WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

«Е. А. Путилова РУССКИЙ ЯЗЫК И КУЛЬТУРА РЕЧИ Учебное электронное текстовое издание Рекомендовано Учебно-методическим советом Нижнетагильского технологического института (филиал) УрФУ имени ...»

Министерство образования

и науки Российской Федерации

Е. А. Путилова

РУССКИЙ ЯЗЫК И

КУЛЬТУРА РЕЧИ

Учебное электронное текстовое издание

Рекомендовано Учебно-методическим советом Нижнетагильского технологического института (филиал) УрФУ имени первого Президента России

Б.Н.Ельцина в качестве учебно-методического пособия для специалистов

и бакалавров всех форм обучения всех специальностей и направлений для

подготовки к лекционным и практическим занятиям Нижний Тагил УДК 4Р ББК Ш14

Рецензенты:

НЧУ ПОО «21 век»

(зав. отделением СПО И. Ш. Градецкая);

зав. кафедрой экономики и управления УИПК «21 век»

канд. экон. наук, доц. Е. В. Долженкова Научный редактор: канд. ист. наук, доц. С. В. Докучаев Русский язык и культура речи : учеб.-метод. пособие / авт.-сост .

Е. А. Путилова ; М-во образования и науки РФ ; ФГАОУ ВО «УрФУ им. первого Президента России Б.Н.Ельцина», Нижнетагил. технол. ин-т (фил.). – Нижний Тагил : НТИ (филиал) УрФУ, 2018. – 44 с .

Включает в себя освещение основных вопросов по курсу, практические задания, вопросы для самопроверки в тестовой форме, методические рекомендации для подготовки к занятиям и написанию разных видов работ .

Предназначено для студентов и бакалавров всех специальностей и направлений подготовки .

Библиогр. : 18 назв. Прил. 4 .

УДК 4Р ББК Ш14 © Путилова Е. А., составление, 2018 Оглавление Введение

Определение языка. Взаимодействие языка и общества.4 Общественная природа языка. Язык и мышление

Общение. Основные единицы общения

Разновидности речи

Единицы и уровни языка

Словари и справочники по русскому языку8и культуре речи

Орфоэпические нормы русского литературного языка

Примерный перечень вопросов к зачету по разделу «Русский язык» в рамках курса «Русский язык и культура речи»

Методические указания для обучающихся по освоению дисциплины «Русский язык и культура речи»

Задания для самостоятельной проверки

Список рекомендуемых баз данных, информационно-справочных и поисковых систем

Библиографический список

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

ПРИЛОЖЕНИЕ 3

ПРИЛОЖЕНИЕ 4

–  –  –

Дисциплина «Русский язык и культура речи» входит в модуль «Основы профессиональной коммуникации». Данная дисциплина является одной из первых в циклах образовательного процесса и поэтому не базируется на каких-либо предварительно сформированных компетенциях .

Освоение курса «Русский язык и культура речи» призвано способствовать формированию навыков правильного и логичного изложения мыслей в устной и письменной формах, а также формированию рефлексивных установок по отношению к изучению иных дисциплин социальногуманитарного и экономического блока ООП. Базовые знания, полученные при изучении данного курса, используются при освоении дисциплин, обеспечивающих формирование общекультурных компетенций. При этом, получение знаний в образовательном процессе тесно сопряжено с освоением иных дисциплин: «Философия», «Социология», «История», «Культурология» .

Определение языка. Взаимодействие языка и общества .

Общественная природа языка. Язык и мышление Термин «язык» имеет несколько значений. Это и система фонетических, лексических и грамматических средств, являющаяся орудием выражения мыслей, чувств, волеизъявлений и служащая средством общения, и разновидность речи, характеризующаяся разными стилистическими признаками. Будем придерживаться следующего определения: язык – знаковая система, которая необходима для коммуникации и осуществления функций мышления .





Функции языка:

коммуникативная;

когнитивная;

аккумулятивная;

гносеологическая;

этносоциальная .

Как соотносятся понятия «язык» и «речь»? Являются ли они синонимами? Данные вопросы были подняты и рассмотрены швейцарским лингвистом Фердинандом де Соссюром 1. Он отмечал различие языка и речи при их тесной взаимосвязи: «Без сомнения, оба эти предмета тесно между собою связаны и друг друга взаимно предполагают: язык необходим, чтобы речь была понята и производила все свое действие; речь в свою

Соссюр де Ф. Курс общей лингвистики. М. : Соцэкгиз, 1933. С. 57 .

очередь необходима для того, чтобы установился язык; исторически факт речи всегда предшествует языку. Каким путем возможна была бы ассоциация понятия со словесным образом, если бы подобная ассоциация предварительно не имела места в акте речи? С другой стороны, только слушая других, научаемся мы своему родному языку, последний же лишь в результате бесчисленных опытов отлагается в нашем мозгу. Наконец, явлениями речи обусловлена эволюция языка: наши языковые навыки видоизменяются от впечатлений, получаемых при слушании других. Таким образом, устанавливается взаимозависимость между языком и речью: язык одновременно и орудие и продукт речи. Но все это не мешает тому, что это две вещи совершенно различные» 1 .

Связаны ли язык и общество? Несомненно, общество влияет на становление, развитие и изменение языка. В каких же формах это происходит? Это и связь происхождения языка с возникновением человеческого общества, и социальная обусловленность развития языка, и социальное расслоение языка, и социальные компоненты в структуре языковых единиц, и сознательное воздействие общества, социальных институтов на сам язык, его применение и использование.Вне общества языка не существует .

История языка всегда связана с историей народа .

Задание Ознакомившись фрагментом статьи Д. В. Котелевского «Язык как граница бытия» и отрывком из произведения В. Подороги «Выражение и смысл» (см. прил.

1, 2), ответьте на следующие вопросы:

1. Как можно трактовать язык?

2. Есть ли основания в постклассической интерпретации языка, и каковы они?

3. Есть ли связь между языком и творчеством? Если да, то какая?

4. Связаны ли язык и мышление?

5. Что такое чтение, понимание, смысл?

6. Как Вы понимаете следующую фразу М. Хайдеггера: «Язык – это дом бытия»?

Соссюр де Ф. Курс общей лингвистика. М., 1933. С. 42 .

Общение. Основные единицы общения Общение – это всегда взаимодействие субъектов, в процессе которого возможен обмен информацией, опытом, компетенциями, а также результатами деятельности. В качестве субъектов общения могут выступать отдельные личности, классы, группы. Прямое общение происходит при личном непосредственном контакте, а косвенное – при наличии между субъектами общения пространственно – временной дистанции. Именно общение способствует накоплению опыта .

Единицы речевого общения:

Речевая ситуация – это контекст высказывания, то, что помогает слушателю обрести понимание .

Структура речевой ситуации:

говорящий;

слушающий;

время и место высказывания .

Речевая ситуация помогает понять смысл, уточняет, конкретизирует значение некоторых грамматических категорий (время, место с помощью уточняющих слов – сейчас, здесь, там и т. д.). Она позволяет избегать непонимания и правильно толковать высказывание, уточнять его функциональное назначение (рекомендация, угроза, совет), выявлять причинно-следственные связи конкретной фразы с другими сообщениями, событиями и т. д. Речевая ситуация задает правила развития и ведения разговора, определяет формы его выражения (например, диалоги на зачетах, в очереди к врачу, в общественном транспорте, в гостях являются уже типичными) .

Каждое высказывание, помимо прямого смысла, обладает значением, обусловленным речевой ситуацией (прагматическое значение). Например, фраза «Скоро увидимся», в зависимости от конкретного контекста. Может означать разное: «Не расстраивайся, все уладится», «Не переживай за меня», «Скоро все узнаешь» и др. Высказывания, у которых прямое значение расходится с прагматическим, называются косвенными. Их можно понять только в контексте конкретной речевой ситуации. Они распространены в речи за счет своей экспрессивности .

Речевое событие – это некое законченное структурированное 2 .

оформленное целое. Например, школьный урок, родительское собрание, заседание, конференция, разговор в трамвае .

Структура речевого события:

словесная речь (сообщаемое) и то, что ее сопровождает (жесты, мимика, движения и другие невербальные элементы);

обстановка, в которой происходит общение (речевая ситуация) .

Первый элемент речевого события, т. е. живую речь, в современной лингвистике называют дискурсом. Дискурс – это речь, «погруженная в жизнь», это некие процессы языковой деятельности. Помимо речи, дискурс включает мимику, жесты, пространственное поведение собеседников .

Пространственное поведение – это то, насколько близко собеседники стремятся находиться друг от друга (выделяют интимную, личную и общественную зоны) .

Второй элемент речевого события – это речевая ситуация, включающая его участников, их взаимоотношения, обстоятельства, в которых происходит общение .

Таким образом, речевое событие можно представить в виде формулы:

3. Речевое взаимодействие – это и порождение речи субъектом, и восприятие ее адресатом. Здесь соединяются понимание содержания, оценка полученной информации и ответная реакция на нее (улыбкой, поведением) .

Для речевого взаимодействия нужна группа (как минимум двое) .

В речевое взаимодействие включены мышление субъектов, их воля, эмоции, знания, память .

Разновидности речи Языковая и речевая деятельности неоднородны.

Можно выделить несколько классификаций:

1. Разделение речи на устную (звуковую) и письменную (произносится как чтение написанного) .

2. В устной речи выделяют монолог (речь одного), диалог (речь двоих) и полилог (речь более чем двух собеседников) .

3. Речь делят на внутреннюю (беззвучный диалог с самим собой) и внешнюю (взаимодействие с внешним субъектом) .

Задание

1. Определите, к какой разновидности речи относятся следующие события: доклад, лекция, спор с другом, дискуссия на конференции, выступление на собрании, объяснение преподавателем нового материала .

2. Определите индивидуальные особенности Вашей речи

3. Приведите пример речевого события из Вашего опыта

4. Назовите основные функции речи и языка

5. Прочитав отрывок из произведения И. Андроникова (прил. 3), дайте характеристики письменной и устной речи .

Единицы и уровни языка

Единицы языка – это элементы языка, имеющие разные функции Простые единицы языка (неделимые) – это, например, фонемы (кратчайшая звуковая единица, способная различать звучание разных слов), морфемы (минимальная значимая часть сова) .

Сложные единицы языка (делимые) – слово (его можно разделить на морфемы), предложение (его можно разделить на слова). Среди уровней языка выделяют: фонемный, графический, морфемный, лексический, морфологический, синтаксический .

Понятие «национальный язык»

Национальный – это такой язык, который формально или фактически связан некой группой людей, проживающих на определенной территории .

Национальный язык складывается в ходе развития народности до уровня нации. Национальный язык существует и в письменной, и в устной форме, и в литературном жанре, и в разговорном, и в диалектах. Литературный национальный язык имеет нормализованный характер .

Задание Прочитайте высказывания отечественных писателей о русском языке (см. прил.

4) и ответьте:

1. Какие свойства русского языка выделяют авторы?

2. Какую роль сыграл русский язык в мировой культуре?

3. В чем уникальность русского словопроизводства?

Словари и справочники по русскому языку и культуре речи

Словари и справочники описывают и рассматривают русский язык в различных аспектах .

Типы словарей:

общие – в них представлены основные сведения о грамматической характеристике, о значении слов. Обязательно приводятся примеры правильного употребления в конкретных ситуациях;

аспектные – описывают отдельные характеристики слова как элемента языковой системы (орфографические, грамматические, словари правильностей и трудностей, словари антонимов, синонимов, омонимов, паронимов, словари иноязычных слов, фразеологические и т. д.) .

Характеристика наиболее известных видов словарей:

1. Филологические (лингвистические) словари описывают единицы языка. В них сосредоточена информация о языковых средствах, используемых субъектами в речевой деятельности. В таких словарях и справочниках находятся данные, помогающие человеку правильно произнести слово, письменно оформить свою речь и правильно понять написанный текст .

Использование языковых справочников и словарей помогает человеку минимизировать ошибки в речевых действиях и обеспечить доступность смысла его высказываний для других .

2. Энциклопедические словари работают с отдельными словами, словосочетаниями, и соотнесенными с конкретными терминами знаниями о мире, о человеке. Здесь сосредоточены знания о предметах и вещах, понятиях, связанных с явлениями природы и общества, приводятся биографии людей, даются сведения о важных событиях, значимых исторических датах. Такой вид, как энциклопедический словарь, может объединяться с лингвистическим видом и получившийся в итоге лингвистический энциклопедический словарь будет содержать знания о языках мира, закрепленные в специальных терминах, отражающих конкретные свойства и явления, характерные для одного языка, группы языков или для всех языков .

3. Орфоэпические словари дают информацию о произношении, ударении, об образовании грамматических форм. Целевая аудитория таких словарей зависит от объема включенных в него слов – это могут быть и узконаправленные специалисты, и более широкий круг читателей. Например, целевая аудитория орфоэпического словаря русского языка «Произношение, ударение, грамматические формы» (под ред. Р. И. Аванесова)– филологи, преподаватели русского языка, лекторы, радио и телевизионные дикторы .

4. Этимологические словари – содержат информацию о происхождении слов, о языковых источниках понятий. Приводятся данные об исходном языковом материале, первоначальные звучание и значение в языке– источнике, приводятся и иные сведения, объясняющие понятийное содержание заимствованного слова. Этимологические словари работают с заимствованными словами и сопровождают их справочными сведениями о языковом источнике. Полнота этимологических сведений о понятии меняется в каждом отдельном этимологическом словаре в зависимости от целевой аудитории. В словаре, рассчитанном на узкий круг специалистов, можно найти максимальную полноту и точность изложения в отношении каждого понятия, а также широкую аргументацию предлагаемых этимологических толкований. Те этимологические словари, которые ориентированы на широкую аудиторию, наполнены наиболее популярными заимствованиями и чаще они предоставляют лишь одну версию происхождения слова и краткую, упрощенную аргументация .

