WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 | 2 ||

«и ссылки ИЗДАТЕЛЬСТВО ИМЕНИ ЧЕХОВА Нью-Йорк 1953 C o p y rig h t, 1953, b y CHEKHOV P U BLISH IN G HOUSE E a st E uro pea n F u n d, I n c. op t h e Printed in the ...»

-- [ Страница 3 ] --

В шесть часов утра понедельника 10-го декабря док­ тора Куртгляса привели, как обычно, в нашу камеру «на четверть часа». Как еще он мог двигаться, ходить, говорить — непонятно. Прошло четверть часа, пол­ часа, час — никто его не вызывал, в «глазок» никто не подглядывал. Мы поняли: пытка, продолжавшаяся ровно неделю — закончена, конвейер прекратил свою работу. Мы уложили доктора на нары, накрыли его шубой, подложили самодельные подушки под голо­ ву — и он не мог заснуть.

Лишь понемногу, день за днем, стал он приходить в себя, и все повторял:

«Мальчишка и щенок Федор Михайлович!»

От опытных тюремных старожилов мы узнали, что пытку лишением сна производят с разрешения прокурора НКВД не долее недели — таков закон (закон!!). Выдерживают ее немногие; доктор Куртгляс выдержал. Через месяц его взяли «с вещами» и, как мы узнали потом, перевезли в самую страшную из московских тюрем — в Лефортово .

В Лефортове, судя по рассказам, применялись и настоящие пытки (железные скребницы, ущемление пальцев и многое иное в этом роде), но только так как я о них знаю не от очевидцев, или, вернее, не от страстотерпцев, то и не буду говорить о них. Скажу только, что через год, когда я сидел в камере № ИЗ, в соседней с нами камере сидел знаменитый конструк­ тор аэропланов — «АНТ» — А. Н. Туполев. Он рас­ сказывал о себе следующее: его арестовали и при­ везли в Лефортово, подсадив в одиночную камеру к известному военному и партийному киту Муклевичу, который после недельных лефортовых «допро­ сов» уже во всем «сознался» .

Муклевич стал убеждать Туполева «сознаться» на первом же допросе и раз­ вернул перед ним картину всего того, что его ожи­ дает в случае упорства. Картина была, повидимому, настолько убедительная (Туполев о ней не пожелал рассказывать), что несчастный «АНТ» не решился испытать на личном опыте то, что уже проделали над Муклевичем, и последовал совету последнего: на пер­ вом же допросе признался во всем том, что было угодно следователю. Его избавили от пыток и пере­ вели в Бутырку, где он и ожидал решения своей участи .

Вспоминаю еще, как в лубянском собачнике, в но­ ябре 1937 года, я мимолетно встретился с одним бо­ родатым инженером. Он только что вернулся с до­ проса и рыдал, как ребенок: ему сказали, что раз он не хочет сознаться, то его немедленно отправят в Лефортово — и пусть тогда он пеняет сам на себя .

Через несколько часов его, действительно, увели из собачника .

Доктор Куртгляс попал в это страшное Лефор­ тово. Что с ним там делали — не знаю, но через год я узнал от одного переведенного к нам в Бутырку из Лубянки, что доктор сидит в общей камере Лубянки, «во всем сознался» и ждет — расстрела или отправки в концлагерь, если не изолятор .

Еще один из этой жуткой картинной галереи:

студент (фамилии не помню), обвинявшийся в участии в студенческой контрреволюционной организации. Он заболел ангиной в острой форме, с температурой до 40 градусов, и заявил корпусному о необходимости лечь в лазарет. Через полчаса за ним пришли и по­ вели, но не в лазарет, а в следовательскую, где его усадили за стол, дали перо в руки и предложили под­ писать протокол допроса с полным «сознанием». Он швырнул перо на пол, получил удар массивным пресспапье по голове (вернулся в камеру с багровой шиш­ кой на лбу), упал со стула и впал в забытье. Очнув­ шись, увидел себя снова сидящим на стуле, с пером в руке, перед открытым листом протокола. До трех раз повторялась эта история — и, наконец, его вер­ нули в нашу камеру в полубессознтаельном состоянии .





Лишь к вечеру он попал в лазарет, а когда недели через две вернулся из него, то никак не мог вспомнить и мучился сомнением — подписал он, в конце концов, или не подписал этот проклятый протокол?

«Василек» — его фамилия была Васильев — та­ ково было ласковое прозвище одного нашего сока­ мерника (в камере № 79), очень милого человека, военного. Вообще надо сказать — военных среди нас было довольно много и, как правило, все они обви­ нялись в прикосновенности к «делу Тухачевского» .

Василек заслужил свое прозвище. — Это был нежный и с открытой душой человек лет тридцати, прекрас­ ный товарищ, увлекательный рассказчик: он был спе­ циалистом по «высокогорным походам», брал при­ ступом не один пик на Памире. — Мы часами слушали эти его рассказы. Верил в людей и даже в черном старался находить белое. Палачей-следователей жа­ лел: несчастные, исковерканные люди! А потом — не все же звери! Раз, вернувшись в камеру с допроса, избитый в кровь даже по лицу, он стал рассказывать нам не об истязаниях, а о том, «какой великодушный бывает русский человек»!.. Когда окровавленного Ва­ силька отводили с допроса в камеру, дежурный по коридору сжалился над ним, и, вместо того, чтобы ввести его сразу в камеру, открыл ему дверь в убор­ ную, где он мог бы смыть кровь под краном умываль­ ника. Василек подставил голову под кран — и рыдал, не столько от боли, сколько от пережитых оскорбле­ ний и издевательств, а дежурный стоял и смотрел на него, по-бабьи подперши щеку ладонью .

— Эх, товарищ, не сокрушайтесь! Всем не сладко живется, а терпеть надо. Ну избил он вас почем-зря, а вы пренебрегите: его черной душе теперь может еще хуже, чем вашему белому телу. Кровь-то вот вы сейчас с себя смоете, а ему в какой воде свою черную душу отмыть?. .

Мы удивились: избитый Василек вошел в камеру спокойный и чуть ли не веселый: так утешил и обра­ довал его неожиданный монолог дежурного.. .

Часто подвергавшийся на допросах избиениям и истязаниям, Василек ни в чем не «сознавался». Но однажды утром он вернулся с ночного допроса мрач­ нее тучи, лег на нары и до обеда молча пролежал, на­ крывшись с головой. Потом, немного успокоившись, рассказал нам, что во всем «сознался» — подписал нужный следователю протокол: выдержал десятки из­ биений — и не мог выдержать пустяка. Следователь повалил его на пол, таскал по полу за волосы и втис­ нул лицом в наполненную до краев плевательницу, тыкал в нее и приговаривал: «Жри, жри, мерзавец!» .

Этот «пустяк» переполнил чашу — Василек сказал:

«Довольно! подписываю ваш протокол!»

Такой же случай «морального воздействия» сло­ мил волю и другого нашего сокамерника. С нами си­ дел молодой и пылкий грузин, Лордкипанидзе, сын того социал-демократа, который вместе с пятью пар­ тийными товарищами, членами четвертой Государ­ ственной Думы, был приговорен к каторге в связи с известным процессом 1915 года .

Отец, не дождавшись революции, умер в саратовской пересыльной тюрьме, а сироту сына пригрел Ленин, сказав ему: «Партия будет тебе вместо отца»... Впрочем у него оставалась и мать. Она не нашла ничего лучшего, как в первые годы революции выйти замуж за слишком известного прокурора ГПУ Катаньяна, который усыновил пасын­ ка, так что тот носил теперь грязное имя Катаньяна, вместо чистого имени Лордкипанидзе. При такой вы­ сокой протекции юноша пошел далеко — и к момен­ ту разгрома шайки Ягоды-Катаньяна занимал пост личного секретаря наркома легкой промышленности .

Но в ежовские времена нарком попал в Лефортово, где во всем «сознался», а его секретарь КатаньянЛордкипанидзе — в Бутырку, где ни в чем не созна­ вался. Мужественно переносил все допросы — и с чисто грузинской экспансивностью восклицал, что нет той пытки, которую он не выдержал бы: пусть убьют, а ложного сознания не получат! (Обвиняли в шпио­ наже). Но как и Василек — был повержен не большой горой, а соломинкой. Вернулся к нам в камеру после «сознания» — в истерическом припадке и долго не мог успокоиться, а потом рассказал: после обычных из­ девательств и избиений, следователь велел поставить его на колени и держать, а сам стал мочиться на его голову... Восточная мудрость говорит: соломинка мо­ жет переломить спину перегруженного верблюда.. .

А бывало, что переламывали спину и в букваль­ ном смысле слова. Сидевший с нами летчик по про­ званию «Миллион километров» долго подвергался в Пугачевской башне не пыткам, а простым избие­ ниям. На последнем «допросе» ему так повредили позвоночник, что замертво отнесли в лазарет, где он пролежал месяцы, а потом попал в нашу камеру .

Ходил он с трудом, согнувшись в три погибели, но утешался тем, что сидеть он еще может, а значит сможет сидеть еще и за рулем аэроплана. Кстати ска­ зать — он был одним из немногих, несмотря на все истязания ни в чем не «сознавшихся». Таких из всей тысячи прошедших передо мной заключенных я на­ считал всего двенадцать человек.. .

Не довольно ли этого кошмара? Я мог бы при­ бавить еще десятки портретов к этой жуткой картин­ ной галерее, но ограничусь для концовки только дву­ мя, и, начав с Хабаровска, закончу Асхабадом и Баку, чтобы показать, что по всему лицу земли советской творились одинаковые преступления в эти страшные годы .

Поздним летом 1938 года появился в нашей бутырской камере № 79 капитан Димант, привезенный со спецконвоем из Асхабада после вынесенных там «допросов». Был обвинен в шпионаже, «сознался» .

