WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 |

«СОЧИНЕНИЯ, Т.1 Жатва жертв Сочинения в двух томах Новое Литературное Обозрение Борис Иванов Сочинения в двух томах Том первый Жатва жертв НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ МОСКВА 2009 УДК ...»

-- [ Страница 1 ] --

Борис

Иванов

СОЧИНЕНИЯ, Т.1

Жатва жертв

Сочинения в двух томах

Новое

Литературное

Обозрение

Борис Иванов

Сочинения в двух томах

Том первый

Жатва жертв

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

МОСКВА 2009

УДК 821.161.1

ББК 84(2Рос=Рус)6

И 20

Иванов Б .

и 20 Сочинения в 2-х т. Т. 1: Жатва жертв — М.: Новое ли­

тературное обозрение, 2009. — 272 с .

Борис Иванович Иванов — одна из центральных фигур в неофициаль­

ной культуре 1960—1980-х годов, бессменный издатель и редактор сам­ издатского журнала «Часы», собиратель людей и текстов, переговорщик с властью, тактик и стратег ленинградского литературного и философ­ ского андеграунда. Из-за невероятной общественной активности Ива­ нова проза его, публиковавшаяся преимущественно в самиздате, оста­ валась в тени. Издание двухтомника «Жатва жертв» и «Невский зимой»

исправляет положение .

Проза Иванова — это прежде всего человеческий опыт автора, уме­ ние слышать чужой голос, понять чужие судьбы. В его произведениях история, образ, фабула всегда достоверны и наделены обобщающим смыслом. Автор знакомит нас с реальными образами героев войны (цикл «Белый город», «До свидания, товарищи», «Матвей и Отто»), с жертва­ ми «оттепельных надежд» («Подонок») и участниками культурного со­ противления десятилетий застоя — писателями и художниками («Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец», «Медная лошадь и экскурсовод», «На отъезд любимого брата»). Главы из мемуаров «По ту сторону офици­ альности» открывают малоизвестные стороны духовного сопротивления диктатуре .

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6 © Б. Иванов. 2009 ISBN 978-5-86793-666-2 © Художественное оформление .

ISBN 978-5-86793-668-6 «Новое литературное обозрение», 2009 Белый город ВСТУПЛЕНИЕ Была ужасная пора.. .

А. Пушкин Вы помните великий город в июле и августе, в июле и ав­ густе сорок первого года ?.. Еще никто не предсказывал тра­ гедию, но уже тогда можно было понять, что этот город способен совершить. Июль и август — это лишь миг, но дос­ таточно протяженный, чтобы город мог понять себя .

Этот миг остановился над городом желтым солнцем, музыкой человеческих речей и теплыми ночами .

В полусумраке поднимались аэростаты, и эти краси­ вые и ленивые животные добрыми Давидами дремали вмес­ те с высокими облаками между городом и звездами, загора­ живая небо. Город распахивал окна, слушал тишину, слушал себя .

По утрам трамваи, красные и пыльные, как помидоры на лотках продавцов, выходили из депо и сновали до поздней ночи, как челноки, ткущие пряжу будущего .

Звенели подковами военные— сильные и мужественные, шествовали летние женщины— загорелые и душистые .

С утра начиналось: «Разрешите?...Пожалуйста», «Из­ вините...» «Не придавайте этому значения...» — скромный язык городского братства .

В дни воздушных тревог продавцы оставались вежливы­ ми, покупатели — терпеливыми, дети — фантазерами, ка­ кими и должны были быть, старики — снисходительными и мудрыми, какими их нельзя не жалеть и не любить .

Любовь познавала язык ожиданий. Дружба проверялась верностью .

Каждый поступок был значителен, как рассказанный в летописи, которую читаем через тысячу лет .

8 Борис Иванов Все читали только хорошие книги и говорили только о том, о чем стоит говорить: о радости быть с другими .

Простая прогулка по городу становилась эпической .





...Дожди!По ночам дожди бродили по теплым крышам .

Гудели водосточные трубы. Ветер с залива сушил город, как законченную прекрасную картину .

На окраинах стучали шатунами и перекликались гудками паровозы, дымили и гремели заводы... Казалось, вот-вот рас­ пахнутся старые заводские ворота — и вывезут бесконечно длинный стальной меч. Мечу будет тесно между домами, ки­ осками, трамваями. Девочки захлопают в ладоши. Самыми серьезными будут мальчишки .

Молодцеватым лейтенантам в парках и скверах заворо­ женно внимали неуклюжие ополченцы. Ать-два, ать-два — ботинки, штиблеты, сандалии взбивали пыль дорожек. Они прокладывали тропы воинов по следу детских колясок и об­ ручей .

Завывали сирены — трубный глас. Вы помните этот трубный глас в июле и августе сорок первого ? Из киноте­ атров выходили люди и стояли во дворах: курили, слушали, переговаривались. Эти перерывы, которые продолжались в тишине, были значительнее и осмысленнее недосмотрен­ ных фильмов .

Разговоры показались бы странными, если бы люди знали, что их ждет .

Но еще непонятнее стал бы город без этих разговоров, полных пауз .

Лошади беженцев на площадях великого города сорили сеном. Свидетелей пожаров и отступления — слушали .

Железнодорожные составы вбегали на разъездные пути вокзалов, простреленные пулеметными очередями и обвешан­ ные пыльными ветками маскировки .

Пассажиры разносили по домам отчаянные слухи: армии, которые город должны были защитить, разбиты, — они ис­ кали и не находили в глазах горожан ответной смертельной тревоги .

Белый город Город никого не обвинял. Он был слишком могуч и велик, чтобы упрекать кого-нибудь. Он еще не знал, но уже гото­ вился олицетворить судьбу целого народа .

Это действительно великий город на нашей немалой пла­ нете. Он останется в памяти навсегда, как Троя и Рим .

Перенесенный в будущее, он создал бы новую цивилиза­ цию. Извлеченный из прошлого, он явил бы миру удивительную полноту жизни: усердие мясника, старающегося угодить хозяйственным матронам, и высокомерие поэта, живуще­ го запрокинув голову, щебет детства и задумчивую ста­ рость. Город явил бы ту редкую ясность сознания, которое готово принять бытие таким, какое оно есть .

Но все проходит. Как прошло мгновение, как бы ни было оно протяженным: июль—август .

Предчувствия жертвенной судьбы уже одевали его в бе­ лые одежды .

Он должен был испить горькую чашу до дна .

За всю страну. За весь свой век .

МАЛЬЧИШКИ И ВОЙНА

Война шла уже третий месяц... Но войны еще не было .

Были газеты — сводки с фронтов на первой странице и плакаты, облепившие стены и двери домов, — палец ука­ зывал на прохожих: «Что ты сделал для фронта!» — были нервные очереди у магазинов, воздушные тревоги — как будто в каждый уголок города заглядывало плакатное лицо диктора и ухо твое оглушало: «Воздушная тревога! Воз­ душная тревога!..»

Генка целый день на улице. Осунулся. Глаза блестят .

Пожарники устанавливают на своей каланче пулемет .

В Таврическом саду маршируют ополченцы. «Танки!

...Танки!»— он слышит голоса мальчишек и бежит в дыму и грохоте за горячими машинами .

«Юнкере» — бомбардировщик, «мессершмидт» — ис­ требитель... Ружье с набалдашником на конце ствола — 10 Борис Иванов противотанковое... Один кубик в петлице — командир взвода... От аэростатов толку мало... Иприт пахнет тухлым сеном... Он томится от знания вещей, запахов и правил войны .

В войне принимают участие взрослые, но толк в ней понимают только мальчишки .

Около булочной два пятиклассника за карманы гали­ фе держат милиционера. «Таких толстых милиционеров не бывает», — говорит один. «Диверсант, — объясняет со­ бравшимся прохожим другой. — Переодетый!»

Взрослые не знают, что делать. «Вы спросите, — нако­ нец предлагает женщина с кошелкой, — спросите его о чем-нибудь» .

— Где цирк? — ехидно спрашивает пятиклассник .

Толстый милиционер потеет и отвечает .

— Нет, нет, — разрезает толпу маленький человечек. — Где, скажите, уважаемый, если вы не шпион, Стремянная улица и как при царе называлась нынешняя улица Вос­ стания. А ну-ка?

Толстый милиционер не знает, и толпа ведет милици­ онера в милицию. Вечерами Генка задумчив, слоняется возле дома, переживает услышанные разговоры, и, ка­ жется, он угадает что-то главное в промелькнувших за день сотнях лиц .

Ополченец в пропотевшем пиджаке отдавал честь — «Плохо!» Подходит к чубатому лейтенанту снова. Снова плохо. Генка вспоминает и повторяет про себя: «Плохо» .

Женщины с детскими колясками, кошелками, соба­ ками .

Беженцы — их тихая, отвлеченная жизнь в телегах .

Грузовики, набитые людьми и узлами .

Мороженое и семечки .

Девчонки.. .

Они все красивые. Во всех влюбленный, он не знает, что со своей любовью делать .

Белый город Трамваи звенят, пыльные воробьи ворошатся возле унылых лошадей беженцев, народ разносит по домам, подъездам, квартирам картошку, помидоры, буханки хлеба, мыло .

В бомбоубежище прохладно и чисто. В углу инстру­ менты домового музыкального кружка. Натянешь струну балалайки — бон-н-н-н.. .

Он замечает всё, Генку никто .

Длинные дни натягивают его нервы, и вечером в нем звенят ожидания .

ПОТЕРЯ БЕССМЕРТИЯ

Они едят без света. Голоса с улицы звучат в комнате ясно и близко .

— Скажите, пожалуйста, опять у Киселевых!.. Эй! Тре­ тий этаж, Киселевы!. .

— И у Барсуковых свет... Тетя Маня!.. Восьмая квар­ тира!. .

Генка смотрит на мать, мать — на Генку. Полумрак сближает их. Они едят и смотрят друг на друга, как будто ничего не случилось. Но они знают: случилось — с ними ничего, а со всеми — да. Но об этом им нечего ска­ зать друг другу .

Он промолчит про отца — казарма, где с ним еще недав­ но можно было увидеться, опустела, и никто не знает (и не должен знать), где он находится теперь. Мать ничего не го­ ворит о дяде Коле — отчим отправляется на завод первым утренним трамваем и возвращается, когда город уже заш­ торил окна светомаскировкой, ужинает и засыпает .

Отец где-то там, на фронте, отчим — на «броне» — раз­ ве это не веская причина отчима презирать... Но разве от­ чим не заслуживает уважения — он делает для Геннадия только хорошее... В конце концов, он, Генка, должен был видеть, что жизнь с его отцом было невозможна, сколько пьяных скандалов, дебошей... На эти темы они не говорят .

12 Борис Иванов Это немой уговор. От этого молчания Генка взрослел .

— Это к нам, — говорит мать .

От звонка в дверь Генка тоже чего-то томительно ожи­ дает. Он выходит в прихожую вместе с матерью .

— Баранникова, — сипит дворник Семен, — сегодня ваша очередь дежурствовать .

Семен любит мать. Генка чувствует это. Это хорошая любовь. Дворник моргает светлыми ресницами и улыба­ ется; зимой он приносил вязанки лучших дров и не брал деньги. Вот и все .

— Противогаз наденьте, и вот — повязочка .

Мать больше месяца пробыла на окопах и там увиде­ ла много беспорядка и несправедливости. Семен сочув­ ствует, кивает и улыбается. Ему неизвестны слова, которы­ ми можно выразить одновременно восхищение жиличкой Баранниковой и его просьбу быть дисциплинированной .

Просьбу выражает смущенной улыбкой, свое чувство — словами с уменьшительными суффиксами .

— А Марковы дежурили? Они, я знаю, всегда отлыни­ вают .

— Они вчера дежурствовали. Повязочку, Варвара Пет­ ровна, наденьте на правую ручку .

— Когда выходить?

— В десять, — отвечает за Семена Генка. Семен кивает .

Они прекрасно понимают друг друга .

Дворник живет на первом этаже с окном на улицу. Ген­ ка не раз с любопытством заглядывал в жилище Семена, когда гладил его рыже-солнечную кошку. Ее любимая по­ зиция — вскочить на подоконник и подставить свои зеле­ ные глаза уличному бытию .

— Мама, на крышу я пойду с тобой .

Они возвращаются к себе в комнату. В коридоре стоит Зойка. Она длинная и невыносимо злая. Она презирает Генку за то, что он мальчишка, за то, что он переехал к ним в квартиру с какой-то Боровой улицы, и просто пото­ Белый город му, что ее мать вагоновожатая — ее ни на окопы, ни на де­ журство на крыши никто послать не смеет. Она вышла в коридор, чтобы еще раз показать Генке свое презрение .

Генка любит Зойку, как и всех девчонок .

Помогал матери пробраться через тесное чердачное окно. Противогаз цеплялся, повязка сползла — на запяс­ тье как цыганский браслет. Поддерживая ноги, отворачи­ вался. Мать, сдув пыль с еще теплых досок, опустилась на помост. Раскрасневшаяся, обтянула на коленях юбку и ждет, когда сын сядет рядом с нею .

Остывая, грохочет крыша. Где-то внизу гудят машины и трамваи, роняя длинные искры. Свистки дворников сюда доносятся, словно со дна ущелья. Голуби не преодолевают семиэтажную высоту этого самого высокого в квартале дома .

Огромный город тонет в сумерках и оседающей пыли .

Генка встал. Вытянулся тонкошеей птицей, застыл, втягивая прохладный воздух. На легкую свежесть, на го­ ловокружительную высоту ответило еще ни разу не пе­ реживаемое чувство счастливого восторга. Как хотелось крикнуть и оповестить об этом все окружающее. Был бы здесь один — не сдержался бы .

— Гена, мне холодно .

Им вдвоем всегда хорошо. Они прижались друг к другу плечами. Генка прилежно кусает протянутый бутерброд .

Друг другу они прощают все .

Тотчас уловили новый звук: включились тысячи ре­ продукторов города. Только включили! Но тихое потрес­ кивание уже наэлектризовало город .

— Воздушная тревога! Воздушная тревога.. .

Казалось, этот же диктор заревел сотнями остервене­ лых сирен. Загудели заводы, железные дороги — будто в пучину погружалась целая флотилия кораблей .

Мать ухватила Генку за руку. Они встали. На крыше воздушный налет воспринимался иначе. В наступившей 14 Борис Иванов тишине они почувствовали свое опасное одиночество — между ними и пропастью неба ничего не было .

Возник новый звук — тяжелый, недружелюбный. Но они тотчас забыли о нем. Ослепительно вспыхнули про­ жектора, и вдруг белые волшебные шары повисли над го­ родом .

Голубой мерцающий свет пал на разлив крыш. И там, и там цепочки разноцветных точек взлетели в небо .

— Ты посмотри, посмотри, — заговорил Генка .

Он никогда не видел свой город таким красивым. Он утратил каменную тяжесть — он клубился шпилями, пла­ вился окнами — как будто тысячи глаз выглянули из до­ мов, его отражение поплыло по водам. Город будто снялся с места и медленно завращался вокруг одной гигантской оси. Что-то пьянящее, праздничное было в кружении, в ог­ нях, в нестерпимой красоте, от которой хотелось плакать .

Вот она, война!

Вот она какая!

— Смотри, смотри... — повторял мальчик .

Далеко блеснуло пламя и поднялось, наливаясь жел­ тым заревом. По улицам глухо прокатился взрыв .

Тяжелый, завывающий звук нарастал и подкрадывал­ ся. Стали слышны залпы зениток. Снова ухнуло. Теперь ближе. Звонко и оглушительно ударила близкая зенит­ ная батарея. Красота зрелища была нарушена — огни стали слишком яркими, звуки пронзительными .

Прямо над головой послышался свист. Свист нарастал с бешеной скоростью. Словно тысячи разъяренных сви­ ней неслись вниз...на дом номер шестьдесят один.. .

...на крышу.. .

...на Генку и мать .

Они задохнулись в горячем ветре и кирпичной пыли .

На миг в нестерпимом оранжевом свете Генка увидел бу­ мажку от бутербродов, застывшее лицо матери, как на фо­ тонегативе .

Белый город Страх пришел позднее, когда они бежали по чердаку, путаясь в лесу подпорок, ударяясь о балки, — не помнили, где дверь выводит на лестницу Потом бежали по лестнице. Двери квартир распахну­ ты. На пороге одной в синем маскировочном свете, взды­ бив шерсть, орал котенок....Вниз! Вниз!

Наконец они нашли его... Генка уткнулся на ступеньке и закрыл голову руками. Он ничего не помнил, ни о чем не думал, он не мог дышать, он умер.. .

По стеклам, по обвалившейся штукатурке вверх бежали одни люди, вниз бежали другие. Мать тащила сына за руку .

Генка упирался, он не понимал, куда и зачем нужно бежать .

В бомбоубежище весь дрожал — колени, губы.. .

Пять минут назад он был бессмертен. Не умирал даже во сне .

Они вернулись в квартиру под утро. Все уже знали, что бомбы попали в дом на Каляевой и на их улице — в пять­ десят седьмой. Многих людей завалило, улица полна по­ жарных .

В разбитые стекла сквозило. Несло паленым. С улицы доносился шум шагов. Где-то работали и перекликались.. .

В эту ночь была еще тревога. Генку будили, но он не встал .

Утром слышал шепот матери с отчимом. Она расска­ зывала ему всё с самого начала .

Но повторить ничего было уже нельзя .

ПОСЛЕДНИЙ УРОК

Генка чувствовал, что кто-то стоит в коридоре. Но он запрещает себе после первой бомбежки чего-нибудь бо­ яться. Выставив руки, приближается к выходу на лестни­ цу. Зойка могла бы предупредить, сказать, покашлять, как делают в таких случаях, — а получилось, Она пискнула, когда натолкнулся на нее .

16 Борис Иванов — Вы куда — на улицу или с улицы? — не своим голо­ сом спросил он девочку .

Говорит ей вы, потому что она к нему на вы обращает­ ся .

— Куда?.. — фыркнула. — Куда как не в школу .

— Идите за мной. Здесь дверь. Иногда так пример­ зает — не открыть. — На улице спросил: — По дороге в школу никогда вас не встречал, потому и спросил. Прав­ да, в вашу школу я оформился недавно.. .

— Я не хотела ходить школу.. .

— И тебе разрешали сидеть дома?

— Вы, что, не знаете, у нас Танечка заболела!

Одновременно подумали о том, что говорят друг с дру­ гом, как взрослые .

Генка покачал головой. Он вообще ничего про Павло­ вых не знает. Даже когда видит дверь в их комнату откры­ той, избегает в нее смотреть. Мать Зои — вагоновожатая, но что она делает сейчас, когда трамваи перестали ходить, он не знает. Про ее отца — флегматичного мужчину — мать говорила: он на фронте, снайпер. Его отпускают на сутки домой, когда он кого-нибудь подстрелит. Но не больно у него получается, проанализировал Генка. Только раз ви­ дел заспанным на кухне. Взрослые Павловы кажутся Ген­ ке непонятными и неинтересными. Была еще маленькая Таня, крикливая, большеротая, уже чем-то похожая на ба­ бушку-вагоновожатую. Ее пеленки осенью сушились на кухне, в коридоре, в ванной, потом в квартире вдруг стало как-то тихо и голо .

Генка решил поддержать светский разговор .

— А как твоя мама?

Зоя фыркнула и стала рассказывать. Оказывается, ей тоже все не нравится и она всех презирает. Презирает мать, которая привыкла много есть, а теперь все время лежит, охает и думает только о еде. «Радовалась бы, — безжалост­ но судит Зойка, — хоть похудеет до нормальности!» (В са­ мом деле, Ироида Ивановна напоминала Генке большую, Белый город неповоротливую речную баржу — но рассматривать ее круглое лицо было интересно — как географическая карта .

Вот выпуклые светлые глаза, с каким-то на всю жизнь ос­ тановившимся выражением, — озера. Вот щеки, как спол­ зающие с гор ледники. Вот всегда масленые губы — какието наивные, добродушные.) Зойка презирает и деда — эвакуировался с заводом, а их оставил без помощи .

Ночью была бомбежка. Бомбы падали где-то рядом .

На улице Каляева рядом со школой угол шестиэтажного дома срезан до самой земли. Дружинники выбирают дос­ ки, балки на дрова. Прохожим подходить запрещают .

«Я же говорил, — думает Генка, — прятаться в бомбоу­ бежищах бесполезно. Что на втором этаже оставаться, что в подвале спасаться — разницы никакой» .

Ему жаль отчима. Полночи он простоял на холоде под аркой — по его мнению, это наиболее спасительное место при попадании в дом бомбы — а потом покорно пошел на работу .

Они смотрят на развалины, Зойка продолжает рас­ сказывать. Генка узнает, что Танечка была отдана в круг­ лосуточные ясли. А там детей заморозили. Два дня назад Ироида Ивановна принесла девочку домой с жаром и в беспамятстве. Зойка сжимает кулачок: «Я бы этих няне­ чек убила бы!» Генка верит, что девочка могла бы это сде­ лать .

Они расходятся. Зойка — остается на втором этаже, она — шестиклассница. Генка поднимается на третий этаж — там его 7-й класс .

В классе у него нет друзей. Он начинал учебный год в школе, в которой учился, когда жил с отцом. Теперь, ког­ да трамваи перестали ходить, перевелся сюда. В старой школе учителя и ученики в последнее время лишь про­ водили время. Здесь соблюдалось расписание и выпол­ нялись домашние задания. Парни приходят в школу в костюмах, с повязанным галстуком, девицы одеваются и держатся, как будто они уже взрослые... Мать старую шко­ 18 Борис Иванов лу Генки называла «шпанской». Во всяком случае там ни один пижон не рискнет появиться на занятия в «гаврилке» — так обзывает галстук школьная шантрапа .

Генка на последней парте сидит один. Учительница раз­ решает ученикам накинуть на плечи пальто. Писать они ничего не будут. Прислонившись к круглой печке, начи­ нает рассказывать о романтической любви Тургенева и французской певицы Полины Виардо — история напоми­ нает любовные музыкальные кинофильмы. Генка поджал под себя зябнущие ноги и сомневается в том, что эта ис­ тория имеет хоть какое-нибудь отношение к нему, к горо­ ду, к войне. Как тот запах, который ударил ему в нос, когда открыл флакон из-под старых духов в поисках при­ годного для еды, — ни на что не похожий и ни на что не нужный .

Дверь класса открылась:

— Ирина Самойловна, извините. Позвольте войти?

Учительница замолкла. Она решает, насколько про­ стителен проступок ее ученика .

— Боря, вы прервали наш урок. Мне неприятно вам делать замечание — вы всегда были организованы и дис­ циплинированны .

— Простите. Я не хотел опаздывать. Но, поверьте, толь­ ко сейчас нас сняли пожарные. Без них мы не могли выйти из квартиры .

— Так расскажите нам, что с вами случилось .

— В наш дом попала бомба. Мы живем на пятом эта­ же, а бомба разорвалась на первом. Лестницы обвали­ лись, в коридоре дырка от бомбы. Но через нее невоз­ можно выбраться — потому что нижних этажей уже нет. В нашей квартире все качалось. Пожарные боялись при­ ставлять лестницу. Как только нас спустили, я сразу по­ шел на занятия .

— Хорошо, Боря. Садитесь. Мы сочувствуем вам, од­ нако старайтесь все же в будущем не опаздывать. Я задаю себе вопрос, — учительница оторвалась от печки и, кута­ Белый город ясь в платок, заходила по классу, — ну, какое отношение имеет любовь двух людей, живших почти век назад, к нам сейчас, в такое ужасное время? — Генке показалось, что старая учительница подсмотрела его мысли и отвел гла­ за. — Я говорю об Иване Сергеевиче Тургеневе и Полине Виардо, — продолжила она. — И сама, молодые люди, на него отвечу: огромное. Если мы позволим этому, нашему, времени одержать победу над нами, над городом, культу­ рой, тогда оно не только разрушит наши дома и библио­ теки, но и сломает нас как людей, сделает духовными ка­ леками на всю жизнь. Я уверена, что память о другом времени — созидательном, о времени высоких чувств, — а на уроках мы много говорили об этом, — поможет всем нам перенести тяжелые испытания.. .

Учительница, наверно, продолжила бы отвечать на свой вопрос, если бы в класс не проскользнул завуч шко­ лы и не прошептал бы что-то ей на ухо. Завуч ушел, а Ирина Самойловна, оглядывая учеников, продолжала молчать. Она должна была объявить, что школа с сегод­ няшнего дня закрывается на неопределенный срок, пото­ му что классы нечем отапливать, болеют учителя и многие ученики. А это означает, что они, учителя, будут разделе­ ны со своими учениками и не смогут быть вместе с ними в трагические для города дни. И она сказала все это .

— А теперь вы можете получить в столовой порцию супа. Будет выдана не одна, как обычно, а две конфеты. О возобновлении работы школы узнаете по объявлению.. .

В коридоре Генка миновал группу своих одноклассни­ ков. «Панов!» — кто-то из них его окликнул .

— Панов, я хочу вам сказать, мне очень понравилось ваше сочинение... Неожиданное! Ирина Самойловна не стала читать его в классе — вы так сердито напали на Доб­ ролюбова! Но мне прочесть дала. Не выдавайте меня. Ко­ нец сочинения ее просто потряс. Там вы пишете: «Отве­ тим прямо на вопрос, где мы ожидаем увидеть сейчас 20 Борис Иванов “лишнего человека” офицера Печорина и где, как вы пишете, “великого критика” Н. Добролюбова? Мы зна­ ем, такие “лишние люди”, как Печорин, в небе, на море, на полях сражений, не зная страха, не жалея своей крови, сейчас сражаются с врагами Родины. А где Добролюбов?. .

Не видно критика. Укрылся где-то в тылу, броней загоро­ дился». Знаете, Панов, я тоже, когда читал статьи Добро­ любова, не совсем понимал, как можно в одну компанию включить Печорина и барича и лентяя Обломова .

Зачем теперь об этом говорить, думает Генка. За месяц так много изменилось. Лермонтов, «Герой нашего време­ ни», Печорин — и занудливый слабак Добролюбов, кото­ рый, Генка уверен, мстил Лермонтову—Печорину за соб­ ственную недоделанность, как мог бы сказать отец. Он мог бы спросить Славика — так звал этого мальчика весь класс,— читал ли он «Аэлиту», но вместо этого, глядя на его осунувшееся лицо со слезящимися от волнения глаза­ ми, он думал о другом — неужели перед ним тот толстень­ кий розовощекий мальчик, вечно тянущий руку на каждый вопрос учителей и полтора месяца назад ничего, кроме на­ смешки, у Генки не вызывавший! Толстяки, говорят, сей­ час сильнее всех страдают от голода. Вот и Зоя сегодня об этом сказала .

На предложение дружбы Генка неопределенно поки­ вал головой.

Что, в самом деле, они будут делать вместе:

мерзнуть, говорить про еду, торчать на глазах у родите­ лей?.. Было лето, потом осень, потом с негодованием пи­ сал сочинение «Ответ критику Добролюбову», думая о своем отце, которого критик, наверно, тоже отнес бы к «лишним», — пьет, лезет в драки, «не нашел места в жиз­ ни», и представлял критика в облике отчима... Как все это было давно!.. Он сочиняет продолжение. Часто, ког­ да, завернувшись с головой в одеяло, кажется, будто перед ним открыто продолжение «Героя нашего времени», от которой не оторваться, у нее уже другой герой.. .

Белый город В столовой теплее, чем в классе, — надышали, да из кухни тянет согретый воздух. Давно ли столовая в обед гудела, как пчелиный рой, теперь школьники терпеливо ждут, когда принесут тарелки с похлебкой. За соседним столом вполголоса ребята обсуждают вопрос: кто из одно­ классников сможет, а кто не сможет выжить. Разговор су­ ровый .

— Маркелов не выживет.. .

— Как сказать.. .

— Не как сказать — а факт. Он опухает. Я его видел .

— А Воронова?. .

— Что за вопрос! Ты знаешь, кто у нее папа?!

— Я слышал, что Мальцева — наша «актриса» — плоха .

Понос .

— У «актрисы» понос?. .

Славик прервал разговор.

Запинаясь, с вызовом вык­ рикнул:

— Я не-не... вы-вы-живу, — и заплакал .

Никто не утешил его. Все молча ждали, когда он утихнет .

Разыгрался скандал. Нескольким ученикам не доста­ лись конфеты. С кухни вышли две учительницы: «Мы только что по счету выдали разносчикам по две конфеты на каждого присутствующего ученика. Кто взял чужие конфеты?» Учительницы стали обходить столы. Кто-то предложил счастливым обладателям двух конфет выде­ лить по одной для пострадавших. Генка видел, как неко­ торые стали спешно запихивать свои конфеты в рот. В столовую вызвали завуча и директора школы. Они попы­ тались найти выход из положения .

Один из десятиклассников всех перекричал:

— Я отдаю половину конфеты... Поможем нашим то­ варищам!

Генка понес сдавать половину своей конфеты. Дру­ гую половину он положил в рот на улице .

Сладкая шоколадная жижица потекла в желудок, же­ лудок, как спящее животное, проснулся, больно забур­ 22 Борис Иванов лил. Генке казалось, что все частички конфеты немедлен­ но, не откладывая, претворялись в кровь, в клетки тела .

Он пережил возбуждение, как после вина, однажды вы­ питого; в действительности же лишь почувствовал себя таким, каким он был до наступления затяжных голодных зимних дней. Его мысли приобрели уверенность: «Сла­ вик мог бы подойти ко мне и предложить дружбу рань­ ше. Что же он! Он правильно сказал: ему не выжить. Он был слишком толстым. И тратил зря калории. Но он не виноват. Не виноват. Хотя похож на Добролюбова. Но мог им и не стать. Теперь не станет...»

Остановился около руин разбомбленного дома, из груды кирпичей потянул доску. Доска не поддавалась .

Попытался ее раскачать. «Ты что тут шакалишь!» — услы­ шал за спиной голос. Генка, не оглядываясь, подхватил портфель и направился к роддому, во дворе которого ему удавалось добывать полутораметровые дровины. Самое главное, чтобы не были заперты ворота .

Ворота были открыты. Когда-то здесь был сложен вы­ сокий штабель дров. Теперь под снегом осталось совсем немного — один-два ряда. Снег спрессовался, без лопаты рыть было трудно. Наконец один конец бревнышка под­ копал. Подхватил снизу и дернул вверх. Что-то тряпичное показалось, и увидел: его руки обхватывали голову мерт­ вого человека, припудренную изморозью .

День еще продолжался. В начинающихся сумерках за столом сегодня собираются втроем: отчим получил ос­ вобождение от работы, мать устроиться никуда не мог­ ла. Мальчик не решился сказать, что и он никому не нужен, — школа распустила своих учеников. На сегод­ няшний день выпало много неприятностей .

Мать принесла самовар. Пили кипяток, для вкуса под­ соленный и подперченный, каждый со своей долькой хлеба. Генка подсматривал за своими руками, недавно держащими мертвую голову. Ему казалось, что заиндеве­ лая голова сейчас тоже думает о нем .

Белый город

ТАРЕЛКА СУПА

Сегодня у отчима первый с начала войны выходной день. Он спал ночь, утро и половину дня. Все чаще в ком­ нату заходила Клава, поглядывала в угол комнаты на по­ стель, окликала: «Николя!..»

Слова не преодолевают смертельную усталость брата .

Генка поднимал над книгой голову. Все, что вокруг него здесь, плохо: плохо в комнате — тесной, холодной;

электричества, все знают, уже не будет; темное безлюдье в коридоре и на кухне; плохо на улице: от людей тесно, но они идут или стоят словно утомленные какой-то на всех одной мыслью. Он там, в романе, который пристроился читать у окна. И негодует, что здесь у него нет таких това­ рищей, как в романе, и враги здесь не подлые .

Разве все, кого он знает, не могли бы стать другими, не ходить бессмысленно по улицам, не сидеть зря на работе .

Дядя Коля рассказывал: станки в цехах стоят, электро­ энергии нет, водопровод замерз, заводские устраиваются по углам, чего-то ждут, а потом бредут по домам .