5. Словари трудностей помогают при следующих затруднениях:

написание отдельных слов, произношение слова, выбор места ударения в какой-либо словоформе, словоупотребление, соответствующее конкретному значению слова, выбор правильного падежа и числа в конкретной речевой ситуации, проблемы с формообразованием кратких прилагательных, личных форм глагола, синтаксическая и лексическая сочетаемость слова .

Ответы на все эти затруднения можно найти в словарях трудностей. Но возникает вопрос объективности отбора материала для такого словаря, особенно когда речь идет о словаре, рассчитанном на неопределенно широкую аудиторию. Изначально необходимо определить круг потенциальных читателей и те сферы словоупотребления, которые наиболее актуальны для них. Словари трудностей включают в себя такие ситуации, которые могут описываться и в орфоэпических, грамматических и в общих филологических словарях. Опора идет на такие источники, в которых зарегистрированы различные варианты написания, произношения и словоупотребления, даются рекомендации нормативного характера. В словари могут входить и исследования самих составителей словаря, подкрепленные эмпирическим опытом наблюдения за речью образованных людей. Это позволяет включать в словарь понятия, которые существуют в нашей речи в двух вариантах – в старом и новом, а также новые слова, произношение которых еще не устоялось. В качестве примеров здесь можно указать такие справочные издания, как Каленчук М. Л., Касаткина Р. Ф. «Словарь трудностей русского произношения», Горбачевич К. С. «Словарь трудностей произношения и ударения в современном русском языке» .

6. Словари полного типа. В конце XIX в. в России были впервые опубликованы словари, которые включали в свое название характеристику «полный». С научно-исследовательской точки зрения, термином «полный»

обозначают тип издания, содержащий исчерпывающий состав тех слоев и разрядов лексики, которые служат объектом описания данного справочника (например, Большой толковый словарь русского языка под ред .

С. А. Кузнецова, «Словарь брянских говоров»). В словарях полного типа описываются все слова, зафиксированные в речи коренных жителей определенной географической местности. Понятия для таких словарей отбираются по какому-то одному определенному параметру: трудность в речевом использовании, ограниченности сферы употребления слова по территориальному, временному, социальному, профессиональному признаку .

7. Словари неологизмов – в них описываются слова, значения слов и словосочетаний, появившиеся в определенный временной период. Действующие языки активно пополняются новыми словами и выражениями, их количество исчисляется десятками тысяч. Такие словари предоставляют итоги сбора и описания новых слов (например, «Толковый словарь русского языка начала XXI века: Актуальная лексика» под ред. Г. Н. Скляревской) .

8. Грамматические словари – это словари, которые содержат сведения о формальных свойствах слова. К таким свойствам относятся словоизменение, синтаксис. Порядок слов в таких словарях может быть и прямым, и обратным. Принципы отбора и объем сведений о слове различны в зависимости от назначения и адресата каждого грамматического словаря. Для наиболее полного описания словоизменения, формообразования и ударения в словаре используется специальная система индексов, относящих слово к определенному разряду .

9. Фразеологические словари – анализируют и описывают словосочетания, которые воспроизводятся в речевой практике целиком, без перестановок или изменений. Фразеологические выражения наиболее консервативны. Специфические свойства этих языковых единиц определяются семантической целостностью, устойчивостью и воспроизводством .

10. Отраслевые справочники – к справочным изданиям, выделяемым по профессиональному признаку ограниченности сферы употребления слова, можно отнести те словари, в которых толкуются значения слов .

11. Орфографические словари преследуют цель указать нормативное написание понятий, соответствующее правилам правописания. Главная задача – раскрыть слово лишь в аспекте его правописания с указанием ударений и необходимой грамматической информацией .

12. Словообразовательные словари демонстрируют словообразовательную структуру слова. Дают информацию о структуре слова и элементах, из которых это слово состоит. В словообразовательных словарях слова собраны и по корневым гнездам, и в алфавитном порядке. Некоторые словообразовательные словари приводят и морфемную, и словообразовательную структуры слов. Это позволяет добиться лучшего понимания в вопросах, связанных с русским языком .

По порядку расположения единиц описания словари делятся:

на алфавитные, обратные, идеографические, семантические, тематические .

Целевая аудитория является важным параметром справочных изданий, который обязательно указывается в аннотации к любому словарю. От категории читателей словаря зависят многие другие словарные параметры .

Обычно справочные издания ориентированы на тех, кто использует словарь для освоения или более глубокого изучения русского языка в качестве родного или иностранного .

Орфоэпические нормы русского литературного языка Орфоэпия – это раздел науки о русском языке, который изучает нормы произношения. По произношению, использованию диалекта и расстановке ударений в словах можно определить место рождения, жительства человека. Слушая речь человека, судят об уровне его образованности. Использование просторечий, неправильных ударений искажает речь, делает ее некрасивой.

Для овладения нормами правильного литературного произношения нужно учитывать четыре раздела орфоэпии:

1) орфоэпия согласных звуков;

2) орфоэпия гласных звуков;

3) орфоэпия отдельных грамматических форм;

4) орфоэпия заимствованных слов .

Среди норм произношения можно выделить наиболее значимые:

количественная и качественная редукция гласных звуков в безударном положении;

смягчение твердых согласных перед мягкими и перед гласными переднего ряда .

По темпу речи различают следующие стили произношения:

полный (медленный темп, правильная артикуляция, четкое и ясное произношение всех звуков);

неполный (быстрый темп, возможно нечеткое произношение звуков; уместен для разговорного стиля в повседневном общении) .

Существует стилевое деление на высокий стиль;

нейтральный стиль;

разговорный стиль .

В зависимости от выбранного стиля определяются и нормы произношения. Следует обратить внимание и на постановку ударения, которое в русском языке не является фиксированным, оно подвижно: в разных грамматических формах одного и то же слова, ударение может быть разным и зависеть от числа, падежа, формы слова .

Задание

1. Проведите анализ словарной статьи в «Орфоэпическом словаре» .

2. Чем обоснованы изменения норм произношения в русском языке .

3. Прочитайте произведение Б. Шоу «Пигмалион» и найдите связь с темой «Орфоэпические нормы» .

4. Приведите примеры подвижности ударения в разных грамматических формах одного и того же слова .

5. Приведите примеры слов с неправильным ударением, которое укоренилось у некоторой части населения .

Примерный перечень вопросов к зачету по разделу «Русский язык» в рамках курса «Русский язык и культура речи»

1. Характеристика языка как универсальной коммуникативной системы: определение языка, функции языка, связь с мышлением, системность языка .

2. Язык и речь. Речь как процесс и результат. Формы речи. Разновидности речи .

3. Русский национальный язык и его разновидности: литературный язык, городское просторечие, диалекты, жаргоны .

4. Современный русский литературный язык. Определение. Хронологические рамки. Признаки литературного языка .

5. Понятие «культура речи». Культура речи как дисциплина, обеспечивающая сохранение русского литературного языка. Аспекты изучения:

нормативный, коммуникативный, этический .

6. Языковая норма. Типы норм русского литературного языка .

7. Акцентологические нормы. Особенности русского ударения. Нормативные и запретительные пометы в орфоэпическом словаре .

8. Основные орфоэпические нормы. Произношение сочетания -ЧН-;

характер согласного перед Е в заимствованных словах. Императивные и диспозитивные нормы .

9. Морфологические нормы. Формы именительного и родительного падежа мн. числа имени существительного .

10. Морфологические нормы. Род имен существительных. Определение рода заимствованных неизменяемых слов .

11. Лексические нормы. Нарушение лексических норм: употребление слова в неточном лексическом значении, лексическая несочетаемость, смешение паронимов, речевая избыточность (тавтология, плеоназм) .

12. Основные синтаксические нормы: нормы управления, составление и исправление предложений с деепричастным оборотом .

13. Коммуникативные качества речи .

Методические указания для обучающихся по освоению дисциплины «Русский язык и культура речи»

Изучение курса «Русский язык и культура речи» требует от студента не только ответственного подхода к подготовке и работе в аудиторные часы, но и большой самостоятельной работы, которая позволяет сформировать у студента более широкие представления о проблематике курса, учит индивидуальной работе с первоисточниками. Результат такой работы должен проявиться в более свободном и глубоком владении знаниями по темам курса, в более свободном и уверенном изложении своих мыслей в устной и письменной форме. Посещение лекционных занятий обязательно .

При подготовке к лекциям рекомендуется предварительное знакомство с литературой, указанной в программе, что, в свою очередь, облегчает и углубляет понимание вопросов и проблем, обсуждаемых на лекциях .

Подготовку к каждому практическому занятию студент должен начать с ознакомления с планом практического занятия, который отражает содержание предложенной темы. Тщательное продумывание и изучение вопросов плана основывается на проработке текущего материала лекции, а затем изучения литературы. Изучение и анализ литературы поможет и при выполнении контрольных и домашних работ, которые должны содержать цитаты и ссылки на использованную литературу, но больший акцент должен быть направлен на формирование и обоснование собственной позиции студента .

Результат такой работы должен проявиться в способности студента свободно ответить на теоретические вопросы практикума, его выступлении и участии в коллективном обсуждении вопросов изучаемой темы, в написании домашних, контрольных работ .

В ходе выполнения домашней работы, студент должен продемонстрировать способность самостоятельного поиска и анализа литературы, умение вычленять проблемное поле и находить решение поставленного вопроса. Домашняя работа должна содержать цитаты, ссылки на использованную литературу, оригинальные мыли и выводы автора. Объем домашней работы не должен быть менее 6-ти страниц. Работа должна содержать введение, основную часть и заключение. При выполнении контрольной работы также оценивается умение студента работать с литературой и способность анализировать прочитанный материал. Объем работы должен быть не менее 4-х страниц, содержать краткий отчет прочитанного и аналитические выводы студента .

В процессе подготовки к практическим занятиям, студентам необходимо обратить особое внимание на самостоятельное изучение рекомендованной литературы. При всей полноте конспектирования лекции в ней невозможно изложить весь материал из-за лимита аудиторных часов. Поэтому самостоятельная работа с литературой является эффективным методом получения дополнительных знаний, позволяет значительно активизировать процесс овладения информацией, способствует более глубокому усвоению изучаемого материала, формирует у студентов свое отношение к конкретной проблеме .

Выступления на практических занятиях оцениваются и принимаются во внимание при постановке зачета. В ходе выполнения домашней и контрольной работ студент должен продемонстрировать способность находить решение поставленной проблемы, вопроса .

Следующее за прослушанными лекциями и работой на практических занятиях обращение к первоисточникам помогает глубже понять материал курса, выявить и ликвидировать пробелы, сформулировать вопросы к преподавателю, позволяет эффективно подготовиться к промежуточной аттестации. В случае возникновения вопросов по содержанию материала курса целесообразно обратиться к преподавателю за консультацией .

Задания для самостоятельной проверки

Выберите правильный ответ в следующих заданиях:

Структура речевого взаимодействия включает в себя следующие элементы:

1) говорящий (адресант речи, референт) и слушающий (адресат речи, реципиент);

2) высказывание (коммуникативная речевая единица);

3) предмет речи (то, о чем говорят) и язык (коммуникативный код, известный обоим участникам речевого взаимодействия);

4) говорящий, слушающий, высказывание, предмет речи и язык .

Говорение и восприятие речи, ее украшение, понимание содержания, оценка полученной информации и реагирование – это…

1) речевая ситуация;

2) дискурс;

3) речевое событие;

4) речевое взаимодействие .

Целенаправленное речевое действие, совершаемое в соответствии с принципами и правилами речевого поведения, принятыми в данном обществе, – это…

1) речевая ситуация;

2) дискурс;

3) речевое событие;

4) речевой акт .

Участники и обстановка, в которой происходит речевое общение – это…

1) речевая ситуация;

2) дискурс;

3) речевое событие;

4) речевое взаимодействие .

Лекция в вузе, беседа с психологом, консультация адвоката – это примеры чего?

1) речевая ситуация;

2) дискурс;

3) речевое событие;

4) речевое взаимодействие .

Говорящий и слушающий, время и место высказывания являются составляющими…

1) речевой ситуации;

2) дискурса;

3) речевого события;

4) речевого взаимодействия .

Правильность речи предполагает одно из следующего:

1) подбор слов и выражений в соответствии с целями и условиями общения;

2) воздействие на чувства аудитории;

3) использование слов в соответствии с их лексическим значением;

4) владение нормами литературного языка .

Какие диалоги являются кооперативными (выберите несколько вариантов ответа)?

1) Преподаватель – студент;

2) врач – пациент;

3) преступник – следователь;

4) продавец – покупатель .

Корень «реформ» в слове «реформист» является…

1) фонемой;

2) морфемой;

3) постфиксом;

4) приставкой .

Среди перечисленного к невербальным средствам общения относятся (ится):

1) интонация, мимика, жесты и позы;

2) мимика и жесты;

3) позы и жесты;

4) только жесты .

Орфоэпия изучает…

1) нормы произношения;

2) мимику и жесты;

3) нормы заимствования из других языков;

4) логические законы .

Большая советская энциклопедия – это…

1) орфоэпический словарь;

2) этимологический словарь;

3) лингвистический словарь;

4) словарь общего типа .

«Трудности современного русского произношения и ударения: Краткий словарь-справочник» – это…

1) орфоэпический словарь;

2) этимологический словарь;

3) лингвистический словарь;

4) словарь трудностей (правильностей) .