Он был комендантом одной из многих крепостей, по­ граничных с Афганистаном и рассказывал нам много красочных и интересных историй из своей десятилет­ ней боевой жизни (война с афганскими «шайками», иной раз численностью в десяток тысяч человек, ни­ когда не прекращалась). Записать бы все эти расска­ зы — вышел бы целый том захватывающего инте­ реса. Весною 1938 года капитана Диманта вызвали в Асхабад по делам службы. Он сделал 200 верст вер­ хом и явился по начальству. Начальник посмотрел на

Диманта и покачал головой:

— Старый боевой командир, а револьвер не в порядке, и запылен, и заржавел. Покажите-ка!

Изумленный Димант передал ему свой блестев­ ший чистотою браунинг — и в ту же минуту на него напали, накинулись сзади, схватили за руки, отпра­ вили в асхабадскую тюрьму и в тот же день вызвали на допрос. Следователь предъявил ему обвинение в шпионаже в пользу Англии, а когда возмущенный Димант в резкой форме отверг это обвинение, следо­ ватель позвал четырех дюжих нижних чинов с рези­ новыми палками и во главе их сам приступил к остро­ му ежовскому приему допроса. Димант пришел в ярость, а на беду их он был хорошо знаком с прие­ мами борьбы джиу-джитсу. В результате «допроса»

избит был не он, а следователь и четверо его подруч­ ных, заплечных дел мастеров. Один лежал без созна­ ния — получил удар ладонью плашмя в горло («я боялся — не убил ли?»); другой корчился на полу и стонал от боли — получил полновесный удар ногой в пах; третий лежал врастяжку от «кнок-аута», удара кулаком в подбородок; четвертый вопил от боли — ему Димант в пылу борьбы вонзился зубами в мякоть руки повыше локтя и оторвал кусок мяса, после чего свалил на пол ударом кулака в живот; а после всего этого («всё в полминуты кончилось») — избил следо­ вателя до потери сознания резиновой палкой и «пре­ вратил морду в кровавый бифштекс» .

На шум сбежались, одолели Диманта, повалили, связали, пришел начальник отделения и составил акт о происшедшем. После чего можете себе представить, как били связанного Диманта. Унесли его без созна­ ния в лазарет, вместе со всеми пятью жертвами систе­ мы джиу-джитсу. Когда он немного поправился — стали продолжать такие же «допросы», принимая од­ нако меры предосторожности: каждый раз связывали .

Пыток не было, были простые избиения. Однако по­ сле одного из них — на одиннадцатый раз, когда его стали бить резиновой палкой по половому органу — он не выдержал и «сознался». После всего этого ме­ сяцы лежал в лазарете с отбитыми почками и мо­ чился кровью, а когда выздоровел — был отправлен в Москву, где в нашей камере ждал решения своей участи .

К концу октября этого 1938 года подул какой-то новый ветер: мы стали замечать, что избиения про­ исходят всё реже и реже, допросы начинают происхо­ дить без избиений. В первых числах ноября Диманта вызвали на первый в Москве допрос (месяца три просидел он у нас без допросов).

Седоватый полков­ ник НКВД начал вопросом:

— Скажите, товарищ Димант (товарищ! такого слова заключенные от следователей не слышали!), как вы могли сознаться в шпионаже?

— Я сознался на одиннадцатом допросе, — отве­ тил Димант. — Разрешите доложить, что если бы такие же приемы допроса я применил к вам, то, быть может, вы сознались бы в чем угодно в первый же день допроса .

Полковник показал ему «дело», из которого Димант узнал, что пока он сидел в Бутырке — в Асхабад был направлен военный следователь НКВД для рас­ смотрения его дела, что начальник асхабадского от­ дела, допустивший избиение (!) без разрешения на­ чальника асхабадского НКВД (а с разрешения, значит, можно?!) подвергнут взысканию, и что вообще во­ круг этого дела в военных кругах поднят шум. Мы были очень рады за Диманта; ему повезло. Но как же с тысячами (миллионами!) других, столь же ни в чем неповинных Димантов? Они и до сих пор продолжают заселять собой изоляторы и концентрационные ла­ геря .

— В Туркестан вы, конечно, уже не вернетесь, — сказал в заключение полковник (а почему бы и не вернуться с полной реабилитацией?), — мы устроим вас на Дальнем Востоке.. .

Это — единственный известный мне случай из почти двухлетней тюремной жизни, когда «сознание»

повлекло за собой не расстрел, изолятор или конц­ лагерь, а вероятное освобождение. Впрочем, не знаю — через несколько дней после этого я покинул камеру № 79 .

Около этого же времени, в конце октября или начале ноября, был привезен из Баку и попал в нашу камеру обвиненный тоже в шпионаже (на этот раз в в пользу Турции) старый революционер, а потом член азербайджанского ЦИК’а Караев. Я провел с ним в общей камере не более недели, так что не слышал продолжения интереснейших его рассказов, но и слы­ шанного было достаточно.

Он, узнавая про москов­ ские, хабаровские и асхабадские истязания, только снисходительно улыбался и говорил:

— Ну, это что! Пустяки! Вот посидели бы вы у нас в Баку!

У него тоже был перелом ребер, его тоже били резиновыми палками, он тоже мочился кровью, но считал все это «детскими игрушками» .

— А вот когда у меня содрали ногти на ногах, и следователь топтал окровавленные пальцы тяжелы­ ми каблуками, тут — запоешь! Это уже не игрушки!

И однако — он не «сознался», долго лежал в лаза­ рете и был отправлен в Москву .

Довольно, слишком довольно! Заканчивая эти кошмарные страницы, хочу прибавить:

истязаниям подвергались, разумеется, далеко не все допрашиваемые, только избранное меньшинство их. Для большинства достаточно было одних следо­ вательских угроз, подкрепленных затрещинами и глав­ ное — криками и стонами из соседних следователь­ ских камер, а также и рассказами страдавших на их глазах товарищей. Такие напуганные люди — боль­ шинство — «сознавались» легко, в роде А. Н. Туполе­ ва: будь что будет, лишь бы не было пыток. Впро­ чем, как мы уже знаем, пыток не было — были лишь «простые избиения» .

VII .

О тюремных днях я рассказал много, о делах лю­ дей — достаточно. Пора теперь перейти, наконец, и к себе самому, к моим собственным «делам и дням» .

После ареста и водворения в камеру № 45 настро­ ен был я мрачно. Не только знал, что ежовское пле­ нение это — «всерьёз и надолго», но был уверен и в большем: не сомневался, что на этот раз решено со мною так или иначе покончить. Расстрелять не рас­ стреляют, а засадят в изолятор или в концентрацион­ ный лагерь «на десять лет без права переписки» .

И хотя законных причин для этого никаких нет, но мало ли можно придумать для этого причин незакон­ ных: был бы человек, а статья найдется!

Юрисдикцию теткиных сынов я по опыту знал хорошо, чтобы не сомневаться в таком исходе своего дела, а потому был убежден, что на этот раз дело не ограничится тремя годами ссылки, что выхода на волю мне нет и не будет. А если так, то и решил — с само­ го же начала, с первого же допроса поставить вопрос ребром и требовать быстрого совершения Шемякина суда. А что суд этот свершается теперь быстро — этому я был свидетелем весь октябрь месяц, первый месяц моего пребывания в тюрьме: десятками уходи­ ли люди из камеры после двух-трех незначительных допросов, уходили по этапу в концлагери, на место их приходили десятки других и уходили столь же быстро. Я думал, что и со мной покончат таким же ежовским темпом, — зачем тянуть?

В этом я ошибался — со мной не торопились .

По закону (закону!!) — предъявление обвинения за­ ключенному должно быть сделано не позднее двух недель со дня ареста. Но вот в середине октября, две недели со дня моего ареста прошли, а на допрос меня не вызывают. Передо мной пестрым калейдоскопом проходят десятки и десятки вызываемых на допросы и отправляемых в концентрационные лагеря. Прихо­ дят новые десятки, чтобы испытать ту же судьбу. При допросах еще не прибегают к палочным доводам, незачем тратить силы для такой мелкоты: статья 58, параграф 10! Это всё — ежовская «вермишель», кото­ рую можно отцедить через следовательское сито в два счета и без применения сильно действующих средств. А что ни в чем неповинные люди эти пойдут заселять миллионами бесчисленные лагери — велика важность!

Но в калейдоскопе сменяющихся десятков (со­ тен!) лиц мы стали замечать в камере некое непод­ вижное ядро: люди, как тени, приходили и уходили, а ядро это оставалось на месте. Сотни прошли мимо, несколько десятков нас осталось. Мы все мало-помалу перезнакомились друг с другом, удивлялись — почему же это с нами тянут, и решили, что мы, остающиеся без движения — очевидно закоренелые преступники, с которыми и поступать будут более серьёзно. И дей­ ствительно: всю человеческую вермишель отцеживали быстро, проводя через допросы тут же, в Бутырской тюрьме. А со второй половины октября мы стали замечать, что отдельных членов нашего преступного ядра увозят допрашивать на Лубянку. Вызовут чело­ века «без вещей» — значит на допрос, — а он исче­ зает на два-три-четыре дня. Потом возвращается и рассказывает довольно жуткие вещи о Лубянке, о «собачнике», о допросах. Вся камера разделилась на «бутырщиков» и на «лубянщиков», и надо сказать, что вторые завидовали первым: по крайней мере дела их решаются просто и быстро, а результат все равно будет одинаковый — лагерь. Кандидатов на расстрел мы между собой не находили, и лишь позд­ нее убедились в своей наивности .