Поднимает голову над книгой и видит уже не марси­ анские пейзажи, а белый город, и кто-то — не то его отец, не то он сам — говорит какие-то слова о смелых воинах, о рыцарях, о Чапаеве... Нет, определенно, это он сам гово­ рит слова о смелых воинах, вот сам ведет уличный народ в сражение, и что же оказалось... Оказалось, отец с другой стороны кольца поднял бойцов в атаку .

Ура! Ура! В окопы фашистов летят гранаты. Они вопят .

Но где им выдержать штыковой бой. Он уже видит, как отец громит врагов автоматом. Но что это?! Один рыжий «фриц» сзади подкрался к отцу. Он хочет предупредить его .

Но такой грохот... Тогда он берет фашиста на мушку — Пах! — враг убит. И вот они встречаются! Еще немного, и Генка всхлипнет от счастья. Отец обнимает мать; в сто­ роне где-то отчим — он-то должен наконец понять, на­ сколько ему далеко до Генкина отца. И где-то, конечно, 24 Борис Иванов Зойка — да вот она! — смотрит на него из толпы влюб­ ленными глазами. Но он ее намеренно не замечает. Рань­ ше надо было смотреть.. .

Мальчик хочет прочесть «Аэлиту» до конца, пока гла­ за еще различают буквы. Вот уже буквы слились, но он уже знает: межпланетный корабль покидает далекую чу­ жую, неприютную планету. С земли видна только яркая точка — там осталась Аэлита, там она посылает сигна­ лы, на которые никогда и никто не ответит. НИКОГДА и НИКТО. У Генки перехватило горло. Он прижимает ла­ донями слезы к щекам. Он знает, что ему и отцу не про­ рваться сквозь блокаду навстречу друг другу. Но никто ни­ когда не узнает об этом поражении .

Над подушкой показался нос и небритый подбородок отчима. Дядя Коля не спал.

Хриплым голосом напомнил:

«Геннадий, ты не забыл, что мама обещала нас накормить .

Давай собираться» .

Что ему собираться — надел пальтишко да шапку — и пошел!

Все равно он убежит на фронт. Плохо, что он забывает в последние дни копить хлеб для побега .

Клава ворвалась в комнату .

— Николя!... Николя!.. — обнимается с братом. Они не виделись целых два месяца. Только вчера ее бригаду рас­ пустили по домам. — Николя, ты не можешь себе даже представить, что только нам ни приходилось делать!

Клава всегда чем-то увлечена: новыми впечатлениями, книгами, слухами, мужчинами. Но главное пагубное ее увлечение, — высокие плечистые мужчины. Генке при­ шлось слышать ее разговор со своей матерью. Клава гово­ рила: она не может полюбить мужчину-замухрышку. Но, когда видит крепкого рослого мужчину, в ней происходит что-то такое... Генка понимает — любовь. Мать отозвалась на признание свояченицы скептически: «Ну зачем тебе плечистый и рослый мужик! Вот у меня Ванюшка был — и видный, и четверо милиционеров не могли связать. А Белый город жить было невозможно. Ищи тихого, заботливого, чтобы не пил и не гулял... Смотри, тебе уже двадцать семь лет, останешься старой девой .

Брат с трудом бреется: нет теплой воды, Клава расска­ зывает, как по десять часов копали щели, разбирали раз­ валины домов .

— И представь, мне приходилось носить трупы... Но мы, интеллигенты, запрещали себе жаловаться.. .

— Знаешь, Ава (это ее семейное имя), ведь очень пло­ хо, что вас распустили. (Отчим верно сказал — «очень плохо».) Я рад, конечно, что и нам разрешили провести дома два дня, но и это признак, что жизнь в городе все больше замирает. Ты об этом не думала?

— Я вернусь на работу в библиотеке.. .

Генка впервые увидел, как отчим может смеяться:

— Милая Ава, разве ты не знаешь, что за то время, пока вас держали на казарменном положении, люди перестали читать книги?

Неправда! — хотел крикнуть Генка. И хотя он не издал и звука, брат и сестра посмотрели на него.

Клава спросила:

— Гена, как вам «Аэлита»?

Генка пожимает плечами — он не собирается со взрос­ лыми обсуждать прочитанные книги. Ему кажется, что взрослые читают книги лишь для того, чтобы сказать по­ том о них что-то ужасно скучное .

— Вы читали приключения Рокамболя? Я буду завтра в библиотеке и могу для вас ее захватить. Ты говоришь мне спасибо?. .

Отчим, тетя Клава, старая Прасковья Николаевна для Генки — чужие люди, он не хочет им нравиться. Генка ки­ вает головой .

Отчим сказал сестре, что завтра его, может, навестит Гвоздев и что она может посидеть вместе ними.

Клава вспыхивает:

— Как Сергей Семенович переносит голод?

26 Борис Иванов — Как все... Рассказал, на фронте убит его лучший друг .

И много-много другого.. .

Клава возвратилась к себе. С матерью, Прасковьей Ни­ колаевной, они сидят в пальто, нахохлившись, в полутьме, в разных концах комнаты. Клава беззвучно плачет, она зна­ ет, кто был лучшим другом Сергея Семеновича .

Прасковья Николаевна прячет руки в с дореволюцион­ ных времен сохранившуюся муфту. Уже несколько дней ожидает, когда Варвара примется с топором за дубовый старинный шкаф в прихожей. Тогда можно будет нато­ пить печку .

В темноте отчим зажигает папиросу.

Потом из сосед­ ней комнаты был слышен его голос:

— Маман, мы ушли... Да, с Геннадием... Да, я вернусь с Варварой... Закройте за нами. Мы будем стучать в дверь .

Если хочешь, я покричу в окно .

На улице тьма. Белесый снег и между крыш — звезды .

Аэлита — там, среди звезд. Она никогда не услышит ответ на свои сигналы .

Он никогда не полюбит отчима .

У этой зимы никогда не будет конца .

Те, кто сейчас идут по улицам, уже никогда не будут сытыми .

И ему не пробраться на фронт: пять минут на морозе и уже замерз в осеннем пальтишке и старых ботинках .

А люди идут и идут, идут на ощупь, идут как слепые, — по памяти. Молчаливое скрипучее передвижение по сне­ гу. Лиц прохожих не различить. Ночной мороз начинает хватать за нос. С отчимом постоянно наталкиваются друг на друга .

— Тебя взять за руку? — спрашивает отчим .

— Нет, я сам .

Они идут в ресторан «Универсаль». И опаздывают. Ген­ ка подозревает, что все: и те, кого они обгоняют, и те, кто обгоняет их, — направляются туда же. Куда же еще, если Белый город только там есть еда. Но в отличие от других, они знают магические слова. «Если вас не будут пускать, скажите швейцару: “Мы — к Варе”», — так их мать готовила к это­ му походу .

Кто-то впереди падает. Наверно, человек сумеет под­ няться. Или — ему помогут встать другие. Они проходят мимо .

Стеклянная дверь «Универсаля» закрыта и обмороже­ на. Еще несколько человек подставляют спину ветру и пробуют разглядеть через отогретый пятачок стекла, что внутри. Метель накрывает их. Генка притулился к стене и грезит. Он читал книгу о путешествии Скотта на Южный полюс. Тогда никто не вернулся назад. Снег, равнина, при­ пасы съедены, ветер в лицо... Как все похоже!

Движение за дверью и вот — открылась. Пропустив вы­ ходящих, швейцар попытался перегородить дорогу окоче­ невшим новым посетителям. Взрослые еще препираются с швейцаром, а Генка уже за его спиной. Но здесь тоже очередь — на темной лестнице кто стоит, кто сидит — до­ жидаются свободных мест за столиками. У отчима по­ явился собеседник .

— Да, до войны я бывал здесь, — слышит Генка. — Сюда приятно было зайти. Всегда были хорошие вина и хорошо готовили мясо .

— Я стараюсь не говорить о еде, — собеседник отчима делает паузу, чтобы помять подмороженный нос. — Эти разговоры делают нас еще более беззащитными. Вы не находите?

Потом они говорят о том, когда же все это кончится, о том, что лучше жить, ни на что не надеясь, о том, что та­ кого развития событий не ожидал никто... Собеседник опустился на ступеньку лестницы.

Попросил извинения:

— Я неважно себя чувствую.. .

Наметилось какое-то движение — и появилась мать .

Она их искала. «Котя!.. Котя!» — позвал отчим. «Идите скорее!.. Почему не сказали мне, что вы уже здесь!.. Види­ те, что творится! Я не могу долго держать для вас места...»

28 Борис Иванов Они, блатняки, поднялись по лестнице, смиренно пе­ ренеся ругань в спину .

От зловещего вида зала Генка вздрогнул. За десятками столиков сидели люди без голов — так казалось: дымящие плошки на столах оставляли лица в пугающей тени. Ог­ ромные тени перемещались по лепному потолку и стенам .

Мать отвела их в угол. Отчим хотел оправдаться — но даже Генка понял, что здесь надо скрывать свою близость с об­ служивающим персоналом .

Напряженная тишина, все головы были повернуты к двери, задернутой портьерой, — оттуда время от времени появлялись официантки с подносами .

— Вы давно тут сидите? — осведомился отчим .

— Около двух часов, — проскрипел мужчина, оказав­ шийся за одним с ними столиком. — Да, два часа. Сперва метрдотель объявил, не подали вовремя воду. А потом на­ шлась другая причина: сырые дрова. Дрова не горят. Но вот, начинают носить... Так что вас, — усмехнулся чело­ век, — пристроили вовремя .

Николай Ефимович, кажется, понял, какую опасность представлял их сосед. Но ничего уже сделать было нельзя .

Мать появилась в облаке пара. Вид ее был странен: на короткую кофту, похожую на обрезанное пальто, был по­ вязан грязноватый белый передник. От прежней формы на официантках оставался традиционный кокошник. Не сказав ни слова, на стол составила три тарелки и ушла .

Ресторан кормил затирухой: в подсоленный кипяток бросались муку или отруби — и затируха готова .

Они начали есть .

— Почему, объясните, у вас так много гущи, а у меня — одна вода. И у вас, и у этого мальчика?

— Вы так считаете, — отозвался отчим. Было видно, как ему трудно отрываться от еды .

— Я не «считаю», а вижу. Не-е-е-т, — угрожающе протя­ нул человек, — так вам не пройдет. — Поднялся с места. — Где официантка? Где директор?.. Морят голодом людей.. .

Я наведу порядок.. .

Белый город С криками человек пропал за дверями администра­ тивной части ресторана. С соседнего стола поинтересова­ лись, чего человек добивается .

— Ему показалось, нам дали порцию лучше, чем ему .

Суп был съеден. Мальчик чувствовал, что нужно не­ медленно встать и уйти. Дернул отчима за рукав .

— Да, мы уходим.. .

Но не успели. Показался скандалист, а за ним — ис­ полненный своего значения директор в белоснежных ха­ лате и шапочке, позади всех следовала растерянная, но готовая к сражению мама .

— Вот, посмотрите, — человек стал плескать суп в та­ релке. — Вода! А им... каша... Каждая калория на счету! А такие, как она, нас обкрадывают.. .

— Какая каша! Вы лжете, — выкрикнул отчим .

Директор поднятой рукой остановил ругань .

— Я не допущу скандалау себя в ресторане. А вам по­ меняют порцию.. .

...Генка с Николаем Ефимовичем вышли из «Универсаля». Улицы стали пустынные, а мороз сильнее. После окончания смены с официанткой Баранниковой будет разговаривать директор .

— Геннадий, ты был прав: нам надо было бы уйти раньше .

Генка чуть не выкрикнул: «Что же вы — копуша!» Мать всех Баранниковых называла копушами .

И мужчина, и мальчик чувствовали себя виноватыми и униженными — суп у них был действительно гуще, а главное: они не сумели защитить женщину, старающуюся спасающую их, — двоих мужчин .

Из ночного разговора матери с отчимом Генка узнал:

ее уволили .

Уволили потому, что на нее написана жалоба, потому, что после такой жалобы сейчас могут расстрелять, пото­ му, что на службу приходит в нестираном переднике, по­ тому что через неделю ресторан все равно будет закрыт .

30 Борис Иванов Расстреляют и скандалиста: директор сказал, что заявит, куда следует, а там не любят тех, кто поднимает шум. Та­ ких они убирают .

ВИЗИТ ИНЖЕНЕРА БАРАННИКОВА

Квартира, по-видимому, пуста, решил Николай Баран­ ников, поэтому напрасно пытается пяткой валенка по­ сильнее стукнуть в дверь. Жаль, если придется возвра­ щаться домой, ничего не узнав .

...Утром просыпался и снова задремывал— не нужно бояться, что проспишь на работу, а в дороге на завод за­ стрянешь в каком-нибудь бомбоубежище на часы, ожидая отбоя тревоги. Второй день умилялся возможности ле­ жать утром в постели, растворяться в свободе от страхов и обязательств .

У него освобождение от работы: ослаб, аритмичный и повышенный пульс, дистрофический понос .

Но сегодня растормошила мысль: надо навестить дру­ га — и друг у тебя один, и лучшей возможности увидеться, может случиться, уже не будет. А понос, кажется, уже прошел .

Они не виделись с конца лета. Кто тогда мог предви­ деть наступление событий, ни на что не похожих и никого не минующих! Что с ним?.. Мысленный разговор с Вади­ мом Николай начал, как стал одеваться в дорогу .

«Эту зиму, Вадим, мало кто переживет. В цехе по ут­ рам мы глазами пересчитываем друг друга, как табельщики преисподней. Нас удивляет не то, что человек умер, а то, что сами мы еще живы. Я благодарен судьбе — у меня есть Варвара. Она не жалуется и не спрашивает, что же с нами будет дальше?.. Смотрю на нее утром — и на что-то наде­ юсь, увижу после работы — и оправдан весь день. Если бы она сказала: “Какой ты мужчина! Ты не на что не годен!” — я не протянул бы и недели. Я виноват, что не могу найти выход. Но у меня нет сил даже погладить ее по плечу. Вы­ Белый город пью чай и отправлюсь к тебе. Хотел навестить тебя с Варва­ рой, но она собралась кое-что постирать. В нашем аду, в ко­ тором не поджаривают, а замораживают, она еще помнит о чистоте.. .

...Тяжелая дверь отзывается глухо. Но Николай чув­ ствует, что в квартире кто-то есть. Сквозь дверную щель курится тепло, как дыхание человека. «Вадим, послушай!

Это я, Николай!.. Николай Ба-ран-ни-ков» .

Послышался осторожный отзыв:

— Кто там? Что вам надо? — Без сомнения, это был го­ лос Вадима .

Николай несколько раз повторяет свое имя. Но друг пе­ респрашивает, не узнает его. «Очень жаль, Вадим. Очень жаль!»

Николай уверен, Вадим узнал его, но дверь решил не открывать. В головах произошли такие смещения, что лишь немногому из прежней жизни люди продолжают доверять. Жаль трудов на дорогу, жаль потерянного дру­ га. Николай натянул шапку на голову поглубже, поискал вторую перчатку.

Вдруг дверь отворилась:

-Ник!

— Да, Вадим. Ты не узнавал меня? И не ожидал, ко­ нечно.. .

Вадим втянул друга в квартиру, сделал знак, что лиш­ ний шум не нужен. Закрыл на засовы дверь .

В прихожую свет проникал через застекленную дверь в большую комнату, где когда-то — а, в общем, не так уж и давно — стелили на стол ватман, рисовали эскизы, обсуж­ дали идеи. Прямо за окном по вечерам горела неоновая реклама: «Пейте Полюстрово — минеральную лечебную воду!» Они добавляли, когда пировали после защиты про­ екта: «И запивайте ее коньяком!»

— Я живу на кухне, — сухо объяснил Вадим .

Он оброс и будто вырос, но неловкость, которая не позволила Николаю обнять старого друга, требовала, на­ 32 Борис Иванов против, отдалиться, оглядеть приятеля внимательнее, потому что будто перед ним не Вадим Ведерников, но лишь его оболочка, — так бывает, когда видишь род­ ственников, похожих друг на друга. Нужно было время привыкнуть к его нервным, длинным движениям на ма­ ленькой кухне и задать вопрос с невеселым интересом к себе: а как выгляжу я?. .

На кухоньке гудела буржуйка, было тепло. От тепла

Николай ежился, пьянел. Вспомнил:

— Ах, вот у меня что есть! — выложил на столик две сплющенные папиросы. — А ты, я вижу, своих из города вывез. А я не успел. А возможность, кстати, была. Теперь поздно. Все поздно. Ты где служишь? Мои соседи говори­ ли, что ко мне осенью приходил военный. Мы думали, ты .

Не ты?.. Ты не в армии?.. Тебя отозвали из армии?.. Я рад, что застал тебя. У меня бюллетень. Удивляюсь, кто-то еще может на квартиру прийти и выписать бюллетень. Что про­ исходит? Что с нами?.. Два дня назад иду на четвертый уча­ сток. Там давно никто не бывал. Никто не знает, есть там хоть один живой человек. Лестница обвалилась — попал снаряд. Одни проходы завалены, другие забиты досками от холода. Искал проход целый час. Нашел. Пусто, тихо. По­ том вижу, что-то шевелится. Двое: токарь и мастер. Оказы­ вается, эти двое продолжают выполнять заказ, который участок получил еще до войны: резьбовой переход. Я — не начальник, а просто — технолог. Я ничего не разрешаю и не запрещаю. Я только вижу. И вижу: мы все сошли с ума. Я говорю мастеру: выдайте мне цанговые патроны. Мастер говорит в рукавичку (холод): надо получить разрешение у начальника участка. Оказывается, в конторке обитает еще один дух. Дух отвечает: «Дать не могу, напишите требова­ ние на имя инструментального отдела, если отдел подпи­ шет, никакой сложности тогда не будет». Я стою — и не могу понять то, что он сказал: какой сложности тогда не будет? Никакой сложности уже давно нет. Никакого ин­ струментального отдела не существует. Инструмент раБелый город зобран по бригадам, которые через пару недель растают .

Его бывший начальник убит осколком бомбы.. .

До завода я прохожу пятнадцать трамвайных остановок и домой — пятнадцать. Нас идут тысячи. Я постоянно зада­ вал себе вопрос: мы поддерживаем существование завода, или он — наше?.. Сидел на директорском совещании о подготовке завода к ремонту двигателей танков. «Можно вопрос?.. А кто будет работать?» Ответ: «Сейчас подвоз продовольствия в город увеличивается. Уже сейчас можно было бы повысить нормы выдачи по продовольственным карточкам. Но предварительно необходимо создать на­ дежный запас». «Но» ведь тоже больше не существует. Что такое «но» для тех, кто неизбежно умрет через неделю или две. Какой у запаса смысл? Чтобы больше горожан «за­ гнулось»!.. Мы несем за что-то кару — я согласен, хотя мне непонятно, за что несет кару Варвара, моя мать, собствен­ но, и я. Но я знаю, смерть завшивевших, отупевших от го­ лода и холода людей не может принести славу полководцам ни с той, ни с другой стороны. Это гибель Помпеи .

Может быть, все ты видишь иначе, чем я!.. Но я знаю, почему каждое утро я иду на завод. Каждое утро мне ка­ жется, что я жил когда-то очень давно. И мне каждый день кто-то объясняет, где я и что я, вот рядом со мной — жена. Ее имя — Варвара. А там кроватка для неродившейся девочки, которая должна быть, но ее нет и никогда не будет. А это Гена, сын Варвары, мой пасынок. Он меня не любит. Не знаю почему. «Котя, вставай!» — говорит Вар­ вара. Я смотрю на нее и должен поверить, что когда-то она была красива. И начинаю припоминать. Я надеваю нынешнюю жизнь на себя, как надевают комбинезон. И вот что — чем больше горечи, тем больше гордости. Я ни­ когда не был таким гордецом, чем сейчас. Я горд до ко­ мизма. Я понимаю город, молчание идущих. Они не могут выразить свою гордость иначе, чем молчанием.. .

Голос у Николая все чаще прерывается и становится все тише:

34 Борис Иванов — Говорят, что город решено взоррр-в-в-ать. Чтобы оставить немцам только раз-в-в-в-а-а-лины. Людям да­ дут дополнительный па-а-е-к, и они с-с-с-де-ла-ют это .

Ты ни-чего не можешь сказать мне по эт-т-то-му по-о-оводу?. .

Николай замолк, тяжело дышит и пробует найти в полутьме глаза своего друга .

— Извини, я закурю. У меня постоянно горит в горле .

— Как Варвара?

— Опухает Варвара... Собралась немного постирать.. .

Закурил— легче стало... Она, как прежде, подает мне по­ лотенце. Кладет в карман чистый платок, выстиранный неизвестно как. И выпрашивает на улице для меня табак — у солдат. Без нее я не прожил бы и недели... — Николай Ба­ ранников закашлялся. Глаза налились слезами. — Я з-з-знаю, она дож-ж-ж-ивет до весны и будет жить вечно, — дожить до старости в наше время, разве не прожить целую вечность!

— Ник, послушай меня! — Вадим придвинулся к дру­ гу. — Ты очень плох. Выпей чай. У меня есть лепешки .

— Позволь, я выкурю еще папироску .

— Да, конечно. Но послушай. Нам нужно найти вы­ ход. Мы еще можем вырваться отсюда. Немцы войдут в город, когда он станет пустой. Но у нас есть право на жизнь! И небольшие шансы все-таки есть. Подумаем вместе о спасении. Мы что-нибудь придумаем. Еще не все потеряно. Неужели нам больше не пить цинандали!

А, Ник!

— Мне нужно идти, — четко, с внутренним упорством сказал Баранников. Улыбнулся темными зубами: — Рань­ ше бы я вызвал такси. Я передам Варваре от тебя привет .

Хорошо, что я застал тебя. Я понял тебя... Но ты еще не все понял. Каждый сейчас поступает единственно для себя возможным образом. Извини, но я не могу терять ни одно­ го дня на твои надежды. Ты такой же невменяемый, как и я .

Мы не знаем лучших путей, мы знаем только свой .

Белый город — Я тебя немного провожу... Не возражай .

— Мне понравился твой чай. Ты его делаешь из лавро­ вых листьев. Впрочем, я не знаю, есть ли лавровый лист у Варвары .

На улице февральская метель. За белыми хвостами вихрей они почти не видели друг друга. Нужно было бы кричать, если попробовали продолжить разговор. Где-то за белой кисеей рвались снаряды — и снег будто на миг останавливался в воздухе, когда слышался тяжелый, глу­ хой удар. Болезненный, розовый цвет бросал вокруг оди­ нокий горящий дом .

Ник слаб и неуклюж. Лицо побледнело от ветра. На углу улицы Вадим трясет его руку. Николай что-то гово­ рит, но сам понимает: его не слышно. Перчаткой пока­ зывает на свое горло. Ведерникову показалось: на глазах Ника слезы. Он приблизился к нему, чтобы убедиться в этом. Да, конечно. Ведь они прощаются. Прощаются на­ всегда. Вадим вдруг вспомнил, как его друг выкрикнул однажды в споре: «Перестань мучить истину!..»

МИЛАЯ БАБУШКА

Пора было уходить. Зойка надела свое пальтишко, оно доходило ей только до колен, повязала вокруг головы платок .

Не платок это был, а часть Танькиного одеяла. И сей­ час он пахнул ее проделками. А крикливой Таньки уже нет. Унес ее дворник Егор за триста граммов хлеба. Куда отнес? Должно быть, на кладбище .

Раньше он разносил по квартирам дрова — теперь уно­ сит покойников .

Таньку, уложенную в крышку швейной зингеровской машины, унес под мышкой .

Надевала Зойка пальто, платок закручивала, а глаза все в комнату смотрели, на печку, на диван. Чисто у бабушки и стекла целые. Как прежде всё. И бабушка, комнату за­ 36 Борис Иванов гораживающая и свет, прежняя, довоенная совсем. Только губы у нее тонкие стали и глаза как бы в себя ушли .

Запрыгали у Зойки губы, всхлип прошел внутрь и ос­ тался там .

— А карточка где? — испугалась вдруг. — Бабушка, где карточка? — и снова расстегнулась .

Знает Зойка, где карточка, а ищет. Даже Танькино оде­ яло развязала .

— Вот!. .

И бабушка посмотрела на хлебную карточку. Зойка кла­ ла ее в разные карманы и снова вытаскивала. А бабушка все стояла и смотрела своими новыми глазами .

- Я... пойду, — сказала Зойка .

— Иди, иди, — сказала бабушка .

— Бабушка, а мама очень плохая. Опухлая. У нее понос был. И я не доживу до весны... Солнышко бы дождаться .

Я бы к тебе часто ходила... Только далеко теперь... Не дой­ ду, боюсь .

Зойка все заглядывает бабушке в глаза и в комнату смотрит .

— А папка письмо прислал. Зайца мне нарисовал. Ду­ мает, что я еще маленькая. Бабушка, он тебе пишет?.. Тог­ да уж пойду.. .

— Иди уж.. .

Вышли они на темную лестницу. Страшно здесь Зойке стало: не узнает лестницу, по которой прежде много бега­ ла. Обрадовалась — навстречу поднимался мальчик. Не узнать, но знакомый, наверно, — Вовка Родионов или Колька тети-Машин. Хотелось Зойке нос задрать, прой­ ти хорошо, сказать при мальчишке бабушке про отца — снайпер он или про себя что-нибудь завидное .

Но не выговорилось ничего. Мальчик прошел мимо в сумраке лестницы как тень. Он тер боком известку лест­ ницы и дышал шумно как-то .

На улице округлились у Зойки глаза. Отогрелость про­ пала. От мороза слезы потекли... Ставит ноги на снег и ви­ Белый город дит свои ступни далеко-далеко, как в самолете летит. А там внизу горы белые, тряпки паленые из под снега торчат .

Боится Зойка земли, мороза боится, боится ступней своих — маленьких, слабых, неустойчивых. Забора разо­ бранного пугается. Забор на дрова разобрали, одни стол­ бы кирпичные остались. Написано мелом «Саша +...», а кто в плюсе, на досках унесли .

Дом на углу страшный все ближе. Черный он, обгоре­ лый. Кровать на четвертом этаже болтается... А бабушка чуть позади идет — провожает .

Оглянулась на бабушку, а та мимо смотрит. Глаза дале­ кие, рот плохо закрывает .

А дом страшный все ближе. А за домом улицы, улицы, улицы... Пустые дома, баррикады, сугробы.. .

Остановилась бабушка — дальше идти Зойке одной .

- Бабушка, — кричит Зойка, — милая бабушка!.. Ба­ бушка.. .

Текут слезы по Зойкиным щекам. Ищет глазами, не зная что.. .

И чего она, Зойка, такая длинная! И так далека земля от нее. И карточка у нее «иждивенческая» .

Плывут боком над нею заиндевевшие, с фанерными глазами дома. Не узнает теперь бабушку довоенную. Ос­ тались только под носом темные усики .

Коленки больно режет лед. Кричит Зойка, разрываясь:

— Милая бабушка, бабушка.. .

Сама она упала. Знает, что сама. Очень ей нужно по­ смотреть на бабушку с коленей, с земли... Не хочет Зойка жить. Нет у нее больше бабушки. Только улицы, улицы, улицы.. .

ЧЕЛОВЕК УХОДИТ

–  –  –

р-а, — заклокотало в горле отчима, — Вар-вар-р-р-р», — будто терлись тесные, хриплые камни .

Вчера мать спросила у соседки: «Воши у Николая ка­ кие-то белые пошли...» Ответ Генка слышал: «Это перед смертью» .

Вначале стало тяжелым зимнее пальто, в котором от­ чиму однажды не хватило сил дойти до завода. Вызванная медсестра попросила поднять подол ночной рубашки .

Генка в блеклом свете дня увидел зябкую тощую спину мужчины в веснушках. Тогда же отчим сказал: «Вот здесь», показав язву на горле. «Алиментарная дистрофия 2-й степени», — написала медсестра в справке на освобож­ дение от работы .

Не вши, которые почудились Генке, не хриплое клоко­ тание в горле отчима ужаснули его, — он лежал на крова­ ти рядом с матерью, их соединяло общее тепло, — на крик мужа она не отозвалась ни одним движением .

И, не видя лица отчима, не видя ничего, кроме серого пикейного одеяла, покрывающего всю груду ватных паль­ то и одеял над одиноким там, на раскладушке, человеком, через жуткую неподвижность матери, он понял: отчим умирает, а мать уже простилась с ним .

Груда продолжала вздыматься, горло хрипеть, а мать — ждать.. .

Генка не заплакал, не зарыдал, в нем тоже все вдруг заклокотало. В маленьком человеческом вулкане были страх, любовь и свирепость волчонка .

Страх был всюду: в бесконечной ночи, уходящей за все горизонты, страх ходил ветром по опустошенным улицам, остановился в домах лесной тишиной .

Голова Генки каталась по подушке. Тело извивалось .

Он больно ударялся коленями в спину матери, ослепи­ тельные пятна плыли в его высохших ожесточенных гла­ зах. Он бился с невидимым врагом, который обступил его со всех сторон, — с обреченностью. И только любовь еще знала слова .

Белый город

- Я люблю тебя, дядя Коля... Я же люблю тебя... люблю!. .

Это было неправдой или было неправдой еще вчера .

Он не любил этого человека на раскладушке .

Он не любил его слабых рук, щетину на щеке, не про­ бритой из-за экземы. И как он обнимал мать. Он отказал­ ся носить брюки, который дядя Коля купил ему. Он не любил его еще за то, что отец Генки был уже убит, а этот человек — жив, каждую воздушную тревогу предусмотри­ тельно спускается по лестнице вниз и там терпеливо до­ жидается окончания налета .

Генка продолжал презирать отчима и тогда, когда он ослабел и перестал ходить на завод. И потом, когда тот на­ чал мочиться в постель, уже не понимая, когда требуется горшок. И голос его виноватый: «Прости, Варвара, кажется я...» В накинутом на голову одеяле отчим часами стоял на коленях над горшком, старательный и интеллигентный .

Сейчас Генка любил его открыто и мужественно. Сто­ ял босыми ногами на ледяном паркете, прикрывал лок­ тем глаза и оплакивал мужчину, который мог осветить смыслом со всех сторон обступившую тьму. Он оплаки­ вал мать, которая уже не могла любить.. .

Отчим утих. Мать проговорила:

- Нет теперь у нас дяди Коли.. .

Проскрипела дверь, Прасковья Евгеньевна встала на пороге .

Генка замер. Весь сопротивляясь чему-то, сжался. Но мать дяди Коли не нарушила того, что можно было нару­ шить. Дошла до сына. Что-то поправила, что-то прогово­ рила ему треснувшим шепотом на ухо .

Генка понял, что и Прасковья Евгеньевна тоже приня­ ла укор .

- Никогда, — сказала у дверей, — не будет у вас, Варва­ ра, такого.. .

Мать плакала. Генку трясло от холода и слабости .

Дверь снова проскрипела. Шлепанцы прошаркали — и оставили тишину .

40 Борис Иванов

ГОСТЬ ОТТУДА

Себя видит в зеркале шкафа: вдавленная в подушку го­ лова. Глаза опухли .

Генка похож на старого Бетховена .

Запустил пальцы в композиторские космы и вынул пук белобрысых волос — цинга .

Репродуктор молчит. У холодной печки обломки крес­ ла. На раскладушке отчим. Кажется, он продолжает жить, только иначе — беззвучно и незаметно .

Генка тратит много времени на проверку: поднимает­ ся или нет пикейное одеяло над грудью дяди Коли, дей­ ствительно или так только кажется: над простынью, по­ крывающее его лицо, струится пар .

В начале недели сандружинницы увели Зойку. Она ста­ ла подолгу говорить на непонятном языке. Как уводили — видел .

Дружинницы в темноте искали выход из квартиры .

Когда Генка открыл дверь в коридор, им стало светлее .

Зойка ничего не сказала. Просто на него смотрела. Но Генка понял — она спрашивала: «Ты видишь, что со мной они делают?»

А это мать. Навстречу беличьей шубке протянул руку Самому Генке рука кажется длинной и тонкой, как плеть .

Ногти почему-то стали синими .

- Почему нет довеска? Ты не потеряла довесок!. .

Мать собирает внутри печки костер. Выщипывает стра­ ницы из «Капитана Гатерасса». Она могла бы для растопки вырывать страницы из других книг .

Его теперь легко обидеть. Смирил и эту обиду, как многие другие, — закрыв глаза, одевается .

На собственной дощечке у печки режет хлеб. Своей ловкостью он сердит мать .