«Толковый словарь избранных медицинских терминов. Эпонимы и образные выражения» – это…

1) орфоэпический словарь;

2) отраслевой справочник;

3) лингвистический словарь;

4) словарь трудностей (правильностей) .

«Всякое положение для того, чтобы считаться вполне достоверным, должно быть доказанным, т. е. должны быть известны достаточные основания, в силу которых оно считается истинным», – так гласит какой закон?

1) тождества;

2) исключенного третьего;

3) противоречия;

4) достаточного основания .

«Два противоречащих суждения об одном и том же предмете, взятом в одно и то же время и в одном и том же отношении, не могут быть оба истинными или оба ложными. Одно из них необходимо истинно, а другое – ложно. Третьего быть не может», – так гласит какой закон?

1) противоречия;

2) исключенного третьего;

3) тождества;

4) достаточного основания .

«Любая мысль (любое рассуждение) обязательно должна быть равна (тождественна) самой себе, т. е. она должна быть ясной, точной, простой, определенной», – так гласит какой закон?

1) тождества;

2) противоречия;

3) исключенного третьего;

4) достаточного основания .

«Два противоречащих суждения об одном и том же предмете в одно и то же время и в одном и том же отношении не могут быть одновременно истинными и не могут быть одновременно ложными», – так гласит какой закон?

1) тождества;

2) противоречия;

3) исключенного третьего;

4) достаточного основания .

По результатам анализа работы студентов в течение года самых высоких показателей добились студенты специальности «БиВ». Не менее высокие показатели у студентов специальности «Экономика» .

Какой логический закон нарушен в данном фрагменте текста?

1) Закон тождества;

2) закон противоречия;

3) закон исключенного третьего;

4) закон достаточного основания .

Порядок и время проведения семинара необходимо изменить последующим причине того, что студенты не подготовили к занятию нужный материал .

Какой логический закон нарушен в данном фрагменте текста?

1) Противоречия;

2) достаточного основания;

3) тождества;

4) исключенного третьего .

Довожу до Вашего сведения, что я отсутствовал на занятиях в течение трех дней, так как мне необходимо было находиться в другом месте, что связано с ухудшением моего здоровья .

Какой логический закон нарушен в данном фрагменте текст (выберите один вариант ответа)?

1) Тождества;

2) достаточного основания;

3) противоречия;

4) исключенного третьего .

Список рекомендуемых баз данных, информационносправочных и поисковых систем

1. Сайт «Культура письменной речи» [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://www.gramma.ru/LNK/?id=2.0, свободный .

2. Портал College.ru [Электронный ресурс]. – Режим доступа :

http://www.college.ru, свободный .

3. Грамота.Ру: справочно-информационный портал «Русский язык»

[Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://www.gramota.ru, свободный .

4. Культура письменной речи [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://www.gramma.ru, свободный .

5. Национальный корпус русского языка : инф.-справ. система [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://www.ruscorpora.ru, свободный .

6. Владимир Даль. Электронное издание собрания сочинений [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.philolog.ru/dahl/, свободный .

7. Российское общество преподавателей русского языка и литературы : портал «Русское слово» [Электронный ресурс]. – Режим доступа :

http://www.ropryal.ru, свободный .

8. Русская грамматика : академическая грамматика Института русского языка РАН [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://rusgram.narod.ru, свободный .

9. Справочная служба русского языка [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://spravka.gramota.ru, свободный .

10. Тесты по русскому языку [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://likbez.spb.ru, свободный .

11. Центр развития русского языка [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://www.ruscenter.ru, свободный .

Библиографический список

1. Арто, А. Театр и его двойник / А. Арто. – М. : Мартис", 1993 .

2. Авитал, Р. Из «Телефонной книги» / Р. Авитал // Комментарии.– 1994. – № 3 .

3. Андроников, И. Слово написанное и слово сказанное / И. Андроников // Избр. произв. : в 2 т. Т. 2. – М. : Художественная литература, 1975 .

4. Кафка, Ф. В исправительной колонии / Ф. Кафка // Кафка Ф. Избранные произведения. – М., 1999 .

5. Котелевский, Д. В. Язык как граница бытия / Д. В. Котелевский // Эпистемы. – Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та. Вып. 3. Язык. Дискурс .

Текст : мат-лы межвуз. семинара : Альманах, 2004 .

6. Кэрролл, Л. История с узелками / Л. Кэрролл. – М. : Изд-во МИ, 1973 .

7. Орфоэпический словарь русского языка : произношение, ударение, грамматические формы : св. 70 000 слов / Н. А. Еськова, С. Н. Борунова, В. Л. Воронцова ; под ред. Н. А. Еськовой ; Рос. акад. наук,

Ин-т русского языка им. В.В. Виноградова. – 10-е изд., испр. и доп. – М. :

АСТ, 2015 .

8. Писарев, Д. И. Полное собрание сочинений : в 6 т. Т. 2 / Д. И. Писарев. – СПб. : Изд-во Ф. Павленкова, 1894 .

9. Подорога, В. А. Выражение и смысл. Ландшафтные миры философии / В. А. Подорога. – М. : AdMorginem, 1995 .

10. Подорога, В. А. Евнух души / В. А. Подорога // Вопросы философии. – 1989. – № 3 .

11. Правила русской орфографии и пунктуации : полный академический справочник / Н. С. Валгина, Н. А. Еськова, О. Е. Иванова [и др.] ;

под ред. В. В. Лопатина. – М. : АСТ-ПРЕСС, 2014. – 432 с .

12. Русский орфографический словарь / О. Е. Иванова, В. В. Лопатин, И. В. Нечаева [и др.] ; под ред. В. В. Лопатина, О. Е. Ивановой. – 4-е изд., испр. и доп. – М. : АСТ-ПРЕСС Книга, 2015 .

13. Савчук, В. Конфигурация пишущего тела / В. Савчук // Комментарии. – 1994. – № 3 .

14. Соссюр, де Ф. Курс общей лингвистики / Ф. де Соссюр. – М. :

Соцэкгиз, 1933 .

15. Тургенев, И. С. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. Т. 10 / И. С. Тургенев. – М. : Наука, 1982 .

16. Чернышевский, Н. Г. О словопроизводстве в русском языке .

Полное собр. соч. в 15 т. Т. 2 / Н. Г. Чернышевский. – М., 1939–1951 .

17. Deleuze, G. Difference et repetition. Paris, 1968. P. 52–53 .

18. Derrida, J. Geschleht // Psyche. Inventions de autre. Paris. 1987 .

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

Котелевский Д. В. Язык как граница бытия 1

Общую тенденцию анализа языка в современной философии и гуманитарных науках в целом можно обозначить как признание исключительной роли языка во всех сферах бытия человека. Одним из знаков реализации этих тенденций в философии является «языковой поворот», который, по признанию большинства современных философов, изменил пространство мысли и привел к возникновению таких философских направлений как аналитическая философия, структурализм, философская герменевтика .

В результате данного «языкового поворота» исходным принципом, определяющим в том числе и методологию современных исследований, стало признание неразрывной связи языковых структур и структур бытия. Этот тезис оказался признанным в качестве исходного не только в философии, но и в лингвистике («языковая относительность» Сепира-Уорфа), психоанализе (психоанализ Ж. Лакана и его последователей), антропологии (структурная антропология), а также в других гуманитарных науках. В философии, в зависимости от теоретического интереса исследователей, данное положение принимает различные формы; подчеркивание единства социальных и языковых структур особенно характерно для структурализма и постструктурализма, сплетенность с языком онтологических и онтических структур раскрывается в философии М. Хайдеггера и философской герменевтике, зависимость объекта исследования от языка науки зафиксировали представители аналитической философии, введшие понятие «онтологической относительности» (У. Куайн) .

Следует обратить внимание на то, что такие изменения в представлениях о языке произошли не так давно. Для новоевропейской традиции в целом и философии в частности было характерно инструментальное отношение к языку. Традиционно новоевропейские философы полагали, что сознание человека определяется формами и содержанием его мышления, язык же прилагается к мышлению как бы в дополнение. Разумеется, новоевропейские философы признавали необходимость языка как средства общения, но они не считали, что язык необходим для мышления. Отсюда проистекает множество попыток, симптоматичных для Нового времени, создания формальных языков, которые, как считали многие философы, могли бы позволить избежать тех «неудобств», которые возникают в силу того, что естественный язык имеет недостатки .

Сразу заметим, что задача преодоления таких недостатков представляется нереализуемой в принципе и потому, конечно, и не могла быть успешно завершенной. Очевидно, что даже простые искусственные формализованные языки, которые, казалось бы, не содержат внутри себя противоречий или возможностей для неоднозначного толкования, сами по себе возникают на основе, поверх, или, наконец, в контексте языков естественных. Очевидно, что естественные языки являются фундаментом, на основе которого возможно построение формальных языков. Значимость того основания, каковым является естественный язык, может быть забыта, но от этого оно не может убавиться .

В целом инструментальный подход привел к тому, что язык начинает пониматься как система знаков, которая может быть организована тем или иным способом .

Функция же философа в такой трактовке видится как терапевтическая по отношению

Извлечения из: Котелевский Д. В. Язык как граница бытия // Эпистемы. – Екатеринбург :

Изд-во Урал. ун-та. Вып. 3 : Язык. Дискурс. Текст: мат-лы межвуз. Семинара : Альманах, 2004 .

С. 15–30 .

к языку, его задача в том, чтобы преодолеть ограниченность естественного языка (таким, например, смысл философии представляется неопозитивистам). Такая позиция сводит язык к его коммуникативной функции, понятой в достаточно упрощенном виде, и создает предпосылки для понимания языка как информации .

Однако, несомненно, что язык, являясь основой мышления, не может быть сведен к формализованной системе знаков и эта идея постепенно развивалась и детализировалась. Уже В. Гумбольдт пытается найти новые способы осмысления сущности языка. Наиболее ценными представляются его идеи о языке как энергии, и о существовании внутренней языковой формы, определяющей основные черты восприятия внешнего мира носителем того или иного языка. Эти идеи Гумбольдта оказались подхваченными многими философами. В России, через А. Потебню, они оказали влияние на формирование идей А. Лосева и П. Флоренского, в Германии – на философию М. Хайдеггера, Х.-Г. Гадамера. Многие выводы этих философов, как и в целом позиции многих мыслителей, задетых «языковым поворотом» совпадают. И эти выводы вместе с теми вопросами, которые отчетливо обозначились в настоящее время в философии, хотелось бы здесь осветить .

Первой чертой нового понимания языка является то, что язык начинает рассматриваться как сложная система, в которой элементы связаны отнюдь не механическим образом. Такие философы, как В. Гумбольдт, Э. Кассирер подчеркивают аналогию языка с живым организмом, который живет и развивается по своим законам. В такой органической системе все элементы связаны друг с другом, образуют единую сеть, в которой каждый элемент приобретает свое значение в силу наличия особенных уникальных связей с другими элементами, составляющими его окружение (данная идея в рамках лингвистики была детализирована в работах глоссематиков) .

Во-вторых, язык начинает рассматриваться не как нечто внешнее по отношению к реальности, а как то, что во многом эту реальность конструирует. В. Гумбольдт представлял данное положение с помощью понятия «внутренней языковой формы». Из развития данной идеи и возникают различные формы идеи «языковой относительности», к варианту которых можно отнести и концепцию онтологической относительности У. Куайна .

Следует признать, что эти положения были встречены критично некоторыми философами, в частности Д .

Дэвидсоном, например, указывает на ограниченность понятия «концептуальной схемы» хотя бы в силу того, что перевод всегда существует, а понимание всегда имеет место. Критикуя концептуальный релятивизм, Дэвидсон отстаивает возможность понимания в ходе коммуникации. В принципе с доводами Дэвидсона можно согласится, действительно мы всегда понимаем нечто, но ведь в том то и проблема, что если бы мы этого не понимали, не понимали какого-либо языка, то этот язык вообще бы не существовал, здесь абсолютно очевидно, что о том, чего мы не понимаем, мы не можем высказывать какие-либо суждения. Следовательно, речь идет не о невозможности понимания, а о разных речевых практиках, которые при взаимодействии друг с другом как раз и рождают проблему перевода, которая фиксируется в виде противоречий, возникающих в процессе перевода, и таким образом носящих не внешний, а внутренний для самого перевода и языковой деятельности характер .

Таким образом, данные положения, несмотря на свою дискуссионность, а может быть отчасти и в силу ее, являются ключевыми точками, откуда происходит проблематизация темы языка в современной философии. Собственно на анализе данных положений мы и предлагаем остановиться более детально. Для того чтобы рассмотреть и раскрыть все следствия указанных выше идей, мы предлагаем обратиться к философии М. Хайдеггера, придавшему этим идеям наиболее яркую и отчетливую форму. Такое обращение необходимо не столько для того, чтобы воспроизвести основные положения хайдеггеровского понимания языка, сколько для того, чтобы раскрыть суть указанных выше положений и вывести их в логическое пространство не только хайдеггеровской или постхайдеггеровской мысли, но и всей современной философии .

II Чтобы раскрыть отношения языка и бытия Хайдеггер вводит множество образов и не останавливается на каком-либо одном способе описания. Здесь можно упомянуть и ставшую расхожей «формулу» Хайдеггера «язык дом бытия» и характеристику языка как осуществляющего «показ» Бытия. На наш взгляд, одним из решающих образов-понятий является понятие «разбива» Бытия .

Понятие «разбива» Бытия позволяет раскрыть основные характеристики языка у Хайдеггера, понять то, каким образом реализуется в его философии единство языка и мира. В философии М. Хайдеггера Бытие не является абстрактным и однородным .