Как бы то ни было, но прошло две «законных»

недели — никто и никуда меня не вызывал; прошел и беззаконный месяц — товарищи поздравили меня со званием «лубянщика». И верно — прошло еще не­ сколько дней и настал мой черед испытать partie de plaisir на Лубянку. Это было 2-го ноября 1937 года, число очень мне запомнившееся, так как ночь со 2-го на 3-е ноября явилась одной из кульминационных точек моего тюремного чествования .

Рано утром 2 ноября меня вызвали «без вещей» .

Повели через двор на «вокзал», посадили в изразцо­ вую трубу, держали в ней часа три. Потом — повто­ рение пройденного: явился нижний чин, велел раз­ деться «догола», произвел тщательный осмотр платья и белья, совершил по обычному ритуалу тюремную ектиныо — «встаньте! откройте рот! высуньте язык!» — и ушел. Еще час ожиданья — и меня по­ вели во двор к «Черному ворону». Он был повидимому весь заполнен, все железные трубы-одиночки были уже заняты, — с открытой дверцей стояла лишь пер­ вая от входа кабинка, куда меня и втиснули. Ворон каркнул — поехали .

Приехали. Дверь «Черного ворона» открылась — мы во дворе Лубянской внутренней тюрьмы. Меня спускают по десятку каменных ступеней куда-то вниз, вниз, в глубокий, но ярко освещенный электричеством подвал. Здесь я еще ни разу не был, это знаменитый «собачник», о котором знаю по рассказам уже побы­ вавших здесь товарищей по камере. Прямо против входа — комендантская, там вносят меня в список со­ бачника, краткая анкета (фамилия, имя, отчество, год и место рождения, из какой тюрьмы прибыл), произ­ водят беглый наружный обыск, отбирают почему-то такую невинную вещь как очки — и уводят по кори­ дору в назначенный мне номер собачника. Недлинный коридор тупиком; слева — четыре камеры собачника, справа — уборная и большая следовательская ком­ ната .

Ну, вот он, собачник. Подвал, шагов 8 в длину, шагов 5 в ширину, сажени 2 в высоту. Каменный ме­ шок, ярко освещенный электрической лампочкой .

Дневного света нет, хотя есть небольшое окно под самым потолком. Окно с тройными рамами, стекла густо замазаны мелом, так что свет почти не прони­ кает. Окно выходит на улицу, на Большую Лубянку .

Днем, когда лучи солнца падают на окно, и вечером, когда на улице против окна горит фонарь, на меловых стеклах можно видеть беспрерывно двигающиеся пятна — тени ног свободных людей, идущих по тро­ туару. Каменный пол, голые стены, ни нар, ни стола, ни скамей, только в углу сиротливо ютится зловонная неприкрытая параша. Голый, пустой каменный ме­ шок, — вот он, собачник .

Попал я в подвал № 4 — как раз против уборной и наискосок от следовательской камеры. Подвал был почти полон — я был в нем восемнадцатым. Через полгода я убедился личным опытом, что подвальная комната эта может вместить и втрое больше народа .

Нашел себе место у стены, сел на пол и перезнакомил­ ся с соседями .

Если наша бутырская уборная и баня были почто­ выми отделениями №№ 1 и 2, то собачник носил наи­ менование «радиотелеграфной станции». Тут встреча­ лись и обменивались сведениями, новостями и впечат­ лениями обитатели разных московских тюрем. На этот раз здесь была половина из разных камер Бутырки, половина из Таганки. Некоторые сидели здесь по дня два-три, другие — дня три-четыре. Только один сидел здесь уже пять дней с ежедневными допросами .

Население собачника было текучее, быстро менялось .

За те сутки, которые я просидел в нем, половина за­ ключенных была снова разведена по своим тюрьмам, а три-четыре новичка прибыли к нам, так что я по­ кинул собачник, когда в нем было человек двенад­ цать .

Среди заключенных только два обратили на себя мое внимание: профессор какого-то высшего техниче­ ского заведения и бородатый инженер, вызванный при мне на допрос и вскоре вернувшийся с него. По­ жилой человек, он рыдал, как ребенок: за отказ «со­ знаться» во вредительстве его направляли в Лефор­ тово. Все мы знали по слухам про эту самую страшную из московских тюрем .

Профессор сидел в собачнике уже третий день, ежедневно вызывался на допросы — пока еще без применения сильно действующих средств, но с много­ численными угрозами дойти и до них. Ему надлежало «сознаться» в том, что будучи в 1919 году в Иркут­ ске, где он преподавал, он держался «колчаковской ориентации», сотрудничал в «белых» газетах. Но по­ звольте — хотя бы и держался, хотя бы и сотрудни­ чал? Ведь с тех пор два десятилетия прошло! Но для теткиной юрисдикции не существует земской давно­ сти .

Остальные заключенные в нашем собачнике — все на одну масть: «шпионы и вредители» (большинство), «троцкисты» и «террористы» (два ни в чем непо­ винных студента). Интересно, что ни в собачнике, ни в бутырских камерах я почти не встречал членов былых политических партий — эсдеков, эсеров, — со всеми с ними рассчитались уже в предыдущие годы .

Скоро после моего водворения в собачник при­ шло время обеда — значит был полдень. Открылась дверь, за ней тележка с ведрами супа и каши: в Лубянке обед состоял из двух блюд. Тюремный по­ вар наполнял миску за миской и передавал их нам, иногда купая большой палец в похлебке и тут же облизывая его, чтобы снова погрузить в новую миску .

Пока он наливал и подавал восемнадцатую мисочку, первая была уже пуста, и он тем же манером наполнял ее кашей. Когда все было съедено, миски и ложки от­ бирались и дверь захлопывалась. Вся эта обеденная процедура продолжалась с полчаса. Пообедав, мы растянулись на голом полу, подложили шапки под головы и предались отдохновению. Было тесно, но места для всех хватало; можно было даже лежать и на спине, о чем мы напрасно мечтали в бутырской камере .

Недолго я отдыхал, — скоро открылась дверь (дверной форточки в собачнике не было) и дежурный выкликнул мою фамилию: «На допрос»! Идти было недалеко — в дверь наискосок, в следовательскую комнату этого собачника. Комната была большая и «прилично меблированная»: диван, несколько стульев, шкап для бумаг, письменный стол с настольной элек­ трической лампой. У стола стоял с портфелем в руке высокий начисто бритый человек лет тридцати в воен­ ной форме. Он сказал: «Ваш следователь, лейтенант Шепталов. Садитесь!». — И сам сел против меня .

Заполнив обычный анкетный лист (фамилия, имя, отчество, адрес, профессия, семейное положение), он явно иронически спросил:

— Конечно, как и все обвиняемые, вы не знаете, за что вы арестованы?

И был очень удивлен, когда я ответил:

— Знаю .

— Вот как! Это очень упрощает дело! За что же?

— За то, что я — не марксист .

Он пристально посмотрел на меня и засмеялся:

— Ну, это — ах, оставьте! За идеологию мы не караем. Нет, у нас есть гораздо более серьезное осно­ вание привлечь вас к ответу. Не пожелаете ли прямо, честно и откровенно сознаться?

— Я желаю сделать письменное заявление вам и вашему начальству, — ответил я .

Он снова пристально посмотрел на меня, помол­ чал, что-то соображая, потом вынул из портфеля лист бумаги, пододвинул ко мне чернильницу и перо и крат­ ко бросил:

— Пишите!

И я стал писать заявление, адресовав его высшим следовательским органам НКВД, ведущим мое дело .

Содержание заявления было следующее:

В 1933 году я был арестован органами ГПУ по обвинению — категорически мною отвергнутому — в «идейно-организационном центре народничества», ото­ рван от литературной работы, которой исключительно занимался, пробыл почти девять месяцев в одиночке ленинградского ДПЗ, а затем три года в ссылке в Но­ восибирске и Саратове. Отбыв срок ссылки, поселился в Кашире, вел совершенно замкнутую жизнь, работал над большим трудом по предложению Государствен­ ного Литературного Музея; никакой политической деятельностью не занимался, ни с кем, кроме двух­ трех литераторов в Москве, не встречался, так что в настоящее время не могло быть никаких новых осно­ ваний для нового моего ареста. А между тем 29-го сентября сего года я был арестован и вот уже более месяца жду предъявления мне обвинений, в то время как по закону таковые должны быть предъявлены не позже двух недель со дня ареста. Считая этот арест недоразумением, непредъявление обвинения наруше­ нием закона, настоящим заявляю: следственные орга­ ны должны либо признать совершенную ими ошибку и немедленно освободить меня, либо немедленно же предъявить статьи обвинения и объяснить мне веские и убедительные с их точки зрения причины нового моего ареста, которые мне не трудно будет опроверг­ нуть. Объявлю голодовку, если не получу немедлен­ ного ответа на это мое заявление и до исполнения одного из двух моих вышеизложенных требований .

Как видите — я решил «взять быка за рога», без малейшей надежды, конечно, оказаться сильнее этого чекистского животного. Но терять мне было нечего, рога его все равно уже уперлись в меня. Я был убеж­ ден, что пришел конец если не моей жизни, то свобо­ де, даже эфемерной, «каширской». Конечно, я знал, что животное это не выпустит меня, что со мной, так или иначе, но решено покончить. Подавая такое заявление, я не ухудшал своего положения, но, ра­ зумеется, и не улучшал его, хотя, быть может, и ускорял неизбежное. А впрочем — кто знает: быть может, это заявление и сыграло роль в том отноше­ нии, что со мною, к моему счастью, не стали торо­ питься? Во всяком случае, настроение мое было мрач­ ное и добра я ни с какой стороны не ждал .

Следователь лейтенант Шепталов взял и прочел мое заявление, без всяких замечаний, кроме одного:

прочтя вслух фразу, что следственные органы должны признать совершенную ими ошибку, — он подчеркнул:

— НКВД н и к о г д а не ошибается!