Сейчас ее сын в области цифр. Цифра сказочная. Кро­ хотную пайку «иждивенца» рассекает на пятнадцать час­ тей. Из ничего творит свое богатство. Липкие листки из Белый город хлеба невозможно держать, но, когда на печке подсохнут, с ними уже ничего не случится .

Генка листки переворачивает, щупает, считает. Иногда ошибается. Тогда начинает пересчитывать их снова. На­ моченный палец дежурит над раскаленным железом «бур­ жуйки». Он успевает снять крошку прежде, чем она обуг­ лится, и отправляет ее в рот .

Он не любит, когда мать начинает наблюдать за его за­ нятием. Жалеет ее хлеб, который она ест, запивая кипят­ ком. Она не понимает смысла увеличивающихся и умень­ шающихся цифр .

Мать снова уходит .

Прежде она отправлялась к госпиталям — за карто­ фельными очистками, к выгоревшим складам — за дуран­ дой. Теперь очисток не бывает, а на складах даже земля, где лежали жмыхи, унесена в кошелках и съедена .

Теперь она уходит просто туда... Мороз, дневная луна, обходит падающих острыми коленками в снег .

Генке теперь не одолеть лестницы. Раньше уходил на улицу и он. Стоял у булочных. Там меняют хлеб на куле­ чек сахара, хлеб — на табак... Кто-нибудь стоит с салазка­ ми дров, за которые ожидает получить хоть что-нибудь .

Мать ушла, потому что ноги ее еще сильны .

Генка перебирает сухарики, как четки. В печке рассы­ паются угли. Генка устал — устал сидеть, держать голову, утомлен стуком капель, сбегающих с окна. Он как часо­ вой, которого забыли сменить. На раскладушке, в ногах дяди Коли дремлет .

Его фигурка покачивается. Сейчас его лицо забыло о морщинах старого Бетховена. Его губы и кончики пальцев вздрагивают, как будто во сне пробуют сбежать в прежнюю жизнь — к теплу, к надежде, к защищенности .

Почти всегда Генка видит солнце — это от печки .

Почти всегда ему немного стыдно — потому что часто видит себя нагим .

И всегда улыбается — будто знает то, что известно ему одному. Это потому что он еще жив.. .

42 Борис Иванов...Идут! Это еще во сне. Но знает: нечеловеческие шаги раздаются с лестницы .

Город шаркал, запинался, брел... Эти ноги давили сту­ пени, пренебрегая их высотой и неровностями. Всё бес­ сильно перед такими шагами .

К двери они приближались с заготовленным знанием .

Кто-то в мире знал, где он .

Он укрыл свои сухарики дощечкой прежде, чем отво­ рилась дверь, и стал спокоен, как человек, который сде­ лал все, что мог .

В темноте — печка давно прогорела — мимо него про­ шуршало что-то большое и тяжелое. Оно оставило после себя клубы мороза и запах табака, остановилось у стола, треща промерзшим паркетом .

Воздушно миновала Генку шубка матери .

— У вас есть спички? — спросила .

Спичка взорвалась. Вверх вытянулся язычок коптил­ ки... Удивление поразило Генку .

Посреди комнаты стоял мужчина. В мехе ушанки пря­ талась металлическая звезда. Это его полушубок шуршал и скрипел под ремнями. Не гася спичку, солдат щурился в углы .

Он был насторожен, но не пуглив. Он пришел оттуда, где остался Генкин отец, где на снежных полях дерутся в овчинных доспехах. Гость знал свое назначение .

Солдат увидел Генку. Осмотрел без удовольствия. Но подросток не обиделся, не отвернулся. Он простил гостя с вещмешком, из которого выпирало дно консервной банки .

Гость берег свой свободный вечер — может быть, един­ ственный, он слишком многое ожидал от него. И не хотел скрывать свои права. Генка понимал его и тоже ничего не скрывал. Наверно, так же он встретил бы и своего отца .

Голос матери нов, но она еще могла разговаривать с людьми, ни о чем их не упрашивая. Генка старался не смотреть на нее и на вещмешок, который боец держал в руках .

Белый город — Кто это? — спросил гость. И тотчас отдернул про­ стыню с лица дяди Коли .

Задернул и стал уже уходить. Мальчик это понял рань­ ше мужчины. Гость переступал ногами, мать что-то впол­ голоса говорила, но гостя уже здесь не было. С опущен­ ной жесткой губой снова посмотрел на Генку .

Пошел к двери — и потянул за собой пламя коптилки .

Мать пропустил вперед. Их шаги звучали все глуше и глу­ ше и как-то иначе .

Генка не жесток.

Он сидит в ногах дяди Коли и не зап­ рещает человеку в ремнях — когда ему будет очень плохо, если больше ничего у него уже не осталось! — позвать:

«Вар-вар-р-р-ра...»

Внизу хлопнула дверь. Мать возвращалась .

Перед зеркалом распустила косынку. Разожгла печку .

В зеленом вещмешке были огромные ржаные сухари, промасленный кирпич гречневого концентрата, жестянка с мясом. И пачка испанских сигарет: в рыжем мареве пус­ тыни к горизонту идут верблюды .

Они не набросились на еду. Задумчиво смотрели на раз­ ложенное. Прислушивались к случившемуся разговору го­ рода — с человеком, живого — с мертвым мужчиной .

КАРТОЧКИ НА МАРТ

Они не спали всю ночь. Дядя Коля не то пукал, не то подсвистывал. «Это газы», — пояснила мать. И чуть свет ушла за хлебом, а Генка забылся. Забыл войну, забыл, что с матерью они теперь остались одни, забыл, что вчера ему исполнилось четырнадцать лет, — забылся и замер в ожидании скорого события, которое ничто не может ос­ тановить .

Что блокада! что немцы! У этого события, видится ему, широкое рыжее лицо, оно смотрит на Генку из-за снеж­ ной горы с улыбкой, от которой застит глаза. Осталось 44 Борис Иванов претерпеть совсем немного. Вот тогда он проснется и проснутся все — весь город, всё живое.. .

Генка открыл глаза. На стене рыжее, веселое пятно .

Сегодня солнце нашло город, нашло их улицу, отрази­ лось от дома, стоящего через улицу, и заглянуло сквозь намерзший на окнах лед в комнату. Лед на стеклах ис­ крится, вот-вот поплывет — так было всегда раньше — до войны, до блокады .

До марта осталось всего два дня .

Наверно, те, кто встретит март, будут жить. Дядя Коля три дня не дожил до марта .

Ночью ушел и остался — он здесь, на раскладушке .

Генка мог бы достать его, если бы свесился с кровати и протянул к нему руку .

В свете дня Генка не узнает отчима. На раскладушке со сбившимися тряпками лежал другой, чужой человек — седой старик с отросшей за ночь бородой. В щелку при­ поднятого века смотрел на Генку мутный глаз .

Варвара и Генка теперь завтракали вдвоем. Мать поло­ жила на стол хлеб, полученный на карточку мужа, и делит его на три части — на Генку, себя и Прасковью Евгеньев­ ну — идет ее звать на поминки. Слышно, как в комнате свекрови начались препирательства. Прасковья Евгень­ евна упрекала мать за то, что Варвара своего сына спасла, а ее сына — нет. Смерть ее сына — лишь ее горе и ни с кем делить его не станет. Варвара возвращается в гневе .

До вечера они не произнесли ни слова .

Вечером в постели мать в ухо Генке зашептала: им не повезло, если б умер Николай хотя бы одним днем позже, они бы получили его карточку на март. «Я виновата. Надо было раньше вызвать медсестру. Опоздала...»

Они говорили долго. Генка впервые участвовал в се­ мейном совете .

Все упиралось в справку, которую выдают врачи или медсестры поликлиники, навещая по вызову больных .

Белый город По такой справке Варваре, как жене работника, в завод­ ской канцелярии карточку выдавали. Теперь карточку не получить .

«Гена, на иждивенческих карточках нам с тобой март не протянуть». «Переживем», шепчет он. Мать отвечает:

«Ты не понимаешь, я видела твои ноги. У тебя цинга.. .

Николаша умер от цинги...»

Генка знает, у него цинга, у него лилового цвета голе­ ни на ногах, у него выпадают волосы, у него все время во рту вкус крови.. .

Стали говорить о справке. Выяснили, что справку на­ писать несложно. Медсестра пишет ее от руки и диагноз всегда один и тот же — «алиментарная дистрофия». Все дело в печати, в простой печати — «Поликлиника» номер такой-то .

- Я сделаю печать, — решительно сказал Генка .

Мать задержала дыхание .

—...Как?...Когда! Завтра последний день .

— Утром .

Одно время мальчишки двора играли в «Остров сокро­ вищ». Рисовались карты с указанием места закопанного клада. Когда Сашка Кулешов свою карту снабдил настоя­ щей печатью — на печати название пиратского корабля, череп и перекрещенные кости — весь двор стал рисовать печати. Самым трудным было написать чернилами четким ровным шрифтом слова в зеркальном отражении .

Если подержать простую бумагу над паром, а затем прижать к ней рисунок печати, чернила переходят на влаж­ ную бумагу. Недостаток: больше двух-трех отчетливых от­ печатков с такой печати сделать нельзя. Но Генке с мате­ рью требовался отпечаток только один .

Утром встали вместе. «А меня не посадят?» — спроси­ ла мать. Генка вспыхнул: «Хорошо, я не буду печать де­ лать!» и сбросил ботинки, чтобы вернуться в постель .

«Вот-вот, ты весь пошел в отца!» — «Конечно, не в дядю Колю», — хотел сказать, но промолчал .

46 Борис Иванов Потом оказалось, что мать сомневается, что правильно помнит номер поликлиники. Ушла узнавать номер, а Ген­ ка принялся за работу .

Самой подходящей бумагой для черчения оказалась оборотная сторона дореволюционных открыток. Их было у Баранниковых целая стопка. Прямоугольник сделался легко, а слово, всего одно простое слово, не получалось .

Он делал одну ошибку за другой. То путал буквы, то забы­ вал про зеркальное отображение. Отмороженные чернила на школьном перышке не держались — в самый ответ­ ственный момент клякса срывалась и все старания оказы­ вались напрасными .

Мать сказала: «Ты всегда был неаккуратным» .

Отец в подобном случае вставал грозно со стула, а мать уносилась на кухню .

Наконец сделал рисунок, лучше которого, он знал, у него не получится, — резало в глазах, рука не слушалась .

Нужно было еще нагреть воду, а время шло. «Я не ус­ пею, я не успею, заводоуправление будет закрыто...» — подгоняла мать. На дрова пошел старый фанерный чемо­ дан. Над алюминиевой миской наконец стал подниматься пар. Мать на отдельном листочке уже написала образец .

Через минуту печать на бумагу уже можно было ставить .

Получилось прилично. Но из-за спешки мать стала писать текст справки на еще не просохшей бумаге — чер­ нила поползли. Нет, им карточки не получить, март не пе­ режить. Мать и сын посмотрели друг на друга — будто прощались. Уже смирившись с поражением, повторили операцию. Получилось хуже, отпечаток вышел подозри­ тельно бледным. Но мать уже одевалась .

Генка обложился подушками и стал ждать .

«Мама, помоги мне!» — шептала Варвара в дороге. Она знала: надо идти и идти, и больше ничего. В последнее вре­ мя к ней вернулась девочкина память о годах гражданской войны. Тогда тоже выжить было нельзя. Хлеб — четвер­ Белый город тушка фунта на едока. Отец умер от голода. Спасаясь от хо­ лода, все спали в кухне на полу — сестра, брат и она. Мама уходила утром, и никто не знал, где она, что делает и вер­ нется ли. Сестра Нюра к ночи начинала плакать— сперва тихо ныть, потом подвывать. Брат Гриша тыркал ее в спину .

Она приходила. Глаза матери сияли. Они обнимали ее и ругали. Она садилась на стул, опуская руки. Они все вместе растапливали печку, почти такую же, которая сейчас сто­ ит дома. Они еще не знали — что там, в материнской сумке: жмых? кусок конины? узелок картошки?.. Однаж­ ды мама вытащила из кошелки полуобщипанного петуха .

До сих пор Варвара не может вспомнить, почему они все смеялись, — смеялись, окружив тельце петуха. Были смеш­ ны его лапки со шпорами и скрюченными коготками, руб­ чатый гребешок, хвастливый хвост. Каждый хотел его по­ трогать, подержать.. .

«...Мама, помоги мне!..»

Она прошла Сенную площадь, затем Никольскую цер­ ковь, и тут начался воздушный налет! Под аркой дома собралось несколько человек: ждали, когда тревога за­ кончится. Варвара спросила, кто знает, сколько сейчас времени. Никто не ответил. Один мужчина высказал предположение: около шести часов. «Куда вы!» — крик­ нули ей в спину.. .

Бомбили завод Николая или что-то рядом с ним. Небо потемнело. В стороне что-то горело, тяжелый дым выноси­ ло на улицу, его черные космы цеплялись за крыши домов .

В проходной вахтер преградил дорогу. «Не пущу, заво­ доуправление закрывается. Придете завтра» .

— Я — Баранникова, — сказала она решительно, напи­ рая всей своей многослойной одеждой на дистрофика в шинели. Пропуск Николая, она знала, еще не открывает ей дорогу на завод. Охранник должен был позвонить в бухгалтерию, назвать фамилию работника завода, чью продовольственную карточку идут получать, бухгалтер проверит по списку и лишь затем, после его звонка на 48 Борис Иванов проходную, раздавалось «Проходите». Варвара чувствова­ ла, что лапы несчастья уже стискивают их с Генкой .

Варвара поднырнула под расставленные руки вахтера и упала. Вахтер не в силах был ее поднять. Она встала сама и, не сказав ни слова, вошла на территорию завода. В заводоуправлении, где коридоры и лестницы теперь еле освещались несколькими дымящими фитилями, испуга­ лась — не ошиблась ли лестницей, тот ли этаж! В коридо­ рах безлюдье и уличный холод .

Слух уловил какой-то звук. «Мама, помоги мне!»

Ей стало жарко. В темноте пробовала читать таблички на дверях... Темнота и беспамятство. И все же она открыла ту дверь и в тот момент, когда бухгалтерша уже начала складывать бумаги .

Они сидели по разные стороны стола. Горела керо­ синовая лампа. Палец закутанной в платок женщины двигался по списку фамилий. Справку Варвара держа­ ла в руке. Что мне делать, думала она, если женщина скажет: «И на эту подделку вы хотите получить карточ­ ку!» — убежать? отдать половину карточки ей?.. В ком­ нате за другим столом работала с бумагами другая жен­ щина. Она покашляла и поторопила: «Всё! Петрова, надо закрывать» .

Варвара заговорила, она тоже должна спешить, — ей идти через весь город, дома больной сын... Огонь керо­ синовой лампы заметался из стороны в сторону. «Вот! я вижу фамилию мужа — Баранников Николай Степано­ вич. Смотрите: это его паспорт и пропуск на завод. Дайте мне расписаться... Справка? — Пожалуйста» .

Справка ушла в ящик стола, из стола явилась на свет новенькая розоватая, разграфленная на талоны рабочая карточка — она казалась нарядной, как новогодняя от­ крытка, и была дороже их двух иждивенческих карточек — Гены и ее. Вышла в коридор. От слабости ее качало. Конеч­ но, ей нужно было взять с собой хотя бы корку хлеба .

Белый город У плошки с фитилем остановилась. На вкус провери­ ла, что там в плошке горит. Какое-то растительное масло .

Погасила фитиль и сглотнула масло. Направляясь к выхо­ ду, останавливалась у каждого фитилька и шла дальше, оставляя после себя темноту .

Генка начал провожать мать, как только она вышла из дома. Сейчас перейдет Чернышевский проспект — увидит у булочной обменщиков, возле пожарной части — кара­ ульного, — а вот пошли жилые дома, потом переулок с дурацким названием — Друскеникский. Он повернул бы в переулок — там сугробы, но путь короче, мать, он знает, пошла прямо на Литейный .

Его задача ничего не пропустить, все увидеть и предуп­ редить: «Не спеши, не поскользнись, не упади...» — так, ему кажется, матери идти легче, а ему — не так одиноко сидеть и ждать .

Генка проводил мать до Сенной площади, потом до Никольской церкви. Сюда он приходил с мальчишками смотреть на голубей. Ни в одном другом месте города го­ лубей не кормили .

Загудел репродуктор. Так и есть — это воздушная трево­ га. Плохо! Справа канал, слева полутораэтажный дом. Над головой голое небо. Надо бежать, а ноги не бегут. «Иди, иди, успеешь дойти до первого квартала», — сурово под­ бадривает Генка .

Весь превратился в слух. Уши как тарелка репродук­ тора. Доносится гул зенитной пальбы. В небе видит чер­ ные черточки «юнкерсов» и белые клочья разрывов зе­ нитных снарядов. «Сейчас, сейчас...» — вжимает Генка голову в плечи. Взрывы не слышны, но земля вздрагива­ ет. Смотрит на раскладушку. Дядя Коля теперь уже ниче­ го не боится .

Время идет. Мать стоит в подъезде какого-нибудь дома .

Она ожидает отбоя воздушной тревоги. Но отбоя нет. Ожи­ дая его, Генка задремал .

50 Борис Иванов Очнулся. За окном собирались сумерки. Потом стало темно .

Все это из-за справки, думает он. Ее задержали. Но они не посмеют ее расстрелять .

От ожиданий смертельно устал. Сполз с кровати. На полке нащупал спички .

Он остался один. Но еще не знает, что такое безнадеж­ ное одиночество .

Печка уже потрескивала, раскаляясь, когда на лестни­ це раздались шаги. Он хотел накричать на мать за то, что ходила так долго, и плакать от радости — она пришла .

Генка не шевельнулся. Мать, не раздеваясь, присела на кровать .

Она смотрела на Генку и думала, какой он, однако, бес­ чувственный. Весь в отца .

ВРАГИ

Немцы, в мышиного цвета шинелях, в суконных шап­ ках с козырьками и опущенными ушами, сразу стали вид­ ны на полупустынной улице, живущей без слов, без еди­ ного малыша, без единой автомашины, без лиц в окнах, замкнутых глухим обледенением. Конвоиры, закинувшие автоматы за спину, никуда не спешили.. .

Врагов можно было просто оставить посреди проспек­ та. В капкане, который они создали для города и в кото­ рый сами попали, перед смертью все были равны .

Было бы странным, если бы эти солдаты окруженно­ го города и если бы эти пленные из солдат, окруживших город, стали бы требовать выполнения Женевских со­ глашений.. .

ЖЕНЩИНЫ Уже давно у парадной своего дома стоит Мария — слишком миниатюрная, чтобы ее пугались, слишком Белый город опрятная и сосредоточенная, чтобы счесть ее за потеряв­ шую рассудок. Второй день ее мысли растерянно ищут со­ чувствие и содействие .

Мартовский вечер ярок. Воздух сиреневыми тоннеля­ ми стынет между домами. Рядом магазин. В магазин по ступенькам молча взбираются целеустремленные до ужаса люди. Еще недавно ей казалось, она знает всех живущих в квартале людей. Теперь никого не узнает — будто из квар­ тир вышли люди, которые прежде их никогда не покидали .

С окраин города в центр переселили много людей — может быть, они принесли с собой это ожесточение .

«Боже мой!» — Мария узнала серое пальто, надетое на бе­ личий полушубок, и вздернутый нос. Шагнула навстречу .

— Здравствуйте. Вы меня узнаете?. .

Варвара с недоумением смотрела на маленькую жен­ щину в фетровой шляпке .

Тонким, слабым голосом женщина стала убеждать Вар­ вару, что только она может помочь ей и ее дочери, надежд на других людей не осталось, — здесь, у ворот дома, она мучается уже с утра .

Ее настойчивость настораживала .

— Кто вы? Что вы от меня хотите?

— Вы меня не узнаете? — огорчилась Мария. — Я тоже живу в этом доме — этажом выше. Наши мужья были зна­ комы. Мой муж вечером часто сидел перед домом с газе­ той. И я с ним. Вы приехали в наш дом недавно. Мы вас сразу заметили. Мой муж обожал красивых женщин. Я чувствовала, что вы ему нравитесь .

— Я вас припоминаю. У вас девочка .

Это было сказано равнодушно, но женщина с благо­ дарностью посмотрела на Варвару .

— Меня зовут Мария Григорьевна... А вы, я знаю, Вар­ вара Петровна?.. — Варвара кивнула. — Я не знаю, можем ли мы вас просить... Мой муж умер... — Варвара ждала, когда у женщины пройдет спазм горя. — Мы с Асенькой 52 Борис Иванов должны его похоронить. Мы всегда жили замкнуто и те­ перь остались с доченькой совершенно одни.. .

Варвара сказала, что ее собеседница выглядит совсем неплохо. Это было похоже на обвинение. Мария Григорь­ евна заволновалась .

— Мы с Асенькой стараемся меньше пить воды. Это плохо действует на сердце. Владимира Васильевича сгу­ била цинга. И потому что до последнего дня много рабо­ тал. Он был настоящим ученым .

Варвара сказала, что ученым «подбрасывают продукты» .

— Это неправда, — возразила Мария Григорьевна. — Зачем так говорят! У мужа была «карточка» служащего .

Может быть, ученым, работающим на военных, добавля­ ют питание. Но мой муж — филолог. Он ничего не полу­ чал. Он готовил издание «Вед». Восточная филология.. .

«Зачем женщина мне это рассказывает. Не хватало, чтобы и я ей стала рассказывать о своем Николаше. О его заводе. Начнем друг другу с утра до вечера говорить, кто, почему и как умер. Я ничего не хочу знать о других. Никто не может нам с Геной помочь. И я не могу другим по­ мочь тоже. Все это знают. Эта женщина — недоразуме­ ние. Жизнь прожила за спиной мужа, а теперь вышла на улицу. Тоже выбрала момент! Неужели она думает, что я или кто-нибудь другой может заменить ей мужа. Никто и никогда. Прасковья Евгеньевна правильно сказала: ни­ когда у меня уже не будет такого друга, как Николай» .

Варвара заплакала. Маленькая женщина обняла ее за талию .

— Дорогая Варвара Петровна, извините. Я расстроила вас. Не принимайте мою беду так близко к сердцу. Давай­ те поднимемся ко мне. У меня не так холодно и есть чай .

Познакомитесь с моей Асенькой... Вы нам поможете?. .

Не откажите?. .

— Не знаю.. .

Слово ХЛЕБ еще не было произнесено, но невидимый суфлер будто его произнес, как только женщины увидели друг друга.

Мария Григорьевна заспешила:

Белый город — Поверьте, я заплачу. Хотите, мы пойдем с вами в бу­ лочную вместе! Ровно четыреста грамм!

Варвара вскинула голову. Она дала дворнику целый килограмм хлеба, а с Геной они получают хлеб, сколько женщина с девочкой. Гена, может быть, потому и слег, что одного дня без крошки во рту не выдержал .

— Хорошо, хорошо, Варвара Петровна, — полкило .

Мы с Асей сэкономим .

— Не знаю, не знаю... — твердила Варвара, но пойти вслед за маленькой женщиной не отказалась — лишь не возвращаться домой, лишь не видеть, как угасает Гена .

Сегодня ей достать ничего не удалось .

Владимир Васильевич в черном отглаженном костюме, при галстуке, лежал посередине комнаты на столе. Воско­ вой лоб, впавшие виски, гордый нос... Покойник не будет слишком тяжелым, подумала Варвара, в рукава пиджака уходили тонкие высохшие руки, и шейка ученого — как у петуха .

Ее позвали к печке .

— Вам, Варвара Петровна, я завариваю горицвет. По­ могает сердцу и почкам. Мой муж знал все лекарственные травы. Помните, как в аптеках все раскупали?.. Остались только травы. Наш Папа пошел по аптекам и накупил их целый рюкзак .

Ася присоединилась к ним. Девочка заимствовала у отца гордый носик, у мамы — цыганский цвет лица. Об­ хватив ладонями чашку, Варвара опустила лицо в душис­ тый пар. Чужое горе словно размочило и разбавило ее не­ счастье. Мария Григорьевна начала рассказывать о муже .

Они могли бы уехать, но Владимира Васильевича в го­ роде держали книги и архивы .

— А когда начался голод, он нам с Асей сказал: забу­ дем, что мы в осаде. Скажем себе: «Мы сами решили здесь жить без электричества, без газет, недоедая... По доброй воле. Приняли такой обет. (Ведь так, Варвара Петровна, 54 Борис Иванов на самом деле жили йоги в Индии, наши отшельники в лесах...) Чтобы своим духом победить свои слабости. Да­ вайте, девочки, — он называл нас с Асенькой «девочка­ ми», — не будем жаловаться, покажем, мы сильнее.. .

Ася была недовольна, что мама пропустила эскимосов:

— Папа про эскимосов рассказывал, помнишь? Они зимой закрывают ярангу и не выходят из нее, пока из-за горизонта не появится солнце. «Никто ничего им не да­ вал. А у нас карточки. Каждый день получаем маленький, но все же кусочек хлеба. Нам нужно радоваться...»

— Муж очень жалел, что в нашем городе людям не разъясняют, как нужно вести себя в трудных условиях .

Люди ослабели, им нужно по радио напоминать правила поведения каждый день. Владимир Васильевич хотел по­ мочь людям. На эту тему написал письмо и послал на ра­ дио. Оно называлось «Не паниковать и не отчаиваться» .

Мы его по радио не услышали .

Сменяя друг друга, Мария Григорьевна и Ася говори­ ли о Папе, говорили для Варвары. Она понимала незаме­ нимость своего присутствия. И оказалось, что только сей­ час она узнает, как жили в эти месяцы другие .

Вот Владимир Васильевич обивает двери старыми одеялами, а пол застилает оконными шторами. Чтобы не пропадала ни одна калория тепла. Варвара узнает, что еду здесь делили на три равные части. Ели в одно и то же вре­ мя. А время показывали большие старые часы. Ели свои крохотные порции медленно, ни на что не отвлекаясь, — так рекомендовал Папа .

Однажды на глазах Аси мальчик вырвал у женщины хлеб. Девочка пришла домой рыдая: «Его били, а он про­ должал есть, есть!» Владимир Васильевич спросил ее: «Ты могла мальчику помочь?» Ася ответила: «Нет». — «А жен­ щине, которая осталась без хлеба?» — «Нет» .

Папа объяснил: «Не следует говорить, да еще так эмо­ ционально, о том, что ни ты, ни я с мамой не можем из­ менить. Мы не будем вырывать хлеб у других. Мы не Белый город будем бить несчастных, у кого не осталось сил терпеть голод. Он нас попросил говорить только о важном, быть всегда друг к другу внимательными, не говорить слиш­ ком громко» .

— У нас всегда было тихо. Асенька рисует или ведет дневник. Я вяжу или читаю. Владимир Васильевич рабо­ тал. Писал. Переводил. Каждый день ходил в библиоте­ ку... Вдруг вернулся почему-то рано. «Что случилось?» — «В библиотеке все умерли». По вечерам читал «Дхаммападу» и по-русски нам пересказывал. Или японские сказки .

— Они очень смешные, — добавила Ася .

— Два дня назад читал нам японскую сказку о самом длинном имени. Мы с Асенькой улыбались — Владимир Васильевич ее нам уже переводил. И вдруг, понимаете, наш ужас. Он заговорил по-японски — не с нами! А с кемто другим... И сердито так. На нашего Папу не похоже .

— Они всегда начинают сердиться, — добавила Варва­ ра, — когда начинают чувствовать.. .

— Мы ничего ему не сказали. Ночью с Асенькой реши­ ли сделать так, чтобы ел он побольше. А утром Владимир Васильевич уже не проснулся... Вы не поверите, — опустив глаза, прошептала Мария Григорьевна, — вокруг столько несчастья, а мы были счастливы до последнего дня... Ася, я расскажу Варваре Петровне, что нас там ждет?.. — Ася кивает. — Асенька говорит, мы там встретимся. Там нет солнца и нет слов. Но и в полной темноте будем всегда знать: мы рядом, мы вместе... А сегодня нашли папино за­ вещание. Он написал: мы должны обратиться к людям, мы должны жить. Я вышла на улицу... И встретила вас .

Это он вас послал нам.. .

Слезы, не спрашиваясь, бежали по лицу Варвары. Ей было жаль «девочек» и себя. Мужчины ушли от них .

Варвара сказала, что на кладбище за хлеб отвозил умер­ ших дворник. Но говорят, вот уже неделю он не встает .

— Так вы тоже не спасли своего мужа!.. — догадалась Мария Григорьевна .

56 Борис Иванов Варвара промолчала. Маленькая женщина еще не зна­ ла: большое горе забывается быстрее всего, чтобы потом.. .

— Ваш муж был замечательным человеком. Мы однаж­ ды встретили его на почте. Володя сказал: «Посмотри, ка­ кое доброе лицо у этого молодого человека!» У него было очень доброе интеллигентное лицо. Владимир Васильевич ведь был старше вашего мужа, и он мог его назвать моло­ дым человеком... А ваш мальчик?

— Не встает мой Гена. Часами смотрит на потолок.. .

Впереди, пригибаясь, широким шагом идет Варвара .

Влечет за собой санки с зашитым в простыни телом. За санками, чуть отступая, следуют маленькая женщина в черном и девочка лет двенадцати. Обе худенькие, смуг­ лые, остроносенькие .

Маленькая похоронная процессия идет маршрутом, давно уже проложенным другими. Матери с дочерью иногда приходится, помогая друг другу, сани нагонять .

Приблизившись к саням, снова переходят на согласован­ ный шаг. «Что бы сказал нам Папа сейчас?», «Что посове­ товал бы Владимир Васильевич нам делать дальше?» — так же согласованно текут их мысли .

Он сказал бы: «Ася, будь сдержанной» .

Он сказал бы: «Не теряйте, девочки, присутствие духа» .

«Мария, наша дочь должна учиться. У нее ясный, до­ верчивый ум» .

«Папа, я всегда буду с мамой» .

«Я всю жизнь посвящу Асеньке».. .

ВЕСНОЙ

Вот уже месяц Генка вылезает из постели лишь для того, чтобы добраться до туалетного ведра или печки. Теперь на печке хлеб не сушит, а мог бы — из 250 граммов теперь — сделать сухариков великое множество .

Терпеливо дался врачу. У молодой женщины было мно­ го сил и мало интереса и к Генке, и к матери: для Генки мать ничего не сумела выпросить .

Белый город Терпеливо отнесся к новой неприятности — пролеж­ ням: кожа полопалась на бедрах, на коленях, на пятках .

Раны подтекают, липнут к простыне; вши кишат в них .

Его тело больше принадлежит насекомым, чем ему са­ мому. Больше с ними не борется — снимает и отпускает на промерзший пол лишь тогда, когда маленькие пираты за­ бираются в брови и глазные впадины. На голенях пошли лиловые пятна. Цинга тоже завоевывает его тело .

Тела осталось так мало, что голоду больше нечего в нем терзать. Оно больше не мешает ему жить ослепи­ тельно в своей постели. Медленные яркие видения, иног­ да протяженные в целый день, поглощают так, что за­ держивал дыхание, чтобы не спугнуть их. Однажды они осилили его .

Был ясный день. Солнце достало окно; с верхушки оконных стекол лед сполз. Рыжие пятна устроились на полу и столе — как рыжие кошки. Еле устояв на ногах, Генка достал с полки бумагу и акварельные краски. На кровати среди подушек устроил место. Получалось хоро­ шо. Жалел, что ничего не может сделать с руками, которые оставляли на бумаге грязные полосы. Нарисовал озорного котенка, играющего с цветным шариком, потом дерево с длинной тенью, уходящей за горизонт .

В этой картинке чего-то недоставало.. .

Мать не ругала его. Она называла его «мой старичок» .

Генка соглашался: «Да, я старичок» — в зеркале шкафа мог рассмотреть маленького, обросшего, сморщенного человечка и не обижался. «Да, я старичок»: теперь он зна­ ет смысл происходящего, который известен только ему .

Мать пришла с улицы взволнованная: «Ты слышал радио?

Ты знаешь, что наши освобождают Ленинград! Уже слыш­ но, как с той стороны стреляют» .