Оно имеет свою структуру, которая и выявляется разбивом, расчерчиванием Бытия .

Сама структура разбива Бытия вместе с тем совпадает со структурой разбива языка, так как язык как раз и является тем, что структурирует, расчерчивает Бытие, потому понятие «разбива» как нельзя лучше дает возможность для понимания единства языка и мира .

Для того чтобы понять, почему возникает в хайдеггеровской лексике понятие «разбива», нужно напомнить, что существенной характеристикой вот-бытия (Da-sein) по Хайдеггеру является наличие границ (границы). Сама частица «Da-» в слове Da-sein указывает на наличие этих границ. В «Истоке художественного творения» М. Хайдеггер показывает, что стремление, напряжение раскола Бытия натыкается на границы, упираясь в затворяющую силу земли. Земля здесь играет ту же роль, что и понятие «hipokeimenon», являющееся основанием греческой философии. Любопытно отметить, что позднее, в Новое время, практически аналогичными hipokeimenon значениями будет наделяться понятие «субстанция». Таким образом существуют силы, ограничивающие раскол, и к ним можно отнести телесность, а также язык Da-sein. Они делают видимой эту ограниченность, собственно и обнаруживая ее через телесность и язык. В более поздних работах Хайдеггер будет говорить о языке как «доме бытия», считая, что именно язык (Sprache) осуществляет «разбив» Бытия. Такое смещение в понимании разбива у Хайдеггера влечет и изменения в понимании существа границ Da-sein, его отграниченности. Граница как существенное свойство Dasein теперь существует в «разбиве» Бытия. Она осуществляет себя как упорство, упрямство разбива, как его трудно изменяемость. В данном случае существенна для понимания смысла «разбива»

и хайдеггеровская «метафора» «разбива сада», разбива, происходящего на земле, то есть на субстанции затворяющей и удерживающей на себе следы. Земля здесь как раз и есть то, что дает возможность оставить след на чем-либо .

Данную идею Хайдеггера, в целом весьма продуктивную, мы здесь предлагаем довести до логической завершенности и трактовать границу как существующую саму по себе. Границу разбива бытия, на наш взгляд, можно характеризовать как границу самого разбива, трактуя ее как самодостаточную и существующую вне земельности, вне той субстанции, на которой это разбиение осуществляется. В такой интерпретации мы освобождаем «разбив» от всего внешнего по отношению к нему. Само разбиение расчерчивает границы, следы, которые существуют в самом разбиве, а новое разбиение перепрочерчивает свои границы по тому пространству, где границы уже существуют .

Не внешняя среда, а сами границы, очевидно, обладают некоторой прочностью. Потому упорство, неизменяемость этих границ, можно в принципе понимать вне концепта «земельности» и даже как первичные по отношению к «земле», так как сама земельность осуществляется и конструируется конкретными границами, разграничениями. Границы разбива сами могут усиливать или ослаблять затворяющее действие земли, то есть глубину разбива, глубину начертания борозд в затворяющей силе земли. Учитывая все то, что уже было нами сказано раньше и выводя наружу некоторые, порой скрытые, интенции философствования Хайдеггера, в этом месте мы ставим под вопрос существование самой земли, утверждая наличие множественности земель, то есть утверждая первичность существования границ в самом разбиении .

Разбиение, раскалывание мира прокладывает борозды и трещины, создавая некую сеть, которая собирается в «воспринимаемый» нами мир, сеть линий и прожилок, согласно которым кристаллизуются «воспринимаемые» нами вещи. Лишь при их определенном сочетании, собранном и фиксированном в точке, которую мы здесь можем обозначить как «локальный дискурс-событие», могут возникнуть те или иные вещи, те или иные фигуры … .

Вещи, тела в мирах, создаваемых действием разбиения, создают новые фигуры, незаметные для глаза тех, кто не находится в этих мирах. Группы тел могут образовывать фигуру, которая будет существовать по своим законам, отличным от законов отдельных тел, входящих в фигуры. Сами эти тела исчезают из пространства фигур, они исчезают из зоны видимости для «глаза» фигуры, выпадают из наблюдения как отдельные тела. Границы фигур могут вообще не совпадать с границами физических тел, создавая новые пространства бытия, бытия уже не человека, а неких фигур, доступных взгляду только из точки, создаваемой определенным языком. Отдельный язык, создающий определенное пространство разбиения бытия с его специфическими характеристиками и чертами, мы предлагаем называть локальным дискурсом, а само разбиение пространства бытия в указанном выше смысле предлагаем называть «территориаризацией», заимствуя это понятие из лексики Ж. Делеза, но одновременно придавая этому термину более широкий смысл и лишая его такого аспекта делезовского понимания, которое предполагает противопоставление «территориаризированного» и «гладкого»

пространства .

Язык, осуществляя разбиение, структурирование бытия создает те типы пространств, в которых возникают уникальные фигуры, не существующие в других пространствах 1. Социальное пространство заполнено такими фигурами. Анализируя эти фигуры, такие как «Зритель-TV», «магазин», «университет», «наука» и даже такие как «лифт», «лестница» мы вскрываем что-то прежде недоступное для нашего взгляда, так как замкнутые пространства фигур создают специфические социальные пространства, характерные особенности которых стираются при обычных способах анализа и рассмотрения .

Определенные фигуры реализуют то или иное устройство пространства. Например, фигура отношений «мужчина – мужчина» реализует пространство шутки, смеха, связанного с катарсисом, а фигура «мужчина – женщина» реализует пространство, где производится то, что, возможно, не является любовью, но дает ей возможность быть как свое повторение. Социальное пространство, по нашему мнению, не просто напол

<

Используя понятие «фигуры» мы опираемся на работу Подороги В. А., анализирующей

смысл и способы существования фигур в творчестве Платонова, хотя и вносим в смысл этого понятия ряд новых смыслов, сходя из логики и контекста нашего исследования. Сокращенный вариант этого анализа опубликован в виде выступления, сделанном на круглом столе журнала «Вопросы философии», посвященном творчеству Платонова. См. Подорога В. А. Евнух души // Вопросы философии. 1989. – № 3 .

нено фигурами, которые образуются «поверх» вещей, но оно собственно состоит из этих фигур. Это приводит к тому, что вещи при переходе в иные разбивы бытия изменяются, исчезают, возникают, то есть теряют свою определенность, которой они всегда и обладали лишь мнимо. В такой ситуации может обнаружиться, что цельная вещь в ином разбиве является в действительности некоторым набором элементов, имеющих между собой причудливую связь, которая лишь в рамках определенного локального дискурса и при определенном разбиве образует эту цельность. Следует обратить внимание, что постоянное производство, выведение наружу новых фигур, новых дискурсов

– это и есть преодоление существующих в разбиении бытия границ .

В силу первичности пространства фигур, сами субъективности, которые могут возникнуть в том или ином пространстве, являются производными от типа пространства. В отношении языка эта мысль была высказана Э. Бенвенистом, который показал, что субъективность в языке образована самим языком, его модальностями и местоимениями .

Данная теоретическая конструкция позволяет объяснить отношение человека и языка. Очевидно, что человек не владеет языком, скорее наоборот, язык владеет человеком. Также человек не является и носителем языка. Не он пользуется языком, осваивая его конструкции, а сам язык с помощью этих своих конструкций создает человека, создает его образ в том языке, который мнимо предстает как результат деятельности человека. Таким образом, в некотором приближении, конечно, можно сказать, что деятельное начало принадлежит языку, а не человеку. Хотя, конечно, то, что мы привычно называем человеком, сам оказывается не внешним для языковой активности .

Человек проявляет языковую активность и тем самым постоянно меняет контуры той конструкции, которая создается языком и которой является он сам «человек». Здесь обнаруживается переплетенность структур, которая не позволяет сказать кто или что является активным началом. Подобная переплетенность характеризует и отношение языка и бытия, что и порождает указанную выше ситуацию невозможности разделения языковых и бытийственных структур и рассмотрения их в отрыве друг от друга .

Подобное понимание языка позволяет подчеркнуть его активный творительный характер. В своем разбиении бытия язык создает вещи, явления, события мира. Подобная трактовка языка, как уже отмечалось выше, имеет традицию в европейской философии, по крайней мере, уже В. Гумбольдт в своих работах говорит о языке как энергии создающей мир. В принципе, с таким пониманием можно согласиться, учитывая однако одно замечание, сделанное Хайдеггером в отношении Гумбольдта, смысл которого сводится к тому, что Гумбольдт энергию понимает во многом как исходящую из некоего источника и создающую предмет. Другими словами, энергия у Гумбольдта понимается в рамках новоевропейской парадигмы и имеет производительный характер. На самом деле, конечно, язык, во-первых, не производит Бытие или сущее, а осуществляет их раскрытие. Подобное отношение Хайдеггер описывает такими словами: «язык это сказ бытия». Русское слово «сказ» помогает раскрытию этой идеи Хайдеггера. Сказ позволяет показать, сделать видимым то, что без помощи языка существовало бы как укрытое. Язык осуществляет показ, раскрытие бытия. Во-вторых, язык здесь не что-то внешнее по отношению к Бытию, язык и мир представляют собой одно целое. Собственно поэтому М. Хайдеггер и критикует «постав» языка, как такой способ понимания языка, который производит выделение языка «как такового» из мира и тем сводит его к инструментальному набору знаков. Помимо того, что язык обладает таким аспектом энергийности, как свойство раскрывать, обнаруживать бытие, у него существует и другой аспект энергийности, который можно определить как динамичность, проявляющую принципиальную незавершенность его структур .

«Разбив» «прокладывает» границы бытия, но не как границы ставшие. Конечно, любой разбив бытия обладает прочностью, упорством. Но упорство «разбива» означает не неизменность, а именно упорство, которое становится явным в изменении, то есть в «переразбиве» бытия. В действии «переразбиения» обнаруживается, становится ясной и сущность интерпретации. Интерпретация – это разбив бытия. Любая интерпретация, любая герменевтика практического бытия сталкивается с некоторым «разбивом» бытия и с необходимостью его переразбива. «Переразбив» потому и требует усилия, что существует «упорство» границ «разбива», которое не дает легко совершить «переразбив». Это упорство означает, в плане интерпретации, и то, что достигнутый переразбив будет сам упорствовать, то есть реализовавшееся усилие переразбива упрочивается, создает основу для прочного существования Da-sein в новых границах. Следует заметить, что понятие «переразбива» в некоторой степени обманчиво, в силу того, что «переразбив» и является, собственно, «разбивом», так как характеристика энергийности всегда присуща языку .

Иначе говоря, нет никакого ставшего «разбива», в который вбрасывается для «переразбива» Da-sein. Da-seinесть разбив, и есть переразбив. Разбив является «разбиением»

в смысле активно понятого действия, которое непрерывно осуществляется. Таким образом, непрерывно осуществляющийся разбив является действием непрерывной интерпретации, территориаризации, изменяющей мир и создающей новые миры .

Развивая идеи Хайдеггера, его ученик Х.-Г. Гадамер говорит о невозможности адекватного понимания языка на основе анализа его структур, например, грамматических. Язык не может существовать как нечто ставшее, язык есть та энергия, которая, находясь в постоянном преобразовании, создает лишь видимость наличия каких-либо устойчивых структур. Потому сущность языка схватывается, конечно, не филологией или лингвистикой, а философией, полагает Гадамер. Энергийность языка оказывается, в итоге, направленной в том числе и на сам язык, что не дает возможности ему замкнуться и создать застывшие стазисные структуры. Таким образом, этот момент принципиальной замкнутости энергии языка на самого себя и в результате его постоянного преобразования является неотъемлемым для сущности языка .

С другой стороны, следует отметить, что само понимание языка как энергии является в некотором отношении все же ограничивающим возможности интерпретации языка. Как уже отмечалось, Хайдеггер указывает, что в новоевропейской логике энергия понимается как активность, производительность. В данном же контексте необходимо отказаться от подобных коннотаций, возникающих порой при таком толковании языка. На наш взгляд, переплетенность языка и бытия приводит к тому, что в их отношении невозможно и теоретически неправильно выделять активное энергийное начало .

Здесь, в этой точке наших размышлений, можно согласиться со многими критиками гиперболизированной по своим выводам и упрощенной модели понимания языка как энергии. Подобное упрощение приводит к тому, что язык начинает пониматься как чистая активность, творящая реальность. Как раз такое понимание порой встречает с одной стороны восторженные отклики, с другой критику, хотя, по сути, и то и другое зачастую результат одного типа мышления, подразумевающего наличие оппозиции «язык реальность». Однако, как раз такая теоретическая конструкция и нуждается в переосмыслении. Отказываясь от представлений о производстве, имеющем свой источник, мы должны деконструировать и оппозиции «активность пассивность»

в понимании отношений языка и бытия. Это означает, что в ситуации переплетенности структур языка и бытия, каждое из них обладает и ресурсами активности, и ресурсами пассивности. Само распределение данных ресурсов является неопределимым или, точнее, каждый раз определяющимся в ситуации самозамыкания/саморазмыкания данной структуры … .

IV Как же в действительности соотносятся высказывание и реальность, существует ли вообще это отношение в качестве определенного? Для ответа на этот вопрос мы предлагаем обратиться к хайдеггеровской интерпретации высказывания, тесно связанной у него с понятием «истина» .