Сколько раз слышал я из уст следователей эту идиотскую формулу, и сколько тысяч, сколько сотен тысяч раз слышали ее от своих следователей другие, столь же ни в чем неповинные люди! «Энкаведэ» при­ своил себе один из аттрибутов Ягве, одного из свойств Господа Бога, даже несколько из них, в ро­ де — бегрешный, всезнающий, вездесущий, всемогу­ щий... Вот только «благим» — никак нельзя было назвать этого взбесившегося зверя .

Прочитав заявление до конца, лейтенант Шепта­ лов помолчал, немного подумал и отрывисто сказал:

— Хорошо. Будет доложено. Можете идти. Вас вызовут .

Этот следователь мне понравился: не многоречив, отчетлив, сух. Каков-то будет он, однако, при допро­ сах? В собачнике меня встретили вопросами: — «Ну, как? не били?» — и удивились, узнав, что следователь был вполне корректен.

Только профессор пессимисти­ чески заметил:

— Ничего, он еще себя покажет! Все они одним лыком шиты и одним миром мазаны!

Остаток дня прошел без особых событий. Уводи­ ли на допрос, приводили с допроса, одних целыми и неприкосновенными, других побитыми, — но не рези­ новыми палками, а собственноручными кулаками сле­ дователя. Часов в шесть вечера сервировали нам ужин, до которого я не прикоснулся, часов в девять — от­ вели «на оправку» в уборную и умывалку. Полотенец и мыла не было, умывайся, как знаешь. Приказа «ло­ житься спать»! — тоже не было: в собачнике каждый мог спать на голом каменном полу, когда угодно и сколько угодно .

Но мне в эту ночь спать не пришлось .

VIII .

Наивно было думать, что мое заявление может произвести в высших следовательских инстанциях замешательство, но что некоторую сенсацию оно по своей необычайности произвело — это показали события наступившей ночи .

Я крепко заснул на голом каменном полу, доволь­ ный уже и тем, что не надо вклиниваться между соседями. Когда окрик в открывшуюся дверь разбу­ дил меня и я услышал свою фамилию — «на до­ прос!», — я совсем заблудился во времени и думал, что уже глубокая ночь. Встал и пошел, полагая перейти наискосок коридора, чтобы попасть в следо­ вательскую, но меня вывели из подвала во двор, потом в оказавшийся рядом подъезд и по довольно грязной лестнице на четвертый этаж. Там разными коридорами и проходными комнатами, наполненными людьми и в чекистской форме, и в штатском — ввели в очень большую и парадную следовательскую комна­ ту (как оказалось — кабинет начальника отделения), где я и нашел лейтенанта Шепталова .

Комната была устлана ковром. На стенах — порт­ реты вождей, большие стенные часы, только что про­ бившие 11 часов. Письменный стол, на нем два теле­ фонных аппарата, широкая ковровая оттоманка, два шкапа с делами, между ними — одинокий стул .

За письменным столом, поставленным наискось в углу, сидел спиной ко входной двери следователь Шепталов. Обернувшись и увидав меня, он предложил мне сесть, но не к столу, как это обыкновенно бывает, а указал рукой на стул между двумя шкапами, шагах в шести от письменного стола. Меня это удивило .

Удивило и то, что у противоположной стены тесно был выстроен в ряд чуть ли не с десяток венских стульев .

Продолжая сидеть за письменным столом спиной ко мне, лейтенант Шепталов снял с аппарата телефон­ ную трубку и кратко сказал в нее: «Привели!», — по­ сле чего продолжал заниматься своими бумагами, не обращая на меня внимания. Я сидел и ждал. В шубе и меховой шапке стало жарко .

Прошло минут десять. В комнату быстрыми шага­ ми вошел человек в чекистской форме, со знаком отличия в петлице, небольшого роста, коренастый, лет тридцати пяти, начисто выбритый. Это уж такая у них форма: не видал ни одного следователя с усами .

Лейтенант Шепталов встал при его приходе и показал рукой на меня, а потом снова уселся спиной к нам и сделал вид, что всецело погружен в свои бумаги .

Новопришедщий спросил, указав на меня перстом:

— Этот самый?

Потом подошел, остановился в двух шагах и с минуту разглядывал меня, заложив одну руку в кар­ ман, а другою подпершись фертом в бок.

Потом — непередаваемо-презрительным тоном :

— Писссатель? Иванов-Разззумник?

Я молча смотрел на него.

Тогда, начав с низких тонов, но постепенно возбуждаясь и повышая голос, он заговорил:

— Писссатель! Иванов-Разззумник! Вы изволили адресовать нам сегодня ваше заявление? Вы позво­ ляете себе обращаться к нам с требованиями? Вы, гос­ подин писатель, требуете соблюдения закона? Да зна­ ешь ли ты, болван, что для тебя закон — это мы!

Знаешь ли ты, писательская сволочь, что мы в котлету можем превратить тебя с твоим законом,...твою мать!

Это тебе не тридцать третий год, когда с вашим бра­ том церемонились! Вот позову сейчас сюда наших молодцов, и они тебе с твоим законом покажут кузь­ кину мать,... твою мать! Дерьмо собачье, ты должен дрожать перед нами и во всем сознаться, а не голо­ довкой угрожать! Испугал, подумаешь,...твою мать!

Смеешь наглые требования предъявлять,...твою мать!

И постепенно доходя до дикого крика, завопил:

— Встать, когда я с тобой разговариваю!

Продолжая сидеть и стараясь внешне быть спо­ койным, но внутренне весь дрожа от этого ливня грязных оскорблений, я спросил согнутую над бума­ гами спину:

— Гражданин следователь Шепталов, это с ва­ шего разрешения и в вашем присутствии производит­ ся такое гнусное издевательство над писателем?

Спина ответила (следователь не обернулся) :

— Я не имею права вмешиваться: с вами говорит начальник отделения .

А начальник отделения, прийдя в совершенное неистовство, продолжал вопить, потрясая кулаком:

— Встать, или я сейчас тебе в морду дам! Встать, или я тебя вместе со стулом вышибу из этой комнаты!

Встать,...твою мать, говорят тебе!

Снова обращаясь к спине и снова стараясь, чтобы голос мой не дрожал (думаю, что это мне плохо удавалось), я сказал:

— Следователь Шепталов, заявляю решительный протест против такого подлого обращения. Можете передать вашему начальнику, что он не услышит от меня ни одного слова .

— А, ты, сволочь, не желаешь со мной разгова­ ривать! А, ты не желаешь встать передо мной! Ну ладно же! Не хочу об тебя рук марать! Вот сейчас позову вахтера, увидишь тогда, куда вылетишь вместе со своим стулом! Писссатель! Иванов-Разззумник,...твою мать!

И круто повернувшись на каблуках, он быстро вышел из комнаты. Я его больше никогда не видал, а теперь очень сожалею, что тут же не спросил у следователя Шепталова фамилии этого достойного теткиного сына: приятно было бы огласить ее на настоящих страницах .

Уверенный, что сейчас начнется дикая расправа, я сказал спине следователя Шепталова:

— Еще раз заявляю решительный протест против всех этих гнусностей, угроз и насилия, на которые вы, очевидно, не желаете обратить внимания и поворачи­ ваетесь к ним спиной. Можете быть молчаливым сви­ детелем того, что здесь сейчас произойдет, но после этого и вы не услышите от меня ни одного слова .

Я знаю, что мне остается сделать .

Спина ответила:

— Ничего здесь не произойдет .

И действительно: проходили минуты — вахтер не являлся. Потом я понял: заявление мое обсуж­ далось «на верхах», где было решено — не подвергать писателя насилию, а попытаться взять его страхом, на что и был уполномочен начальник отделения. Взять страхом не удалось, — надо было перейти к обычным методам допроса, но без применения палочной систе­ мы. Почему? Потому ли, что писатель может впослед­ ствии оказаться печатным свидетелем? (Ведь вот и случилось же!). Не знаю, но должен засвидетельство­ вать, что после этого первого и последнего дебюта начальника отделения, во все последующие полтора года допросов, обращение со мной следственных ор­ ганов было вполне приличным. А через полгода, до­ прашивая одного из свидетелей по моему делу (об этом эпизоде я расскажу в своем месте), следователь Шепталов заявил, что относится ко мне «с полным уважением»: не за мое ли поведение во время попыт­ ки начальника отдела нагнать на меня страх?

Все это я понял только потом, а тогда, ожидая прихода чекистского вышибалы, приготовился ко все­ му. Когда я сказал следователю — «я знаю, что мне остается сделать», то имел в виду план дальнейших действий, решенный за несколько дней перед этим, в минуту исступленных криков о помощи истязуемого на допросе человека, доносившихся из-за фрамуги окна. Если дело дойдет до этого, то жизнь надо кон­ чить, чтобы ответить этим на издевательство и истя­ зания. Легко сказать, но трудно сделать в тюремных условиях. Мне казалось однако, что это хоть и трудно, но не невыполнимо. Надо отломать ручку от выданной мне тоненькой жестяной кружки для чая; в баню водят без обыска — и я легко пронесу с собой эту острую обломанную ручку. А там — шайка горячей воды, незаметно вскрытая вена; кто обратит на меня внимание в густом пару бани?

Надеюсь, что у меня хватило бы решимости при­ вести в исполнение, если бы понадобилось, этот план .

Не знаю, конечно, увенчался ли бы он успехом. Меся­ ца через два мы узнали из банной переписки, что жена известного сотрудника Ягоды по литературным делам, Агранова, сидевшая в нашем же корпусе в общей женской камере, узнав о расстреле мужа, вскры­ ла себе вену в бане, была замечена, отправлена в ла­ зарет и вышла из него с парализованной рукой. Судь­ ба избавила меня от подобного испытания, но этого я не знал тогда, когда с минуты на минуту ожидал появления вахтера и всего того, что должно было последовать. Но минуты проходили — вахтер не при­ ходил. Вместо него, один за другим стали появляться на сцене другие лица; постепенно их набралось с добрый десяток .