Он мог бы сказать: «Как я мог не слышать радио, если оно у нас не выключается». По радио даже фамилию ге­ нерала назвали, — который ведет армию: — «ФедюнинеБорис Иванов кий». Выступали командиры, солдаты, политруки. Они поклялись не пожалеть своих жизней и прорвать кольцо блокады .

Генка вслушивался в наивные голоса сытых людей .

Они говорили, как дети из младших классов, заучившие заданные стихотворения. Они ничего не знают — еще не знают, что им придется испытать, не знают, что в город им не пробиться. Не знают, что исправить ничего нельзя .

Приходили женщины, они тоже говорили: «Ждать те­ перь осталось недолго». Те, кто еще не брал по карточкам хлеб вперед, шли в булочную и брали. Генка жалел их, до­ верчивых .

Бодрые речи по радио с каждым днем звучали все реже и тише. Потом над армией сомкнулась тишина .

Однажды Прасковья Евгеньевна вошла в комнату. Лу­ кавая улыбка блуждала по ее высохшему длинноносому лицу. Генка первый понял, что она безумна, но промолчал об этом и о том, как, юркнув в комнату, открыла шкаф и убежала, унося с собой что-то оставленное матерью к ужи­ ну. Он не испугался и не подумал о ней плохо — голод умертвил в ней стыд, за нее теперь стыдился он — и при­ творился спящим .

Зойку сандружинницы подобрали на улице, несколько дней подкармливали в лечебнице. Теперь отправляют на «большую землю»: в кузове машины, нагруженной веща­ ми и людьми, пересечет по льду Ладожское озеро. При­ шла прощаться. Говорила: «Что такое март? Тепло?.. Что такое Кострома? Город?.. Там лучше?.. Там хуже?..»

Под окнами остановилась машина. Зойку повели по коридору. Она продолжала говорить вопросительными предложениями: «Мы совсем уезжаем?.. Мы когда-ни­ будь вернемся?..»

Потом Генка увидел огромное ровное озеро. Снег был почему-то фиолетовым, а небо оранжевым. Самолеты, как Белый город длинные плавные рыбы, бросали бомбы. Взрывы пенились и оставались стоять, как деревья, с длинными уходящими за горизонт тенями. Машина становилась все меньше и меньше и наконец пропала среди теней навсегда .

Его знание, его видения, его терпеливость никому не были интересны. Генка отдалялся от матери и ее знако­ мых, приносящих слухи и новости, и от этого страдал. Он жил неподвижно и торжественно — они суетились в не­ мощной борьбе .

Мать хотела чуда. Чуть не каждый день вдруг начала менять белье — грязное, завшивевшее бросала в угол кори­ дора. Там росла гора полусмерзшихся простыней и наволо­ чек, нижних и верхних рубашек. Ей казалось, что стоит обменивать часть хлеба на пару ложек сахара или жира, — к ним начнет возвращаться уходящая жизнь. Но вши быст­ ро завоевывали новое пространство, а в сахар обменщики подмешивали соль. Жир со сковородки улетучивался бе­ лым паром — так исчезала надежда, что с лишней карточ­ кой мужа они выкарабкаются .

Генка не мог уснуть, когда от маминых гостей услы­ шал: люди стали есть людей. Подкарауливают и убивают .

Чаще женщин и детей. Иногда прямо на улице отрезают части тела. Генка хотел бы узнать, какую часть тела они в тихом разговоре назвали «филейной». Однажды — тогда еще был жив дядя Коля — мать принесла с базара не­ сколько котлет. Они сразу поняли: это человечина. Генка представил людоеда: как он выжидает с топором жертву в темном переулке, как возится с трупом, как наполняет ка­ стрюлю «филейными частями»... Мурашки пробежали по телу, когда подробности оживили эту картину. Но прика­ зал воображению не отступать — идти дальше, дальше.. .

И вот убийца погружает слюнявые зубы в волокна челове­ ческого мяса... И тут началась тьма, в которую, Генка по­ нял, войти можно, но выйти — уже нельзя .

60 Борис Иванов Заканчивался март .

В углу комнаты соседка шептала матери: «Твой Гена не жилец, до тепла не доживет...» — говорила, а глаза на ши­ роком лице косились в его сторону, — казалось, она сама была смертью .

В мальчике всё дрогнуло: ОНИ НИЧЕГО НЕ ЗНА­ ЮТ — увидел перед собою дорогу и столько простора, света, времени, что не хватало сил всё охватить.. .

БЕЗ ОЧЕРЕДИ

Варвара открыла дверь и сразу направилась к Генке .

«Вставай, — приказала она. — Хватит лежать! Ты слы­ шишь?» Одеяло потянула на себя. Завязалась борьба. Удер­ жать одеяло у Генки сил не хватило. Открылся его безоб­ разный скелет с мокрыми ранами пролежней и расчесов .

«Вставай, говорю! И не хнычь!» — «Перестань, пере­ стань!» — кричал он .

Подхватив под мышками, решила его посадить. С но­ гами, опущенными на пол, он еле удерживал равновесие .

Мать швыряла ему одежду, крича безумные глупости, ко­ торым не было конца .

Его тело завыло, заплакало в жажде жалости, и рубаш­ ка, которую он не мог натянуть, и сыплющиеся вши, и хо­ лод — все питало его протест. И тогда Варвара стала вдевать сына в рубашку, в рукава, в штаны, ругая и поддерживая, не давая упасть. Натянула на голову шапку, подняла на ноги и потащила к двери со злыми слезами .

Генка увидел улицу с серыми, словно сонными, редки­ ми прохожими, низкое пасмурное небо и слепые окна до­ мов. Только выше поднялись сугробы и ослаб мороз за тот месяц, который пролежал он в постели. Оказался на дет­ ских санках, впереди мелькали подошвы материнских бот .

Он не понимал, куда его везут и не длинным ли будет путь. Быстро простыло тонкое вытертое пальто, из которо­ го давно вырос, и перчатки забыли натянуть ему на руки .

Белый город Скоро санки повернули к красному кирпичному дому У подъезда мать подняла Генку на ноги. Он узнал: была поликлиника .

По коридору, мимо сидящих на скамейках закутанных мужчин и женщин, мать Генку провела молча, но он чув­ ствовал ее страх и отчаянную решимость. Наверно, нужно притвориться больным, подумал он, так будет для меня лучше. Но что должен для этого сделать?

Мать протолкнула Генку в узкий врачебный кабинет .

Здесь было тепло. При свете хорошо горящей керосиновой лампы голова врачихи сверкала сединой. «Гражданка!..» — лишь успела она возмущенно крикнуть, мать перебила ее, выставив Генку вперед: «Вы посмотрите, посмотрите на него! — сняла с сына шапку, чтобы обозреть можно было и вылезающие волосы, и мешки под глазами. — Вы по­ смотрите на его ноги...»

— Гражданка, мы не можем принять вашего сына. Все места заняты. Вы у нас не одни. Существует очередь.. .

— Очередь! Он у меня на очереди последний — вы по­ нимаете или нет! Он у-ми-ра-ет.. .

Генка спиной оперся на стену. «Зачем она говорит:

умирает. Зачем обманывает. Он вернется домой. Вернуться трудно — коридор, улица, лестница. Но я ведь всегда был выносливый, терпеливый. Я быстрее всех бегал в клас­ се...» Мать бросилась к двери:

— Я не хочу, чтобы мой сын умирал на моих глазах .

Пусть умрет у вас, у вас. Я больше не могу.. .

- Гражданка! Гражданка! — закричала врачиха вслед .

Медсестра отправилась за матерью .

Врачиха стала говорить, глядя в бумаги, что у людей нет сознательности, они думают только о себе и больше ничего знать не хотят. Генка по стенке стал осторожно опускаться на пол — ноги не держали его. Но и сидеть он не мог — кости прорывались в пролежни. Лег на пол в спокойную тень от стола. Тонкая пыль потекла в ноздри .

Медсестра вернулась разгневанной:

62 Борис Иванов — Убежала! Бросила сына — и ушла. Мать — называ­ ется .

Воцарилась тишина. Потрескивал фитиль лампы. За дверью в коридоре закричал с плачем мужчина. Мимо

Генки прометнулся халат медсестры. И раздалось:

— Как вам не стыдно! Вы же мужчина! Постыдились бы женщин.. .

Когда сестра вернулась, врачиха сказала:

— Отнесите мальчика в бокс .

В боксе его обмыли в чуть теплой ванне, волосы сняли машинкой, обрядили в больничное белье. На улице было темно, когда Генку положили на крайнюю койку в боль­ шой странной палате — вдоль всей стены тянулась высо­ кая шведская стенка. Над ним теперь не было тяжелой кипы одеял и пальто .

В дальнем краю палаты на тумбочке горела свечка. Там сидела женщина в белом халате, разговаривая с лежащим больным. Они говорили, как люди, счастливые тем, что у них нет друг для друга тайн. Генка засыпал, глядя на ого­ нек свечки, зная, что взрослый сын женщины умрет, и нет на свете ничего, что могло разрешить им остаться такими счастливыми .

В СТАЦИОНАРЕ

«Медсестрам сказали, что я подброшенный. Я видел, как они обсуждали мою историю появления в стационаре .

Они не любят меня. Приносят еду — зырк! зырк! по сторо­ нам, в лицо не смотрят. Поставили тарелку — и дальше .

Может быть, они вообще никого в палате не любят. Нис кем не говорят. Больше внимания к тем, кто не ходит в ту­ алет. Я хожу .

Первые два дня спал, а может быть, не спал — можно просто отсутствовать. Сестра, еду разносящая, присмот­ Белый город рится — жив ты еще или уже загнулся, толкнет. Не успе­ ешь удивиться: как?! Есть еще на свете люди — булку едят, бульон, мясом пахнущий!.. Съел и началась дремота, глу­ хая, как смерть. Потому сестры и проверяют .

Вечером на третий день собрался сходить в уборную, но сразу не решился: встал — качает так, что можно грох­ нуться. И уткой не хочу пользоваться. Буду терпеть. Тер­ пел. Потом пошел. В коридоре от стены отталкивался. А туалет оказался по другую сторону коридора. Чуть назад не повернул, как представил, равновесие теряю и на этот пол валюсь. А это не снег, а камень плиточный — кости рассыплются!

В палате я самый младший, если не считать одного мальчика. Он здоров, ему скучно среди доходяг. Не выдер­ живает: вскакивает с койки и бегом к шведской стенке. Но делать на ней ничего не умеет. Был бы я здоров, показал бы, какие вещи на ней можно делать. Остальные меня по­ старше — лет семнадцать-восемнадцать. А тот больной, к которому каждый вечер приходит мать, совсем взрослый .

Еды дают мало, но я поправляюсь. На табурете, возле двери палаты, стоит большая бутыль. В ней хвойный на­ стой. Каждому разрешается — даже поощряется — этот настой пить. Я иду в туалет и выпиваю стакан этой зеле­ ной горько-смоляной воды. Больше не выпить .

Главное — раны и язвы стали сохнуть, на их месте по­ явилась розовая кожица — как заплатки. Мне бы хоте­ лось обо всем этом рассказать матери .

Сегодня к вечеру был артобстрел нашего района. Боль­ ные зашевелились, смотрят на дверь. Ни одной сестры! — и правильно, если сюда шарахнет, сестра не помощь .

Здесь никто ни с кем не разговаривает .

На завтрак дали яйцо. Я бы половинку отдал матери .

64 Борис Иванов Мне кажется, я живу здесь давно. Был маленький — а потом живу здесь. Больше всего помнится: раньше на мне жили вши.. .

В ужин нянечка принесла записку от матери. «Доро­ гой Басинька, не беспокойся обо мне. Тебе нужно окреп­ нуть — это самое главное. Клава умерла. Похоронить еще не могу. На улице с каждым днем теплее. Я плачу, когда думаю, что с тобой мы остались совсем одни. Я завтра приду под лестницу в три часа. Покажись, если начал хо­ дить. Твоя мама» .

Записка пахнет дымом и матерью .

Генка выходит в коридор. Его лучше не трогать. В его теле глухая страсть. Если поперек коридора поставить сте­ ну, он умрет подле ее, как погибает рыба, не пускаемая к нерестилищу. Медсестры расставляют руки: «Больной, подходить к лестнице нельзя! Ты хочешь, чтобы тебя выпи­ сали!» Генка обходит их. Он слишком занят, чтобы отвечать на их запреты, — каждый маневр ему дается с трудом .

Каждый день в три часа останавливается у перил и смотрит вниз .

Стационар на последнем третьем этаже. На первом этаже — вестибюль поликлиники. Оттуда тянет холодным сквозняком. Сверху видны только головы: в шапках, ко­ сынках, платках. Бредут одиночки, ведут доходяг. Заносят ногами с улицы снег .

Здесь беспокойное место. Сквозняк продувает изно­ шенный больничный халатик. И не бывает так, чтобы внизу не произошло событие, — а иногда два, а то и три .

Кто-то не выдержал: в больницу не взяли, кто-то уже не может объяснить медсестре, что с ним, — а только после объяснений, сестра пускает к врачу в кабинет, кто-то по­ нял, что уже никто и ничто ему не поможет, — и начинаБелый город ются рыдания, в которых Генка слышит и ненависть к другим, которые не могут быть более достойными со­ страдания, чем он, и непоправимое одиночество, и при­ творство, потому что человеку не дано знать предела стра­ даний, но лишь изобразить его .

Врачи из сотни выберут одного-двух. Медсестры воз­ несут их на носилках в палаты стационара. Генка — этот одряхлевший от истощения пророк — сверху увидит чу­ жое лицо, которые долго не покинет его память, и станет решать: выдивет лили отмеченный случаем человек .

Серый платок матери узнает сразу. Она останавлива­ ется, поднимает лицо, улыбается опухшими, мокрыми от слез глазами. Ее жалость к Генке безгранична — усталая и больная, она будет продолжать жалеть его до последних дней своей жизни, а Генка — сжимать губы, потому что именно материнская жалость дает ему почувствовать са­ мого себя .

В его руке пакетик, в котором всё — половинки, — половина мясного биточка, половина кусочка булки, фри­ каделька, выловленная из супа, половина сахарного пес­ ка, который выдают утром... Иногда ему удается найти те­ семку или нитку — обвязать посылку, иногда у него нет ничего, кроме газетной размокающей бумаги. Но в любом случае он должен отослать матери свою половинку. Па­ кетик летит вниз, разбивается, мать собирает, что можно собрать. Он снова видит ее лицо, что-то хочет ему сказать, почти ничего он не слышит; почти всегда внизу появляют­ ся белые халаты, которые оттесняют мать к выходу.

Ня­ нечка принесла Генке записку:

«Басинька! Ты отрываешь от себя необходимое, а тебе — жить. Много говорят о прибавлении норм к 1 мая. Про­ читала объявление: в ремесленные училище принимают подростков с 14 лет. Питание по рабочей карточке, одева­ ют. Самое главное, чтобы тебя подправили. Не помню, писала тебе, что Клава умерла. Похоронить еще не могу .

Мама» .

66 Борис Иванов В палате полутьма. Генка проснулся. Медсестры бес­ шумно, как тени, разносят завтрак. Когда медсестра на тумбочку расставила: блюдце каши, два кусочка булки и фунтик сахарного песку, Генка все вспомнил и постарался заглянуть ей в глаза. Их взгляды не встретились — какое ей дело до одного из доходяг, облысевшего от цинги. Но Генка понял: эта молчаливая, сосредоточенная на чем-то своем женщина могла это сделать и она это сделала. И если не поторопился в том убедиться, то только из мудрой предосторожности: не нужно терять сразу всё, лучше всё терять понемногу .

Завтрак еще не закончился, в палату вошла и к нему направилась докторша. Пододвинула к кровати стул, теп­ лыми руками нащупала пульс. Затем подняла одеяло, бро­ сила взгляд на язвы, затянувшиеся лиловой кожицей, на­ звала по фамилии и сказала, что сегодня его выписывают .

Мать уже вызвана. Ему нужно спуститься в бокс, там оде­ нется во все домашнее. И все-таки Генка еще надеялся, запуская руку под подушку, — его сокровище цело .

Нет, шарить было бесполезно. Медсестра еще вчера знала, что утром его выпишут, ночью вытащила из-под его подушки сахар, много сахара, двести грамм сахара — весь паек сахара последних дней. Накопил его, потому что пакетики с сахарным песком разбивались, и мать, он ви­ дел, каждый раз встает на колени и пытается сгрести его вместе со снегом. Ночью открыл глаза: прямо над ним бе­ лело взрослое лицо и чувствовал движение чужой руки под подушкой. Он выбрал сон, потому что даже страшный сон был лучше страшной яви .

Он, обкраденный, не станет вопить и жаловаться. Он имеет полное право презирать тех, кто отвечает за спра­ ведливость. Когда на носилках его принесли в палату две недели назад, все, кого он в ней видит, уже были здесь, но его выписывают первым. Его изгоняют за то, что они с ним ничего не могли сделать. Они же, не пуская его к лес­ тнице, кричали: «Больной, это нельзя делать!», «Больной, Белый город мы тебя выпишем!» А он не мог им объяснить, почему он это делал. Вот и все. Он не нужен здесь такой. Назидание не помогает таким. Его надо скорее выписать. Обворовать и выписать .

Потом в стационаре будут пересказывать, как одна жен­ щина подбросила чужого ребенка в стационар (у Генки и матери были разные фамилии) с тем, чтобы в стационаре сам подкормился и, по уговору, с нею бы делился. «Надо же так придумать! Хитрая женщина!..»

ТРАМВАИ ПОШЛИ

На теневой стороне улицы приморозок, на солнеч­ ной — от стен домов идет тепло, да и асфальт здесь под­ сох. Уже обутые в боксе новые ботинки — неизвестно, как их достала мать, — намекнули на праздничность наступив­ шего дня. Праздник, потому что все новое. Скукожился за пару недель грязный снег, в небе расплылся желтым пят­ ном Гелиос. Новое чувство равенства с матерью, которое, он догадывается, радует и ее, идущую рядом с ним. Они вышли из зимы. Они вышли только вдвоем .

Души черных, зимних, закутанных во что попало ус­ нувших людей, кажется Генке, еще остались там, в опус­ тевших домах, из дворов которых сквозит затаившимся холодом. Невозможно смотреть на тех, кто жмется к про­ плешинам залежалого снега, таща на санках свой покой­ ницкий груз. Должно пройти некоторое время, чтобы при­ выкнуть к тому, что из зимы вышел и кто-то еще .

— Что собираешься делать? — осторожно спрашивает Варвара .

— Поступлю в ремесленное училище. Там дают рабо­ чую карточку .

С этой фразой Генка вступил во взрослую жизнь. И не в худший день .

Оказалось, что именно с сегодняшнего дня в городе начали ходить по нескольким маршрутам трамваи, — 68 Борис Иванов слышен визгливый шум их колес на поворотах, так похо­ жий на звук приближающегося тяжелого снаряда. Этот апрельский мир был совсем не против того, чтобы Генка поступил в ремесленное училище. Через сто шагов они уже стояли у объявления, о котором Варвара писала в ста­ ционар. В объявлении не было сказано, что учащиеся по­ лучают «рабочую карточку», но слова «питание учащихся проводится по нормам рабочего снабжения» Варвара и Генка, обсудив, признали равносильными .

Приемная комиссия работала здесь же — в особняке райисполкома. Врачи энергично проводили медицинс­ кий осмотр. Жидкая очередь из подростков быстро подве­ ла Генку к весам. Врач говорит, медсестра записывает. Ген­ ка узнает: его вес «29 кг», что-то было сказано о цинге, о кожных покровах. Прослушивание, простукивание — все благополучно, и — провал. Врач попросил Генку сделать 12 приседаний. Присел, — а встать не сумел уже после первого. Проверяющий отправился переговорить с дру­ гим врачом. Генка только в этот момент понял, что ему никак нельзя возвращаться в зимнюю комнату, что-то в его жизни в этом случае не произойдет, и на то, что может сделать, уже не решится. Доктора приблизились, окинули его взглядом: «Ладно, — сказал главный. — Подойди к секретарю». Это значило: он принят .

С направлением в РУ вышел на улицу. Варвара его ждала. Генка продолжал говорить взрослыми фразами .

Нет, домой заходить он не будет. Нужно найти это учили­ ще, сдать документы. Тогда его устроят в общежитие и с завтрашнего дня поставят на довольствие. Провожать его не нужно. Нет, он чувствует себя хорошо. Номер трамвая, который ходит на Васильевский остров, ему назвали. «Вот адрес...»

Ботинки немного жали ноги, но ничего, расходятся .

По небу весело бежали белые облачка. Из-за угла выш­ ло красное туловище трамвая № 12. Он чувствовал себя прежним легким мальчишкой, а новую жизнь — начи­ Белый город нающимся приключением, похожим на прежние игры .

Трамвай подошел, распахнул двери, но Генка никак не мог войти в вагон — не поднять ногу на подножку. Тот ис­ пуг, который охватил его, когда врачи решали — годен ли он для того, чтобы начать новую жизнь, вернулся к нему .

Трамвай продолжал стоять, а Генка дергал то одной ногой, то другой, пока не увидел, как человек в зимней шапке, с опущенными ушами, подхватил двумя руками свою не­ послушную ногу, поставил ее на подножку, а потом и сам переместился в вагон.. .

Так началась его взрослая жизнь .

КСЕНИЯ МАРКОВНА

Ночью Ксения Марковна закончила свою работу. Ут­ ром оделась прилежнее, чем всегда. Посмотрела в зеркало:

как завязан платок, нет ли на лице следа копоти. Списки вложила в конверт, конверт — в папку, папку спрятала в сумку. Конверт со списками на всякий случай красным карандашом надписан: «В райисполком, первый этаж, комната 12, товарищу Воротникову!»

Нужно было попрощаться. Мысль поблуждала в поис­ ках: с кем? и остановилась. Постучала в ту единственную дверь, за которой в школе обитал человек .

— Марковна!.. Куда ж ты, милая, собралась?.. — пока­ залась тетя Маша .

Ксения Марковна в комнату проходить не стала. Сто­ яла возле вороха мётел, половых тряпок, картонок с мелом, немного торжественная и потому смешная, смешная для тети Маши, которая выкатилась из чистой половины ком­ натушки, все такая же, как в те времена, когда подавала звонки на перемены и управлялась в раздевалке. Ксения Марковна в ответ поморгала глазами .

Так они стояли друг против друга, давно знающие друг друга. Но чем они могли друг другу помочь?. .

— Куда идешь?.. Посмотри мороз-то какой! Присядь, и кипяток у меня есть .

Учительница должна была сформулировать то, что не было сказано даже самой себе. Она уходила — вот и всё .

Самое унижающее, что могло еще с нею в этой жизни слу­ читься, — остановиться в уже начавшейся дороге .

— Выпусти меня, тетя Маша. И не жди.. .

Они пошли по коридору. Тетя Маша говорила:

— Плоха ты что-то стала. Говорила, перебирайся ко мне — и теплее, и — все рядом кто-то.. .

— Конечно, Маша, лучше вдвоем, — бормотала Ксения Марковна, внутренне сжимаясь, чтобы защитить свое ре­ шение .

Белый город Из связки тетя Маша выбрала ключ к входной двери .

Вздохнула .

— Ладно, живая будешь — вернешься .

Всё по отдельности, наверно, не оправдывало приня­ того решения. Приступ смертельного горя, который пе­ режила ночью, мог бы не повториться. Ей требовалось так мало, чтобы без ропота продолжать жить — и умереть тихо, как умирал занесенный снегом город. А, может быть, до­ жила бы до весны .

Когда-нибудь и блокада будет снята. С большой земли придут люди, сильные и здоровые, понимающие, что пе­ ренесли люди здесь; загорится в квартирах свет, потечет из кранов вода, по квартирам разнесут хлеб, масло, сахар, напоят горячим молоком детей, а когда пойдут трамваи, тетя Маша даст звонок на урок... Но и тогда е г о не будет .

Е г о не будет уже никогда, никогда не заговорят дети, ко­ торые стали в списках одинаковыми «птичками». Перед ней открылась зияющая пустота .

Три недели назад ее вызвали повесткой в райиспол­ ком— к товарищу Воротникову, комната № 12, поручи­ ли выяснить, кто из учеников ее школы эвакуирован, кто из оставшихся в городе жив, кто — умер. Это очень важ­ ное задание, объяснили ей. Чтобы она могла быстрее его выполнить, ее устроят жить в школе под попечением тети Маши .

Вся школа боялась людей из дома с колоннами.

Никто из учителей не был спокоен за себя, когда объявлялось:

«Учительскому составу собраться в директорской». Наве­ дывавшиеся в школу казались Ксении Марковне людь­ ми непостижимыми, они знали причины всех событий и всех виновных в отклонении жизни от лучших целей. Они приходили, чтобы сказать: учительский коллектив рабо­ тает отвратительно, иначе чем объяснить наличие неуспе­ вающих учеников, школьники к работе на производстве морально не готовятся — что говорит о том, что осново­ полагающие труды не изучаются.. .

72 Борис Иванов Во время разборок все сидели, опустив голову, — ожи­ вал лишь директор школы, с упреком оглядывавший сво­ их подчиненных, — показывая: он не с ними, он с людьми из дома с колоннами. И, как всегда, ждали, когда же будет огла­ шена действительная причина чрезвычайного собрания .

Вся школа эти причины обычно знала. Перед канику­ лами, например, в больницу отвезли девятиклассницу Иру Гурьянову: несчастная любовь, люминал, «скорая по­ мощь»... Товарищи на весь район сделали вывод: «в школе № 17 процветают декадентские настроения...»

Ксения Марковна ужасно боялась ответственных то­ варищей. Они не понимали главного — детей. И вдруг, ей казалось, это может обнаружиться. И заранее краснела за товарищей от стыда. Когда-нибудь, — к тому времени она станет седовласым ветераном школы, — кто-то из важных лиц, может быть, встанет и скажет: «Ксения Марковна, расскажите нам: какие они, дети». И она начнет говорить.. .

«Детей нельзя знать — их нужно любить и им помо­ гать, — повторила бы она слова своего любимого профес­ сора пединститута. — Когда вы детей любите, от вас не скроются их дарования. Постарайтесь, как умный педагог и взрослый человек, им помочь свои дарования развить .

И если не развить, то не окажитесь сами препятствием на пути их развития — не совершите этот самый большой из всех грехов, который может совершить учитель» .

Бездетная учительница ревновала детей к родителям .

По сравнению с нею они были наделены священными полномочиями. Они имели право сказать: «Ксения Мар­ ковна, не портите похвалами моего Вовку — из него рас­ тет подлец и хулиган!» И пригрозить жалобами на нее ди­ ректору школы. Под такими упреками Ксения Марковна сжималась, ей становилось стыдно за свою воспитательскую самонадеянность — могли и уволить из школы, и стыдно за свою бездетность. А родителям нужно было время, чтобы осмелиться в Володе вновь увидеть черты, которые дано было увидеть только ей .

Белый город

По вечерам записывала в свой дневник:

«Олег Скворцов меня сегодня крайне удивил. Такая вспышка, — при его обычной уравновешенности, и — грубость!!! Но как он страдал, когда после уроков я попро­ сила его объяснить, что с ним случилось! Слезы выступи­ ли на глазах — но промолчал. Между Скворцовым и Ми­ шей Буркаем пробежала кошка. Если из-за девочки, то, скорее всего, — Лены Васильевой. Но дело, кажется, в том, что в последнее время Миша все больше захватывает ли­ дерство в классе. А Олег — интеллигентен и индивидуален .

Я рассказала Севе об этом конфликте и о том, что не знаю, есть ли в этом случае педагогическое решение. Мо­ ему Севе быть бы учителем! “Решение? И еще какое име­ ется! — рассмеялся он. — Поручи Олегу составить план экскурсии, которую ты задумала. А Буркаю — ее органи­ зовать. Уверен, это не только их примирит — станут милприятелями...” Он стал говорить, что каждый человек лишь тогда живет с чувством удовлетворения, когда сбли­ жается с людьми, его дополняющими. “Вот пример: ты и я. Ты же моя любимая половина” .

Сева часто говорит такие необыкновенные вещи, пос­ ле которых долго не могу уснуть. Вот он давно спит, как ни в чем не бывало. А я всё думаю — я такая маленькая в его огромной душе! Он для меня не любимая половина, а любимое — всё...»

«...Я была невнимательна и несправедлива к Коле Печёнкину. Он растет без отца, у него несносный характер, некрасив, грубит. Больше всего я винила его за то, что он заставляет свою мать плакать. Боялась даже думать о его будущем. Но какое он написал сочинение — смелое, сер­ дитое! Чувства! Мысли! Он грубит, потому что неудовлет­ ворен, потому что страдает сам. “У-у,— сказал Сева, когда стал читать сочинение,— как его несет!” Прочитав, ска­ зал: “У мальчика определенно талант. С этим тебя и по­ здравляю” .

74 Борис Иванов Я представила Печёнкина в старости — знаменитым, награжденным, в окружении учеников и почитателей. И как бы хотелось мне оказаться среди них. Если б такое было возможно! Я больше ребенок, чем сердитый Печёнкин...»

И так день за днем — Всеволод и дети, дети и Всеволод .

Последняя запись в дневнике:

«Сегодня директор объявил, что наша школа закрыва­ ется на неопределенное время. Впервые подумала о нашем директоре с сочувствием. По-своему он любит свое дело .

Мы, учителя, даже не шелохнулись. Все подавлены .

Надежд никаких. Школа для многих была местом, где мы не чувствовали себя совсем одинокими перед войной, го­ лодом, зимой, смертью. От Севы писем нет...»

Были ужасные морозы, ночные очереди за хлебом, мет­ роном, который вдруг, оживал в репродукторе, то замол­ кал. Казенный язык сообщал о нормах выдачи продоволь­ ствия по карточкам на новую декаду месяца... Что-то на еду меняла, как-то грела воду. Дни проходили в беспамятстве .

...А письмо не пришло — пришел после Нового года человек .

Большой, сутулый, в обтрепанной шинели.

Стянул с головы шапку:

— Перфильева?.. Я из госпиталя... Не сяду — спешу, как бы на машину не запоздать. Пришел сказать, нет у вас больше мужа, нету Всеволода Юрьвича... Нету... нету.. .

Виноватый я. Не вынес тело Всеволода Юрьвича... Где ж там — в разведке-то! Шмякнуло и меня, и его. Меня — в руку, куда его — не спознать. Лежит — целый, как живой.. .

Взял бумажник. Еще теплый. Бумаги были, фотки.. .

А по госпиталям как! — одевают, переодевают, перево­ зят, прожаривают все, что на тебе ни на есть... Где-то и сцыганили. Бумажник .

Покивал Ксении Марковне как на образ. И оставил стоять одну, не произнесшую ни единого слова .

Белый город А на другой день принесли повестку из райисполкома, чуть не разорвавшую ее сердце. Одна мысль — жив-жив мой дорогой Сева, опровергнут в исполкоме красноар­ мейца, другая — держать ей завтра в руках официальную похоронку, и мир, который она уже увидела без Севы, та­ ким останется уже навсегда .

В доме с колоннами о Всеволоде Юрьевиче не было сказано ни слова. Как если бы ничего не случилось и он продолжает жить где-то там — в разведке, — где раненых подбирают и не подбирают, возят по госпиталям, меняют белье, наспех лечат, и оттуда приходят мужчины с плачу­ щим голосом .

Неотвратимая потеря откладывалась, переживет ее по­ том заново. К чему приведут ее мысли, еще не знает и не должна знать. Потому что в доме с колоннами ей дали важ­ ное задание. В заиндевелых домах страшное произошло и с детьми, и с родителями .

Семнадцать дней со списками учеников ходила по домам, квартирам, поднималась по парадным и черным лестницам, стучала кулачком в двери .

В темных закопченных квартирах со зловещими кори­ дорами увидела детей, жалких и печальных, равнодушных и отчаянных, готовых бороться со всем миром и с нею, Ксенией Марковной .

В квартире Сережи Козлова дверь отворила его мама:

— Он жив, но плох. Вы хотите его увидеть?.. — провела темным коридором в комнату, кивнула на старое кресло с общипанными, но еще кокетливыми кисточками. — Вот мой Сережа. Сережа, к тебе пришла учительница .

В полумраке не сразу разглядела Сережу Козлова, за­ бившегося в пальто и валенках в угол кресла .