Как отмечает М. Хайдеггер, любое открытое отношение выявляет истину. Открытое отношение может осуществлять себя в делах и свершениях, в любой деятельности. Потому для Хайдеггера крестьянин относится к истине непосредственно в движениях своего тела. Такое отношение к истине лежит не за пределами языка, а в его пределах, так как Разбив бытия осуществляется языком. Язык здесь иное, чем язык произношения, он является здесь самим бытием себя разбивающим. Главный вопрос здесь связан с определением того, чем же, в сущности, является само высказывание. Логика М. Хайдеггера подталкивает нас к признанию того, что высказывание является не чем– то внешним к открытому отношению, оно является частью открытого отношения. Высказывание, как имя, само является частью мира, оно является частью открытого отношения .

Следует отметить, что истина высказывания может быть понята метафизично, в частности, в результате признания того, что существует некий одинаковый способ высказывания, который выявляет некую, безразлично какую сущность. Однако, на наш взгляд, признание существования одинакового способа высказывания является существенным свойством рефлексивной структуры дву-однозначности. Другими словами, это признание является основанием метафизики и вытекающего из нее понимания истины. На деле же высказывание существует как каждый раз своеобразный способ осуществлять указание на вещь таким способом, как это определяют сами вещи, ибо разные вещи требуют разных способов указания на себя. Само это требование диктуется общей ситуацией сподручности бытия конкретной вещи. Само высказывание, основываясь на открытости и сливаясь с вещью, и осуществляет разбиение мира .

Высказывание, как отмечает М. Хайдеггер, заимствует свою правильность у открытости. Открытое может подчинять высказывание указанию – давать сущее как оно есть. Другими словами, открытость случается как событие и в нем открытое уже приказывает, как понимать себя так, чтобы давать себя как оно есть. Если отказаться от понимания «как оно есть» как подлинности и соответствия подлинности, то высказывание заимствует свою правильность, а вернее сказать, уместность, сподручность у открытости. Постоянное открытие открытости ведет к изменению уместности высказывания .

Высказывание всегда может стать уместным или неуместным для той или иной вещи, события. Иначе говоря, уместность высказывания не существует как представляющее уподобление. По сути, еще одной формой, в которой фиксируется это представляющее уподобление, и является понимание бытия как тождественного и равного .

В критике понятия «бытия» как самотождественности, равнозначности и в утверждении неприсваиваемой различности «бытия» состоит понимание понятия «бытие» Ж. Деррида и Ж. Делезом 1. В ситуации, когда Бытие понимается как равнозначное, все выглядит так, будто существуют вещи, о которых высказываются суждения, где высказывание всегда находится в одинаковом отношении к вещи. Эта одинаковость

Анализ и критику Ж. Делезом понятия бытия как равнозначности смотри в его работе

«Различие и повторение». DeleuzeGilles. Difference et repetition. Paris, 1968. P. 52–53 .

происходит за счет одинаковости бытия, ибо высказывание всегда высказывается о бытии, что и фиксируется связкой «есть», когда говорят «А есть В». Таким образом, высказывание высказывается, по сути, не о некой вещи, не о некоем В, а скорее о своеобразном бытии этого В, об этом есть, которое может выпасть из-под взгляда только тогда, когда оно станет однозначным. Здесь и появляется возможность понимания подлинности высказывания не как открытости, а как соответствия в однозначно равном пространстве, понятом как бытие. Сама дву-однозначность представления может появиться только после этой однозначности, так как дву-однозначность скрывает в себе эту однозначность. Однозначность перестраивает отношения между словом и вещью так, что возникает возможность суждения о вещи. Однако в самом таком способе вскрывается его безосновность, невозможность его существования как такового, что демонстрирует, например, Льюис Кэрролл в «Истории с узелками». Он в столкновении Ахилла и черепахи заставляет Ахилла признать, что для обоснования вывода нужно ввести бесконечное количество промежуточных посылок: к заключению «Если А и В истинны, то Z должно быть истинным» для обоснования связи следует прибавить предложение С, которое связывает посылку и следствие, далее нужно будет добавить предложения D, Е, F и т. д. 1. Такая бесконечность демонстрирует, что в классической традиции возможность высказывания о вещи полагается всегда неким третьим, четвертым высказыванием, которое обосновывает эту возможность, соотнося первое высказывание и «действительность». В результате сама структура представления вскрывает, что в ней любое суждение основывается одновременно и на высказывании о чем-либо и на высказывании, соотносящем первое высказывание с тем, что полагается действительным. Такая позиция упускает из виду, что каждое определенное высказывание отлично от другого высказывания. Уравнивание, высказывания идентичным является неконтролируемым основанием дву-однозначности представления. Бесконечность погружения вглубь структуры представления, при обнаружении различия высказывания о вещи и высказывания об этом высказывании, демонстрирует бесконечность однозначности этой структуры представления. Эта структура неминуемо рождает метафизическое высказывание, которое требует своего субъекта как некоего Я, ибо вопрос о предельных основаниях реальности тут же подрывается другим вопросом: кто же наблюдает эту реальность? Фиксация в ответе некоего субъекта либо бессомнительно утверждает его наличие, либо заставляет идти дальше, вглубь структуры, чтобы обнаружить этот ответ в другом месте .

Ту же самую ограниченность понимания языка как системы знаков, обозначающей реальность, можно раскрыть и другими способами. Так, например, можно обратиться к понятию переплетенности бытия и языка и в рамках логики граничности указать на невозможность четкого определения границы как границы языковой или бытийственной. Сам разбив бытия не принадлежит ни бытию, ни языку, именно он и создает данное различие. Граница, переплетаясь с самой собой, лишает возможности осуществить определенное различение языка и бытия. Данная ситуация фиксируется не только в философии Хайдеггера или философской герменевтике, но и в ряде других направлений, ориентирующихся на более классическую модель понимания языка. Так, например, если обратиться к философии Витгенштейна, то можно обнаружить весьма оригинальные по смыслу и по своим импликациям заключения. В работе «О достоверности» Витгенштейн рассуждает о том, что есть достоверность и где она находится .

В конечном итоге он приходит к мысли, что достоверность существует как что–то далее нерефлексируемое и абсолютно очевидное в своем проявлении. В случае с досто

<

Кэрролл Л. История с узелками. М. Изд-во МИ, 1973. С. 369–371 .

верным утверждением, говорит Витгенштейн, мы отказываемся от возможности его обоснования с помощью разума и указываем на нечто внешнее по отношению к обоснованию, как, например, мы это делаем, когда кто-то сомневается в том, что перед нами дерево, мы говорим: «Присмотрись лучше, это дерево». Другими словами, в терминах Витгенштейна, здесь возникает предел языковой игры. Но, что интересно, и Витгенштейна можно прочитать и так, никто ведь не сказал что данные пределы возникают из–за того, что что-то (например, «реальность») ограничивает язык. Эти пределы могут возникать как внутренние пределы языковой игры. Тогда вроде бы все получается так, что язык сам создает границы определенных языковых игр и сама «реальность» может быть представлена как некий предел языковых игр, предел, на котором мы обнаруживаем невозможность вести языковую игру дальше как достоверность. На наш взгляд, и это одно из основных для нас положений, данный предел, конечно, все-таки не следует понимать как внутренний предел языка, впрочем, неправильно его понимать и как внешний по отношению к языку. Этот предел есть предел разрешимости различения языка и бытия («реальности», мира и т. п.) .

Таким образом, здесь можно сделать следующие заключения: язык не есть что– то обозначающее, сам процесс означивания лишен тождественности в отношении слова и вещи, язык – это то, что неопределимо в своем месте и то, что обнаруживает себя как множественность, в том числе множественность видов, сущностей языка, а следовательно, язык не имеет сущности, его сущность творится в языке; кроме того, граница языка является одновременно и внутренней и внешней его границей и принципиальным свойством языка является невозможность ее определения как внешней или внутренней .

V Язык как граница бытия выявляет еще одно свойство как языка, так и бытия .

Выше уже отмечалось, что частица «Da- « в хайдеггеровском Da-Sein указывает на то, что бытие присутствует только как ограниченное, имеющее границы, границы не только ограничивающее Da-Sein извне, но границы внутренне присущие Da-Sein, границы, пересекающие его, и, как мы отметили, разбивающие его в качестве Da-Sein. Любое бытие тогда может быть представлено как бытие недостаточное и как, в пределе, бытие недостатка, нехватки (manque). Язык, как и тело в результате могут быть поняты как знаки неполноты, даже не просто знаки, а как то, что возникает из неполноты и выводит ее наружу, собственно и представляя ее саму .

Актуализированное нами понятие «нехватки» предполагает рефлексию над ним, так как существует опасность упрощенного понимания бытия и языка как принципиально, сущностно неполного. К такому прояснению вынуждают нас и ряд работ таких современных философов, как, например, Ж. Деррида или Ж. Делез. Эти авторы справедливо отмечают, что европейская метафизика исходит в своих построениях из предположения, что человек или бытие являются недостаточными, имеющими «нехватку», и демонстрируют это на примере конкретного анализа текстов европейских философов, начиная с греческих до современных, включая М. Хайдеггера и Ж. Лакана. В таком понимании человек заведомо имеет атрибуты неполноценности, например, нехватка фаллоса у З. Фрейда или частица Da- в философии Хайдеггера, а различие между европейскими философами можно представить, в результате, как различие разных способов записи нехватки, неполноценности. Упомянутые выше и ряд других философов пытаются для преодоления метафизики поставить в центр не нехватку (manque), а производство. Насколько, однако, действительно возможно исходить в мысли не из нехватки, которая отсылает к идеальной полноте, к идеалу, а из производства, и каково отношение нехватки и производства?

Недостаток (manque) может быть рассмотрен в первую очередь как недостаток полноты. Тогда бытие находится в тяге к полноте. Но эта тяга обнаруживается не так, что недостаточное бытие, Da-Sein, находится в тяге к полноте, а так, что полнота притягивает бытие. В диалектике отношения недостатка и производства недостаток обнаруживает себя как логика, а производство как избыток, как детерриториаризация, как действие разбива .

Отношение недостатка и производства, производства избытка, может быть проанализировано через понятие «излишка», «дополнения» (supplement), которое вводится Ж. Деррида. Supplement (дополнение) – это одновременно и добавление к чему-то полному, излишек, который в целом не нужен и даже может являться помехой этому основному, а с другой стороны, он является этим излишком лишь в силу того, что другой по отношению к основе, другой поскольку представляет собой некое иное целое, представленное неполным образом. Излишек понимается Деррида как одновременно и избыток, ненужный аппендикс, протез (pro-tesis), и, в то же время, часть, отсылающая к некоторому не имеющемуся в присутствии целому, которое можно понять и как то же самое исходное целое, и как другое. Следует отметить, что в данной логике абстрактного, «чистого» производства не существует. Вместе с собой производство производит свой способ использования производства и тогда, когда он осуществляется, происходит фиксация некой нехватки .

С другой стороны, конечно, недостаток можно рассмотреть со стороны отсутствия, как само отсутствие, причем не просто отсутствие присутствия, а как чистое отсутствие, дающее возможность быть некой таковости. Если предположить, что любая вещь возникает и осуществляет становление как избавленность от чего-либо, как результат процесса негации, то тогда любое бытие стремится как несовершенное отсутствие к чистому отсутствию. Нехватка же тогда является не нехваткой какого-либо бытия, а нехваткой отсутствия, иными словами, избытком присутствия, от которого само бытие пытается избавиться. Тогда Da-Sein – это, в первую очередь, отсутствие отсутствия и в этом отсутствии обнаруживающий себя как тягу к отсутствию .

Опуская детальный анализ отношения недостатка и избытка, можно заметить, что исходя из логики дополнительности бытие и язык одновременно имеют и недостаточность и избыточность. Какие следствия проистекают отсюда для понимания языка и почему вообще столько места мы уделяем здесь рассмотрению отношения нехватки и избытка? На наш взгляд доминирующее положение нехватки или избытка определяет различные способы понимания языка – понимание языка как происходящего из недостатка приводит так или иначе к знаковой трактовке языка .

Для прояснения данного заявления обратимся к анализу сущности знака, анонса .

Знак, в сущности, сам есть недостача, он существует как язык, зов. Знак демонстрирует и указывает на недостачу потому, что он сам недостача. В пределе, конечно, он полная недостача как абсолютный знак, полный прерыв в коммуникации. Как верно, на наш взгляд, отмечает Авитал Роннел в работе «Из «Телефонной книги» 1, любая правильная коммуникация в своей основе является неправильной, прерванной. Все бытие, все поле деятельности человека можно представить как поле, наполненное знаками. Они функционируют и существуют как знаки, в первую очередь указывающие на другие знаки .

Лишь после указания и на основе указания, которое является существом знака, может возникнуть знак как обозначение в ставшем привычным смысле. В основе всякого не

<

Роннел Авитал. Из «Телефонной книги» // Комментарии. 1994. № 3 .

прерывного указывания, иначе говоря, движения непрерывных указаний друг на друга лежит первичное указание, которое является прерывом указания, тем указаниеммонстром (monstre), которое описывает Ж. Деррида в своей работе «Рука Хайдеггера .

Geschleht II» 1. У Хайдеггера подобным «неправильным» указанием как разрывом коммуникационной связи является Бытие, Sein как абсолютный знак-указание. Сама неправильность как разрыв, как недопущение в цепи знаков тождества типа А=А является в целом столь же продуктивным как и связь знаков. Абсолютный знак, помещенный в центр знаковой системы, порождает прерывы указаний в других знаках тем, что он передает эту прерванность другим знакам, располагающимся и множащимся вокруг этого центра. Такой центральный знак в силу своей абсолютной прерванности уже не является более знаком, указующим в сторону бытийствующего, но является возможностью знака, и было бы не вполне правильно говорить об этой возможности знака как о самом знаке. Потому, когда мы говорим о знаке, необходимо помнить, что абсолютный знак в своей сущности есть не-знак. Следует, однако, оговориться, что в действительности такого центра, где находится этот не-знак не существует. В данной интерпретации разрывы коммуникации рассредоточены и рассыпаны по всему полю коммуникации .