Потому ли, что дикий рев начальника отделения раздавался по всему этажу и по всем следователь­ ским комнатам, потому ли, что следователи были пре­ дупреждены обо всей этой сцене и сами желали во­ очию увидеть арестанта, позволившего себе сделать столь необычное письменное заявление, — но только не прошло и несколько минут после ухода начальника отделения, как в его кабинет стали входить один за другим молодые люди, кто в форме, кто в штатском:

следователи и аспиранты секретно-политического от­ дела. Они один за другим рассаживались против меня на стульях, точно специально для этого поставленных у противоположной стены, и с любопытством разгля­ дывали меня, очевидно ожидая продолжения дей­ ствия. Оно и не замедлило. Но перед действием про­ изошла еще небольшая интермедия .

Следователи смотрели на меня, пересматривались и чего-то ждали.

Но один из них, молодой человек в штатском, рыжий, с ехидно-подлым видом подошел ко мне:

— Вы изволите быть господин писатель?

Я молчал .

— А отчего же это вы, господин писатель, не отвечаете?

Я продолжал молчать .

— А отчего же это вы, господин писатель, в ша­ почке здесь сидите?

—г Оттого, что и все вы здесь сидите в фуражках .

— А! Вы изволили заговорить! Но вот видите ли, господин писатель; вы и мы — это две большие разницы! Мы — можем сидеть перед вами в фураж­ ках, а вы — должны снять перед нами шапочку.. .

И осторожно приподняв двумя пальцами мою ме­ ховую шапку, он столь же осторожно опустил ее на пол. Вид у него был гнусный. Я уверен, что на допро­ сах он вел себя, как садист-истязатель .

Подняв с пола шапку и надев ее, я еще раз обра­ тился к спине лейтенанта:

— Следователь Шепталов, прошу оградить меня от издевательств ваших товарищей. Вы теперь не можете отговариваться тем, что они являются вашим начальством .

Не знаю, чем бы кончилась эта сцена, но тут в комнату вошло новое действующее лицо, при появ­ лении которого все почтительно встали — и следо­ ватель Шепталов вытянулся у письменного стола .

Я сразу узнал вошедшего — «Некто в желтом»! Он был так же одет, как и месяц тому назад, когда я видел его в дежурной комнате на Лубянке 14: желтые краги, желтые кожаные брюки, желтая кожаная курт­ ка военного образца и на ней знак отличия, желтая клеенчатая фуражка на голове. В эту же ночь я узнал от следователя Шепталова, кто был этот желтый че­ ловек: начальник секретно-политического отдела все­ го московского округа латыш Реденс. Подойдя к Шепталову, он вполголоса перекинулся с ним несколь­ кими не долетевшими до меня фразами. Надо пола­ гать, что речь шла обо мне, так как оба они погля­ дывали в мою сторону. Возможно, что следователь докладывал, каков был успех выступления начальника отделения. Закончив разговор со следователем, Реденс подошел ко мне, продолжавшему сидеть на своем сту­ ле. Все, стоя, ожидали — что произойдет? Но никто, и я первый, не мог бы догадаться, на какую тему заговорит со мною «Некто в желтом» .

— Ну что, — спросил он, — хорошо издаем мы Салтыкова?

— Не так хорошо, как было задумано, но недур­ но, — в полном изумлении ответил я, — и это достав­ ляет мне большое удовлетворение .

— Вам? Ха! А какое вам дело до нашего издания Салтыкова?

— Очень большое, — сказал я, — так как в а ш Салтыков издается в Государственном Издательстве по м о е м у плану .

Реденс с минуту молча стоял и смотрел на меня сверху вниз; потом круто повернулся к почтительно стоявшим следователям:

— Вот, обратите внимание: перед вами — один из представителей той контрреволюционной интеллиген­ ции, которую мы, к сожалению, до сих пор еще не всю выпололи до конца. Ярый враг марксизма. При­ крывает свои контрреволюционные мысли легальной литературной формой, с которой наша цензура часто бессильна бывает бороться. Но для того и существует бдительное революционное око НКВД, чтобы выво­ дить этих тайных контрреволюционеров на чистую воду. Они мечтают о возвращении капитализма, хоте­ ли бы отнять землю у крестьян и вернуть ее помещи­ кам, рады были бы снова посадить на трон какогонибудь кровавого деспота, целятся стать министрами в его правительстве. Таков и вот этот представитель той враждебной нам эсеровской интеллигенции, кото­ рую нам теперь нужно, как дурную траву, выполоть вон из нашего коммунистического поля.. .

Следователи почтительно слушали и поддакивали .

Должен сказать, что против первой половины речи Реденса и я не имел бы ничего возразить, но некото­ рые намеки во второй половине его речи привели меня в недоумение и стали понятны только через два месяца, после одного из очередных допросов. Когда

Реденс закончил свою речь, я сказал:

— Если вы внушаете подобное и на своих следо­ вательских курсах, то мне остается только пожалеть о ваших слушателях. Никогда эсеры не мечтали ни о восстановленнии самодержавия, ни о возвращении капитализма и помещиков, никогда не целился я на какой-то министерский пост. По отношению ко мне все это совершенный вздор .

Не удостоив меня ответом, Реденс снова переки­ нулся несколькими фразами с Шепталовым и вышел из комнаты, а за ним гуськом потянулись следователи и аспиранты, сии птенцы гнезда НКВД, питомцы жел­ того человека. Мы остались вдвоем со следователем Шепталовым. Часы подходили только к полночи, а мне казалось, что я провел здесь Бог знает сколько времени .

Через полгода, когда я сидел в камере № 79 Бу­ тырской тюрьмы, мы обычным путем почты, радио­ телеграфа и «газет» узнали, что в соседней камере сидит переведенный из Лефортова Реденс, который там «во всем сознался», а именно — в шпионаже в пользу Латвии... Должен признаться, я очень жалел, что не попал в одну камеру с ним — то-то было бы интересно повидать его теперь, в его новом обличии!

Потом мы узнали, что он снова был взят в Лефортово .

Наконец, последняя весть о нем была та, что в сере­ дине лета 1938 года Реденс был расстрелян.. .

Фантастические дела творились в застенках НКВД!

IX .

Когда мы остались одни, следователь Шепталов предложил мне пересесть к столу против него; перед ним лежала объемистая папка в синей обложке — мое «дело». Никогда не думал, что за мной снова накопи­ лось столько преступлений, сколько должно было заключать в себе это толстое досье!

— В вашем заявлении, — начал следователь, — вы выставили два требования, или скажем лучше, высказали два пожелания. Первое из них, о немедлен­ ном освобождении, является, как вы сами понимаете, только вполне неуместной в вашем положении шут­ кой, а второе, о немедленном предъявлении обвине­ ний, я сейчас и исполню. Вот подробный набросок будущего обвинительного акта с целым рядом пунк­ тов, на которое вам надо дать ответ. Есть и еще об­ винительные пункты, которые мы предъявим вам в ходе следствия. А пока — прослушайте и дайте пись­ менный ответ по всем пунктам .

И он стал читать обширный протокол столь фан­ тастического содержания, что у меня от изумления вылезли бы глаза на лоб, если бы я уже не был достаточно знаком с приемами составления таких филькиных грамот. Вся моя жизнь, вся моя работа с начала революции и за все эти двадцать лет была освещена год за годом с этого бдительного чекист­ ского маяка, и освещение это могло привести только к одному неопровержимому выводу: заслуживает высшей меры социальной защиты!

Начиналось с указания, что с первых шагов своей литературной деятельности я в течение почти двадца­ ти лет до революции был непримиримым противником марксизма, а после революции — стал непримиримым противником большевизма. Так, еще в апреле 1918 го­ да, на втором Съезде Советов в Москве, произнес я антибольшевистскую речь и был стащен за ногу с кафедры одним из возмущенных коммунистов. Этот бывший коммунист сидит теперь за «троцкизм» на Лубянке и уличит меня на очной ставке, если бы я вздумал запираться.. .

Далее. Знал о плане московского вооруженного восстания левых эсеров в июле 1918 года, но так как жил в Петрограде, то и не принял в нем непосред­ ственного участия и вышел сухим из воды. Однако, уже в 1921 году, когда остатки разгромленных эсеров подготовляли террористические акты, я для одного из них покупал берданку, что тоже устанавливается неопровержимыми свидетельскими показаниями.. .

Еще далее. В начале 1919 года я был арестован органами ЧК за участие в предполагавшемся новом заговоре левых эсеров; благодаря слабой руке тог­ дашней Чеки мне снова удалось избежать кары, но теперь у НКВД накопилось много материалов из той эпохи, которые позволяют вновь рассмотреть это дело и прийти к совершенно иным выводам о моей виновности .

Еще и еще далее. С 1919 по 1924 год я возглав­ лял «Вольную Философскую Ассоциацию», хотя и ле­ гальную, но контрреволюционную сущность которой можно усмотреть из артикля «Вольфила» в Большой Советской Энциклопедии. В это же самое время в петроградском народническом издательстве «Колос», возглавляемом эсером Витязевым-Седенко, выходили мои книги, все до одной — нежелательного направле­ ния, включая сюда даже выпущенный под псевдони­ мом Влад. Холмского перевод комедии Аристофана «Богатство». В 1922 году «Вольфила» тоже выпустила сборник «Памяти Александра Блока». Речь моя, на­ печатанная в нем, является резко антибольшевистской в ряде мест .