— Мама, она пришла тебя ругать за то, что я не посе­ щаю школу. Я не пойду в школу. Я не хочу в школу .

— Сережа, я не пришла тебя ругать. Наша школа на время закрылась .

76 Борис Иванов — А что теперь делаете вы, Ксения Марковна? — с ум­ ной усмешкой спросил мальчик. — Вы принесли мне чтонибудь поесть — да?. .

— Я, Серёженька, составляю списки учеников нашей школы. Это очень важно сделать.. .

Сережа Козлов выставил из воротника пальто свое ху­ дое острое лицо:

— Вы не приносите, Ксения Марковна, нам поесть — вы составляете списки. Вы нас считаете, да?. .

Учительница потерялась:

— Да, Сережа, это важно.. .

Глазки мальчика засверкали. Он был беспощаден.

Он кричал:

— Вы плохая, никуда не годная учительница. Вы со­ ставляете список мертвых учеников. Когда свою работу закончите, умрут все!. .

Мать Сережи стояла за спинкой кресла и успокаивала:

— Вот это, Сережа, ты не должен был бы говорить.. .

Проводила до лестницы .

— Ксения Марковна, вы действительно ничем не мо­ жете нам помочь? Мы недавно с Сережей похоронили на­ шего папу. На очереди мы с ним... Вас послали обойти учеников ведь не для того лишь, чтобы поставить птички!

Я знаю, — вдруг крикнула женщина, — вы распределяете помощь! — Рука женщины вцепилась в плечо учительни­ цы. — Дайте мне ваши списки. Я посмотрю, что вы там поставили.. .

— Поверьте, я ничего не распределяю... — вскрикнула Ксения Марковна и стала долго и сбивчиво объяснять, почему и зачем она пришла к ним, к Козловым. Ничего подобного — против Сережи Козлова она не поставила в списке «птичку», «птичку» она ставит против имен тех, кто умер, например, — Володи Смолкина, Иры Махоткиной, Вити Ургант... — Вы поняли меня?

Ксения Марковна уходила, держась за сердце и пряча тетрадь со списком под пальто .

Белый город Входила в квартиры, на порогах которых уже угадыва­ лось: здесь живых, увы, нет. В ворохе тряпья находила застывшие, неузнаваемые тела учеников. Шептала: «Митя Скородумов, мой мальчик. Я не сердилась на тебя. Ты все­ гда исправлял свои двойки. А неаккуратность!— это про­ ходит с годами...»

Она не могла покинуть тело мертвого ученика, не про­ изнеся слов утешения, в котором припоминала его черты и поступки, достойные любви, и прощались прегрешения .

Витя Косимов лежал в кровати рядом с застывшей ма­ терью.

Он сказал тихо и приветливо:

— Здравствуйте, Ксения Марковна. Я в школу уже не могу ходить. Но я еще не все забыл... Вот — Петр Первый родился в 1686 году, а когда умер, вспомнить сейчас не могу.. .

Отправляя на работу, тетя Маша сунула учительнице ломтик хлеба. Ксения Марковна протянула хлеб Вите .

Мальчик заплакал. Раньше к нему заходила сестра мате­ ри, но уже третий день никого не было .

— Ты — мужчина, Виктор. Не плачь. Я попробую тебе помочь.. .

Ей удалось разыскать управдома. В полушубке, в шап­ ке с завязанными ушами, окруженный паром собственно­ го дыхания, и как будто чего-то ожидал в своей конторе .

Оберегая свое тепло, под нос сказал: «Скажите, скажите мне, что я должен сделать в связи с вашим учеником! По­ звонить? — Телефон не работает. Сказать? — Кому ска­ зать, что один из моих жильцов умирает?.. Почему я сам здесь сижу, вы знаете? — Потому что в это время начина­ ется обстрел. Во! Слышите?.. Начинается.

И есть приказ:

управдомам быть на местах во время бомбежек и обстре­ лов... Вот я и сижу .

Миша Буркай, живущий в том же доме, сидел перед открытой дверцей «буржуйки». В топке горели книги в дореволюционных переплетах.

Отсветы огня бегали по его лицу:

78 Борис Иванов — A-а, со школы пришли! А помните, вы нас пугали — рассказывали: когда припасы у осажденных кончались, они начинали есть собак, кошек, крыс. Где, Ксения Мар­ ковна, кошки, где собаки. Где крысы? Крысы!.. Буденный с Ворошиловым, наверно, давно уже своих коней съели.. .

Он рассмеялся. Глаза по-стариковски скрылись в дис­ трофических отеках .

...Иногда ей кричали через дверь: «Уйдите!»

В одной квартире хотели убить или ограбить. Ее мучил живот — утром тетя Маша накормила ее какой-то стран­ ной кашей. Зашла в квартиру — показалась, в ней не было жильцов. Нашла пустую кладовку, в которой решилась присесть. Оказывается, за нею кто-то крался. Прижалась в угол. Выход из кладовки загородил мужской силуэт. Руки человека зашарили по стене. В одышливом дыхании мир­ но копошились слова: «Где же ты, сволочь? Б-оль-ша-я умелица от людей прятаться...» Спасла темнота и немощь самого злодея .

В последние дни Ксения Марковна ходила все медлен­ нее, путала номера квартир, попадала на другие лестни­ цы. Но принуждала себя двигаться, пока вечерний мрак не заполнял дворы и лестницы .

Ее посещали разрушительные сомнения: не впустую ли потрачены годы на преподавание истории. Прежде ве­ рила: история — наука, а наука не знает ошибок, допуская лишь «уточнения и добавления»?.. Пришла ИСТОРИЯ и отобрала у нее всё. Кто она и ее умирающие дети — «уточ­ нение и добавление»? История исчезает, когда не остается ничего — ни авторитетов, ни крыс .

Вчера пришла по адресу Вали Курнаковой. В комнате с выбитой взрывом оконной рамой нашла ее, свернувшу­ юся калачиком на диване. Из-под вязаной шапочки вы­ пали ее беленькие кудряшки, ладошка в рукавичке при­ крыла уши. Показалось, что девочка заснула .

— Валечка, Валечка, ты слышишь меня? — хотела со­ греть ладони Вали в своих руках. Они поддались со скри­ Белый город пом мертвого тела... Смотрела и не могла оторвать взгляда от ее застывшего лица. Плакала и говорила:

—...Милая девочка, милая девочка.. .

Я — взрослая женщина, — а хотела хотя бы один час побыть тобою .

Я хотела узнать, что значит жить, когда светятся, как у тебя, глаза, вьются, как у тебя, волосы, а любое платье гордится тобой, если ты задумывалась, — то о чем?., беспокоилась — по какому поводу?. .

Тогда бы я перестала быть смешным человеком — МоркОвной, как вы меня звали.. .

Я бы не мучилась тревогой, что рядом с Всеволодом Юрьевичем я заняла чье-то место .

И говорила бы то, что чувствую, никого не спрашивая, имею ли на то право .

Ты говорила, как будто в окно дунул ветер, а с ним — бабочка. Как мило ты смешила класс своей речью!. .

Как я любила весь класс, когда с восторгом тебе начи­ нали подсказывать с первой до последней парты. Эти жертвоприношения были прекрасны. Милое создание.. .

Все виноваты перед тобой.. .

Вчера сделала последний обход. Списки переписывала до позднего вечера. Против умерших — ставила птички, против живых — крестики, и так за фамилией фамилию, за классом — класс. Ночью проснулась .

Во сне увидела знакомый берег моря, вспомнила даже время, когда там в последний раз была. Только никогда не было так пусто на пляже, не было таких туч страшно кри­ чащих чаек. Птицы окружили ее, их крылья и страшно разинутые клювы, еще немного, начнут хлестать и кле­ вать ее. Спасение одно: крошить хлеб и бросать во все стороны. Но кончается и хлеб... в ужасе открыла глаза и поняла: она совершила непоправимую ошибку — испор­ тила списки. Имена живых детей она отметила крестика­ 80 Борис Иванов ми, а мертвых — птичками. Потому они и явились чайка­ ми, чтобы отплатить ей за это .

Как она могла перепутать — в райисполкоме ей внятно наказали: «Ксения Марковна, имена погибших помечай­ те крестиками, а живых — птичками» .

«Ты встанешь — и переделаешь!» — приказала себе. Но не встала и не переделала, потому что из другой — не ноч­ ной — тьмы пришло короткое и ясное послание: УХО­ ДИ... Утром послание удовлетворило ее простотой и яс­ ностью .

По дороге в комнату № 12 дома с колоннами зашла вы­ купить хлеб .

В маленькой булочной люди стояли тесной очередью .

По черным морщинистым физиономиям трудно было по­ нять, кто мужчина, кто женщина. Каждый входящий не отличался от стоящих за хлебом, но каждый еще сохранял о себе представление, каким он прежде входил в присут­ ственные места. Присоединение к пугающим несчастным было постоянным унижением — ты такой же, как все .

Чадила коптилка, и только там, где в маленьком про­ странстве горела керосиновая лампа, стояли весы, блис­ тали ножницы, выстригающие из карточек талоны, и полотно ножа кроило маленькие буханки на крошечные кирпичики. Там слышались вопросы и ответы: «На сегод­ ня?», «На сегодня»... «На сегодня?», «На сегодня и на завтра»... «На завтра». Слова «На завтра» выдавали тяже­ лую тайну. «На сегодня», не без гордости говорил тот, кто еще держался, — брал хлеб только на текущий день, он скажет «на завтра» только тогда, когда козырей в борьбе за жизнь у него на руках уже не останется .

Иногда у лампы тишина вдруг взрывалась, и мгно­ венно вся булочная начинала кричать, слабо толкаясь, но достаточно сильно, чтобы кого-нибудь опрокинуть. За­ жигались глаза, поднимались сухие руки, очередь смеши­ валась — все сразу забывали, кто за кем стоял. «Бардак», «дистрофик», «бог», «гитлер», «карточка», «калории» — Белый город словарь, которым объяснялись встревоженные и мало по­ хожие на себя люди .

Полузакрыв глаза, Ксения Марковна приближалась к керосиновой лампе. В себе она чувствовала океан терпе­ ния, потому что видеть все это ей оставалось недолго. Из булочной пойдет в дом с колоннами, потом еще дальше и дальше — в дороге пощипывая хлеб, чтобы продержаться до конца.

Вытащила карточку и держала ее в руке:

— Милая, — тихо сказала продавщице,— дайте мне, пожалуйста, хлеб на завтра и послезавтра. Знаю, на пос­ лезавтра вы не даете. Но мне нужно сделать одно дело .

Будьте добры... — учительница продолжала убеждать жен­ щину. — Я могу вам показать... списки... Если бы вы их видели, вы уступили бы мне... — она говорила вежливо, с безразличием к тому, понимает ее женщина с ножницами или нет. Ее спокойствие можно было принять за безумие .

Ножницы блеснули и оставили в карточке огромную рану, которая казалась больше того хлеба, который она получила в руки. На улице отщипнула корочку, положи­ ла ее в рот — и в желудок потекла горьковатая струйка хлеба, в котором были и бумага, и жмых, но и несколько зерен хлеба, который когда-то колосился под дождями и солнцем .

Уже показалось большое желтое здание, когда послы­ шались пугающие звуки. Но случилась не тревога — на­ встречу шла женщина. Она не то пела, не то кричала. Ее голова была не покрыта, волосы развевались. И хотя тро­ туар был широк, Ксения Марковна отступила к стене дома, потому что, казалось, женщина обязательно ее заденет .

Сильная, вызывающе красивая женщина прошла мимо учительницы, прижимала к себе укуток, качая его и по-де­ ревенски причитая: «Маленький мой, как мы теперь с то­ бой жить-то будем! Как теперь накормлю я тебя! Сол­ нышко мое, прости меня, никому не нужную...»

Улица уже знала, женщина с ребенком погибает — у нее пропали продовольственные карточки .

82 Борис Иванов — Гражданка, гражданка, — позвала Ксения Марков­ на, не в силах женщину догнать. — Я же кричу вам, а вы.. .

Женщина остановилась. Они подошли друг к другу .

Маленькая учительница и большая женщина .

— Мадам, возьмите этот хлеб! Мне не надо... Правда, поверьте.. .

Когда учительница вспомнила, что теперь и хлебная карточка ей не нужна, женщина была уже далеко — рука учительницы напрасно потянулась ей вслед .

В вестибюле дома с колоннами, с лепным потолком и высокими зеркалами, поседевшими от изморози, она по­ просила высшее существо, чтобы ее здесь не ругали, не хвалили и не попытались задержать .

— Здравствуйте, товарищ Перфильева. Садитесь. У нас не жарко, но расстегнуться можно .

Учительнице нравился этот человек — его лицо, по­ крытое морщинами усталости и воли, то становилось помолодому непосредственным, то мгновенно каменело, когда Воротников гремел своим голосом в телефонную трубку. В стороне на ручке кресла сидела женщина, при­ стально разглядывающая Ксению Марковну .

Потом Воротников вышел с женщиной в соседнюю комнату. За время их отсутствия учительница размотала головной платок, открыла сумочку, выложила на стол списки. Потерла шершавые ладошки и принялась терпе­ ливо ждать .

— Так, так, — сказал приятный человек. — Это спис­ ки?.. Спасибо вам большое. Пунктуальный вы человек.. .

— Я, кажется, сделала ошибку, — решила предупредить учительница, — я помечала птичками детей умерших — их намного больше, чем живых, а живых — крестиками .

— Ничего страшного, — просто сказал человек.— Да­ вайте я сверху напишу, что вы сказали. Хорошо... Послу­ шайте, — сделал он паузу, — тут наш товарищ только что видел, как вы отдали свой хлеб женщине?. .

Ксения Марковна кивнула и подобие улыбки мельк­ нуло в ее глазах .

Белый город — Разве у вас есть лишний хлеб! Вы можете отдавать свой паек первому попавшемуся человеку на улице?

— Она плакала. У нее ребенок .

В разговор вступила женщина:

— Но вы отдали не свой хлеб. Вы столько не получае­ те. Там было больше... Это странно. Откуда у вас лишний хлеб?. .

— У меня нет лишнего хлеба, — тихо сказала Ксения Марковна .

— У вас нет лишнего хлеба, а хлебом разбрасываетесь! — строго потребовала: — Отвечайте, откуда у вас лишний хлеб .

У Ксении Марковны задрожали колени, никогда в жизни она не оказывалась в положении преступницы .

Попыталась улыбнуться, но не потому, что хотела распо­ ложить к себе допрашивающих ее людей, а потому, что увидела: то расстояние, которое их разделяло, — его не преодолеть. Они никогда не скажут: «Ксения Марковна, расскажите нам, какие они — дети! Они твердо знают, что отдавать свой хлеб детям просто так нельзя .

Ее тренированный педагогический ум представил их такими, какими они были в детстве, — в детских брючках и юбочках. Там они были нормальными детьми. Но у них были другие учителя.

Она сказала:

— Я пометила крестиками школьников, которые еще живы. Помогите им, чем можете, — они находятся в очень, очень плохом состоянии... — И взялась за сумку .

— Ксения Марковна, покажите-ка вашу карточку, — сказал ответственный товарищ .

Учительница положила карточку на стол и повернулась к выходу. Они увидели в карточке вырезанные талоны .

— Ксения Марковна, что вы! Мы не отбираем у вас карточку. Вы отзывчивая женщина, но вы не смейте отда­ вать то, что положено вам. Мы с вами не отвечаем за каж­ дую разиню, которая теряет карточки. Что касается детей, мы знаем их настоящее положение.. .

84 Борис Иванов Учительница закрутила платок вокруг головы, натяну­ ла варежки и вышла на улицу. Ничего Ксения Марковна не хотела знать, ни о чем не хотела помнить — внутри ста­ ло просторно. Теперь она может думать о чем угодно, идти куда глядят глаза. Но это была горькая свобода, и слезы сожалений, которым не было конца, побежали по щекам .

Горе тому, кто верил прекрасному в этой жизни .

Еще ночью поняла, что не хочет умереть ни в постели, ни в темных тесных дворах, ни на улице, где ее тело тотчас заметят и слабые руки всю обшарят. Она уйдет в поле, где много неба, а под снегом трава. В поле убит Сева — и ее место тоже там .

Она спросила мужчину, тащившего за веревку санки с несколькими дощечками:

— Вы не знаете, как можно выйти за город?

Он не удивился. Только поинтересовался, не думает ли она, что за городом дров больше. Размышлял долго. Его озябший нос висел над нею .

— Идите до Московского вокзала, а оттуда по путям:

станции «Сортировочная», «Фарфоровый пост»... Там уже поле.. .

Она пошла серединой улицы, как шли все. Пошла бы­ стро, даже дыхания перестало хватать, — потому что шла к Севе, потому что солнце, купаясь в искристом воздухе, уже заходило за дома.

В ту же сторону шла она не одна:

кажется, вся улица двинулась туда — в поле, к мужьям, братьям, детям. Казалось, невидимые волны человечес­ ких стремлений пронизывали морозный воздух и, не стал­ кивая между собой, влекли каждого к его собственному пределу .

...Некоторое время ее и других идущих держали в па­ радной дома. В порыжевшем на закате небе раскаленно визжали снаряды и падали с глухим грохотом сердито и не страшно. Потом она снова шла, но теперь почему-то с нею не было сумки .

Белый город Потом промчалась пожарная машина. Потом прошла дом, в котором когда-то побывала в детстве, — он был разрушен .

Увидев вокзал, заволновалась, но вокзал был закрыт .

Спросила мужчину — мужчины должны знать, где поля, на которых они воюют. Учительница, наверно, показалась прохожему смешной. Он растягивал губы, посматривая на маленькую, решительно настроенную женщину, не пони­ мающую, что искать поле — это просто смешно. Он был очень грязен — и лицо, и пальто, зубы были тоже черны .

— Дамочка, идите по десятому маршруту, помните, как «десятка» ходила? Дойдете до Ржевки, до кольца, а там п-о-о-лей этих! — выбирайте, какое понравится, — и снова показал черные зубы .

Она шла мимо дворов с разобранными заборами, раз­ валин домов, булочных с толпенками меняльщиков, сол­ дат с опухшими лицами, баррикад, с проходами для про­ езда, мимо надолбов.. .

Вот Ржевка. Уже стало темно. В маленьких домиках топили печки, кое-где огоньки просвечивались сквозь светомаскировку, за которой здесь, на окраине города, наверно, особенно не следили. Мертвая тишина стояла над улицей. Только чуткий слух мог различить в воздухе глухое шевеление далекой войны. Стали попадаться мес­ та, которые можно было бы принять за поле, но она пони­ мала, это пустыри, на которые сваливали мусор, сейчас под сугробами невидимый .

То чувство свободы, которое испытала, покинув рай­ исполком, сжималось, сокращалось — оставался лишь маленький комочек, его грела робкими картинами дет­ ства, воспоминаниями о тете Маше, муже, который давал ей смелость жить до сих пор, о каких-то песнях, о какихто стихах, о какой-то музыке. Все это, разбуженное в па­ мяти, переместилось вперед — в пространство впереди .

Теперь пустота и одиночество приобрели конечный раз­ мер. Тяжело и все слабее дыша, учительница уже с трудом передвигала стынущие в бурках ноги .

86 Борис Иванов Широкая дорога закончилась, дальше пошла — узень­ кая и чистенькая. По ее сторонам показывались кустики .

Они торчали из-под снега, как скелетики, и дрожали на ветру, от которого слезились глаза. Учительница прикры­ ла веки, и казалось, что не идет, а падает в темную про­ пасть, и хотелось выставить руки. Здесь уже не было ни домов, ни заборов — тут началось настоящее поле .

Оставалось самое простое — дождаться, когда остано­ вятся сердце и ноги, только усталость и город — он будто вслед за нею передвигал свои опухшие от водянки ноги и наваливался на нее сзади темной горой. Остановилась, качнулась. «Боже ты мой...» — повела застывшими губа­ ми. «Еще немного», — проговорила себе... Комочек жиз­ ни совсем съежился и застыл .

Высоко над полем показался огонь. Не она, а кто-то другой удивился в ней: ах, вот оно как! Вот, как оно при­ ходит. Вот так было с дорогим Севой.. .

Огонь качался и приближался. Учительница остано­ вилась. Ее глаза не отрывались от огня. Двигались с ог­ нем и тени. Потом послышался скрип шагов, который показался ей угрожающим. Хотела уйти в темноту, в дрожащие кусты. Но сугроб по сторонам дорожки был слишком высок .

Это были люди. Их было человек десять. Они разгова­ ривали. Один из них нес фонарь, поднятый на длинной палке .

— Эй, кто тут?— окликнул ее напряженный голос .

Свое «я» Ксения Марковна еле услышала. Люди подо­ шли. Свет бил в глаза. Они были в шапках, рабочих BTниках и валенках .

— Из города пришла?.. Менять, что ли?. .

- Что есть у тебя?. .

— На деньги, что ли?. .

Они не удивлялись ее молчанию. Они сами решали, кто и зачем в такое время приходит на их поля .

Белый город — За молоком, наверно, — предположил один .

— За молоком, значит, — удостоверил другой .

— Молоко у Кругловых. Больше ни у кого здесь нет .

— Что-то не слышал я, что Васька молоко торгует?.. — засомневался кто-то .

Заговорили о молоке между собой. О борьбе, которую ведут между собой военные части. В начале один началь­ ник дал команду корову на мясо зарезать. Но другой уже выписал Кругловым справку о том, что корова приписана к госпиталю — тяжелораненым молоко требуется. Но хо­ дит слух, молоко отвозят одному туберкулезному началь­ нику повыше всех. И за коровой следит НКВД. Они и сено подвозят. Разговаривая, пошли дальше, оставляя после фо­ наря смертельную тьму.

Но один оглянулся:

— А к Кругловым еще идти — будет сверток направо, — там дом их и стоит. Смотри, не пройди.. .

И еще послышалось:

— Эх-ма! Что только сейчас не деется, где народ ни бродит!. .

Мысли Ксении Марковны спутались. Поле, корова, мо­ локо. Люди объяснили, пройти ей осталось совсем немного .

Помогая себе руками, поднялась на пригорок. Ветер закру­ тил юбку, заморозил. Черный дом приблизился. Вот дверь, крыльцо, но ступенек нет — метель намела сугроб.. .

— Мать моя родная! — всегда радостно вскрикивала Настя Круглова, когда рассказывала о появлении Ксении Марковны в ее доме. — Тихо. Как в погребе. Симка — по­ верите — не залаяла. А собака была: на дороге человек пройдет — она его уже облаивает! А тут человек к избе подошел — не слышит... И я ничего не слышу. Сплю-не сплю, — Васю поджидаю. И будто кто-то меня под бок подталкивает: будто что-то неладно надворе. Надоело га­ даньем мучаться — ругаясь иду. Ну и — тихо всё. Верну­ лась в избу — и будто постучал кто-то в дверь с улицы, на крюк закрытую, еще как в городе началось всё это .

88 Борис Иванов Зажгла лампу. Крюк откинула. Дверь толкаю — не от­ крывается, снегу нанесло. А я толкаю, спешу чего-то, кое-как пролезла: человеку крыльца лежит. Подбрасывали мертвецов-то! А я мертвецов, ужас, боюсь. Но тут — я не своя, под микитки хвать — живой-мертвый еще не знаю .

Тащу в дом. И скорее дверь закрывать, будто человека ук­ рала. Вот как!

А когда Вася пришел, я ее уж размотала. Шубами на лежанке накрыла. Вася ухо свое к носу ее приставил — го­ ворит: «Сопит» .

И наутро спит и спит. Не померла ли? — я подходила. А к обеду уже, вижу, смотрит. Смотрит на стакан молока.. .

Стали мы жить-поживать. А в мае — и травка уже по­ шла, и трамвай заходил — проводили Марковну в город .

Мы с нею плакали, а Вася мой — тот хохотун .

Через дверь слышался петушиный голос: «Ксения Мар­ ковна, Ксения Марковна!..»

«Боже мой! — роптала старушка. — Они пришли. Они всегда в марте приходят... Я попрошу их впредь хотя бы за день звонить», — ей казалось, что эта мысль пришла к ней сейчас впервые. Ей казалось, что и дверь, собственно, она еще не успела открыть, а они — Вася и Настя — с каж­ дым годом они становятся все меньше и меньше — уже ус­ пели ее обцеловать старыми, бескровными губами, затол­ кать подарками, без спроса вытащили тапочки — совсем не те, — и вот, разглядывают себя в трюмо — такого у них в деревне нет. И все это время в открытых дверях свечой стоит их племянник — «Племяш», большой, добродуш­ ный, который в жизни передвигался исключительно по чьему-нибудь понуждению .

Ксения Марковна смирялась. Прижимала седые воло­ сы к головке и во главе гостей входила в комнату. Указыва­ ла на стулья, спрашивала о здоровье, в то время как Настя Белый город исчезала на кухне, куда с шумом уволакивала сумку с про­ дуктами и откуда раздавались то возмущенные, то радост­ ные возгласы: «Спички? Где спички?.. Опять соли нет на месте, как в прошлом году... Нашла! Нашла!.. Разве можно соль держать открытой, она же тухнет!..» А Вася метался, спешил все рассмотреть, потрогать, изумляясь существо­ ванию ненужных вещей. Каждый год его осмотр завершал­ ся колебаниями: что там за книжища под потолком на пол­ ке — и решением: не упустить возможности ее достать .

Подставлялась лестница, и он убывал в полутьму припотолочного пространства, откуда доносились трудовые стоны, с которыми спускался вниз счастливый с дорево­ люционным изданием «Мертвых душ» Гоголя — и огля­ дывал всех: «Смотрите, что я нашел!»

Вася вращал толстые листы книги с иллюстрациями Верейского, а в коридорчике раздавались запах еды и звон посуды .

Ксения Марковна в низком кресле думала: «Я их по­ нимаю, им нужны развлечения, разнообразие и другие люди» .

Из кухни голос Насти доносил последнюю инфор­ мацию:

— Теперь у нас Ксения Марковна две козочки — Нин­ ка и Ксения. Я Василию говорю: «Ксеней-то зачем звать .

Есть у нас Ксения — человек добрый, хороший». А он:

«Так и козочка, смотри — добрая, хорошая». — «Ну и лад­ но, думаю, будем чаще нашу Ксению Марковну вспоми­ нать». А коровки у нас больше нет. Стара стала, а заводить молодку — не то что не по силам, а не надо. Будет от нас боль-шой сюрприз!»

Василий пальцем показал в сторону кухни .

— Она целую баклажку с козьим молоком прихвати­ ла, — выдал тайну Вася. — Будем, говорит, Марковну молоком отпаивать .

Старая учительница думала: «Какие они, однако, озор­ ники».. .

90 Борис Иванов

ЭПИЛОГ

...Проходили двадцать—тридцать—пятьдесят лет, но тем, кто жил во время осады в городе, всегда казалось, что им довелось увидеть нечто поверх времени .

Никто не решится сказать, что люди, живущие на зем­ ле, готовы повторить это. Но сказать, что такое уже ник­ то и никогда и не сможет выдержать, — значит устранить из будущего веру в человечество .

В истории военного искусства операции, блестяще осуществившие окружение противника, но так его и не сломившие, всегда будут вызывать подозрение. Истори­ ки осады будут вновь и вновь пересчитывать число за­ щитников, запасы продовольствия, боеприпасов и всегда заподозрят в цифрах опасную относительность .

Они увидят: все делалось несвоевременно, но все во­ время исправлялось; решения принимались бездарные и нелепые, но в них, как показал ход событий, был великий смысл .

Осада этого города не была военным сражением в пря­ мом смысле слова. По ту сторону фронта стояла победо­ носная, лучшая в мире профессиональная армия, по эту — вооруженные кое-как горожане и ошметки разгромленных армий .

В Ленинграде призыв войскам: «Отступать некуда — позади Ленинград!» — выглядел глупо .

Не было героизма в том, что бабушка шла с бидоном за водой на Фонтанку, а дистрофик-токарь точил детали, пока держали ноги. Если отбросить патетику, и стрелок в окопе ничего героического не совершал. У осажденных не было цели, с которой они могли согласиться или не со­ гласиться .

И для старушки, и для токаря, и для солдата, и для ма­ лыша, только что появившегося на свет, — враг являлся образом абсолютной смерти .

Белый город И как бы ни было страшным и пугающим, чудесным и высоким, величественным и жалким в тех или иных мо­ ментах, деталях, поступках, по тем или иным документам происходившее с городом, — нужно понять и запомнить:

перед нами не пьеса и не кино, не версия событий, не ка­ лейдоскоп впечатлений и переживаний, перед нами жизнь огромного города, попавшего в капкан смерти, — жизнь единого существа, чьи порывы и судороги, жалобы и про­ клятия — были борьбой все той же безвинной жизни, изо дня в день смотрящей в глаза смерти .

Мало кто из горожан за все годы блокады увидел в яви хотя бы одного вражеского солдата — но и бабушка, и сол­ дат, трехлетний малыш и академик, ночующий в бомбоубе­ жище своего дома, воспринимали врагов предельно лично, как свою собственную тень — тень преследующей смерти .

Враг поджег продовольственные склады, бомбит во­ докачку, жилые кварталы, орудия метят по трамвайным остановкам, перекресткам улиц, госпиталям, враг сбра­ сывает, издеваясь над голодными людьми, фальшивые карточки .

Враг не был анонимным, потому что был стерильно ни­ зок, расчетлив, методичен. Это был апофеоз деградации немецкой армии, которая тем сильнее вызывала чувство ужаса и гадливости, чем большие достижения цивилиза­ ции ее обслуживали .

Установки генералов и технология войны, освоенная солдатами, открывались во всей своей общей враждебно­ сти ко всем другим людям .

Если изыскивать в городе что-то с ними сходное по со­ стоянию сознания и разбуженных инстинктов, так это человекоедение горожан, тронувшихся умом. Ни рассудок, ни инстинкт уже не удерживали их в человеческом сооб­ ществе, они опустились в состояние некоего ОНО — су­ щества пожирающего — с зубо-желудочно-кишечным трактом, заменившим все .

Это приведенное сравнение удивит нас сходством ито­ гового результата деградации тех и других. Не удивитель­ но, что враг должен был позорно проиграть вместе со своими генералами, военными заводами, академиями и Гитлером, который в финале понял, что его немцы не зас­ лужили право на существование .

Это был путь к моральному коллапсу, к самоубийству, к позорному одиночеству, ведь ни одному из них после войны нельзя протянуть руки .

Они вызывали чувство гадливости и снисходительной жалости у тех, кто был, несмотря ни на что, все же на жа­ лость был способен .

...Мои слова не преувеличивают .

До свиданья, товарищи!

Повесть Девятого июля 1941 года летчик Павел Чугунов возвра­ щался в свою часть. Пять дней назад он вылетел на связ­ ном «У-2» с аэродрома — теперь до него оставалось минут двадцать лета — с заданием доставить кипу оперативных карт для войск, ведущих бои на пересечении границ Ук­ раины и Белоруссии. А там последовали другие задания, уже армейского и корпусного командования, и только се­ годня, вывезя какого-то важного военачальника на тыло­ вой аэродром, он возвращался в свой полк. Он знал, что немецкие «мессера» шныряют и в этих местах, но был уве­ рен, что его приключения на сегодняшний день закончи­ лись, можно не вертеть по сторонам головой, — и рассла­ бился. Впервые с начала войны с таким беспристрастным любопытством летчик смотрел вниз на уходящие назад поля, на рощицы, оконтуренные длинными тенями, на паровозик, влекущий состав почти в одном с ним направ­ лении. Неправдоподобной обычностью веяло от равни­ ны. Склонный к язвительности, когда ему предлагают принять желаемое за действительное, он не верил благо­ душию наступающего вечера; этот мирный пейзаж ему казался наивной маскировкой наступившего на земле хаоса. И паровозик, думал он, наверно, следовал не туда, куда нужно, и вез не то, что надо было бы, да и машинист не знает и не может узнать, что в этот момент делается и что нужно делать .