Однако существуют и другие неклассические трактовки знака. Так, например, прояснению существа знака посвящен ряд работ Ж. Деррида. Он показывает, что знак с разложением и преодолением ряда метафизических предпосылок, которые собственно и создают возможность знака, приобретает новые черты по отношению к привычному пониманию знака. При критичном отношении к тем основаниям, которые собственно и делают возможным появление такого явления как «знак», сущность знака изменяется, обнаруживая вместо себя нечто другое. Знак теряет смысл обозначения и выходит за пределы логики соответствия, которая приводит к появлению таких оппозиций, как означающее – означаемое. Знак, который, в сущности, является указанием, за пределами этих оппозиций обнаруживает себя как знак-сигнал, как крик, возглас, свидетельствующий о боли, удовольствии и т. д. Знак в таком понимании, скорее, является жестом, жестом, в том смысле, в котором его понимает А. Арто 2 .

Такой знак ничего не обозначает, а является жестом чистой производительности .

В данной точке мы пытаемся вывести понимание языка за пределы традиционной трактовки, основывающейся на предположении о неполноте бытия и языка .

В такой постклассической интепретации происходит стирание границ между языком и реальностью, телесностью, а языковое действие можно представить как телесный акт. Не тело говорит или производит запись письменных знаков, а тело как определенный тип пространства само себя выговаривает, записывает. Акт речи или письма никогда не является внешним актом для тела, он происходит как телесное действие 3. Тело, осуществляя запись, подчиняет себя определенному способу поведения, определенной тактике. Для того чтобы иметь возможность что-то сказать или записать, его необходимо подвергнуть предварительно процедуре тренировки, само тело должно быть вышколено, выдрессировано для письма и речи. В результате можно даже сказать, что запись происходит не только при помощи тела, но и на самом теле .

Кстати, если татуировку можно расценить как запись, то тогда исторически первые записи действительно производились на теле. К. Леви-Строс отмечает, что нетатуDerridaJ.Geschleht // Psyche. Inventionsdeautre.Paris, 1987 .

См. Арто А. Театр и его двойник. М. : Мартис", 1993 .

О способе функционирования тела, осуществляющего акт записи см.: Савчук В. Конфигурация пишущего тела // Комментарии. 1994. № 3. С. 161–167 .

ированный член племени рассматривался как лишенный всякой социально-племенной определенности. Нетатуированное тело ничего не означает, представляя само отсутствие определенности, ничто. Татуировка указывает на роль, которую играет ее носитель в сообществе, роспись на теле демонстрирует что-то определенное, знакомое .

Представление определенного выполняет как функцию представления чего-либо, так и, в собственном оборачивании, функцию маскировки. Таким образом, письмо, в сущности, может быть понято как запись социальных знаков на теле, тех знаков, которые могут обернуться и знаками наказания, как это происходит в новелле Ф. Кафки «В исправительной колонии» 1 .

Участвуя в акте записи, тело оставляет некий след – письмо. Эта запись интересна как свидетельство и показатель того, как тело себя воспринимает, то каким образом оно существует для себя самого. Тело демонстрирует запись себя, запись своего видения и своего ощущения. В подобной записи всегда имеется избыток, который скрытое делает явным, другими словами, выявляет в акте письма форму конструкции записывающего тела. В сущности, тело, осуществляя запись, записывает также собственные условия письма как определенные состояния тела. Письмо записывается телом и на теле, делая возможным субъект письма. Записываясь, письмо оплотняет и выявляет те или иные части тела, выявляет и фиксирует, располагая их определенным образом в пространстве и на теле. Письмо в одном из своих измерений проявляет себя в функции фиксации тела, той фиксации, которая проявляется в следах тела. В результате можно сказать, что через письмо происходит передача определенной телесности, создание машины записи, которая поддерживает другие дискурсы. Социальное поле создает целый ряд таких полей фиксаций, требующих нормированного социального тела .

Таким образом, язык в своих различных проявлениях – речь, письмо, может существовать и как нехватка, и как избыток. Иллюстрировать и раскрыть смысл данной идеи можно через понятие Зова (Ruf) в его соотношении с понятием Разбива, анализ которого был представлен выше. Зов возникает, по мысли Хайдеггера, в том числе как следствие неполноты бытия. Абсолютного бытия, бытия полного, завершенного, не существует и потому для ограниченного бытия существует различение близкого и далекого. Другими словами ограниченное бытие всегда каким-то образом локализовано. Язык же как Зов и возникает в этом разрыве далекого и близкого. Собственно сам язык и есть зов. Невозможно представить язык такого бытия, которое является совершенным, такое бытие было бы всеобъемлющим и ему нечего было бы призывать, потому что все уже находится в нем, для него нет различия близи и дали, нет той дали, из которой можно было бы нечто призывать .

Понятие Зова, таким образом, на наш взгляд, становится важнейшим разрешающим понятием, ибо Зов собирает воедино присутствие и отсутствие, а с другой стороны, Зов может быть понят как находящийся за пределами логики нехватки. Зов – место, где собирается близость присутствия и даль отсутствия, место, где он сам себя собирает, когда зовет сразу в два места – туда и отсюда. Для Хайдеггера даль отсутствия в призыве не просто выводит наружу существо того мира, которому принадлежит вещь, помещенная в даль отсутствия, она также свидетельствует о возможности проникновения вглубь вещей, возможности стать ближе «средокрестью» (Vierung), миру в исконном смысле. Даль отсутствия дает возможность проявиться четверице в вещах и в результате придает вещам глубину. Все напряжение, боль и печаль мира сосредоточены в этом Зове. Ностальгия человека быть повсюду дома, о которой пишет М. Хайдеггер, – это ностальгия по нахождению себя сразу во всем бытии, ностальгия нереализуемой

См. Ф. Кафка. В исправительной колонии // Кафка Ф. Избранные произведения. М., 1999 .

бесконечности и вечности. Таким образом, Зов для Хайдеггера неотъемлем от мира .

Вещи, помещаясь вдаль, начинают показывать глубину, глубину мира. Философию Хайдеггера по значительности места, которое в его мысли занимает понятие Зова можно представить как философию Зова бытия и потому у Хайдеггера такое большое место в его мысли занимает рассмотрение сущности крова, дома как того места, откуда исходит этот Зов .

Впрочем, развивая данную логику за пределы некоторых хайдеггеровских положений, можно прийти к заключению, что самое большое напряжение создается не за счет глубины мира, а содержится в самом Зове. В этом месте наших рассуждений мы ставим под вопрос возможность точного определения места дома, ибо зов сам зовет .

Зов собирается таким образом, что он собирает дом в месте зова, а не наоборот. Зов – это то, что демонстрирует разорванность, невозможность одновременного присутствия в разных местах мира, вернее невозможность привести к присутствию окликаемое, потому Зов указывает на предел, на ограниченность. Невозможность сделать нечто присутствующим порождает тоску, боль и чем дальше это отстояние, тем явнее тоска по бесконечному, далекому. В пределе Зов становится зовом бесконечности. Даль вещей есть то, что указывает на нашу вверженность, вброшенность в ближайшее, на оторванность от далекого, на нашу отдаленность, неблизость, чуждость, несмотря на все наши усилия сделать это близким, ибо привязанность к дали лежит в основе, в глубине всего ближайшего. В этом зиянии расставления пространства, выраженной у Хайдеггера понятием Зова, рождается и существует некая тайна бытия, которая напоминает о себе, требует обратить на себя внимание и в конце концов требует своего разрешения, в смысле возвращения к этой тоске бытия лицом к лицу и ответа на нее .

В этом месте мы предлагаем посмотреть на разбив, раскол не только как на складку пространства, которая в своем сгибании и разгибании создает непрерывное действие сгибания мира, действие его переразбиения, но мы предлагаем взглянуть на этот раскол, щель, как на ущелье пустоты. Молчащая тихая пустота ущелья освобождает место для Зова, клика, который откликаясь эхом, наполняет пустоту ущелья. Раскол, щель – это рана, связанная с болью оставления, расставания, о которой мы упоминали .

Таким образом, разрыв (раскол) обнаруживает себя как основная характеристика бытия. Раскол, существующий как зияние, порождает или, вернее, предполагает Зов, который возникает на границах этого раскола, по краям этого зияния, как эхо или отражение и, можно добавить, – как возможность зияния. Впрочем, говоря о краях зияния, мы сами рискуем свалиться в бездну, так как зияние – это пустота и свои края она обнаруживает как края расколотой породы, земли. Места изломов как раз и есть те места, где существует Боль и топология изломанного, расколотого пространства бытия, которая есть топология или онтология Боли. Поскольку язык существует как Зов, то понятно, что и язык, и тело возможны в пространстве мультипликации, многосложенности, в пространстве, где существует удвоение, проявляющее себя либо как эхо и отражение, либо как умножение и пролиферация» .

ПРИЛОЖЕНИЕ 2 Подорога В. А. Выражение и смысл. Ландшафтные миры философии Что может дать нам различие между актом чтения и актом понимания? Прежде всего, как только мы его выделяем, «сильная» субъективная позиция тут же распадается на составляющие ее элементы. Позиция понимающего остается абсолютно внешней по отношению к философскому тексту лишь благодаря тому, что он присваивает себе право выступать от имени бесконечно внутреннего, – мыслящей (не читающей) субъективности, чья воля к обладанию внешним превозмогает любые запреты. Акт понимания подпитывается культом внутреннего переживания мыслимого, т. е. тем, чем необходимо овладевать. Все понимать – это значит всем обладать. Понимающий– обладающий субъект снимает проблему чтения, ибо присваивает себе процесс чтения .

Не участие в чтении, а его присвоение. Ну, а если попытаться освободить пространство чтения от оккупирующего его субъекта понимания? Я определяю акт чтения как внешний по отношению к нашей способности понимать философский текст. В любое из мгновений чтения я принадлежу читаемому без всякой опоры на понимательные процедуры: читая, не мыслю. Я читаю, потому что желаю читать, а не потому что желаю понять. Читать – это значит находиться по другую сторону от собственных процедур понимания, быть вне себя, быть до мысли и языка. И самое главное, – читая, я вступаю в сферу коммуникативной стратегии, которая организуется не моей способностью понимать, а строением философского произведения. Когда я читаю, не я понимаю, а меня понимают (читаемый текст не нуждается в моей понимательной процедуре). В этом выводе нет ничего невероятного, если мы попробуем осмыслить пространство чтения как такое предпространство, которое делает возможным понимание на совершенно ином коммуникативном уровне. Пространство чтения – это место мысли как события, причем, событие предшествует и включает в себя мысль, оно – очаг еще не ставших значений мыслимого, не омертвевших в философском термине, не введенных благодаря последнему в архитектонику категориальной системы. В пространстве чтения власть философского произведения ослаблена, там разрастается один текст. Желая чтения, я желаю текста, ибо это открывает мне возможность быть Другим, я желаю его как желают тела Другого, ибо текст – не только набор философских терминов, своей конфигурацией организующих поле значения, но особая материя чтения, которая «ткется»

(Ф. Ницше), предстает как «особая плоть» (Э. Гуссерль), разновидность «тела» (П. Валери, Р. Барт), ощущается как «текстура» (М. Мерло-Понти), – текст эротичен. Текст, открывающийся в пространстве чтения, это наше другое тело, которым мы вновь и вновь желаем обладать. Пока мы читаем, оно не перестает разрастаться, захватывая собой мир, еще недавно принадлежащий только нам. Акция чтения – результат выбора, в нем наше «да» или «нет» тексту. Поэтому вопрос заключается не в том, как полагал Барт, чтобы выбирать между наслаждением или удовольствием от текста (словно мы обречены на чтение). Наш выбор иной: читать или не читать? Если же мы выбираем чтение, то мы выбираем новое тело. Конечно, это тело трансфизично, и оно не проступает сквозь текст в конкретном, антропоморфном образе автора, оно скорее нейтрально и располагается в том промежутке, который отделяет нас, читающих, от письма, чьей энергией живет текст. Иначе говоря, акт чтения невозможен без акта философского письма, они друг друга дублируют: то первый выступает в качестве изнанки второго, то второй – первого. Вместе они образуют телесный план понимания, который не может быть устранен или поставлен в скобки, он всегда присутствует в любой мысли, сколько бы та ни вырабатывала защитных мер против него, пытаясь отстраниться от собственного опыта телесности как несущественного, случайного, периферийного .

Другими словами, чтение подобных философских текстов исключает возможность перехода как приближения к реальности физического («географического») пространства, существующего по другую сторону текста. Речь идет о пространстве самого читаемого теста – текстовом пространстве. Очевиден тот факт, подтверждаемый многими лингвистами, начиная с Гумбольдта, что «язык сплетается из пространства» .