Далее, далее. В 1926-1927 году я редактировал и комментировал шеститомное собрание избранных со­ чинений Салтыкова-Щедрина, где позволял себе в комментариях явное издевательство над советским ре­ жимом, в доказательство чего к настоящему прото­ колу прилагается выписанная из комментариев к «Истории одного города» страница .

(Прибавлю от себя в скобках: то, что в 1933 году следователи ГПУ стыдливо таили в своей черной книге, то в 1937 году менее стыдливые следователи НКВД смело заносят в протокол! Это же относится и к сле­ дующему пункту) .

Еще более явно сделал я это же в 1930 году, в книжке «Неизданный Щедрин», в которой «Сказка о вредном (или ретивом) начальнике» явно целит в настоящее время, что видно и из вырезанной изда­ тельством из предисловия фразы, сохранившейся в некоторых экземплярах .

Наконец, чаша терпения ГПУ перполнилась. В 1933 году я был арестован вместе со всеми своими сооб­ щниками и уличен в возглавлении идейно-организа­ ционного центра народничества. Сосланный на три года в Новосибирск, вскоре замененный Саратовом, я и там не прекратил своей контрреволюционной дея­ тельности. В Саратове я примкнул к террористической организации местных ссыльных эсеров. Весною 1935 года мы выпустили там подпольную прокламацию, автором которой мог быть только я, что и подтвер­ ждают ныне арестованные саратовские эсеры-терро­ ристы. Летом того же 1935 года я нелегально приез­ жал в Москву, чтобы принять участие в подпольном съезде группы эсеров, продолжавшемся целую неделю с 10 по 17 июля. Пять из членов этой группировки (перечислены фамилии) подтверждают мое присут­ ствие на всех заседаниях .

Отбыв три года ссылки и незаслуженно получив свободу, вместо заслуженной новой тюрьмы, я не угомонился и в Кашире, где я поселился с сентября 1936 года и где вел какие-то еще не вполне выяснен­ ные контрреволюционные злоумышления, — которые НКВД еще вскроет, — что и продолжалось до послед­ них дней перед сентябрьским моим арестом .

Таким образом, в 1918 по 1937 год, в течение пол­ ных двадцати лет, жизнь моя была сплошной цепью контрреволюционнах антисоветских деяний; дальней­ шие, еще более тяжкие обвинения, будут мне предъ­ явлены в процессе следствия, теперь же мне предла­ гается дать письменные показания по всем вышеизло­ женным пунктам и принести чистосердечное сознание в мноих многолетних преступлениях, которое одно только может несколько облегчить мою участь .

Зачитав этот обширный протокол, следователь Шепталов предложил мне тут же приступить к пись­ менным ответным показаниям, предупредив еще раз, что только искреннее раскаяние может способство­ вать облегчению неминуемой справедливой и тяжелой кары .

Я молча взял перо и стал писать на отдельных листах бумаги. Не буду, конечно, приводить здесь все­ го моего ответа на эту цепь дико-фантастических об­ винений, но некоторые пункты приведу, — главным образом, в виду характерных реплик на мои слова следователя Шепталова .

Я указал, что не мог произнести никакой — ни контрреволюционной, ни революционной — речи в апреле 1918 года на втором Съезде Советов по той простой причине, что вовсе не был на нем, в чем легко можно убедиться и из списка членов в отчете мандат­ ной комиссии Съезда, и из стенограммы речей орато­ ров. Очень прошу поэтому дать мне очную ставку с достоверным лжесвидетелем, стащившим меня за ногу с кафедры. Попутно я предложил следователю Шепталову ознакомиться с моей книгой «Год Революции», вышедшей как раз в апреле 1918 года; содержание ее может показать, что в то время я никак не мог про­ изнести «контрреволюционной речи».

Следователь Шепталов ответил на это с величайшим апломбом и с полнейшим пренебрежением:

— Неужели вы думаете, что у нас есть время чи­ тать всякий контрреволюционный вздор!

Я заметил ему, что это, к сожалению, является его служебной обязанностью, но из дальнейшего раз­ говора с ним убедился, что он вообще не читал ни одной моей книги и что ссылки на них в протоколе, несомненно, принадлежат какому-нибудь более гра­ мотному человеку, очевидно оставшемуся в наслед­ ство из предыдущего поколения следователей ГПУ нынешним следователям НКВД, безграмотным орлам школы Реденса .

В пункте о покупке берданки я указал, что не только никогда в жизни не покупал берданки или во­ обще какого бы то ни было оружия, но даже не знаю, что такое берданка и в чем состоит разница между ею и, например, винтовкой .

— И однако вы ее покупали, — ответил мне сле­ дователь Шепталов: — человек, продавший вам бер­ данку теперь тоже сидит в тюрьме по разным делам и на очной ставке подтвердит свое показание. Но как это вы не понимали, что нельзя же берданкой бо­ роться с танками!. .

Пункты о Салтыкове соответствовали действитель­ ности, но их было легко отвести ссылкой на пропу­ стившую мои статьи цензуру.

Однако ссылку эту сле­ дователь Шепталов резонно отвел:

— НКВД высшая инстанция над цензурой: она не доглядела, мы доглядели.. .

Что верно, то верно.

Но когда я сказал, что спра­ ведливее всего было бы привлечь к ответу самого Салтыкова, то, к изумлению своему, услышал такой недоверчиво-чистосердечный вопрос :

— А разве он жив?

Хотелось ответить:

— Ну как же! Могу даже сообщить вам его адрес:

Ленинград, Волкова деревня, дом бок о бок с домом Тургенева!

И таким безграмотным следователям поручали ведение литературных дел!

На пункты о террористической организации в Са­ ратове и выпущенной ею прокламации, а также об эсе­ ровском съезде в Москве и недавних моих злоумышлениях в Кашире — я кратко ответил решительным протестом против всех этих фантастических обвине­ ний и требовал очных ставок с достоверными лже­ свидетелями. Нечего и говорить, что никаких очных ставок ни с одним из этих лжесвидетелей мне так и не дали .

Писал я долго и написал много. Был уже третий час в начале, когда я положил перо и передал напи­ санное следователю Шепталову.

Он внимательно все прочел, потом аккуратно сложил листы, спокойно разорвал их и бросил в корзину со словами:

— Отказываюсь принять столь лживые и нелепые показания. Перечтите протокол и распишитесь на нем, что читали его и ни в чем не пожелали сознаться .

Но предупреждаю, что вы сами скоро пожалеете о выбранной вами линии поведения .

Когда я вторично стал перечитывать протокол, то на первых же строках официального введения, при первом чтении пропущенных мною (чье дело, фами­ лия следователя, дата), обратил теперь внимание на нисколько не удивившую меня подделку: протокол был помечен 10-м октября 1937 года, — законный двухнедельный срок предъявления обвинений...

Ниче­ го не говоря следователю Шепталову, я в конце про­ токола написал:

«Протокол мне предъявлен, а мои ответы на его пункты не приняты следователем лейтенантом Шепталовым — в ночь со 2 на 3 сего ноября 1937 года» — после чего и подписался .

Лейтенант Шепталов прочел — и-столь же молча принял мое раскрытие его подделки, насколько молча я ее усмотрел, однако заметил:

— Вы очень неосторожно напрашиваетесь на при­ нятие против вас репрессивных мер. К тому же, вместо чистосердечного признания и раскаяния, вы обнару­ жили в своих ответах злостную нераскаянность. Это тоже поведет к отягчению вашей кары .

Затем предложил мне пересесть от стола на тот стул между двумя шкапами, на котором я сидел в начале этой многопамятной ночи, а сам снова под­ ставил мне спину и погрузился в свои бумаги. Так прошел час. И еще час. На стенных часах пробило и четыре, и пять, и шесть.

Внезапно обернувшись ко мне, следователь Шепталов спросил:

— Спать хочется?

— Не очень, — ответил я .

— Придется не спать! — многозначительно по­ обещал он, но тут же позвонил и велел дежурному чину отвести меня обратно в собачник .

Только через месяц я уразумел смысл угрозы — «придется не спать»! — когда на моих глазах произошла пытка доктора Куртгляса конвейером недель­ ным лишением сна. Нисколько не сомневаюсь, что за время до второго моего допроса — а он как раз произошел через месяц, в начале декабря — в высших инстанциях секретно-политического отдела НКВД ре­ шался вопрос: как со мною поступить? Передать ли на бессонный конвейер? Прибегнуть ли к резиновым допросам? Или пока что вести допросы, не применяя бессонных и палочных аргументов?

Оказалось, что решено было остаться при по­ следней мере. Почему? — спрашиваю себя еще раз .

Потому, что я «писатель» к чего доброго когда-ни­ будь смогу и рассказать о претерпенном? Не знаю, но факт все-таки тот, что со мною, «писателем», обра­ щались корректнее (если исключить эпизод с началь­ ником отделения), чем с десятками моих сотоварищейпрофессоров, инженеров, педагогов, генералов, летчи­ ков и всей прочей «интеллигенции» в кавычках и без кавычек. Мне часто бывало стыдно перед сокамерни­ ками, возвращавшимися с тяжелых и частых допро­ сов, в то время как меня месяцами оставляли в покое, а допросы производили всегда в корректной форме .

Что же касается количества допросов, то за все пол­ тора года моего тюремного сидения в Бутырке их было всего-навсего пять: один вот этот, первый, по­ том два в декабре, один в апреле и один в августе .

За исключением первого, все они происходили всегда днем, были кратковременны — продолжались не более двух-трех часов, — и повторяю, производились в веж­ ливой форме. Правда, через полгода, в апреле месяце, я подвергся преддопросной недельной пытке, — но о ней речь будет особая .