Признаки наступающего хаоса Чугунов почувствовал уже на заволжском аэродроме, где в спешном порядке фор­ мировались авиационные части и группы, — раздергивали прибывающих летчиков, экипажи, эскадрильи, самолеты, командный состав, специалистов. И слово появилось — «переориентировка», что означало: одно дело бросай и бе­ рись за другое, потом «переориентировка» требовала бро­ сать начатое и ждать нового распоряжения. Одни по каж­ дому поводу куда-то бежали выспрашивать, советовать, 96 Борис Иванов предлагать свои услуги, другие отказывались вникать в эту унижающую кадровых военных суету и беспорядок и тер­ пеливо ждали. Каждый день небо стояло знойным белесым столбом. Перед обедом в недалеком старом пруду кипело от загорелых тел, прибойные волнишки все подходы к воде сделали скользкими. Вечерами к КПП подходили бабы с черникой и малиной, в казарме шипел патефон с томны­ ми танго, вдоль кое-как обозначенного в одну проволоку аэродрома в сумерках возникали пары и исчезали. Чугунов удивлялся тем отрешенным счастливым выражениям, с которыми за полночь возвращались ухажеры. Укладыва­ лись, ворочались, засыпали. Он же потерял сон, слушал тишину до устали, как будто оставался единственным сторожем в ночи. Он ловил себя на том, что наслаждает­ ся наполняющим его до предела большим ожиданием, и прощал эту слабость, за которую он заплатит когда-ни­ будь сполна. Ему хотелось кому-то сказать: ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, стараясь очистить внутренний голос от само­ утешения. Это удавалось, и он засыпал .

Примерившихся уже к службе на Баренцевом море, где требовались экипажи для морской разведки, их вдруг в составе одной эскадрильи «СБ» перебросили сюда — в край маленьких русских городков, названия которых он никогда не слышал, где им предстояло провести слетку, дождаться остальные эскадрильи и затем вступить в бой уже в составе полнокровного бомбардировочного полка .

Не успели обосноваться, получить зенитное прикрытие, вырыть капониры и довести состав до штатного, попали под безнаказанную бомбежку. А на следующий день — еще чернели на аэродроме пятна выгоревшей травы и бе­ лели заплаты кое-как присыпанных гравием воронок — он получил задание определить линию соприкосновения наших отступающих войск с противником и вылетел на самолете, единственном оставшемся в исправности .

Ясно, командование полка и начальство выше хотело вырваться из унижающего бездействия. Одно то, что саДо свиданья, товарищи!

молет нужно было к полету готовить, давать задание, а по­ том ждать возвращения разведчика, — уже это должно было вернуть людям, оставшимся после налета без ма­ шин, без запаса горючего, если не оптимизм, то, по край­ ней мере, ощущение своей реальности. Это был его первый боевой вылет, если, конечно, не считать военные действия на Халхин-Голе. И считать, в самом деле, не стоило. Там была нормальная война: ты мог проиграть бой сегодня и выиграть завтра и послезавтра. Теперь война пошла ненор­ мальная. По тому остервенению, с каким пара «мессер­ шмиттов» набросились на тихоходный «СБ», еще не успев­ ший набрать высоту, было ясно: его присутствие в воздухе выглядело в глазах немцев дерзостью и глупостью — они отказывали русским в праве летать в собственном небе .

Сейчас Чугунов все случившееся помнил, как фильм с наполовину вырезанными кадрами. То видит, как лохма­ тится обшивка плоскостей, распоротых пулеметными очередями, то слышит крики штурмана: «Командир! Ко­ мандир!» — он хотел и не успевал предупредить Чугунова о новой атаке истребителей. Набегающая земля, неуклю­ жая тяжесть самолета, придавливающая все неотвратимее к земле, и какие-то чудом найденные проблески управле­ ния, которым удивлялся, и свой собственный крик, снис­ ходительный и злой: «Бейте! Бейте! Суки!»— это врагам, расстреливающим бомбардировщик то справа, то слева .

Стрелки приборов — одни уперлись в «нуль», другие мо­ тались по шкалам, как будто пытались ускользнуть от сво­ ей судьбы. Совсем не запомнил посадку, прыжок на карто­ фельное поле, и сразу белый, бездымный столп пламени с угрожающих гулом над бедной «эсбушкой» .

Что он мог сказать о штурмане, который выбросился с парашютом и был расстрелян врагами в воздухе, и о стрелке Васильеве, который не принадлежал к его экипа­ жу, — свой был послан на станцию разгружать боеприпа­ сы?.. Разве что чувствовал по вибрации фюзеляжа, как он отчаянно отстреливался, пока за это немцы его не наказа­ 98 Борис Иванов ли. Тело Чугунова и на земле еще помнило дрожь метал­ ла, как если бы Васильев жил и стрелял в том месте неба, которое недавно пересекла обреченная машина. Но Чугу­ нов есть Чугунов. Возвращаясь в часть поездом местного сообщения, благо аэродром находился возле станции, он все же нашел в столь быстро закончившемся полете два положительных момента. Первый относился к нему само­ му — на этот счет он сильно не распространялся, хотя бы из суеверия — управление самолетом сохранил, самолет посадил. Доверился бы ему штурман, остался бы на борту, возможно, сидел бы с ним рядом на вагонной скамейке .

Второй — Вася Васильев. Вася не сбил, но мог бы сбить «ганца», мог проучить этих наглецов. Ведь шли на рожон, как на учебе, на тряпичный «рукав». А могло получиться по-другому.. .

Тут объявился контролер:

— Ваш билет, товарищ военный .

Вот без понимания дурень. Что ему рассказать, как объяснить «непредвиденные обстоятельства»: должен был воздухом домой возвращаться, а вот пришлось на колесах и «зайцем» .

Формальный попался мужчина. И военных, видно, не уважает. Чего с ними чикаться — бегут по всем фронтам .

— Сколько штрафу-то? — спросил. Может быть, отвя­ жется. А тот на скамейке место занимает и с керосином протирает:

— Нехорошо ездить без билета. А еще военный, ко­ мандир.. .

— Сколько штрафу-то?

Народ происшествием заинтересовался .

— А я специально, — воспитывает контролер, — с вас штраф брать не буду. Чтобы стыдно было .

— Советую, товарищ контролер, штрафом ограничить­ ся. И перед вами мне не стыдно, и думаю, ни перед кем стыдно не будет .

— Ну, если вы до такого дошли, тогда платите штраф .

До свиданья, товарищи!

— Вот это разговор! Только денег у меня с собою нет. В казарме на рояле оставил .

Контролер плюнул и ушел, а народ развеселился. И тогда вдруг горько стало и за штурмана, и за Васильева. Не ездить им больше в пригородных поездах. Не слышать смех человеческий .

Солнце уже закатилось. Садился с выключенным мо­ тором. Предполагалось, что, если приземлится чужой самолет, например транспорт с диверсантами, их уничто­ жит вон тот белобрысый красноармеец в обмотках с трех­ линейной винтовкой, туго соображающий, откуда взялся этот «У-2» с нахальным пилотом. Привыкая к тишине, прошел мимо Длинного Карабина, как про себя окрестил караульного бойца. Путь через поле к командирскому до­ мику показался длинным и скучным .

— Я предложил бы тебе чай, — сказал Махонин, — но тебе мои сухарики, как слону дробина .

— Я летал без бортового пайка, — сказал Чугунов. — Мне его, насколько помню, никто и не предлагал. Это о заботе. А вообще, товарищ капитан, вы угадали, мне бы поскорее заправиться и до койки добраться, прежде чем получу новое задание .

Они почти ровесники. Авиация сделала их близнеца­ ми. У них общие воспоминания, хотя впервые увидели друг друга меньше месяца назад. У них общие образцы для подражания и одинаковая манера выражаться — о себе говорить только обиняком. Они прежде всего летчи­ ки, а потом уже звания, должности. Чугунов — классный летчик, таким его знают многие. Он может говорить с ко­ мандиром полка на равных. Это его право. И Махонин знает о том, что его собственный авторитет определяется тем, как ведет он себя в воздухе. Чугунов не докладывает, а рассказывает. Ему не нужно излагать свои впечатления и 100 Борис Иванов переживания, потому что впечатления и переживания входят в технику выполнения задания. Но каждый лет­ чик без труда переводит условия полета и маневры пилота на язык впечатлений и переживаний. Чугунов закончил .

Капитан смотрит на занавешенное окно .

— Как началась война, никому не объявлял благодар­ ность... — Капитан продолжает думать. Скрипит пол, за фанерной перегородкой шуршит бумагой связист. — Лей­ тенант Чугунов! — свою короткую фигуру Махонин пыта­ ется сделать иллюстрацией к уставу строевой службы. — За умелое и мужественное выполнение ответственного за­ дания объявляю вам благодарность .

Покачиваясь, летчик тоже изображает некое подобие строевой стойки:

— Спасибо, товарищ капитан .

Ответ вольный, но они друг другом довольны .

— В двух словах, как там?

Что делал и что видел он там, где отступают и откуда почти никто не возвращается? Помогал поиску частей:

штабам корпусов найти свои дивизии, дивизии — свои полки. Сбрасывал вымпела, пакеты, приземлялся и взле­ тал где попало. Видел колонны войск, похожие на похо­ ронные процессии, измученные маршами, бомбежками, бестолковщиной. Он запомнил капитана, которого дол­ жен был судить трибунал за то, что его рота оставила свои позиции где-то на Двине. И его возили с собой, потому что отступали и трибунал где-то затерялся. Можно ли считать его виновным, когда свои позиции без приказа покинули армии, — целые фронты продолжали отсту­ пать? И капитан, и трибунал не более песчинок, подхва­ ченных ветром. Но если хаос не остановить, то его нужно, по крайней мере, осудить и заклясть. Если всех виновных не наказать, то все-таки нельзя допустить самой мысли, что нет виноватых .

Давно ли думали о войне так: не будь ее — не совер­ шить славных подвигов, не показать в газетах мужествен­ До свиданья, товарищи!

ных лиц героев. Не будет войны — и не совершиться в жизни справедливости. Но он видел полк, уничтожен­ ный на марше: шли по шесть в ряд — так и легли. Со сла­ вой или в бесславье погибла пехота? Говори что хочешь .

Говори со славой — и это правда, шли в бой, труса не праз­ дновали. Говори без славы — тоже правда: врага в глаза не видели. Еще до славы и бесславья нужно доехать, домаршировать, доползти. Вот как война пошла. И он на своей фанерке не воевал, а шмыгал, как вор, накрытый ночью .

— Хуже не бывает... Я не полководец. Но каждый... — Чугунов теряет спокойствие — спрашивает: «Где наша авиация? Куда вы, дорогие соколы, заховались?» Как пе­ хоте ответишь! Отвечал. «Со мной, братва, не пропадете .

В моей фанерке ни снаряд, ни пуля не застревают. Чудо — аппарат! А главное, невысоко летает...» На летчиков не в обиде, а на тех, кто повыше. За хвастовство, за липу, за як­ шанье с фашистами. Но, капитан, это уже по части ко­ миссара... А я вижу, у нас перемены?

— Заметил? С воздуха «петляковых» разглядел»? Или на земле уже?

— Когда сюда шел. Сколько «пешек»?

— Эскадрилья. «СБ» передали в другой полк. Где-то южнее базируется. На неделе жду еще две эскадрильи .

— Не думаю, капитан, что вы скоро станете майором .

Махонин рассмеялся .

— Иди, иди, а то столовую закроют .

С тарелкой поскребышей пшенной каши Чугунов опус­ кается на стул. Столовка не освещается, керосиновая лам­ па горит на кухне, за окном раздачи. На кухне Луша и некий младший лейтенант. По ходу действия становится видно, что повариха этим лейтом не увлечена, а ухажива­ ющий летун, если и потерял голову, то не от пламенной любви. Некрасивая Луша начеку. Подправляет волосы, кофточку и не без удовольствия, наверно, играет роль де­ вицы строгого нрава. Лейтенант без воодушевления, но с упорством пытается найти в обороне слабые места. Забав­ 102 Борис Иванов но наблюдать, как и в этих делах важно сохранять свободу маневра. Луша то начинает наводить порядок на плите, то задает ухажеру вопросы, на которые он отвечает со злой скукой. Свой успех он полагает в сокращении дис­ танции. Но, когда ему кажется, что в этом он преуспел, Луша открывает огонь из всех видов оружия: меряет парня разгневанным взглядом, произносит наставления, прика­ зывает покинуть кухню. Дистанция восстанавливается, и Луша смягчается .

Чугунов жует кашу и поглядывает на кухню. Если на свете есть место, которое он может назвать своим домом, то этот дом тут — в этом полку, в этой столовой. Усталость делает его спокойным, и он хочет воспользоваться пере­ дышкой — и выстроить свои мысли .

Он из того поколения, которое не столько жило, сколь­ ко жить готовилось. Сейчас он видит: люди действуют так, как будто продолжают выполнять учебные задания... Но чем дальше идет война, тем яснее становится: все пошло кувырком и будет так идти дальше. В тылу же с нетерпе­ нием ждут, когда же наконец всё пойдет согласно авто­ ритетным предсказаниям. Капитан Махонин ждет, когда полк сформируется и он начнет воевать, как его учили на командирских курсах. Такие парни, как этот младший лейтенант, ждут, когда их бросят в бой. Они не сомнева­ ются, что дела идут плохо лишь потому, что им еще не дали показать себя. Когда этого лейтенанта собьют еще до того, как он долетит до цели, он будет жить с обидой, если останется цел, будет считать: кто-то его сильно подвел .

Что главное в опыте? Главное — итоги, которые можно из опыта извлечь. А где эти мудрые выводы?

Летчик отправляется к окну раздачи. Из рук Луши бе­ рет стаканы компота.

Ее ухажера он, оказывается, знает:

пару лет назад проходил у Чугунова летную подготовку .

Младший лейтенант тоже его опознал. Восторга, впро­ чем, не выразил. Чугунов пьет компот и выкладывает на столе сливовые косточки — клин эскадрильи. Он устал — До свиданья, товарищи!

и воображение берет верх. Да, да, — это летит эскадрилья .

Потертые узоры клеенки сходят за рельеф пересеченной местности .

Кино между тем продолжается. Лейтенант пробует по­ ложить руку поварихе на плечо. Повариха оглядывается на Чугунова, ухажер тоже. Чугунов попросил компоту еще. Его воспитанник решил на этот раз поздороваться .

Чугунов поставил локти на окошечко и хочет что-то ска­ зать Луше. Из-за плиты вышла кошка, задрав хвост, обо­ шла повариху. Чугунов выпил компот, вытолкнул языком косточки в стакан. Вышел молча. Он опять волочит ноги на КП. Махонин, насупившийся над книгой, напоминает летчику его старшего брата — Петра .

— Подзаправили? — Махонин показывает на стул .

— Не по норме, но ладно, засчитаем. Пришел сказать, сверху очень симпатично выглядят на поле заплаты. Где вы такой красивый гравий добыли?

— Верно говоришь, — оживился капитан. — Я уже распорядился присыпать гравий землей, но у нас на все дела одна машина. Можно было бы и ночью грунт пово­ зить. Рядовой Тимофеев! — Из аппаратной выскочил дол­ говязый белобрысый связист (что они здесь все из одной деревни?). — Вызови капитана Веселова .

— У меня не такое предложение, командир. Наобо­ рот — гравий насыпать так, чтобы сверху казалось: доро­ га через поле проходит. Ну, а раз дорога, то какой тут аэро­ дром может быть.. .

На траву ложится роса. Звезды подслеповато щурятся между облаков. В поселке гавкают собаки. До станции расстояние немалое, но слышно, как там паровоз толкнул вагоны. Звуки мирные и отстраненные. Можно подумать, что война идет только днем. В темноте встретился все тот же с трехлинейкой, который должен уничтожить при слу­ чае десант. Длинный Карабин и на этот раз испуганно ус­ тавился на летчика .

104 Борис Иванов Чугунов дает прозвища по Куперу и Майн Риду. Брат говорит: чего ты ерунду-то читаешь. Есть такой писатель Оноре де Бальзак, его даже Маркс рекомендует читать .

Таскает с тех пор роман про папашу Гранде и его доч­ ку. Скучный папаша. И что в описании жизни скупердяя Карл Маркс выдающегося нашел! Чего-то, значит, я еще не уловил. Может быть, суть дела в конце книги откроет­ ся. Около барака разговоры и смех. Поздоровался офици­ ально. Летчики расступились .

Барак стандартен. Такие он видел в Кулундинской сте­ пи и за Полярным кругом. Бараки — это большие поспеш­ ные планы и скудость. Пара расторопных плотничьих бри­ гад за пару месяцев поставят поселок на тысячу человек .

И, как везде, — топчаны, длинный дощатый стол с коекак обструганными досками и печки-сушилки. На стол­ бе пристроено зеленое зеркальце, какое найдешь в любом мужском общежитии, никогда не магазинное: то с авто­ машины снятое, то осколок, кое-как заарканенный в са­ модельную оправу. Половина топчанов пустует. Его место никто не занял. На подушке полотенце, которым он, ка­ жется, так и не успел еще попользоваться до вылета на фронт. Стал раздеваться. Носки прилипли к ступне. «В баньку бы, в баньку!..» Подошел старший лейтенант. В прибывшей эскадрилье «пешек», оказывается, не только молодняк .

- Командир полка говорил, что кто-то должен вер­ нуться с фронта. Это вы летали на фронт?

— Ха, — отозвался без улыбки Чугунов, — значит, до вашего прибытия я у него оставался единственным пи­ лотом!

— Самоцветов, — представился летчик. — Вы как, на «ПЕ-2» летали?

— Я инструктировал полеты. А теперь, старлей, по­ зволь мне взглянуть на жизнь с другой стороны .

— То есть?

— Уснуть .

До свиданья, товарищи!

Но уснуть не удалось. Авиаторы приходили и уходили .

Вчерашнюю курсантскую бурсу одергивали один-два го­ лоса. Тишина, скрип топчанов, и снова кто-то взрывается смехом. И опять суровые наставления из темноты .

Чугунову кисти своих рук кажутся непомерно больши­ ми — так всегда после многочасовых полетов. Мышцы тя­ нут натруженную спину. Самое навязчивое — земля: бежит стремительно под самолетом, а спасение одно — лететь вот так, чуть не касаясь колесами луговых трав, и тогда дере­ вья вслед за тобой вскипают, задетые пропеллерным воз­ душным потоком. А вот уже не земля, а речная стремни­ на, не самолет, а твой поплавок на перекате, где играет плотва. Смотри в оба, если хочешь подсечь рыбешку .

Опять земля, видит немецкую колонну: тяжелые понтоновозы, сотни грузовиков с мотопехотой, тягачи с оруди­ ями, а вот и танки, и мотоциклисты. И ни одного выстрела, ни одной заминки — змея все дальше вползает в страну. И снова искрит в глазах речная стремнина .

— А что это за лейт? — слышит приглушенный голос .

— В нашем училище инструктором был. Помнишь, тебе рассказывал, как меня отстраняли от полетов. Я еще ра­ порт писал... Так это он меня отстранял. Лютовал как конт­ рик. Ребят до слез доводил. Многие рассчитаться с ним обещали.. .

— Фамилия какая?

— Чугунов .

— Я про него слышал, — зашептал третий голос. — Это он заставлял перед полетами курсантов плясать?.. Мне так рассказывали, доложит курсант: «К полету готов!», а Чугунов ему вопрос: «Плясать умеешь?» Тот: «Парнем был — приходилось». Инструктор: «А так умеешь?» — и присядку, к примеру, показывает. А тому что стоит при­ сесть. Чугунов «А с коленцем?.. А гоголем, гоголем прой­ дись... А в два притопа?» — Чугун пляшет, показывает .

Курсач за ним. Чугунов «Барыню» запевает: «А так?.. А так?» Руководитель полетов бушует: что там за цирк! А 106 Борис Иванов Чугунов курсача заводит. Сам за барыню ходит. Пилот­ кой, как платочком, отмахивает. Курсачу смешно. Стих найдет — пляшет.

Чугунов вдруг: «Смирно!» Глаза злые:

«Вы почему, курсант, на полеты явились, как на похоро­ ны! Вам что, авиация — мачеха! Да какое вы имеете право идти в воздух с кислой физиономией! Вы думаете, у эки­ пажа нет другого дела, как ухаживать за вашей бабьей ме­ ланхолией! Запомните раз и навсегда: все великие летчи­ ки — все!— шли в полет как на праздник. И еще запомните:

мандраж и растерянность — продукт уныния... А теперь по местам! Посмотрим, петь в небе вы умеете или нет». И по­ шло. Как явится курсант с унылой физиономией — пля­ ши «Барыню». И пока не приучались идти в полет с весе­ лой рожей, Чугунов не отступал. И выучил .

— А правда, что если он начнет летуна по имени-отче­ ству называть, — считай, тому хана — не сейчас, так по­ том гробанется?

— Не колдун же он! Я тебе говорю то, что от других слышал. Разбивались потом люди .

И снова шепот:

— Представляешь, я с Лушкой шуры-муры, и вдруг кто-то в столовую является. Вначале не разглядел: сидит кто-то, шамает. А потом вижу, инструктор по полетам старший лейтенант Чугунов. Только без «кубаря». Весь настрой мне испортил .

— А куда «кубарь» делся?

— Была история... Пропал он, и всё. В училище нет, в городе нет. Одни говорят, из-за бабы убили. Другие — сбежал с секретными документами. У нас как раз стали новую технику осваивать. Представляешь, чепе! Объяви­ ли розыск. На каждом собрании командования училища вопрос: «А что известно о старшем лейтенанте Чугунове?»

— И что, нашли?

— Объявился. Месяца через два. Приказ: разжаловать в рядовые, но, учитывая и так далее, сохранить командир­ ское звание младшего лейтенанта. Нас к тому времени из До свиданья, товарищи!

училища уже выпустили. Выходит, один «кубик» он уже на курсачах заработал .

— А тебе не приходило в голов... — возобновился после молчания разговор .

Чугунов громко кашлянул, потом еще раз, чтобы понят­ но было самым недогадливым. «Спинозы тамбовские», — пробормотал. На бок повернулся. Большая, оказывается, радость своих ученичков встретить .

Всё правда, думает он. Со стороны посмотреть — не­ мало он в своей жизни начудил. Не первый раз о себе бай­ ки слышит. Но то, что колдуном прослыл, — это для него новое. Никому не доказывал, что есть у него чутье: при­ смотрится к курсанту — и всю его будущую летную био­ графию видит. Чувствует — и докапывается, в чем его земноводность гнездится, что летать ему мешает: боязнь высоты? страх перед техникой? неуверенность в себе?

Или неисправимый для летчика дефект чувствовать себя от машины отдельно. Когда ты и аппарат — одно, тут и немой запоет. Потому так и тянет в воздух. Потому что на земле все и всё по отдельности, потому и болтовня, сплетни, фальшь... Потому на земле скучно... Скучно... И уснул .

На него, тридцатидвухлетнего, вчерашние курсачи смотрят как на старика. Чугунов не станет их разочаровы­ вать. Медленно заправляет постель, не спеша готовится к бритвенной процедуре: вода, мыло, полотенце, одеколон .

Он предвидит, скоро любопытство к нему достигнет кри­ тической точки. Он же преподаст урок выдержки и невоз­ мутимости. Что стоит летчик, лишенный того и другого!

Зеркальце дает возможность разглядеть своих новых со­ служивцев. В бараке командиры экипажей, штурманы, старшие технари. Стрелки-радисты, аэродромная обслу­ га, оружейники — в соседней постройке. Оттуда прибега­ 108 Борис Иванов ют, когда есть новости. Павел Чугунов еще не задал ни одного вопроса, но уже узнал: что прилетевшие «ПЕ-2»

не снабжены рациями (старая история, без связи были и «СБ»), что завтрак задерживается, потому что вчера за­ брали в армию Петьку, парня из поселка, который обес­ печивал водой столовую, что начальник техобслуживания уехал ночью за горючим, но бензовозы еще не вернулись, что сводка Информбюро давно не была такой плохой .

Есть сведения, что остальные эскадрильи прибудут ско­ ро, — объявится Пятихатко, великий балагур, и Карта­ шев — с ним не пропадешь. Но есть и «лбы», метящие в начальство .

В эскадрилью собрали с разных округов, училищ, не­ которых завернули с гражданской авиации. Сведенные войной, случаем, приказом, каждый утверждает себя сре­ ди других. Народ рассортируется, но кто хороший летчик, кто — извозчик выясняться будет в воздухе. Успеть бы сле­ таться, думает он. Несколько тренировочных полетов — дневных, ночных. Перестроение в воздухе, отработка сиг­ налов, несколько вводных, хотя бы основных. Хотя бы, хотя бы... Он узнает, что старший лейтенант Самоцветов выигрывает в шахматы у младшего лейтенанта Аганесова .

— Младший лейтенант, — говорит Чугунов в зеркало, — я бы не стал двигать пешку, пусть ходит конь с е4 на сЗ. И тогда старшему лейтенанту ничего не останется делать, как убрать своего «офицера». И тогда ваша пешка замари­ нует его Екатерину Вторую в ее загородном дворце на Ь2 .

Аганесов спохватывается и ставит пешку на прежнее место. Чугунов рассматривает Вергасова — он вспомнил фамилию вчерашнего ухажера поварихи. Вергасов, зало­ жив руки за голову, лежит на койке и упрямо смотрит Чу­ гунову в спину .

— Говорить надо не «офицер», а «слон», — подправля­ ет Чугунова Самоцветов. — Ты действительно летал на фронт?

— А в а м надо ходить турой, — отметив обращение на «ты», продолжает Чугунов .

До свиданья, товарищи!

Аганесов рассердился совершенно всерьез:

— Так вы за кого: за него или за меня?

— Не «тура», а «ладья», — упрямо подправляет стар­ ший лейтенант .

— Я?.. Я за тебя, младший лейтенант. Твой противник меня не понимает .

Среди молодняка есть парень, который с первого дня войны ведет дневник. Хорошее развлечение для авиато­ ров. Утром летописцу пересказывали сны и требовали, чтобы сегодняшнее запоздание завтрака было занесено в дневник и стало вечным укором работникам продо­ вольственной части. Парень стойко переносит насмеш­ ки.

Только что в уголке, насупившись, писал в тетрадь, теперь подошел и заговорил:

— А сильно вам досталось от немцев — весь аэродром перепахали!

— Дураков только ленивый не учит,— Чугунов, закон­ чив бритье, обхватил лицо мокрым полотенцем .

К столу понемногу собирается население барака. Чугу­ нов одеколонится и закуривает. Поговорить надо. То, что нужно сказать, не скажешь каждому по отдельности. Нуж­ но показать, какова война на самом деле. Газеты расска­ зывают, как «наши славные воины» бьют трусливых фашис­ тов, но как понимать, почему немцы уже в центре России (по утренней сводке бои идут уже на Могилевском на­ правлении)? Может быть, газетная брехня имеет цель, обывателю недоступную, но им, летчикам, которых спе­ циально готовили для войны, нужно знать, как война де­ лается .

— Я повторяю, дураков только ленивый не учит. Могу рассказать, как это делается. Если кого-то это интересует .

— Говори, лейтенант, — Аганесов смахивает шахмат­ ные фигуры с доски .

— Так вот, — Чугунов присаживается на край стола, — в тот день в десять ноль-ноль над аэродромом пролетел «фоккер». Ганс разглядел наши «СБ», снизился, сделал 110 Борис Иванов фотоснимки, наши бомбовозы вышли грозными и фото­ геничными. — Чугунов делает паузу, чтобы народ привык к его манере выражаться. — Потом полетел домой, напе­ вая: «Ах, мой милый Августин, Августин...» Что делали в это время наши пулеметчики? Васька кричит Петьке:

«Петь, глянь, какой чудной пузырь летит: два фюзеляжа, а хвост один». Петька: «Да это, не будь я конопатым, фа­ шист!» «Откуда ты знашь! Мы его пугнем, а нам потом по шапке. Беги, взводному доложи». А что в это время делает командир пулеметного взвода? Он лежит вон на той койке и мечтает. «Эх, думает, не будь войны, какие бы пельмеш­ ки Верочка бы сделала!» А что интересного происходит в голове начальника штаба? «Оповещений о появлениях самолетов противника не поступало. Никаких враждеб­ ных действий немецкий разведчик не совершил». Так он рассуждает на тринадцатый день войны, когда немцы свои рожи уже в Днепре моют .

Теперь посмотрим, что делает командир немецкого бомбардировочного полка Ганц Мюллер .

— Откуда ты знаешь: Ганц Мюллер или кто?

Вопрос всех рассмешил.

Чугунов игнорирует вопрос и продолжает:

— Ганц Мюллер в двенадцать ноль-ноль получает про­ явленную фотопленку и выслушивает рапорт наблюдателя «фоккера». Снимает трубку и: гуттентаг, Фриц Кунцштюк .

В районе Троицкого у русских сосредоточена эскадрилья бомбардировщиков. Истребителей в воздухе не замечено, зенитное прикрытие не наблюдалось. «Я думаль проучить немножка русских свинья». — «Ол райт!» Кто это гово­ рит? Это говорит командир воздушной дивизии Фриц Кунцштюк .

— Они «гут» говорят, — учит Чугунова Самоцветов .

— Но у Ганца Мюллера нет на аэродроме ни одного бомбардировщика. Почему? — Чугунов всех обводит гла­ зами. Летчики не смеются. — Да потому что они все в ра­ боте. «Не огорчайтесь, господин Ганц, — говорит началь­ До свиданья, товарищи!

ник штаба своему шефу. — Мы еще успеть. Русские лю­ бят пельмешки и мечтать. Мы еще успеть». В тринадцать ноль-ноль самолеты возвращаются. Экипажи докладыва­ ют: «В районе Пскова я взорваль два бензохранилища и танковый корпус остался без горючки. Теперь их будет брать голый ручка». — «А я, господин полковник, расстреляль на дорогах пять тысяч беженцев — женщин, стариков, детей. Они очень смешно разьбегайсь»... «Зер гут! — выносит Мюллер им благодарность. — Гитлер вам всем даст по большой медали» .

У немцев наступает обеденное время. Два часа они жрут сосиски с кислой капустой и играют в шахматы е2—е4. После обеда они вылетают поставить мат наше­ му полку .

А что в это время делается на аэродроме славного энс­ кого полка? «Васька, — говорит Петька, — дурики мы .

Надо было шпарить по этому двухфюзеляжному. Летел прямо над головой». — «Да, — говорит Васька, — пред­ ставляешь, если бы мы этого “фоку” завалили! Вот шуму было бы! Весь поселок прибег смотреть. А нам бы — не по ордену, а по медали точно на всю грудь дали. В газете про­ печатали бы: “Огонь ведут снайперы-зенитчики”». А что делает командир полка? Он — думает. Раз пролетел раз­ ведчик врага, нужно ждать налета. Будем устраивать капо­ ниры. Будем доставать материал, инструмент, запросим одобрение. А сегодня?.. В 15.30 «юнкерсы» поднялись в воздух. На аэроснимках было хорошо видно, как распо­ ложены наши «эсбушки». Поэтому план был разработан еще на земле .

А что делает командир пулеметного взвода энского полка? Он слоняется по аэродрому и мечтает: «Не будь войны, мы бы сейчас с Верочкой могли бы пойти в кино .

Замечательная кинокартина “Музыкальная история^’». А летчики? После занятий на тему «Знай лицо врага» травят баланду. В 16.10 немцы подходят к Троицкому. Идут со сто­ роны солнца. Наша система оповещения сработала, но — 112 Борис Иванов поздно, немцы уже на боевом курсе. В 16.22 все было кон­ чено. Помахав на прощание крылышками, фашисты ухо­ дят восвояси, сделав, конечно, контрольное фотографи­ рование .

Рассмотрим эти снимки. Из одиннадцати «СБ» семь превращено в кучу лома, один еще полетает — его собьют подо мной на следующий день, три имеют пулевые и ос­ колочные повреждения. Забыл упомянуть «У-2». Горит склад ГСМ. Летное поле превращено в полосу препят­ ствий. Три летчика получили серьезные ранения. Сгорели две автомашины. Один шофер и два бойца из роты охра­ нения убиты. Верочка, симпатичная молодая жена ко­ мандира пулеметного взвода, тоже скоро получит извеще­ ние, что ее муж погиб при выполнении боевого задания .

Под взрывами бежал к пулеметному расчету ДШК... Хва­ тит или продолжать!. .

Папироса в руках догорела. Летчики стоят молча. В ба­ раке стали слышны удары в рельс — сигналят к запоздав­ шему завтраку .

— Познакомимся. Моя фамилия Чугунов .