Язык предоставляет нам в распоряжение пространственное чувство в силу того, что становится языком благодаря своей способности к выражению отношений пространства. В каждом тексте, с которым в дальнейшем придется встретиться, существуют свои правила организации текстового пространства. И эти правила, отличаясь друг от друга, никогда не нарушают общий принцип топологического видения мира, которому следует та или иная форма философского произведения. Мысль топологична, поскольку имеет место и без него немыслима. Как только мы начинаем чтение Ницше, то сразу же становимся пленниками афористической манеры письма. Афоризм как первоначальная форма высказывания доминирует в текстовом пространстве и определяет собою стратегию философствования, Ницше мыслит афористическими фрагментами (не с их помощью или посредством, а ими). Афоризм же, со своей стороны, – наиболее адекватная форма выражения «танцующего мышления» Ницше, повторяющая в себе его топологические и телесные характеристики. Когда Киркегор останавливает свой выбор стратегии пунктирования, он не только демонстрирует свой стиль письма, но и указывает на определенную коммуникативную форму мысли, создает текстовое пространство для своих произведений. Маевтическая манера философствования, «сократизм»

Киркегора– не искусственный прием, внешний мысли, напротив, мысль оказывается мыслью выраженной лишь тогда, когда в ней уже предусмотрен эффект воздействия на читателя. Его мысль требует для себя такого текстового пространства, где бы она свободно, минуя правила «нормального» синтаксиса, распоряжалась внезапностью точечных воздействий. Не в меньшей мере, чем Киркегор и Ницше, Хайдеггер также заинтересован в особой языковой стратегии, которая бы заставляла читателя прежде учиться правилам произнесения-прослушивания мыслимого, чем пониманию. Именно поэтому он тщательно разрабатывает технику этимологического («дефисного») письма, которая должна вовлечь читателя в особую работу со словом, диалектным и архаическим, еще наделенным силами первоначальной, геоморфной пространственности .

Продолжая ориентироваться на географическую метафору смысла, я бы мог предположить, что философское произведение обладает индивидуальным пространством смысла, в нем оно скользит от одного предела выражения к другому, не покидая границ скольжения. Смысл противостоит выражению как случайное может противостоять постоянному; выраженного смысла не существует, ибо он всегда ускользает от формы выражения, оставляя в ней следы собственного ускользания. И нам приходится изобретать все новые и новые средства толкования этих следов. Смысл, которого так страстно желают (смысл высказывания, доктрины, поступка, отдельного жеста, не говоря уже о «смысле жизни»), не локализуем в «вещи», «сумме значений», он нависает линией горизонта над формой выражения и, подобно горизонту, постоянно ускользает от нас, когда мы стремимся его достичь. Свойство ускользать от того, в чем он находит временное выражение, – онтологическое свойство смысла. Другими словами, смысл – само ускользание. И для того, чтобы начать анализ коммуникативных стратегий, нам потребуется остановить ускользание смысла или настолько замедлить его, чтобы мы смогли проникнуть в сам механизм ускользания. Вот почему мы вынуждены обессмыслить смысл… Не скрывается ли за декартовской формулой вера в грамматику? Для Декарта, конечно, первично не содержание терминов (раз оно конвенционально принято в философской традиции), а способ их начального упорядочивания, и в этом смысле логикограмматические структуры языка оказываются «внутренними формами» мыслительных операций, универсальной основой сознательной жизни. Нет нужды обсуждать то, что мыслящий пребывает в языке до того, как начнет мыслить. Однако Ницше не принимает во внимание возможность подобного ответа и вновь расчленяет декартовскую формулу: ведь она предполагает известным, что такое «мыслить» и что такое «быть», но как раз именно эти термины следует объяснить в первую очередь и, следовательно, объяснить самое главное: как возможен переход от «я мыслю» к «я есть»?

«Мыслят: следовательно, существует мыслящее – к этому сводится аргументация Декарта. Но это значит предполагать нашу веру в понятие субстанции «истинной уже априори»: ибо когда думают, что необходимо должно быть нечто, «что мыслит», то это просто формулировка нашей грамматической привычки, которая к действию полагает деятеля» .

На самом же деле, «я мыслю», т.е. «я», сознающее себя в качестве мыслящего, получает характеристики подлинного существования и оказывается глубинной структурой человеческой субъективности по отношению к бесконечным жизненным вариациям «я есть». Но тогда мыслит не «я», а мышление: я мыслю там, где за меня нечто во мне и посредством меня мыслит. Кто же мыслит? Метафора и символ, Миф, свидетельства сна и безумия изгоняются из области подлинно сознательной жизни; доминирует мысль объясняющая, упорядочивающая, классифицирующая. Все языковые затруднения, возникающие при формулировке проблем познания, устраняются тщательным отбором словесного и терминологического материала, грамматически правильным расположением слов в высказывании, соотнесением нового термина с другим, уже получившим коэффициент «отчетливого», «логически ясного». Известно, что Декарт обдумывал создание такого языка философии, который был бы удобен как для ученых, так и для людей, далеких от занятия наукой, нечто подобное linguauniversalis, с помощью которого можно было бы упорядочить и логически исчислить все философские проблемы .

Ницше отдает себе отчет в том, что постоянные отсылки Декарта к «божественному интеллекту» (Богу, который не может быть обманщиком) – не просто ритуальный жест эпохи. Понятие «божественного интеллекта» и понятие lumennaturalis являются инструментальными фикциями картезианского научного сознания, своеобразными «alsоb» рационализма. Когда Декарт, а позднее Спиноза постоянно указывают на естественный свет разума, они не устраняют его двусмысленную онтологию: этот «свет»

одновременно принадлежит и не принадлежит познающему субъекту. Может быть, «эфир разумности» как рациональное бессознательное философской классики всегда проявляется с необходимостью и во всем великолепии ясности там, где субъект вступает в мыслительную жизнь? Мыслящий субъект, выходя на линию естественного света, овладевает всякой на ней расположенной точкой, фигурой или совокупностью линий, становится божественным геометром. Таким образом, Бог – гарант и предел этой рефлексии и та спасительная преграда, которая отводит безумие, все более овладевающее мыслью, погруженной в поиски своего чистого первоначала. Квазиреальность Бога есть чистая возможность мысли и языка .

Но с другой стороны, Декарт не говорят ничего иного, как только: следует мыслить так, как если бы мы изначально принадлежали и участвовали в опыте божественного интеллекта, и, следовательно, поскольку он сделал нас соизмеримыми с тем, что мы мыслим и не положил в вещах ничего, что бы мы не могли «помыслить», он дал нам и начальную очевидность нашего рассуждения о мире. Принцип философской работы как раз и заключается в том, чтобы, постепенно «ставя в скобки» все недостоверное, аффективное, смутное, выйти к чистым идеям и понятиям трансцендентального свойства. Язык в этом движении «сомневающейся» мысли должен постепенно смолкнуть: живая речь должна перейти понятийный порядок, слово – обернуться языковой формой или числом. И это движение завершится тогда, когда мыслительный опыт предстанет в качестве системы взаимообратимых, однозначно измеряемых единиц. Вся языковая работа остается «позади», на уровне смутных реакций тела, чувственности, там, где произносимое слово еще глубоко пронизано животностью, еще не прояснено естественным светом разума: в безумии, сне, ошибках и т. д. Субъект вводится как «мыслящая вещь», как своего рода гносеологический робот. Достигнутая точка «божественного наблюдения» освобождает его от обязанностей пребывания внутри наблюдаемого мира; ему запрещено быть его живой частью: субъективность элиминируется, исчезает в дискурсивном опыте мышления, становится совершенно невозможным указание: здесь было «я», здесь был «язык», здесь был «сон», здесь было «безумие». Конечно, Декарт вовсе не хочет сказать, что языковой работы не было, однако хитрость этой дискурсии как раз и состоит в том, чтобы мыслить так, как будто ее вообще не существует. Декарт «забыл» язык, но это забывание и определяет декартовское понимание языка. А для Ницше это становится более чем убедительным свидетельством того, что вся мысль Декарта располагается в языке, не пройдя путь его преодоления .

Мысль Декарта никак не может встретиться с мыслью Ницше, они касаются друг друга, но момент касания инертен, ибо Ницше все время пытается восстановить в картезианской метафизике именно то, что сделало ее метафизикой («теорией сознания»), то, что Декарт исключил с самого начала из области мысли, и это исключение было условием первых шагов анализа cogito. Исключению подвергся опыт телесности .

Другими словами, мы все время наблюдаем эту линию раздела и исключения, которой пытаются раз за разом воспользоваться как Ницше, так и Декарт. Поэтому, когда Ницше вновь и вновь спрашивает, кто говорит, а точнее, какие силы до самой мысли и говорения дают возможность состояться и тому и другому, Декарт остается по ту сторону линии раздела, вопросу Ницше никогда не пересечь ее .

Что есть слово? Что есть символ? Подобными вопросами Декарт себя не озадачивал. Вся же философия Ницше так и осталась в этом зачарованном кругу. Следует выйти к «изначальному говорению» о мире, к тому, кто говорит, раз известно, что речь, которая себя спонтанно развертывает, уже не может быть подкреплена божественными гарантиями. Кто говорит, раз известно, что «Бог умер»? Может быть, говорит и толкует наше тело, влечения, порывы, желание быть? Может быть, следует перевернуть картезианскую схему и ввести туда, где Декарт стремился утвердить господство первоочевидности «я мыслю!» в ущерб «я есть», то, что сегодня называют бессознательными структурами – феномены тела? Не уравнивать неравное, не упорядочивать, «сокращать» в понятии свободную игру слов естественного языка, вводя одновременно строгий запрет на метафору и символ, но ответить на вопрос, не скрыто ли за декартовским cogito иное, действительно первоначальное, но никогда не данное в мысли или самосознании, телесное egovolo. Ведь никакая мыслительная работа, взятая в пределах рефлексивных процедур картезианского типа, не может обнаружить существование этой телесности, поскольку любое осмысливающее выведение ее оснований, по сути дела, разрушает сферу, в которой существует картезианский дуализм души и тела .

ПРИЛОЖЕНИЕ 3 Андроников И. Слово написанное и слово сказанное 1 Если человек выйдет на любовное свидание и прочтет своей любимой объяснение по бумажке, она его засмеет. Между тем та же записка, посланная по почте, может ее растрогать. Если учитель читает текст своего урока по книге, авторитета у этого учителя нет. Если агитатор пользуется все время шпаргалкой, можете заранее знать – такой никого не сагитирует. Если человек в суде начнет давать показания по бумажке, этим показаниям никто не поверит. Плохим лектором считается тот, кто читает, уткнувшись носом в принесенную из дому рукопись. Но если напечатать текст этой лекции, она может оказаться весьма интересной. И выяснится, что она скучна не потому, что бессодержательна, а потому, что письменная речь заменила на кафедре живую устную речь .

В чем же тут дело? Дело, мне кажется, в том, что написанный текст является посредником между людьми, когда между ними невозможно живое общение. В таких случаях текст выступает как представитель автора. Но если автор здесь и может говорить сам, написанный текст становится при общении помехой .

В свое время, очень давно, литература была только устной. Поэт, писатель был сказителем, был певцом. И даже когда люди стали грамотными и выучились читать, книг было мало, переписчики стоили дорого и литература распространялась устным путем .

Затем изобрели печатный станок, и в течение почти пятисот лет человечество училось передавать на бумаге свою речь, лишенную звучания живой речи. Возникли великие литературы, великая публицистика, были созданы великие научные труды, но при всем том ничто не могло заменить достоинств устной речи. И люди во все времена продолжали ценить ораторов, лекторов, педагогов, проповедников, агитаторов, сказителей, рассказчиков, собеседников. Возникли великие письменные жанры литературы, однако живая речь не утратила своего первородства .

Но, увы! Время шло, люди все более привыкали к письменной речи. II уже стремятся писать и читать во всех случаях. И вот теперь, когда радио и телевидение навсегда вошли в нашу жизнь, литература и публицистика оказываются в положении довольно сложном. Благодаря новой технике слову возвращается его прежнее значение, увеличенное в миллионы раз звучанием в эфире, а литература и публицистика продолжают выступать по шпаргалке .

Я не хочу сказать, что живая речь отменяет речь письменную. Дипломатическую ноту, телеграмму или доклад, обильно насыщенный цифрами, произносить наизусть не надо. Если автор вышел на сцену читать роман, никто не ждет, что он его станет рассказывать. И естественно, что он сядет и станет читать его. И перед живой аудиторией и перед воображаемой – по радио, по телевидению. Но все дело в том, что текст, прочитанный или заученный, а затем произнесенный наизусть, – это не тот текст, не те слова, не та структура речи, которые рождаются в непосредственной живой речи одновременно с мыслью. Ибо писать – это не значит «говорить при помощи бумаги». А говорить – не то же самое, что произносить вслух написанное. Это процессы, глубоко различные между собой .

Статью, роман, пьесу можно сочинять, запершись ото всех. Но разговор без собеседника не получится. И речь в пустой комнате не произнесешь. А если и будешь реАндроников И. Слово написанное и слово сказанное // Избранные произведения : в 2 т. Т .

2. М. : Художественная литература, 1975. C. 78–79 .

петировать ее, то воображая при этом слушателей, ту конкретную аудиторию, перед которой собрался говорить. И все же в момент выступления явятся другие краски, другие слова, иначе построятся фразы – начнется импровизация, без чего живая речь невозможна и что так сильно отличает ее от письменной речи .

Но что же все-таки отличает эту устную импровизацию, в которой воплощены ваши мысли, от речи, вами написанной, излагающей эти же мысли?

Прежде всего – интонация,которая не только ярко выражает отношение говорящего к тому, о чем идет речь, но одним и тем же словам может придать совершенно различные оттенки, бесконечно расширить их смысловую емкость. Вплоть до того, что слово обретет прямо обратный смысл. Скажем, разбил человек что-нибудь, пролил, запачкал, а ему говорят: «Молодец!» Опоздал, а его встречают словами: «Ты бы позже пришел!». Но раздраженно-ироническая интонация или насмешливо-добродушная переосмысляют эти слова .