Однако, я забегаю вперед, пора вернуться и в собачник. Вернулся я туда в седьмом часу утра, со­ всем разбитый не столько бессонной ночью, сколько предыдущими переживаниями. Эта ночь со 2 на 3 ноября 1937 года была поистине кульминационным пунктом всех моих юбилейных чествований: ливень гнусных ругательств и оскорблений, вылитых началь­ ником отделения на мою голову. Через полгода мне пришлось перейти через вторую «кульминацию», а спустя новые полгода — еще и через третью, но обе они были уже не моральные, а физические, и, несо­ мненно, что первая горше двух вторых. И все-таки какие всё это пустяки по сравнению со всем тем, что переживали физически и морально те подлинные страстотерпцы, о которых я рассказал выше!

Улегся на голый холодный пол собачника, но за­ снуть, конечно, не мог. Соседи мои уже не спали .

Профессор опять участливо спросил: «ну что, не би­ ли?», и узнав, что не били, но окатили ушатом гряз­ ных ругательств, удивленно протянул: «Только-то?»

Утренний чай, «оправка», обед — прошли для меня, как в тумане. После обеда я собрался было заснуть «всерьез и надолго», как вдруг меня вызвали в комендантскую, там проверили краткую анкету, вер­ нули очки, а оттуда вывели во двор и посадили в «Черного ворона», битком набитого мужчинами и женщинами, кторых развозили по разным тюрьмам .

На этот раз я попал в «Черного ворона» иной кон­ струкции — без купе и с одной общей камерой. Это было «почтовое отделение № 3» — столько новостей из разных тюрем надо было узнать и передать во время короткого переезда!

Наконец — приехали. Опять бутырский «вокзал», опять повторение пройденного, опять изразцовая тру­ ба, опять раздевание «догола», опять фиоритуры из­ вестной гаммы: «встаньте! откройте рот! высуньте язык!» — и так далее. Вставал, открывал, высовывал, нагибался — и так далее. Потом через двор — в свою камеру № 45, «домой».. .

Странное существо человек! Ведь, действительно, я почувствовал себя «дома», в своем обжитом углу, среди знакомых, месячных товарищей: пожатия рук, приветствия, вопросы и о моем деле, и о радиотеле­ графе, и о почтовом отделении № 3. Я рассказал все новости — и завалился в «метро»: отказался потом от ужина и проспал до вечерней поверки, да и после нее спал всю ночь до утра .

–  –  –

Прошел месяц — никто меня и никуда не вызы­ вал; очевидно «дело» мое варилось в высших инстан­ циях. Наконец, 5-го декабря, на третьи сутки бессон­ ного конвейера доктора Куртгляса, меня после обеда вызвали «без вещей»: ну, значит, опять «Черный во­ рон», опять Лубянка, опять собачник. Но нет — по­ вели меня не на «вокзал», а в первый этаж другого корпуса, где тоже оказались следовательские комнаты .

Интересно отметить к слову, как всегда соверша­ лись эти шествия через тюремный двор. В разных местах двора стояли деревянные будочки, вмещавшие как раз одного человека. Если сопровождавший меня тюремный чин издали усматривал, что навстречу нам ведут другого заключенного, то немедленно открывал дверцу ближайшей будочки, впихивал меня в нее и захлопывал дверь, чтобы я не видел, кто пройдет мимо меня. Иногда встречный конвоир проделывал такую операцию со своим поднадзорным — и тогда мы проходили мимо будочки с заключенным. Обора­ чиваться на ходу было строго воспрещено под угро­ зой различных тюремных взысканий .

Меня ввели в следовательскую. Лейтенант Шепталов был настолько любезен, что сам приехал на до­ прос в Бутырку и избавил меня от лубянского собач­ ника. Настроение мое было пониженное: весь под впечатлением пыточного конвейера, проделываемого над доктором Куртглясом, я мог ожидать всевозмож­ ных аргументов подобного же рода и от следователя Шепталова. Но опасения мои не оправдались.

Пред­ ложив мне сесть, лейтенант Шепталов сказал:

— Сегодня мы начнем с конца, уточним вопросы О ваших саратовских и каширских преступлениях. Вот появившаяся в Саратове ранней весной 1935 года про­ кламация. Свидетели, саратовские эсеры, указывают, что она написана вами. Признаете свое авторство?

И он протянул мне гектографированный листок, озаглавленный: «Убит Киров, очередь за Сталиным!»

Если прокламация эта была изготовлена в недрах НКВД, что почти несомненно, то нельзя не удивляться, каким безграмотным аспирантам заказывает НКВД подобные литературные произведения. А если бы даже листовку эту и составили саратовские эсеры, что почти невозможно, то и им она — грамматически — не делает чести. Начиналась листовка фразой: «Кото­ рый был палачом народа — убит!», в середине были призывы «будировать (в смысле «будить») общественнное мнение», и много всяких подобных же перлов .

Указав следователю Шепталову на все эти безграмот­ ности, достойные учеников начальной школы, я про­ сил избавить меня от авторства этой безграмотной стряпни .

— Однако свидетели подтверждают ваше автор­ ство, — повторил следователь Шепталов .

— Не думаю, чтобы вы мне дали очную ставку с этими лжесвидетелями, — ответил я. — Слишком это было бы для них конфузно. А к тому же сообщаю к вашему сведению, что за все три года жизни в Саратове я не был знаком ни с одним эсером .

— А между тем ваш саратовский квартирохозяин, сапожник Иринархов, показал на допросах, что к вам часто приходили незнакомые ему люди, в которых он теперь опознал предъявленных ему арестованных саратовских эсеров .

— Очень огорчен за него, если это так, — сказал я, — это значило бы, что его заставили дать ложные показания .

Впоследствии я узнал, что эта ссылка на показа­ ния Иринархова была ложью: при ряде допросов он ни разу не дал ложных показаний, каких от него требовали. Мне повезло на честных квартирохозяев — саратовского Иринархова и каширского Быкова .

— Хорошо, оставим пока в стороне вопрос об авторстве прокламации, — согласился следователь Шепталов, — нам интереснее другое: ваше отношение к этой листовке не по грамматике, а по существу .

Согласны ли вы с призывом к террору?

— Нет, не согласен. Считаю при создавшихся государственных условиях террор и никчемным, и вредным, и гибельным .

— А саратовские эсеры утверждают, что вы были вполне солидарны с их террористической установкой .

— Еще раз повторяю, что за все три года сара­ товской ссылки не встречался ни с одним из эсеров, и сомневаюсь, чтобы вы пожелали дать мне очную ставку с ними .

— А вот увидите!

И следователь Шепталов что-то отметил на листе бумаги. Само собой понятно, что никакой очной став­ ки дано мне не было, да и сами эти свидетельские показания были, вероятно, следовательскими измыш­ лениями .

— Вы отрицаете также и свое участие в заседа­ ниях московской эсеровской группировки с 10 по 17 июля 1935 года?

— Решительно отрицаю .

— И, однако, пять из участников этих собраний утверждают, — тут следователь Шепталов повторил пять совершенно мне неизвестных и сразу же начисто забытых мною фамилий, — утверждают, что вы в течение всей недели принимали в их собеседованиях деятельное участие .

— Названные вами фамилии совершенно мне не­ знакомы, но дело не в том, а вот в чем: я никак не мог находиться целую неделю июля 1935 года в Мос­ кве так как, пребывая в это время в саратовской ссылке, я должен был через каждые четыре дня в пятый являться в ГПУ на регистрацию, что вам оче­ видно неизвестно, или упущено вами из вида .

— На регистрацию являются три раза в месяц, — недоверчиво заметил следователь Шепталов .

— А я являлся раз в пять дней. Можете запросить об этом саратовский НКВД .

— И в четыре дня можно съездить из Саратова в Москву и обратно .

— Можно. Но во-первых — где же тогда мое участие в этом мифическом съезде в течение целой недели? А во-вторых — главное: за все три года ссыл­ ки я ни на один день не уезжал из Саратова. Это мо­ жет подтвердить вам и мой квартирохозяин, Иринархов .

— Запросим!

Больше никогда я ничего не слышал об этих «саратовских пунктах» обвинения. Обычная стяпня филькиной грамоты: нагромоздит как можно больше хотя бы самых нелепых обвинений; пусть большин­ ство их в процессе следствия и отпадает, а всё же может быть кое-что и останется. А если принять во внимание методы физических аргументов при допро­ сах, то нет ничего удивительного в том, что в самых диких и неправдоподобных преступлениях «сознава­ лись» замученные жертвы чекистского террора .

— Теперь перейдем к Кашире, — продолжал сле­ дователь Шепталов. — Вы там прожили целый год, снимая комнату у гражданина Быкова. Он показывает, что к вам часто наезжали из Москвы подозрительные люди, с которыми вы запирались в своей комнате, и что вы вели с ним самые контрреволюционные раз­ говоры .

— Значит он арестован?

— Кто, Быков? Это вас не касается .

— Почему же нет? Раз я вел с ним преступные разговоры, значит и о н вел их со мной?

— Представьте нам знать, кого надо арестовы­ вать, а кого нет!

— Хорошо, пусть же он подтвердит мне свои показания на очной ставке!

Я был вполне уверен, что это чистая выдумка, как и оказалось впоследствии, когда я узнал, что Быкова после моего ареста неоднократно допекали допросами в каширском НКВД, требуя от него нуж­ ных им показаний. Он имел мужество стойко выдер­ жать многочисленные допросы и не дать показаний ложных .

— А вот, — протянул мне следователь Шепталов лист, — протокол допроса вашего каширского соседа .

Извольте ознакомиться .