К Чугунову один за другим подходят летчики, называ­ ют себя. По рукопожатиям чувствует, что стал своим. Ага­ несов даже обнял его.

Теперь наступил момент произнес­ ти свою главную заповедь:

— Самое важное, товарищи, научиться из опыта де­ лать верные выводы .

У Чугунова спички есть, но за огнем обратился к Вергасову. Его воспитанник долго копается в карманах. Чугу­ нов сказал ему в ухо: «Что же вы не сказали вчера своим приятелям, что инструктор по пилотажу Чугунов убегал из училища не к бабе под юбку, а в Монголию воевать!»

Рука Вергасова со спичкой дрожит, лицо бледнеет .

Теперь осталось собрать бритвенные принадлежности и уложить их в тумбочку .

До свиданья, товарищи!

Экипажи идут в столовую толпой. Справа и слева за­ дают вопросы. Он отвечает. Есть среди них и такой, кото­ рый он будто бы не слышит. Штурмана Свиридова, кото­ рый этот вопрос задает, летуны одергивают.

Но штурман забежал вперед и опять упрямо спрашивает:

— Значит, вы утверждаете, что у фашистов все лучше!

Это «вы утверждаете» наводит на Чугунова глухую тоску. Он делил людей на две категории— «стратежников» и «практикантов». Самочувствие «стратежников» в этой жизни зависит от того, как определяются глобальные проблемы. Им кажется, что благополучие мира держится на правильности формулировок. Они не способны разли­ чать то, что у них перед носом. Этой слепотой они и опас­ ны. «Практиканты» — другие, они не понимают, какой толк в словах, не называющих вещей, которые можно по­ трогать, развинтить, покрасить и смазать. Они не против послушать споры «стратежников», но не потому, что хо­ тят обрести познания по части высоких материй, — их привлекает в таких спорах ловкость соображения и острое словцо .

— Самое опасное, — начинает Чугунов издалека, — глупость. Глупость вредит дураку, но она опасна и для окружающих.. .

Летчики начинают улыбаться. Они, наверно, уже хо­ рошо знают Свиридова, и не чувствуется, что его горячо любят. Чугунов еще надеется, что ему не понадобится продолжать речь .

— Не можете ответить! — усмехнулся штурман .

На этот раз лицо Свиридова показалось Чугунову не­ хорошим. Чугунов зол, но продолжает улыбаться .

— Я, как лейтенант, не обязан отвечать на вопросы младшего лейтенанта, как младшему по званию .

Эскадрилья забыла про столовую, окружила оппонен­ тов.

Самоцветов, который, похоже, всегда все восприни­ мает серьезно, добавляет:

114 Борис Иванов — А что! Лейтенант, к вашему сведению, может дер­ жать младшего лейтенанта по стойке «смирно» сколько захочет .

— Это я в другой раз. А сейчас, как старший по зва­ нию, я считаю своим долгом передавать младшим свой опыт. Так вот, товарищ младший лейтенант, нужно знать диалектику. Поняли, где ответ нужно искать?

— Диалектика! Понял!!! — кричит Аганесов, у которого симпатия к Чугунову перешла в восторг. Он сильно ударя­ ет Свиридова по плечу. Штурман обиженно бубнит: «За кого вы меня, лейтенант, принимаете» .

Ого, отмечает про себя Чугунов, напугал стратега .

— Некоторые думают так: «диалектика — наука» — и аминь. Для чего нужна диалектика? Вот Мельников нам скажет. — Мельников, парень с чубом, отмахивается и за­ гораживается другими .

— Давай, давай сам! — кричит Аганесов .

— Так вот, диалектика нам нужна только в одном слу­ чае. Когда в голове у нас одно соображение, как бы пору­ бать, это не диалектика. И когда четыре «мессера» сбивают один «ТБ», ее здесь тоже нет. Диалектика нужна, Свири­ дов, когда перед тобой сложное явление. Понял?

— Сложное явление! — торжественно поднял палец перед носом Свиридова Аганесов .

— А война — явление сложное. И почему мы отступа­ ем, и почему нас крошат на аэродромах и гибнут летчики, а среди них такие летчики! — мы же в это время ведем раз­ говоры о том да о сем, — тоже диалектика. Если бы нам сейчас дали две тысячи «Петляковых» и три тысячи «лаггов», немцев на Днепре не было бы. Но, когда мы полу­ чим эти тысячи, может получиться так, что не останется ни одного стоящего летчика. Я знаю, как трудно произве­ сти на свет хорошего летуна .

— Так вы что, предлагаете не летать?

— А почему, Свиридов, я начал с тезиса о дураках?. .

До свиданья, товарищи!

Эскадрилья хохочет, смеются и те, кто мало что понял, разве то, что штурману крепко надрали уши. Чугунов взял оппонента под локоть и повлек в столовую .

Столовая выглядит, как в старые мирные времена: на столиках белые скатерти и графины, каждому ложка и вилка. Официантка — Надя, на ней передничек и кокош­ ник, как из приличного ресторана. Надя ставит на край стола поднос с тарелками. На маленьком подвижном ли­ чике блестят карие глаза. Еще до вылета на фронт он при­ думал ей прозвище — Доброе Утро .

— Товарищ лейтенант, где вы пропадали? Я несколько раз у капитана спрашивала .

— А что, интересно, Махонин отвечал Доброму Утру?

— Выполняет задание .

— Могу доложить, — Чугунов прикладывает палец к виску, — задание выполнено .

— Вы могли бы ко мне относиться серьезнее .

— Ах, Надя, что поделать — у нас вся семья была ве­ селой .

Чугунов исчерпал свои способности вести светский разговор. Он думает о Насте, которой обещал каждую не­ делю сообщать, хотя бы «жив-здоров», но так ни одного письма ей не отправил; о том, что только у авиаторов та­ кие перепады: только что был в пекле войны, за тобой охотились, как за зайцем, и вот — занавесочки на окнах, вилка слева, ложка справа, и жизнь обычная, похожая на игру, в которой никто не проигрывает .

Входят и садятся за своим столиком начальник штаба Стенин и заместитель командира по технической части .

Летчики отряжают к начальству штурмана Галкина, о ко­ тором Чугунов лишь слышал, что за день до начала войны от него ушла жена. Галкин возвращается — новостей нет .

Чугунов перекладывает в тарелке лапшу с места на место .

В гуле речей слышит свои слова «воевать не умеем», «у немцев учиться надо», «так раздеть штурмана»... Чужая беззаботность перебивает тревожные мысли. Будто кто-то 116 Борис Иванов в уши шепчет: радуйся, радуйся, пока жив и здоров, пото­ му что день солнечный, потому что нравишься вот этой Наде, еще можешь людей завести — вон как шумят! Но Чугунов сегодня не может сказать ни себе, ни другим ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, как на заволжском аэродроме .

Жизнь прошла безалаберно. Такого старого лейтенан­ та, наверно, в воздушных силах больше не найти. И не нужно было обижаться на прозвище «Агрегат», которое привязалось к нему в училище. Он агрегат и есть. И все же от себя никогда не откажется .

Он не откажется от того пацана, который в летнее утро высматривал в небе аэроплан. На берегу реки с удочками они с братом, задрав головы, следили за его полетом, да­ леким и отрешенным. Старший Петька сказал: «Вот не страшно-то!» — «А чего такого-то. Мне бы дали, и я б по­ летел!» За эти слова брат схватил Павла за шиворот и стал трясти — не любит старший хвастовство. Помнит свое тогдашнее: «Ну! Не замай!» И неизвестно откуда взявшееся упрямство: да, он полетит, полетит, хотя бы для того, чтоб одержать верх над братом. И полетел, и прислал письмо с фоткой: в летном комбинезоне и в шлеме стоит, опер­ шись на крыло «АНТ-3». Мокрогубый летчик и один из первенцев советской авиации похожи друг на друга. Он любит большие самолеты, в которых, как говорил, «мож­ но жить, а истребитель — не самолет, — аттракцион». Он и сейчас одобряет себя, палящего папиросу за папиросой в ту ночь, когда все решил паровозный гудок на станции .

Не говоря никому ни слова, покинул военный городок летного училища, в котором вдруг осторчертело все, и уже через пару часов ехал товарняком к Байкалу. Потом где пешком, где машиной добрался по Монголии до района военных действий .

Глупый, мальчишеский поступок. Но он любит себя за то, что способен был его совершить, за свое спокойствие, с которым в ожидании решения своей судьбы сидел под арестом в глинобитной развалюхе в компании с пауками и До свиданья, товарищи!

сороконожками, за упрямство, с которым на все обвине­ ния повторял: «Я не дезертир. Дезертиры из тыла на пере­ довую не бегут» .

Ночью вошли трое. Он догадался, кто они. Капитан с выпуклыми глазами и пьяной улыбкой спросил: «Так кто тебя, ворона, в Монголию заслал?» И сразу ударил. Бил в подбородок — хук. Но немного промазал. Нокаут не по­ лучился. «Так кто, говоришь, тебя сюда заслал?» И снова удар. Успел повернуть голову так, чтобы кулак не вывер­ нул челюсть... Ему часто потом снилось: его бьют, он за­ дыхается от боли и ярости, а его руки связаны, или хуже — их нет, он машет коротышами-обрубками и плачет от своего бессилия. В последнюю новогоднюю ночь залил у Насти постель кровью. Тот же сон: его бьют, а руку из тя­ желых рукавиц не вытащить. И вдруг подсказка — БЕЙ РУКОВИЦЕЙ! И врезал. В стенку. Боли не почувствовал .

Хотя разбил костяшки вдрызг. «Ну, а если бы мне попа­ ло!» — бинтовала руку Настя. Не совсем еще понимая, что произошло, сказал вроде бы ни к селу ни к городу: «Про­ верка, Нюша, проверка» .

В ту ночь в монгольском сарае его спасла мысль: его, летчика, бойца, в конце концов, гордого мужика, — нет, не лупят, а есть такая проверка. Так проверяют. А ты дер­ жись, не качайся, ни стона, ни звука. Ведь если бы не при­ шла эта мысль, бросился бы на капитана .

На следующий день, после того как доставленный к большому начальству признал свой поступок хулиган­ ским, он уже летел в составе эскадрильи на «братской мо­ гиле» — «ТБ». При развороте на обратный курс не мог не отстать (моторы бомбовоза давно уже израсходовали свой ресурс) — и остался в небе один над серой степью и чудом отбился пулеметами от японских «митцубиси» .

Он не испытал обиды, когда в один и тот же день узнал, что Указом награжден медалью «За отвагу» и... разжало­ ван. Так могло случиться только с ним, Чугуновым. Когда командирское звание восстановили — и этому не удивил­ 118 Борис Иванов ся. Он понял, что кому-то он нужен таким, какой он есть, и есть другие, которые будут ломать ему спину за то, что он такой. Он жалел тех, кто не понял своего предназначе­ ния, — и берет на себя или слишком много, или слишком мало. И за это поплатится, если не сам, то другие. Знал еще, где ни появится, там что-то переделает или переме­ нится само собой. Своим пороком считал хвастовство. Го­ тов в этом покаяться. Но перед кем? Не перед служебной же братией. Товарищи сегодня одни. А завтра другие. «На Запад поедет один из вас, на Дальний Восток — другой» .

Песня оправдывала его. Он часто пел ее в полете .

Чугунов с Аганесовым вышли в поле. Солнце подня­ лось высоко. Над травой и в траве гудела скачущая и лета­ ющая мелкота. Когда-нибудь изобретатели смастерят ме­ ханизмы, которые позволят человеку беспечно стрекотать в воздухе .

По другую сторону аэродрома, у «Петляковых», суе­ тятся механики. Медленно катит к ним бензовоз. В пуле­ метной аппарели расчет набивает патронами ленты. Всё не так уж плохо. Всё идет своим чередом .

— Аганесов, скажи. Как ты выбираешь себе друзей?

Наверно, как они будут выглядеть на твоей свадьбе?

— Не обижай, Павло... Не так я смотрю. Я смотрю — в глаза .

— И всё?

— И всё, — твердо говорит Аганесов .

— И что же там видишь?

— А! Когда горы. Когда глупость. А когда вижу песню жалобную-жалобную. А бывает, вижу собаку! Сейчас за­ лает .

— А что ты видишь в моих?

— Могу сказать. Ты большой человек. Не понятно?. .

Как грузовик! — и захохотал довольный .

«Ишьты, — подумал Чугунов, — “грузовик”. Когда кур­ сантом был, дружки прозвище навесили “Агрегат”. Расту по прозвищам» .

До свиданья, товарищи!

Чугунов ходит взад-вперед, от дверей барака до стены с картой «Европейская часть СССР». Согласно чьей-то инструкции, линию фронта на карте отмечать не разре­ шается. Объяснение такое: «А ты знаешь, как проходит линия фронта? Ах, не знаешь. Так, значит, нечего ее и изображать» .

Обиженно шумит Галкин:

— Неужели ни у кого нет закурить?

— Иди к стрелкам — проси махорку .

— У них вчера еще всё перестреляли. Пойду в сельпо .

— Пустое дело, завозу не было .

— Бросай курить, Дима. Кто не курит, кто не пьет.. .

— Начснаба гнать надо.. .

Чугунов прибавляет скорости. Летчик немного приво­ лакивает ноги. Это походка матерого авиатора. Так хо­ дишь, когда за спиной тащишь парашют. «Вот, гады!» — запоздало изумляется он и снова про себя повторяет: «Гады, гады, гады...» И не вчера и не позавчера, когда за его «фа­ неркой» гонялись «мессеры», а сейчас, за сотни кило­ метров от фронта, запоздало дошла с отчетливостью мысль: его же могли убить! Убить его, Чугунова. И убить не один раз. Хотя, что может быть на войне этого проще .

Случайно или не случайно кто-то кому-то ставит на вой­ не точку. Он видел, как это делается. Но сейчас, в это тихое солнечное утро, всё запротестовало в нем против такой возможности — приступ ярости на всех, кто хотел его искалечить, убить, вогнать в землю, накатил на него .

Он восстал и против тех, кто в будущем попытается это сделать. Он может согласиться со случайностью смерти, но то, что он может стать обреченной мишенью для ка­ кого-то немца, — эту возможность он для себя исклю­ чал. Он думает так: как могут победить в войне вот эти не ведавшие почем фунт лиха парни, если не победит в вой­ не он, Чугунов! Как?

120 Борис Иванов Давно в бараке утихли разговоры. Кто с недоумением, кто с насмешкой пялится на лейтенанта, шагающего взадвперед по шатким половицам со свирепым видом. Само­ цветов крутит пальцем у виска — задвинулся, мол, колле­ га. Озорной штурман Мамзин дважды, копируя Чугунова, прошел тем же маршрутом за его спиной, но летчик его даже не заметил. Тогда Мамзин пустил по полу яблоко под ноги Чугунова. Летчик отбил яблоко и пошел дальше как ни в чем не бывало. Хохот заставил его поднять голо­ ву. Огляделся, барак продолжал заливаться еще пуще .

Вспомнил: кажется, кто-то просил закурить. Кто? Выта­ щил пачку папирос и бросил на стол. Авиаторы курят и разгоняют дым — разведка доложила, что в сторону бара­ ка направляется начальник штаба, он считает курение в помещении «грубым нарушением внутреннего порядка» .

Чугунов улыбается:

— Чего вы?

Молодняк курит, кашляет, хохочет. Мамзин подбра­ сывает и ловит яблоко. В воображении Чугунова такая картина: он на «У-2» увиливает от охотящегося на него «мессершмитта», а эти лоботрясы расселись на высоких холмах, покуривая, и над ним потешаются. Пентюхи!

— По местам! — командует Самоцветов. За окном проходит Эн-Ша .

У начальника штаба Стенина синие губы, на висках облезлая седина, в голове задвиг, если в мирное время с отступлением от уставов еще можно было как-то мирить­ ся, то теперь всякое своеволие должно сурово пресекать­ ся. Построения, проверки, отдание чести, внешний вид, соблюдение распорядка дня — всё должно исполняться без каких-либо послаблений. Чугунову Эн-Ша не нравит­ ся: конечно, враг наступает, нужно что-то срочно делать .

Но у многих начальников «нужно что-то делать» превра­ щается в делать что-нибудь. Эскадрилья огрызается: по­ чему не прибыли до сих пор остальные эскадрильи, по­ До свиданья, товарищи!

чему не летаем, почему не выдано личное оружие, когда «пешки» оборудуют рациями? Почему?.. Почему?. .

Стенин:

— Я не разрешил задавать вопросы... Я еще не закон­ чил говорить... Это посиделки или... Это воинское под­ разделение или... — И перешел в наступление: — Вчера младший лейтенант Вергасов ударил работника пищебло­ ка гражданку Потапову. От отца пострадавшей на имя ко­ мандира части поступило заявление. За позорный посту­ пок Вергасов будет наказан со всею строгостью законов военного времени. Вот до чего доводит расхлябанность и.. .

Чугунов не сразу сообразил, что гражданка Потапова — это же та самая повариха Луша. Так вот чем закончились вчерашние ухаживания его бывшего питомца! Летчикам противно: кто бы мог подумать, что кто-то из своих может ударить женщину. Летчикам противно — Стенин разма­ зывает грязь по всей эскадрильи .

— Моральное состояние личного состава, как видите, желает много лучшего. — Капитан поморщился, его ма­ ленькое личико стало совсем куриным. — Я думаю, что проверка боевой подготовки эскадрильи тоже даст самые плачевные показатели. И такую проверку мы устроим. С завтрашнего дня начинаем тренировочные полеты и про­ ведем экзамены по теории пилотирования и бомбомета­ нию. Что у вас?

— Какие могут быть экзамены! — волнуется Самоцве­ тов. — Мы не с курсантской парты попали сюда. Где учеб­ ные пособия? По каким материалам будем к экзаменам готовиться?. .

Страх летчиков перед экзаменами воодушевил Эн-Ша .

— Я уверен, что у многих из вас в голове давно уже пу­ сто. Но вместо того, чтобы восстанавливать знания, вы хулиганите самым недостойным образом. Не все, разу­ меется. Если бы все, то и нас, ваше командование, руко­ водство отдало бы под трибунал. Я надеюсь, что среди вас все-таки найдется командир, который в состоянии организовать занятия .

122 Борис Иванов — Я могу! — кричит Аганесов .

— Вот и прекрасно .

— По строевой подготовке .

— Очень остроумно! Самое время шутить, когда нем­ цы подошли к Могилеву. Так кто же возьмется организо­ вать занятия?.. Замечательно! Таких нет. А вы, лейтенант, что встали?

— Я не преподаватель, — сказал Чугунов, — но, если меня попросят, я могу провести занятия по бомбомета­ нию и пилотированию .

Стенин сложил губы в саркастическую усмешку по поводу «если меня попросят», но Чугунов опередил его .

Он сказал, поскольку приказа о назначении его руководи­ телем занятий нет, а просьбы еще не услышал, свое пред­ ложение снимает .

— Соответствующий приказ о назначении вас времен­ но руководителем летной и огневой подготовки будет от­ дан сегодня. И сегодня же начните занятия .

— Тогда у меня к вам вопрос: бомбометание проводить по Федорову или по Игнациусу?

Начальник штаба внимательно посмотрел на Чугуно­ ва. В вопросе лейтенанта заподозрил подвох .

— Проводите занятие по руководству Томаса Иваныча .

Теперь взгляды обратились на Чугунова, чем он отве­ тит на этот ход .

— Вы имеете в виду Игнациуса?

— Разумеется. Позволю вам заметить, я был лично зна­ ком с Томасом Иванычем. — По Стенину было видно, что строптивость в любой мере уничтожала в его глазах все достоинства подчиненного. — А кто еще, интересно было бы знать, мог бы взять на себя проведение занятий? — обозрел летчиков Эн-Ша .

Аганесов встал:

— Когда немцы подходят к Могилеву, не будем, това­ рищ капитан, зря тратить время. Не станем же вызывать телеграммой этого Игнациуса. Я помню, что есть угол До свиданья, товарищи!

«фи», но кто он и зачем, моя голова забыла. Пускай Чугу­ нов прочистит нам мозги .

— Для ответа на этот вопрос, — сказал Чугунов, — не нужно вызывать из академии Томаса Иваныча, — он чув­ ствовал, что если еще раз назвать имя «Игнациус», барак сорвется — захохочет во все горло. — Угол «фи» — это угол, образованный линией прицеливания и линией пи­ кирования .

Чугунов понимает: Стенин не хочет, чтобы такой чело­ век, как он, возглавлял занятия. В армии любые назначе­ ния рассматриваются, прежде всего, с точки зрения, яв­ ляется ли оно наказанием или поощрением, повышением или понижением по службе. Доверить ведение занятий — значит поставить лейтенанта с сильно подпорченным по­ служным списком в особое положение. Опытным глазом Эн-Ша видит: лейтенант подобающих выводов для себя не сделал .

— Товарищ капитан, — говорит Чугунов, снова подни­ маясь. — Я сделал ошибку, отозвавшись на ваше предло­ жение .

— Что такое! — Чугунов не без удовольствия выслушал начальственный распекон, по которому можно было дога­ даться, что Большое Ухо (такое прозвище он дал Эн-Ша) немало лет отдал службе в каком-то разгильдяйском гар­ низоне. Сам же Чугунов выговорами гордился, если их получил за отступление от распоряжений, отданных дура­ ками. Начинал бы службу заново, возможно, не лез бы на рожон, стал бы хитрее, осмотрительнее. Но менять себя теперь поздно .

— Вы должны ценить доверие, которое вам оказывает командование, — этими словами Стенин закончил свой разнос. — К моему предупреждению о проверке знаний отнеситесь со всей серьезностью, — и направился к двери, указав на выход Вергасову .

Чугунов вырывает из тетради двойные листы и разда­ ет летчикам. И думает, что-то подобное в его жизни уже 124 Борис Иванов было — наяву ли, во сне ли?.. Да это деревенская школа!

Учитель вот так же вырывал листы из тетради, раздавал классу — будет контрольная. И также стоял гомон .

Народ толкует: Стенин мелочен и злопамятен, провер­ ку знаний начальство устроит обязательно и каким-ни­ будь подлым образом, а ему, Чугунову, летуны примеряют прозвище «Игнациус»... И ни одного слова о Вергасове, как будто он перестал существовать, а полчаса назад гото­ вы были намылить ему физиономию. Сейчас их волнуют опасности, таящиеся в уравнениях с двумя неизвестными .

— Запишите условия задачи, — говорит Чугунов. — Цель — бетонный мост автострады. Г равно 20 метрам, Б — 120 метрам. Г, напоминаю, обозначает ширину, Б — длину цели. Бомбы — фугасные, вес — 250 кг., взрыватель мгно­ венного действия, число сбрасываний — четыре. Строй звена — клин. Прицеливание индивидуальное. Угол пи­ кирования.. .

Летчики бубнят, заглядывают друг другу в листки. Чу­ гунов не станет вмешиваться. Хорошо, если в эскадрилье найдутся один-два человека, которые сообразят что-то тут, товарищи, не хватает, чтобы теоретическими бомба­ ми поразить теоретический мост. Отошел к окну посмот­ реть, как разогревается июльский день. Пожалуй, каждый день вспоминает брата, который всю жизнь реальные цели хочет поразить теоретическими бомбами. В последнюю встречу спорили, как всегда, безжалостно. «Тебе доложить, что дала тебе теория?.. Чахотку и нищету. А за разговоры на слишком умные темы упекут за проволоку.

И народ скажет:

“А где их, юродивых, еще держать!”» Петр отвечал: «Пой­ ми, голова садовая, без теории ты всю жизнь будешь барах­ таться на мелководье случайных фактов». — «Я не слу­ чайный факт. Я учусь летать и учу летать. ЛЕТАТЬ! — это мелководье?! Ты на себя посмотри, на что ты изошел? На проекты, которые ни одной мыши не нужны» .

Павел Чугунов любил брата и признавал, что Петруха — книгочей, философ, спорщик — в чем-то мозговитее и — До свиданья, товарищи!

что сразу не увидишь — смелее его, человека военного. Но готов был признать лишь после того, как их вновь раз­ деляли сотни километров и затихала сострадательная злость, с которой смотрел на бледное, с широко рас­ ставленными глазами лицо старшого, лицо фанатика и дилетанта, воюющего со всеми на свете, — с райкомами и деревенским попом. Не будь революции — быть ему монахом-начетчиком или сектантом. А сейчас не расста­ ется с Марксом и Дарвином — только их книги признает твердо и, куда бы ни ехал, всегда берет с собой. Запихива­ ет в чемоданишко еще тощий свитер, потому что, бывает, мерзнет и в летний день, бутылку водки и шпик — это тоже для согрева, но уже душевного .

Спроси его, зачем он время и здоровье на чтение гро­ бит — редкий день в постели спит, — «В интересах исти­ ны, Павлуха, — вот что ответит. — Нельзя, брат, к истине стремиться и не стремиться, нельзя жить так, будто истина есть и будто нет ее». — «Ну, а баба, — как-то спросил его, — истина или нет?» — «Баба — не истина, истина либо есть в бабе, либо — нет. В ее сознании, в ее голове». — « Ну а я-то стремлюсь не к голове, не к сознанию — на хрен оно мне!» — «Правильно, — сказал Петр, — истина тебе и задаром не нужна. А сознание таких людей, как у тебя, называется “вульгарным”. Сказать, кто ты? — вульгаризатор!» — «Ты меня не пугай. Ты думаешь, скажешь вуль-га-ри-за-тор, — я пойду и утоплюсь!» — «Неужто к Маришке отправишь­ ся!» — с изумлением спросил Петр, ибо не понимал, как можно говорить просто так, для спора-задора. Араз, соот­ ветственно, выразился о бабе — значит, прямо сейчас от­ правится Павел к Маришке, бабе лживой, скандальной и доступной, известной скоростью во всех этих делах. А как же еще, если у человека убеждение такое! «Погоди, еще чай попью и подумаю, где у нее истина находится, в голо­ ве или в другом каком месте». Только тогда Петр о шутов­ стве Павла догадался и смеялись до устали, ибо иногда понимали друг друга поверх петушиных споров и горди­ лись друг другом перед чужими .

126 Борис Иванов Летчики потеют, переругиваются. Они еще не догада­ лись, что задача не решается, он опустил некоторые дан­ ные, чтобы преподать пример: важно не только знать свою цель, но и необходимые условия для ее достижения .

Некоторые уже уперлись: Вот здесь что-то не хватает, но не могут предположить, что правила нарушены с самого начала .

— Думайте, орлы, думайте .

В окно видно, как у штабного домика остановилась легковая машина. Мелькнули фигуры в командирской форме. Им навстречу колобком выкатился Махонин. Как большинство летчиков, Чугунов доверял своим предчув­ ствиям — ожидание, что сегодня должно что-то случить­ ся, очень для него важное, не покидает его с той минуты, как утром открыл глаза. Он уже уверен, что происходя­ щее там, у Махонина, имеет непосредственное отноше­ ние к его предчувствиям. Он делает глубокий вздох, как перед тренировкой со штангой. В таком состоянии он ви­ дит всё вокруг себя, словно освещенным ярким светом, как если бы это всё он обязан запомнить навсегда .

— Что там? — кто-то спрашивает из-за спины .

— Продолжайте решение. Перерыв через десять минут .

Теперь вдоль взлетной дорожки бежит боец, держа пилотку в руке. Уже видно искаженное бегом лицо и как ноги хлюпают в голенищах кирзовых сапог. Забеспокои­ лись механики, некоторые оставили самолеты, подались вестовому навстречу. Чугунову осталось лишь усмехнуть­ ся, когда боец влетел в барак и выпалил, что командир полка приказал Самоцветову и Чугунову срочно явиться на КП .

Капитан Махонин тычет пальцем в карту и заглядыва­ ет летчикам в глаза.

Он начал ставить задачу не с того конца и поэтому должен начать с начала:

До свиданья, товарищи!

— Вот здесь,— он показывает на карте, как врачу пока­ зывают больное место, — переправа. Сегодня утром про­ тивник навел переправу и выводит на восточный берег свои механизированные части... Дело не только в этом... — Чугунов приблизился к карте: синяя артерия реки с жил­ ками притоков, черные кляксы городов, красные капил­ ляры — шоссейных дорог... — А вот по эту сторону, — ты­ ловой стороной ладони Махонин ведет на восток, — нет ни одной нашей части, ни одного заслона.. .

В стороне, переступая начищенными сапогами, мол­ чит незнакомый подполковник. Командир полка предо­ ставляет ему слово .

— Командованию, чтобы организовать оборону, нуж­ но время... время... время, — сердито проговорил подпол­ ковник .

— Алексей Николаевич, — окликнул Махонина Чугу­ нов, — ставьте задачу .

Все оказалось хуже, чем можно представить. Силами всех имеющихся самолетов полку приказывалось нанести удар по переправе, при этом ее разрушение не считалось выполнением задачи. «Ну что с того, что вы распиздярите несколько понтонов, — через полчаса они их заменят, — грубо выразился подполковник. — Основная задача — за­ держать работу переправы насколько можно». Из-за этого «насколько можно» туманность распространялась на все задание. Наверно, потому так и путался и сбивался Махо­ нин. Из «насколько можно» вытекало, что возвращение «петляковых» на аэродром не ожидалось. Более того, до­ думал Чугунов, их возвращение становилось, по меньшей мере, свидетельством плохо выполненного приказа. Вот почему всё, что происходило на КП, не было похожим на обычное получение задания, вот почему на лице коман­ дира полка всё как-то сместилось. Представитель высокого командования выступил вперед и еще раз пояснил задачу .

Он обращался к Самоцветову, как старшему по званию, но, когда подполковник закончил, Махонин сказал, что эс­ 128 Борис Иванов кадрилью поведет Чугунов. Старший лейтенант покрас­ нел, Чугунов усмехнулся. Произошла неловкая заминка .

— Разрешите выполнять?

Капитан что-то хотел добавить, но лишь коснулся Чу­ гунова своим коротким тяжелым телом и отвернулся .

Долго ли были на КП, а будто полдня прошло. Солнце нещадно палит с белесого юга, кажется, еще немного — и вспыхнет трава невидимым пламенем. Сразу взмокла под гимнастеркой спина, тесен ворот и будто устал. Барак оста­ ется слева. Наверно, что-то нужно взять с собой. В его тум­ бочке бритвенный прибор, «Евгения Гранде», конверты, грамота, скрученная в трубку: по штанге был рекордсме­ ном училища, несколько писем: «Здорово, брат...», «Здрав­ ствуй, сыночек Павлуша...» Нет, всё у него с собой. Всё?

Что-то все-таки там оставил... Нет. Ничего. Ушла тревога, томившая с утра, потому вдруг и пусто стало. Самоцветов глотает слюну, хочет что-то сказать. Что они могут сказать друг другу. Чугунов не знает летчика Самоцветова, Само­ цветов — летчика Чугунова .

«Петляковы» развернуты фюзеляжами к роще. Трава прижалась к земле, кусты взмахивают ветвями, пропелле­ ры гонят вихри пыли в полусумрак деревьев. Экипажи, взбудораженные неожиданным приказом, облекаются в летные комбинезоны. Тут и оружейники подвешивают бомбы. Пока командир полка отдавал приказ, Стенин за­ гонял всех. Рев моторов покрывает все звуки. Самоцветов что-то хочет докричать в ухо Чугунову. «Вергасов? Какой Вергасов! При чем здесь Вергасов?!..» Ах да, ах, вот оно что!

Вергасов, этот посредственный летун, плохой ухажер, вче­ ра должен был ударить безобидную повариху и пойти под суд, чтобы он, Чугунов, мог занять место за штурвалом его «тройки». Так вот какое окончание у «фильма», начало которого он видел вчера через окно раздачи! Не будь вчерашнего инцидента, может быть, стоять ему сейчас на пороге барака и смотреть, как собирается братва в небо .

Чугунов кричит, приказывает, торопит. Экипажи поДо свиданья, товарищи!

строил в стороне от машин. Некоторые летчики еще не влезли в комбинезоны. Скороговоркой соблюдает ритуал построения: «Равняйсь—смирно—вольно». Излагает бое­ вое задание. Каждую фразу повторяет — порядку речи ме­ шает хаос, бушующий всюду: и здесь, и на фронте, и в го­ ловах людей. Повторение помогает собраться с мыслью .