Почему люди стремятся передавать свои разговоры с другими людьми пространно, дословно, в форме диалога? Да потому, что этот диалог содержит и себе богатейший подтекст, подспудный смысл речи, выражаемый посредством интонаций. Недаром мы так часто слышим дословные передачи того, кто и как поздоровался. Ибо простое слово «здравствуйте» можно сказать ехидно, отрывисто, приветливо, сухо, мрачно, ласково, равнодушно, заискивающе, высокомерно. Это простое слово можно произнести на тысячу разных ладов. А написать? Для этого понадобится на одно «здравствуйте» несколько слов комментария, как именно было произнесено это слово. Диапазон интонаций, расширяющих смысловое значение речи, можно считать беспредельным. Не будет ошибкой сказать, что истинный смысл сказанного заключается постоянно не в самих словах, а в интонациях, с какими они произнесены. «Тут, – написал Лермонтов про любовное объяснение Печорина с Верой, – начался один из тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской опере».

Эту же мысль Лермонтов выразил в одном из самых своих гениальных стихотворений:

Есть речи – значенье Темно иль ничтожно, Но им без волненья Внимать невозможно .

Как полны их звуки Безумством желанья!

В них слезы разлуки, В них трепет свиданья .

Не встретит ответа Средь шума мирского Изпламя и света Рожденное слово;

Но в храме, средь боя И где я ни буду, Услышав, его я Узнаю повсюду .

Не кончив молитвы, На звук тот отвечу .

И брошусь из битвы Ему я навстречу .

Это из «пламя и света» рожденное слово – слово живое, устное, в котором интонация дополняет и расширяет значение обыкновенных слов. А стихотворение Лермонтова – это «гимн интонации», утверждение ее беспредельных возможностей!

Итак, интонация передает тончайшие оттенки мысли и тем самым усиливает воздействие слова при общении людей. Вот почему в разговоре обмен мыслями и взаимопонимание между людьми достигается легче, чем путем переписки, если даже они начнут посылать друг другу записки, сидя в одной комнате, на одном заседании .

Потому что в устной речи как человек произнес очень часто превращается вчтоон сказал .

Что еще отличает устную речь?

Она всегда адресована – обращена к определенной аудитории. И поэтому в принципе представляет собою наилучший и наикратчайший способ выражения мысли в данной конкретной обстановке .

Читателя пишущий воображает. Даже если пишет письмо, адресованное определенному лицу. Собеседника, слушателя при живом общении воображать не приходится. Даже если вы говорите по телефону, он участвует в процессе рождения вашего слова. От его восприимчивости, подготовленности, заинтересованности зависит характер вашей беседы. Если аудитория перед вами, вам легче построить речь, урок, лекцию .

Потому что вы понимаете, кто перед вами сидит: от этого зависят характер и структура речи, ее «тон». Вам ясно, как и что сказать этой аудитории. А ей легко следить за вашей мыслью, потому что вы приспособляетесь к ней, к аудитории, а не она к вам. Если же вы начнете читать, слушателям придется напрягать внимание. Потому что вы адресуетесь уже не к ним, а к некоему воображаемому читателю. И выступаете как исполнитель собственного текста. Но ведь даже и великолепного чтеца труднее слушать, когда он читает по книге. А если вы не владеете к тому же этим сложным искусством, то и читать будете невыразительно, с однообразными, «усыпляющими» интонациями. Следовательно, если вы стали читать, аудитория слушает уже не живую речь, а механическое воспроизведение написанного .

В устной речи любое слово мы можем подчеркнуть интонацией. И, не меняя порядка слов, сделать ударение на любом слове, изменяя при этом смысл фразы. Можно произнести: «Я сегодня дежурю» (а не ты); «Я сегодня дежурю» (а не завтра); «Я сегодня дежурю»(в кино идти не могу). В письменной речи для этого необходимо поменять порядок слов в фразе пли же каждый раз выделять ударное слово шрифтом. Таким образом, в устной речи расстановка слов гораздо свободнее, нежели в письменной .

Этого мало устная речь сопровождается выразительным жестом. Говоря «да», мы утвердительно киваем головой. «Нет» сопровождается отрицательным «мотаньем»

головы. А иные слова и не скажешь без помощи жеста. Попробуйте объяснить: «Идите туда», не указав пальцем или движением головы, куда именно следует отправляться. Я еще не сказал о мимике, которая подчеркивает и усиливает действие произнесенного слова. Все поведение говорящего человека – паузы в речи, небрежно оброненные фразы, улыбка, смех, удивленные жесты, нахмуренные брови, – все это расширяет емкость звучащего слова, выявляет все новые и новые смысловые резервы, делает речь необычайно доступной, наглядной, выразительной, эмоциональной. Вот почему, когда нам говорят: «Я самого Горького слышал, когда он делал доклад», – то мы хорошо понимаем, что это больше, чем тот же доклад, прочитанный в книге. «Он слышал живого Маяковского» – это тоже не просто стихи в книжке .

ПРИЛОЖЕНИЕ 4

И. С. Тургенев 1 1 .

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!

Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!

Н. Г. Чернышевский 2 2 .

Словопроизводство в русском языке, подобно словоизменению, отличается, сравнительно с тою же стороною других новейших европейских языков, гораздо большим разнообразием. Можно даже сказать, что русский язык (подобно некоторым другим славянским наречиям) развил в себе много таких способов произведения слов, которые остались мало развитыми в греческом' и латинском языках, по богатству словопроизводственных способов стоящих несравненно выше новых европейских языков .

Было бы слишком обширною задачею рассматривать здесь русское словопроизводство во всех его отраслях; потому ограничимся одною – теми случаями словопроизводства, которые находятся в самой ближайшей связи с грамматическими флексиями слов (склонением, спряжением и возвышением в степени) .

Почти то же самое, что для прилагательного возвышение в степени, для существительного – образование уменьшительных, ласкательных и т. д. слов. Не будем говорить о богатстве этих изменений в русском языке: оно давно признано всеми. Покажем только отношение русского языка в этом случае к другим родственным .

В латинском языке довольно много уменьшительных окончаний; но увеличительных (мужичище и т. д.) [почти] решительно нет; несколько отдельных слов в роде virago (-девчище), неправильно образованных, ничего не значат, не составляя отдельного класса; от имен собственных римляне почти не могли производить уменьшительных (слова в роде Teventilla от Terentia и т. д. редки, малоупотребительны и почти лишены уменьшительного значения). В греческом [еще] гораздо меньше, нежели в латинском, уменьшительных, нарицательных имен; но зато есть уменьшительные собственные имена, впрочем, довольно малоупотребительные, и едва ли не в одном только пошлом смысле (сравн. употребление женских имен с уменьшит, окончанием, и т. д.). В немецком только одно окончание для уменьшения (слова, принимающие chen, не могут принимать lein, и наоборот). В английском уменьшит, форму принимают только собственные имена; во франц. также, и эта форма бывает в обоих языках почти всегда только одна для каждого имени. У нас этих форм множество .

Наши уменьшительные от нарицательных имен имеют, кроме значения уменьшения, еще значение привязанности или нежности – этот оттенок могут принимать существительные уменьшительные почти только в одном итальянском, который из всех известных нам языков только один выдерживает до некоторой степени соперничество с русским в образовании уменьшительных и увеличительных (обладая окончаниями обоих разрядов, но с гораздо меньшим разнообразием, нежели русский) .

Надобно сказать, что народный (великорусский) язык превосходит литературный язык в этом отношении; и что народный малорусский еще богаче народного великорусского разнообразием и употребительностью уменьшительных .

Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. Т. 10. М. : Наука, 1982. С. 172 .

Чернышевский Н. Г. О словопроизводстве в русском языке. Полное собр. соч. в 15 т. Т. 2 .

М. : ГИХЛ, 1939–1951. С. 815–816 .

Кроме собственно существительных имен, уменьшительные окончания в русском народном языке принимают и не склоняемые части речи (например: от «ась?»

(что?) – «асинька», от «тут» – «туточка» и т. д.) .

В прилагательных (и в производных от них наречиях) уменьшительные окончания, подобные окончаниям существительных, употребляются в таком же обширном размере. Из других языков только латинский до некоторой степени имеет это свойство (tan-tillus и т. п.) – другие все лишены его .

Чрезвычайно оригинальное явление в русском языке образование особенной сравнительной степени с предлогом «по» (потише, полегче) – подобного явления не представляет ни один европейский язык, кроме русского .

В глаголах наши виды и неразрывно с ними связанное сочетание глаголов с предлогами придает русскому глаголу такую живость и определенность оттенка в отношении к образу действия, какого не в состоянии выразить ни один язык из известных нам. Некоторое сходство с нашими видами представляют латинские начинательные и (особенно) учащательные глаголы – но их число невелико, а употребление очень ограничено. Erubesco еще сохранило начинательный смысл, но ignosco, irascor и т. д. уже потеряли его. Ventito прекрасно выражает учащение, подобно нашему «хаживать», но подобных ему слов в латинском немного и они редко употреблялись. Кроме того, в латинском эти подобия наших видов образуются только окончаниями (sco и ito), а предлоги не участвуют в этих тонких изменениях значения, и потому в русском число этих оттенков значения, которое принимает одно глагольное понятие, несравненно более, нежели в латинском .

Нам кажется, что эти бесконечно разнообразные изменения глаголов посредством видовых окончаний и предлогов с единственною целью определить способ, каким происходит действие, придает русской фразе живость и определенность, которая в большей части случаев не может быть выражена на других языках; и нам кажется, что эта особенность русского словопроизводства еще драгоценнее его способности к образованию уменьшительных и увеличительных имен .

Точно такое же решительное превосходство русского языка над другими европейскимиязыками по богатству и разнообразию словопроизводства найдется и во всех почти других отраслях словопроизводства .

Д. И. Писарев 1 3 .

Первые успехи людей в практическом ознакомлении с силами и законами природы и в создавании языка, как могучего и незаменимого орудия сближения между собою, были конечно медленны и вялы; но зато каждый последующий шаг совершался легче и быстрее предыдущего. Первые, полумифические предания, открывающие собою историю каждого народа, застают людей уже на очень высокой степени умственного развития и материального благосостояния. Язык уже создан совершенно и применяется уже к таким целям, которые не имеют ничего общего с грубыми потребностями животной жизни. На языке этом существуют уже песни, космогонические мифы и героические эпопеи.. .

Писарев Д. И. Полное собр. соч. в 6 т. Т. 2. СПб. : Изд-во Ф. Павленкова, 1894. С. 504.




Похожие работы:

«Серия "В зеркале памяти: знаменитые люди СВАО" Полярники Сборник кратких биографий Серия "В зеркале памяти: знаменитые люди СВАО" Полярники Сборник кратких биографий Префектура Северо-Восточного административного окр...»

«УДК 621.327 Натриевые лампы высокого давления со щелочными добавками для светлокультуры растений к.т.н. І.А.Велит (ПГАА,Полтавская государственная аграрная академія, Полтава, Украина) Ключевые слова: источник света, цезий, растений...»

«ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КАПИТАЛ, 2018, № 7(115) СМЕНА ПОКОЛЕНИЙ В КИТАЕ И ВЛИЯНИЕ РОСТА ПОКОЛЕНИЯ Z НА ДИНАМИКУ РАБОТЫ DOI: 10.25629/HC.2018.07.10 ТАН ФЭЙ Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова. Москва Аннотация. В настоящей работе представлен теоретический анализ китайского поколения Z, основанный на недавно опублико...»

«Положение о проведении Всероссийских соревнований по мини-футболу (футзалу) среди команд профессиональных образовательных организаций Северо-Западного федерального округа в сезоне 2018-2019 гг. (в рамках Общероссийского проекта "Мини-футбол – в ВУЗы) г. Санкт...»

«восток ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРЫ, НАУКИ И ИСКУССТВА КНИГА ТРЕТЬЯ "В С Е М И РН А Я Л И Т Е Р А Т У Р А " ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО М О С К В А — 1023 Г. — ПЕТЕРБУРГ Б. В Л А Д II МИ Р Ц О В ТИБЕТСКИЕ ТЕАТРАЛЬНЫЕ П...»

«УНИВЕРСИТЕТ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ОДИН УНИВЕРСИТЕТ ТРИ КАМПУСА Обзор академических программ бакалавриата Университета Центральной Азии Университет Центральной Азии включает в себя: Школу гуманитарных и...»

«РАННЕСОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ (1917–1930-е гг.) ЧАСТЬ 2 СОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО: КУЛЬТУРА, СОЗНАНИЕ, ПОВЕДЕНИЕ МИНИСТЕРСТВО НАУКИ И ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УРАЛЬСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ Б. Н. ЕЛЬЦИНА РАН...»

«Е. А. Давыдова ЕДА, СЕМЬЯ И РАБОТА: ОПЫТ ПОЛЕВОГО ИССЛЕДОВАНИЯ В ПОСЕЛКЕ АМГУЭМА НА ЧУКОТКЕ А Н Н О Т А Ц И Я. Данная статья представляет собой общий обзор полевого исследования, проводившегося в оленеводческом селе А...»

«УТВЕРЖДАЮ CОГЛАСОВАНО Член Правительства Председатель Санкт-Петербурга – Комитета по образованию председатель Комитета Санкт-Петербурга по физической культуре и спорту _ Ю.В. Авдеев _Ж.В. Воробьева "_"...»

«Traektori Nauki = Path of Science. 2018. Vol. 4, No 8 ISSN 2413-9009 "Песнопения Божественной Литургии" Порфирия Демуцкого для смешанного хора: жанровые и стилистические особенности “The Chants of the Divine Liturgy” by Porfiriy Demutskiy for t...»

«Извещение отдела культуры и информации Генерального консульства Японии в Санкт-Петербурге 52-Й ФЕСТИВАЛЬ СОВРЕМЕННОГО ЯПОНСКОГО КИНО 22 ноября 2018 г. Уважаемые жители Санкт-Петербурга и...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.