Он должен сам пройти по следу собственных слов, чтобы приказ, отданный другими, стал его, Чугунова; приказом .

Должен ли он говорить о том, что командование не ожи­ дает их возвращения. Что эскадрилья уже фактически списана с довольствия и что они видят этот аэродром в последний раз. Но нет такой профессии — умирать, все умирают по-своему. В конце концов, его обязанность лишь повторить приказ командования. Дважды повто­ рил: «Задача эскадрильи не исчерпывается разрушением понтонной переправы, главная цель — как можно дольше задержать ее работу. Взлет по достижению готовности» .

Вот и всё .

Экипажи стоят с бесцветными лицами. Он мог бы их развлечь любым из тех приемов, которыми подбадривал зеленых курсачей. Но сейчас он не будет этого делать, это было бы тем, что истовые староверы их деревни называ­ ли мудреным словом святотатство. Он говорит: если его «тройка» будет выведена из строя, командование эскад­ рильи переходит к старшему лейтенанту Самоцветову. В случае же выхода из строя Самоцветова его место займет Агапов .

— А если, — кричит Аганесов, — собьют Агапова?

— Эскадрилью поведешь ты, Рустам .

Экипажи назначают преемников дальше. Это уже игра .

Летчики обступили и поздравляют последнего командира эскадрильи — Костю Цурикова, самого маленького по ро­ сту пилота. Это шутка. Но в воздух теперь пойдут «коман­ диры эскадрильи» .

130 Борис Иванов Кабина — духовка. Металл, кожа, резина — все пышет жаром. В новом самолете — как будто надел новую рубаш­ ку: весело и осторожничаешь. Теперь его руки, ноги, глаза станут лишь придатками рулевых тяг, штурвала, кнопок, тумблеров, приборов «Петлякова». Штурман сидит у лет­ чика за спиной, они могут при случае дотянуться друг до друга. Место стрелка «на Камчатке» — в хвосте за топлив­ ным баком. С ним контакт только по ларингофону .

Включает ларингофон: «Штурман, будем знакомиться .

Фамилию верно запомнил —Пономарев?» — «Так точно» .

(Это тот, который пишет летопись полка. Бес их, писате­ лей, знает. Может, уже занес Чугунова в славную историю части: «Сегодня в полку объявился мужчина с конопатым носом...») — «А стрелка, наверно, Колей звать?» — «Отку­ да, товарищ лейтенант, мое имя знаете?» (Имя угадал, а какой с виду — чернявый или рыжий, не заметил, когда парень нырнул в свой люк.) — «Кто-то, Коля, наверно, на ухо шепнул. Как меня слышно?.. Хорошо?.. Николай, ка­ кие экипажи сигналят о готовности к взлету?.. Все! Не может быть! О, оказывается, в эскадрилье собрались одни ассы» .

Торжественным кажется летчику старт. Новые са­ молеты, необстрелянные, горячие парни, и он, Чугунов, если разобраться, только сегодня начинают свою настоя­ щую войну. И черт знает, с какого хода! Подполковник гладко доказывал, что живыми они не нужны. Сейчас в самый аккурат бросить их в пекло — в пыль, в хлам пре­ вратить всё, что насобирал Махонин. И кому, как не ему, доверить переться на чертовы рога со всем этим детским садом! Прибавил газ. Рев моторов — сливается с его на­ строением. Прибавил еще, самолет встрепенулся, нетер­ пеливо задергался. Отпустил тормоза шасси — «Петляков» пошел, клюя носом. Краем глаза увидел бегущего наперерез служаку Стенина и тотчас забыл о нем. Ско­ До свиданья, товарищи!

рость всегда освобождала его от ненужных мыслей .

Крутой вираж, чтобы лучше почувствовать машину и посмотреть, как взлетят другие. Косо бросились под са­ молет домики поселка — с сельмагом, водокачкой, полко­ выми бараками. Весь «тыл» высыпал на улицу смотреть, как улетает эскадрилья.. .

— Командир, капитана Стенина взяла на борт «пя­ терка» .

Зря Самоцветов взял грех на душу. Старый рыцарь гар­ низонной службы станет ненужной жертвой большой дра­ ки. Войне не нужны дурацкие подношения. Ей вообще не нужны жертвы. Ей нужны оголтелые бойцы. Ей нужен я, Павел Чугунов. Вот кто ей нужен .

Он не сомневается в том, что не успели они с Самоцветовым покинуть КП, как принятое решение стало обрастать глупыми предположениями и опасениями. И не придумали ничего лучшего, как послать с эскадриль­ ей начальника штаба. И конечно, Махонин тоже поры­ вался возглавить вылет сам. «Стратеги, вы своим недовери­ ем только людей портите!» — вставил Чугунов свою речь в воображаемое совещание .

Теперь Чугунов должен выяснить, берет начальник шта­ ба руководство полета на себя или приказ Махонина остает­ ся в силе. В воздухе каша — идет построение. Прибли­ жается к «пятерке» и обходит ее. В фонаре видит голову Самоцветова. «Пятерка» пристраивается в правом пелен­ ге, как договорились на земле. Все ясно. Он покачивает крыльями — «внимание, следуйте за мной». Штурвал тя­ нет на себя .

«Пешка» круто набирает высоту. Новые моторы тянут, как молодые кони. Земные мелочи начинают теряться в дымке .

Теперь «сливовые косточки» летят крыло в крыло — он вспомнил, как вчера в полутьме столовой выкладывал на клеенке строй эскадрильи косточками из компота .

На высоте небо темнее и глубже. Ни одного облачка .

Дневной месяц мчится на севере — единственный свиде­ 132 Борис Иванов тель их полета. Две тысячи таких вот бомбардировщиков и новых истребителей — он видел эти новые истребители — и война пошла бы иначе. В глазах — измученная пехота, которая пылит сейчас по дорогам с полной выкладкой под палящим солнцем, — «Шире шаг!.. Шире шаг!..» К фронту под бомбежками рвутся эшелоны. Кажется, всех — и его с эскадрильей — невидимая сила засасывает в гигантс­ кую пробоину — и не нужно сверяться по карте, их при­ тянет туда, где прорван фронт. Эскадрилья — горстка ма­ хорки, которую хотят швырнуть врагу в глаза .

Какой оборот примут события дальше, он вряд ли уже увидит. Впрочем, его всегда интересовало лишь то, что он должен и может сделать сам. Не потому что считал себя непригодным для понимания большой «диалектики», но что толку в пересудах на ее счет. Он знает, что авторитет­ ная мудрость не отличается от авторитетных ошибок .

Почему прямо не сказал экипажам: нам приказано умереть. Не сказал и штабной подполковник, не сказал и Махонин. Без чайной ложечки надежды что-то ломается в головке человечка. Какая разница солдату, если знает, будет убит, пробежав сто шагов вперед и сто шагов назад, от пули врага или от пули трибунала. Он ничего не выби­ рает. Он умирает, потому что живет в такое время .

До стрелка меньше четырех метров, но через ларинго­ фон голос доносится, как со дна глубокого колодца:

— А Вергасов-то наш отмочил! И что он в Лушке на­ шел: два уха, два глаза, — заскучал стрелок на «Камчатке» .

— А командир что на этот счет думает? — это Поно­ марев .

Не время, не место и не ему такие вопросы задавать .

Провел падьцем под носом, порыскал зачем-то по карма­ нам. Увидевший его в этот момент догадался бы: никак Чугуй — большой монах! Но летчик разгорячился: Вергасов^ — дурак, и сказать это можно про всякого, кто де­ лает из какой-нибудь бабенки пуп мироздания. Лично он всегда удивлялся, когда какая-нибудь шустрая пус­ До свиданья, товарищи!

тышка вертела хорошим, толковым мужиком. Другое дело «коты», которые не могут пройти мимо любой юбки .

Кроме пустозвонства и разгильдяйства, у них в душе ни­ чего не найдешь — как не мешай кочергой .

Ему повезло. Настя — кастелянша командирского об­ щежития как-то, меняя постельное белье, рассказала, какими уловками женщины завлекают мужчин. А рас­ сказала ему потому, что он — мужчина самостоятель­ ный, о них, женщинах, все знает и никакими хитростями его не обведешь. За это и уважает. Слушая Настю, Чугу­ нов удивлялся, с каким умом, дипломатией, упорством женщины охмуряют мужчин, без которых им не устроить свою судьбу, и стал сочувствовать их маневрам. Когда на­ чался их роман, он чувствовать себя так, будто с Настей они весело кого-то провели. И даже прощался с насмешли­ вой лаской. Обещал писать. Но так и не написал, потому что не знал слов, которые продлили бы эту игру. Нет, ему повезло. Вспоминая прошлое, он не чувствует себя обде­ ленным на пиру жизни .

— Командир, справа внизу немцы .

На других «пешках» также заметили противника — же­ стикулируют. Четыре чуть видные серебряные черточки идут одним с эскадрильей курсом. Взглянул на показатель скорости .

— Не волнуйтесь, соколы: мы им не «ТБ» и даже не «СБ». Через полторы минуты они растают за нашей кор­ мой, как Балеарские острова. Но на время изменим курс, а то приведем поганцев к переправе на своем хвосте. Штур­ ман, просигналь Самоцветову наш маневр .

Что такое! На «семерке» машут руками! Там требуют держать прежний курс. Неужто рыцарь гарнизонной служ­ бы берет руководство полетом на себя! Я не дам вам, су­ киным детям, проиграть войну! Чугунов бросает «пешку»

вправо, сцепился глазами со Стениным, из кабины высу­ нул руку и показывает кулак .

134 Борис Иванов Он продолжал ругаться и тогда, когда на «семерке» уже сдались: «Мало в мирное время дров наломали, они и в войне хотят свое дело продолжать! Это удумать надо — всех превратить в недоумков. И не скажи, и не рыпнись, молись надураков... Затюкали вконец... Не покажи, что не пальцем деланный... Любит советская власть дураков...»

Уже оторвалась эскадрилья от «мессеров», уже снова был взят курс на переправу, а Чугунов все сводил счеты с начальством за дурацкие опыты над людьми. За подха­ лимаж. Не сразу спохватился, что ларингофон не был выключен. «Пономарев, что же вы меня не пнули, мол, прекращай поливать... А верно, слух идет, что у меня х. .

характер?

— С чего это вы, командир! — вежливо отозвался штур­ ман .

— Так, для ясности .

— Сказать, товарищ лейтенант? — это включился в разговор стрелок .

— Говори смелее, над переправой будем через пять минут .

— Скажу как на духу .

— Не пугай! — полусерьезно всполошился Чугунов .

Все трое рассмеялись и про вопрос забыли .

Вот чему нас жизнь научила: смеяться, когда приходит ТОЩАЯ ТЕТЕНЬКА С КОСОЙ. И за этот урок, дорогая, спасибо .

— А между прочем, лейтенант, у поэта не Балеарские, а Азорские острова .

— Куда меня угораздило попасть — в компанию уче­ ных мужей!.. Начинаем снижение .

Чугунов покачивает крыльями. Начинается перестро­ ение в осевую линию. Стрелок ругается: кто-то там чуть не сшибся с соседом .

Вот и река. Где переправа?

— Штурман, где переправа?.. Ах, вот ты где! — Пыль над дорогой выдает приближение к понтонному мосту .

До свиданья, товарищи!

К западному берегу лес подходит вплотную, восточ­ ный берег гол — лишь там, где мост уперся в наш берег, виднеется что-то вроде жиденькой рощицы, к ней и вы­ ползает зеленая гусеница немецкой техники .

Для тех, кто в это время продвигался по шаткому пон­ тонному мосту, для тех, кто в длинной колонне, растя­ нувшейся на километры лесной дороги, дышал возду­ хом, в котором смешивались запахи хвои, дизельные выхлопы грузовиков и тягачей разных марок всей Евро­ пы и собственного полупраздного в этот час тела, при­ ближающаяся эскадрилья Чугунова была чем-то вроде небесной пыли, а для дальнозоркого глаза — черточками, то пропадающими в дрожании воздуха горячего дня, то возникающими, как кровяные шарики на радужной обо­ лочке глаза. Для зенитной батареи, развернувшей свои стволы по обе стороны широкой ленивой реки, это были свои «МЕ-110», возвращающиеся после рейда на рус­ ские тылы: русские двухмоторные «ПЕ-2», которых они еще не видели, были от них мало отличимы .

В этот полуденный час у каждого образованного, не лишенного честолюбия немецкого офицера был повод проникнуться сознанием своего участия в величествен­ ном событии — в переправе через реку, служившую ты­ сячелетие чужому народу священным и последним ес­ тественным оборонительным рубежом. Командованию переправа открывала самые заманчивые оперативные возможности. Карта, развернутая в дивизионной штаб­ ной машине, позволяла генералу М. их воочию видеть .

По рации он обсуждал со штабом корпуса, какие вариан­ ты предпочтительны .

–  –  –

нения закашлялся: пикирование что «цирковой номер» .

Его начали отрабатывать лишь перед самой войной. Чу­ гунов может по памяти процитировать грозный приказ наркома, начинающийся с фразы: «В последнее время в авиационных частях и военно-летных училищах при от­ работке сброса бомб с пикирования участились аварии с потерями среди личного состава и серьезным материаль­ ным ущербом». Заканчивался приказ обещанием сурово наказывать нарушителей инструкций по пилотированию и технической эксплуатации летной техники. Чугунов, прошедший организованные после наркомовской грозы спецкурсы, курсантов наставлял так: «При входе в пике — не блевать, при выходе — не портить воздух» .

Пора! Толкнул штурвал вперед. «Пешка» клюнула но­ сом, а его, как мячик, подбросило вверх. Но ремни держат и тащат за машиной в километровую пропасть. На дне ее — тоненькая веревочка, перетянутая между двумя берегами реки. Скорость растет, голова разбухает под шлемом, ре­ жет глаза — будто на пламя газосварки пялишься. Боли нет, но тем отвратительнее: будто кол вошел в пах и про­ ходит все выше вместе отрыжкой столовской вермишели и полупереваренного мяса. В кабине задымило — в воз­ духе вся пыль, набившаяся в невидимые щели в цехах за­ вода, на аэродромах перегонки... Переправа растет, тело зеленой гусеницы расчленяется на танки, грузовики, бронетранспортеры... На мосту в разные стороны разбега­ ются фигурки — Правее ноль-20! Еще правее... — кричит штурман .

— Какое тут прицеливание! — скрипит Чугунов зуба­ ми, чуть заметное движение рулей — и тонны металла бросает из стороны в сторону, как ветер бумажку .

— Сброс!

На секунду закрывает глаза. Сейчас две туши бомб ле­ тят рядом под крылом самолета. Сопротивляясь той силе, которая приплющила к креслу, тянет штурвал на себя .

Кровь отливает от мозга. Бывает, пилоты теряют созна­ До свиданья, товарищи!

ние, бывает, отваливаются плоскости аппарата. Но если даже его «тройка» развалится на куски, он будет продол­ жать в пустом воздухе управлять своими руками и нога­ ми, как в живом самолете, — так летит обезглавленный петух, уже не зная куда и зачем .

Понтоны, дорога в лесу, белесая трасса зенитных сна­ рядов над фонарем кабины — все промелькнуло в доли секунд. — Попал Агапов, попал! — слышит стрелка, на попечении которого наблюдение за задней сферой. «Ду­ рак дураком, — бубнит себе Чугунов о диалектике Агапо­ ве — но, вишь, пользу приносит». Но где остальные?. .

Куда все подевались? Сбили?.. Повернули назад?..»

Чугунов поворачивает голову — штурман поднимает плечи и краснеет. Голосам штурмана и стрелка тесно в на­ ушниках ларингофона. Они говорят о том, что увидели и что о случившемся думают. Кажется, одна машина сбита, остальные, после выхода из пике, сразу развернулись на обратный курс.. .

С ревом, со скоростью пятьсот километров в час «пеш­ ка» летит над лесом, но летчик ничего не слышит, язык увяз во рту, все замерло в нем от короткой простой прав­ ды: он потерял эскадрилью .

Ярости Чугунова нет границ. Неужели не поняли, как им повезло: немцы сами себя загнали в ловушку. Нет луч­ ше цели для штурмовки, чем неподвижная колонна. Нет, товарищи командиры сами полезли головой в петлю и потащили за собой других — разбить один-два понтона, цена которым пять рублей в базарный день, — туда, где их противник с нетерпением ждет. Правильно батька говорил: дураков и в церквах бьют. И ничего уже не ис­ править .

Эта правда сокрушила всё, что он всю жизнь создавал из себя, кем стал и чем гордился. Он брошен своей эскад­ рильей — почему? зачем?.. Сознание словно пальцы за­ пускает в песок — пытается уцепиться: утро, задача с «од­ ним неизвестным», Махонин, взлет «сливовых косточек», 138 Борис Иванов Стенин... но песок осыпается... пустота, и он летит в бес­ смысленный и неодолимый хаос, превращающий огром­ ные армии в пыль, высокие слова — в чушь, приказы — в болтовню. Поражение пришло с совсем другой стороны — темной, зловещей .

— Командир, я хочу сказать... Если останетесь жить, передайте Валентине, что я ее любил. Адрес в чемодане, в блокноте .

Но Чугунов уже ничего не скажет до самого близкого конца .

В последние минуты жизни свою жалость летчик отдал экипажу, последнюю любовь — самолету, его мощной, чут­ кой силе, красоте и молодости. Он снова приведет его к пе­ реправе, но с другой стороны .

Уже видит дорогу. Чужие человечки сейчас получат урок нормальной войны — ужаса, о котором не упомина­ ют уставы, ничего не пишется в газетах, не рассказывает­ ся даже в письмах домой и от которого не последние му­ жики мочатся в штаны .

Дорога кишит движениями. «Пешка» клюет вниз и курсовые пулеметы начинают подметать этот «проспект», убивая штатный состав какой-то механизированной час­ ти и коверкая ее механизмы. Каждый, кто бежит от доро­ ги, бежит, спасаясь от лап войны. Солнечный зайчик от дверцы грузовика попадает в глаз Чугунова, пулеметная трасса простегивает бочки в кузове, они подпрыгивают, как живые, и розовый огонь покатился вверх легким мя­ чиком. «Пешка» будто сдирает кожу с зеленой шевеля­ щейся гусеницы .

Почти касаясь деревьев, Чугунов уводит самолет в сто­ рону от реки, над которой — экипаж это увидел — «мес­ сершмитты» добивали его эскадрилью .

Чугунову удалось уйти от переправы, но все же «тройка»

была замечена. «Мессер» снизился и расстрелял по «пеш­ ке» свой боезапас. Самолет постарел от пробоин. Стрелок замолчал, штурман, закинув назад голову, сполз с сиде­ ния — под ноги Чугунову накатился коврик крови .

До свиданья, товарищи!

Прерванное движение возобновилось бы, если б не ме­ шали разбитые русскими грузовики, если б не пришлось заменить несколько понтонов. Бравый танкист привел танк и, сминая покалеченные машины, оттеснил их от дороги прочь. По освобожденному проходу проехал ге­ нерал М. Он остановил свой «оппель» на косогоре, с ко­ торого хорошо была видна переправа. Со стороны рус­ ских ни одного выстрела. Рядом зенитчики расчищали орудийный дворик от гильз. Настроение у штабных офице­ ров приподнятое. Тут и там солдаты перекусывали. Многие загорали в густой траве заливного луга, а дальше — у по­ ворота реки — солдаты устроили купанье. Оттуда доноси­ лись крики и смех .

Саперы действуют как на учениях — запасные понто­ ны занимают место поврежденных — и вот они уже бегут к тому берегу, еще раз проверяя укладку и крепление на­ стила. Генералу доложили, что во время налета погибло тридцать семь человек, среди них два младших офицера, и около шестидесяти ранено, некоторые из них просят, что­ бы их оставили в строю, — это был самый верный способ получить награду; все русские бомбардировщики, уча­ ствующие в налете, уничтожены, через тридцать минут переправа начнет действовать .

Заработали моторы, сизый дым поднялся над лесом .

Танки первые начали спуск к реке. Что такое! Новый на­ лет!.. У «ПЕ-2» страшный вид — приближается, чуть не касаясь речной стремнины. Даже с земли видны рваные дыры в крыльях и фюзеляже, листы дюрали отвисают и мотаются под напором воздушного потока. Шасси выпа­ ло неровно из клюзов — будто из взрезанной брюшины вывалились внутренности, что-то горит — за машиной вьется лента белого дыма .

Бомбардировщик еще не достиг зоны зенитного огня, но трассы заградительного огня уже переплелись над ре­ 140 Борис Иванов кой. Чугунов еще может уклониться — уйти в сторону и протянуть, если повезет, пяток километров, а потом на каком-нибудь поле приземлит машину, в которой нет ни бомб, ни патронов; последние литры горючего летчик сейчас жжет, форсируя обороты еще работающего лево­ го мотора. Уже не прячась, на берег высыпали немцы и каждый палит в него, кто из винтовки, кто из пистолета, кто грозит кулаком.. .

«Дурак, чего тебе еще надо, уходи, уходи, пока тебе не врезали по первое число! что хочешь доказать бессмыс­ ленной смертью! Этим гадам твой катафалк — посмеши­ ще. Чугун, я не знал, что ты такой болван, зачем лезешь в пекло, неумное ты существо...»

Летчик крепит на штурвале руки, чтобы не отпустить, когда придет большая боль.. .

Для немцев это выглядело так: русский бомбардиров­ щик, который на малой высоте казался непомерно боль­ шим, медленно, как в сомнамбулическом сне, прибли­ жается к понтонам. Было видно, как от огня эрликонов куски обшивки отлетают от него — машина таяла на гла­ зах. Потом стала заваливаться на правое крыло, нырнула вниз и врезалась в километре от переправы в берег... .

В 1945 году генерал М., находясь как военный преступ­ ник под следствием, по предложению западных оккупаци­ онных властей написал воспоминания «Лето 41-го года» .

Писал книгу по утрам, после прогулки по тюремному дво­ рику и нескольких сотен шагов, отмеренных в камере, он должен был расходиться — чтобы его мозг не цепенел при взгляде на чистый лист бумаги, — ходил взад-впе­ ред, пока призраки прошлого не явятся и не заговорят .

Тогда садился писать — докладывать будущим поколени­ ям, историкам и тем, кто был во время войны по другую сторону фронта, а теперь взявшим на себя ответствен­ ность за послевоенное устройство мира, что считает важ­ ным зафиксировать, учесть и понять из того, что было им До свиданья, товарищи!

лично пережито. Воспоминания возвращали ему понима­ ние роли танковой дивизии, которой он командовал, свое­ го места в разыгравшихся событиях и причин допущенных ошибок. Оценки, выводы, предположения, характеристи­ ки участников событий, как грим, накладывались на жи­ вое, кишащее событиями время. Воспоминания не задава­ ли вопросов, они текли вперед рекою и влекли за собой туда, где будут приняты, как он теперь знал, роковые реше­ ния. Это знание придавало его повествованию горечь .

В тот день, когда генерал писал главу «Дорога на Смо­ ленск», его память заполнили возбужденные, решитель­ ные лица подчиненных. В их кругу он сам себе представ­ лялся молодым и в расцвете своих возможностей. Шагая по тюремному двору, до мелочей вспомнил, как накануне армейской операции попросил срочно соединить его с командующим. Доложил о результате анализа последних разведданных и предложил в план завтрашнего наступле­ ния внести коррективы: удар его дивизии переместить пра­ вее, что приведет к более широкому охвату русских войск .

Идея маневра была подсказана сведениями о том, что, по­ мимо дороги, вдоль которой планировался удар, существо­ вала еще одна, на карте не обозначенная. Инициативный офицер разведки догадался ее проверить, и оказалось, есть хорошо разъезженная заготовщиками древесины дорога .

Мотоциклисты без препятствий вышли к реке на семьде­ сят километров южнее места намечаемого удара. Русские не могли ожидать здесь появления противника. А это зна­ чило: им будет уготован грандиозный «мешок» .

Предложение привело командующего Б. в хорошее на­ строение, он сказал М. несколько лестных слов. «О, вы превосходно владеете “стратегией растопыренных паль­ цев”, умеете схватить противника за горло! Что же касает­ ся меня, я, вероятно, слишком полагаюсь на стратегию кулака. Уже не в первый раз вы вносите в мои планы но­ вые заманчивые перспективы. Заверяю вас, я постараюсь, чтобы в историю русского похода это операция вошла под двойным именем — моим и вашим. Однако — спешите...»



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ "РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. А. Н. КОСЫГИНА (ТЕХНОЛОГИИ. ДИЗАЙН. ИСКУССТВО)" ИНСТИТУТ СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРЫ 16+ Вестник славянских культур Научный журнал Издается с 2000 г. Том 50 Декабрь 2018 Журнал зарегистр...»

«ПРИКАЗ № 361 ~ Ul-D~~ г. г. Мосн:ва Соде ржание: О проJЗедении в ФГБОУ ВО "НИУ "МЭИ" Всероссийского открытого MPEI 2018 чем п ионата по спидкубингу Оре н В соответст~з ии с утвержденным Компле ксным планом внеучебной работы ФГБОУ ВО НИУ "МЭИ" (далее НИУ "МЭИ "...»

«Сергиенко Т.В., Мельникова С.В. Екатеринбург, Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н.Ельцина КОРРЕЛЯЦИЯ ВИЗУАЛЬНЫХ ОБРАЗОВ И АРОМАТОВ (РЕКЛАМА ДУХОВ) Статья посвящена...»

«ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ I. Всероссийский фестиваль по хоккею среди любительских команд (далее – Фестиваль) проводится в целях: – пропаганды и дальнейшего развития хоккея с шайбой в Российской Федерации;– совершенствования физкультурно-массовой работы среди населения;– создания условий для организации досуга насел...»

«Содержание / Table of Contents |Кинотеория / Film Studies| КУЛЬТУРНАЯ ПАМЯТЬ / CULTURAL MEMORY ФОМЕНКО Андрей Николаевич / Andrey FOMENKO | Новое барокко. О фильме "Большое приключение Пи-Ви"| ФОМЕНКО Андрей Ник...»

«УО "Брестский государственный университет имени А.С. Пушкина" Кафедра физической культуры Тезисы докладов III региональной студенческой научно–практической конференции "ФИЗИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА В ЖИЗНИ СТУДЕНТА" 27 ноября 2015 года Брест, 2015 УДК 796:378+373 ББ...»

«Приложение 2 к протоколу ученого совета ПИФКиС № 12 от 27.06.2018 г.1. Н омер и дата приказа ректора о составе комиссии. П риказ ректора о составе Государственной экзаменационной комиссии (далее ГЭК) от 18.05.2018 г. № 111 гэк.2. Состав Госу...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное учреждение "Федеральный институт медиации" ОТЧЕТ О НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЕ по теме: "Исследование и обобщение опыта зарубежных орган...»

«МИНИСТЕРСТВО СПОРТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ (МИНСПОРТ РОССИИ) ПРИКАЗ " 02 " июля 2d 8 № Г. 8 9 НГ О награждении золотым знаком отличия Всероссийского физкультурно-спортивного комплекса "Готов к труду и обороне" (ГТО) В соответствии с пунктом 6 порядка награжде...»

«УДК 008 ББК 71.4(2); 77; 78; 79 ОБ ИТОГАХ РАЗВИТИЯ СФЕРЫ КУЛЬТУРЫ АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ В 2008 ГОДУ. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ЗАПИСКА* Аннотация. Приведены статистические данные, отражающие отраслевой контекст 2008 года: динамику развития сети учреждений культуры...»

«МНАЦАКАНЬЯН Анна Андраниковна Адаптация американских телеформатов на российском телевидении ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА по направлению "Журналистика" (научно-исследовательская работа) Научный руководитель: доцент Курышева Ю.В. Кафедра международной жур...»

«№12, том 26. 2011 D = 16 1,4 ISSN 2074-0212 1,2 0,8 0,6 0,4 0,2 t, мин C_мак C_ср C_мин ISSN 2074-0948 International Edition in English: Butlerov Communications Полная исследовательская публикация Тематический раздел: Биохимия культур растений. Регистрационный код пу...»

«Лесное хозяйство www.journal.spb-niilh.ru ISSN 2079-6080 УДК 630*643 Оценка продуктивности несомкнувшихся лесных культур ели и дуба на землях лесного фонда Республики Беларусь © И.В. Ермонина, В.В. Зеленский, Е.П. Клименков The assessment of efficiency...»

«Руководство ФДР по организации Всероссийских соревнований Общие положения 1. Межрегиональные и всероссийские спортивные соревнования, проводятся на основании приказа Министерства спорта Российской Федерации о государственной аккредитации Общероссийской общественной организации "Федер...»

«Негосударственное образовательное учреждение дополнительного профессионального образования "Экспертно-методический центр" СОВРЕМЕННАЯ НАУЧНАЯ МЫСЛЬ Всероссийская научно-практическая конференция ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ И ИСКУССТВО В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ: ВОПРО...»

«Управление культуры, спорта и молодёжной политики администрации ЗАТО Александровск муниципальное бюджетное учреждение культуры “Централизованная клубная система г. Полярного” (МБУК ЦКС) ул. Гаджиева, д.З, г.Полярный, Мурманская обл., 184650 Тел./факс +7(81551)72283...»

«Azrbaycann grkmli xsiyytlri MR CLAL (Paayev Mir Clal li olu) Biblioqrafiya BAKI–2018 Mir Clal KBT Я19:Ш+Ш5 (2=Аз) 7-4.4я1 UOT 016:821.512.162 Layihnin rhbri: blfs Qarayev, Azrbaycan Respublikasnn Mdniyyt v Turizm naziri, flsf zr flsf doktoru Trtib ednlr: Mdin Vliyeva Mtant...»

«2 ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ I. Чемпионат России по спортивному туризму на лыжных дистанциях в рамках 68-го традиционного слета туристов-лыжников на границе Европы и Азии (далее – соревнования) проводится в соответствии с Единым календарным планом межрегион...»

«УДК 903.25(476 4) ” 10' А. М. Л власовнч (МГУ' им. Л. Л. Кулешова) О Н Е К О Т О Р Ы Х БРО Н ЗО В Ы Х П ОДВЕСКАХ ДРЕВНЕМ РУ С И НА Т Е Р Р И Т О Р И И М О Г И Л Е В С К О Г О П О Д Н Е П РО В ЬЯ И П О С О Ж Ь Я ПО М А ТЕРИ А Л А М а ов К У Р Г А Н Н Ы Х Н Е К Р О...»

«Раздел 1 КИТАЙ: КУЛЬТУРА, ЯЗЫК, РЕЛИГИЯ, ТРАДИЦИИ УДК 37.011.33+81:37+811.581 А. Р. Аликберова Казанский (Приволжский) федеральный университет, Казань, Россия Роль современных образовательных т...»

«Глава 1 СВЕТЛЫЙ ПАТРУЛЬ — Огнева, але! Влада оторвалась от окна автобуса, за которым в темноте торопливо бежали подмосковные перелески и деревеньки. Ночь с тридцать первого августа на первое сентября выдалась ненастная: ветер бузил, раздавая оплеухи деревьям, будто мстил...»

«Утверждена Приказом Правления АО "Мангистаумунайгаз" от "05" октября 2012 г. № 1308-П ТЕНДЕРНАЯ ДОКУМЕНТАЦИЯ АКЦИОНЕРНОГО ОБЩЕСТВА "МАНГИСТАУМУНАЙГАЗ" ПО ЗАКУПУ РАБОТ АКТАУ 2012 ГОД согласно "Правил заку...»

«"УТВЕРЖДАЮ" Первый заместитель министра физической культуры и спорта Краснодарского края _ С.А. Мясищев ПОЛОЖЕНИЕ о проведении IX летней Спартакиады учащихся Кубани 2019 года ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1.1. IX летняя Спартакиада учащихся Кубани 2019 года (далее Спартакиада) проводится в целях реализации государственной программы Крас...»

«#r министЕрство оБрАзовАниrI и нАуки РОССИЙСКОЙ ФЕЛЕРАТJИИ ФгБоУ Во кСГУ име}{и Н.I' ЧерныUIевского)) Kol] и JIин гводидактики ых ы,ет иностраFI я:]ы Ф акул н УТВЕРЖДАЮ -методической работ,е F.лилIа _Е.Г.-4 о -r 20 l б,n n. r...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.