Я «ознакомился». Неизвестный мне сосед по Ка­ шире (я почти вспомнил, что иногда встречался с ним на улице) при допросе в каширском НКВД показал, что неоднократно видел приезжавших ко мне в Каши­ ру подозрительных людей, которых я иногда прово­ жал потом в Москву. Однажды он, железнодорожник, оказался в вагоне рядом с нами и подслушал наши контрреволюционные разговоры. Видно нехватило у него мужества, подобно Быкову, не пойти на ложные показания, а, может быть, кто его знает, был он и «сексотом» НКВД .

— Ну что ж, — сказал я, возвращая следователю Шепталову протокол, — вот и прекрасно: устройте нам тройную очную ставку, и пусть гражданин Быков и доблестный железнодорожник опишут мне тех лиц, которые неоднократно меня навещали. Заявляю, что за весь год моего пребывания в Кашире меня не по­ сетила ни одна живая душа .

— Вы продолжаете одинаково упорствовать в отрицании как крупных, так и мелких фактов, — ска­ зал следователь Шепталов, складывая бумаги, — тем хуже для вас. Хорошо, мы дадим вам все очные ставки, но ведь и без них для нас дело вполне ясно .

Вы не можете отрицать, что относитесь враждебно к советской власти; ведь вы думаете, что каждый ком­ мунист — провокатор .

Последняя фраза требует пояснения. В течение ноября месяца мы разоблачили в своей камере трех «наседок» (иногда их именовали и «насидками»). Про­ изошли скандалы, в одном случае дело дошло и до потасовки — «курицу» помяли, — за которую камера была оставлена «без лавочки», но всё же все три курицы немедленно были переведены от нас в другие камеры. Наш староста, проф.

Калмансон, после из­ гнания третьей курицы сказал мне:

— Удивительно: все три наседки были коммуни­ сты!

— Ничего удивительного нет, — возразил я: — ведь всякий коммунист по своему партийному долгу — доносчик .

Наш разговор parte был очевидно подслушан четвертой еще неразоблаченной курицей, и следова­ тель Шепталов был осведомлен о моих словах .

— Я, действительно, думаю нечто подобное, — сказал я, — хотя и не совсем в вашей формулировке .

Но мало ли, что я думаю! Государство должно карать за дела, а не за мысли. Еще римское право знало, что cogitationis poenam nemo patitur .

— To есть, что это значит?

— Это значит: мысль — ненаказуема. Это уста­ новили римские юристы еще две тысячи лет тому назад .

— Вот были идиоты! — искренне удивился сле­ дователь Шепталов .

Этим допрос и закончился: следователь куда-то торопился и все время посматривал на часы.

Позво­ нив дежурному, чтобы тот увел меня обратно «домой», следователь Шепталов посулил мне на прощанье:

— В следующий раз вам будет предъявлено еще одно обвинение, относящееся к тем же последним годам. О более ранних поговорим позднее. Но преду­ преждаю вас в последний раз: бросьте систему запи­ рательств, она ни к чему хорошему вас не приведет;

дайте искренние и чистосердечные показания .

— Я их и даю, — ответил на ходу я, когда дежур­ ный страж уже уводил меня из следовательской комнаты .

XI .

Следующего допроса мне пришлось ожидать сно­ ва почти месяц: с моим делом торопились медленно, и это меня спасло, потому что в тюрьме я досидел и пересидел Ежова на его посту главы НКВД. Иди мое дело быстрым темпом — я к началу 1938 года, несо­ мненно, был бы уже где-нибудь в изоляторе или кон­ центрационном лагере. А как известно — Легок путь, ведущий в ад, Но обратный — невозможен .

Нам преданья говорят —

Царь подземный осторожен:

Всех к себе впускает он, Никого не выпускает.. .

Попади только в это царство концлагерей — и все дороги назад для тебя закрыты. Нелегко было просидеть 21 месяц в общих камерах тюрьмы, но великое спасибо теткиным сынам за их волокиту и медленную в моем случае юстицию .

Днем 31-го декабря я был вызван прежним по­ рядком на допрос и привезен в ту же следовательскую комнату. Следователь Шепталов предложил мне сесть не у самого письменного стола, а немного поодаль, пока он закончит разбор своих бумаг. Покончив с этой работой, он встал, прошелся по комнате, заку­ рил папиросу, предложил мне другую, от которой я отказался, и продолжал молча ходить и курить .

Вдруг, остановившись передо мной, он воскликнул:

— Какие у вас прекрасные, новые калоши!

Это снова требует небольшого отклонения в сто­ рону — и опять на тему о «курицах» .

Одеваясь перед отправкой в тюремные странствия в своей каширской комнате, я выбрал, разумеется, худшее и наиболее поношенное из своего платья, — в том числе надел и старые, истоптанные высокие са­ поги, оставив в своей комнате новую башмачную пару .

Выбор сапог оказался ошибкой: они так скоро отка­ зались служить, что уже через два месяца подметки стали отваливаться; и как я их не подвязывал вере­ вочками и тесемочками — к середине декабря при­ шлось отказаться от прогулок, которых я тогда еще не бойкотировал. Числа двадцатого декабря была у нас очередная «лавочка», — и я, «бедняк», вдруг по­ лучил неожиданный подарок: наш староста, проф .

Калмансон, молодой студент-«троцкист» Зейферт и еще два товарища, фамилии которых я, к стыду моему, забыл — тайно от меня сложились между со­ бой и купили мне калоши. Я был глубоко тронут их вниманием и подарком, о котором в камере знали только они четверо, да я пятый. Но мы забыли о шестом — о неизбежной, подслушивающей «курице» .

Казалось бы — ну, какой интерес может представлять столь ничтожный факт, как покупка в складчину калош «лишенцу» его состоятельными товарищами? Но нет, и об этом сущем пустяке следователь был осведомлен!

Это показывает, под каким внимательным «внутрен­ ним освещением» жили все мы в камере .

Немного удивленный восклицанием следователя, я ответил, что калоши, действительно, новые.

А он продолжал разгуливать по комнате и курить, несколь­ ко раз останавливался и повторял:

— «Прекрасные, совсем новые калоши!», — так что я скоро догадался, что тут дело не обошлось без «курицы». Следователь продолжал настаивать:

— Замечательные калоши! Вы что же, из Каширы захватили их с собой?

— Может быть, и из Каширы .

— Удивительно! Как это я раньше на вас их не замечал?

— Раньше я их не носил .

— Что же, в мешке их держали?

— Может быть, и в мешке .

— Не вернее ли будет сказать, что вы купили их в тюрьме?

— Может быть, купил и в тюрьме .

— А сколько вы за них заплатили?

— Десять рублей .

— Но ведь вы, кажется, не получаете денежных передач?

— Не получаю. По вашему же распоряжению .

— Откуда же деньги?

— Захватил с собой при аресте .

— Замечательные калоши!

Мне надоели эти шпильки и я сказал:

— Не понимаю, гражданин следователь Шепталов, какое отношение имеют эти калоши к предъяв­ ляемым мне обвинениям?

— Ближайшее отношение. А именно: вы и на все серьезные вопросы обвинения отвечаете столь же правдиво, как и на вопрос о калошах?

— На серьезные вопросы я и отвечаю серьезно .

А история с калошами вам известна, очевидно, во всех подробностях, но я не намерен о ней говорить .

— Нам в с е известно, — подчеркнул следователь Шепталов, присаживаясь к столу. — Ну а теперь по­ говорим посерьёзному .

Серьёзное заключалось в новом обвинительном пункте, не занесенном в обширный протокол 2-3 но­ ября. Произошел следующий диалог .

— Вам известно, что ваш личный секретарь и сообщник по идейно-организационному центру на­ родничества Д. М. Пинес в январе месяце этого года был вторично арестован в своей архангельской ссылке?

— Известно .

— А что жена его, женщина-врач, была аресто­ вана в Ленинграде в апреле этого года — вам тоже известно?

— Тоже известно .

— Как вы полагаете, за что она арестована?

— Вероятно, за то, что она жена своего мужа .

— Этот ответ столь же правдив, как и ваши от­ веты о калошах. Вы прекрасно знаете, за что она арестована .

— Нет, не знаю .

— Нет, знаете .

— Нет, не знаю .

— За то, между прочим, что в апреле прошлого 1936 года она предоставила свою квартиру на 4-ой Советской улице, в доме № 8, квартира 11, для тайно­ го и с контрреволюционными, заговорщицкими це­ лями свидания вашего с академиком Тарле .

Пора было бы перестать чему бы то ни было удивляться в недрах ГПУ и НКВД, но я был поражен таким сообщением. Академик Тарле, persona gratissima у кремлевских заправил, процветающий и бла­ годенствующий, большевикам «без лести преданный», вошедший в особенный фавор после академического разгрома, имеющий доступ к «самому Сталину», не­ однократно приглашаемый в Кремль — и вдруг об­ винение в контрреволюционном заговоре! Поразитель­ но! Но я-то тут причем?

— Раз вам в с ё известно, — сказал я, — то из­ вестно и содержание разговора между академиком Тарле и мною во время этого свидания?

— Известно. Гражданин Тарле нащупывал почву, согласитесь ли вы принять пост заведывающего ми­ нистерством народного просвещения в том демокра­ тическом правительстве, которое должно заблаго­ временно быть организовано на случай крушения со­ ветской власти при возможной предстоящей войне .

— А что ответил я — тоже известно?

— Тоже известно. Вы ответили, что вполне со­ чувствуете идее демократического правительства, но желали бы быть более посвященным в его структуру и в его организационную деятельность .

— И при свидании этом никого третьего не было?

— Не было .

— Значит все это вы узнали из показаний самого академика Тарле?

— Откуда бы ни узнали!

— Во всей этой сказке из тысячи и одной ночи есть только один верный пункт.. .

— Ну, вот видите! Хоть один, да есть! Какой же?

— Тот, что с февраля по май прошлого 1936 года я, действительно, бывал в Ленинграде, так как приехал из Саратова в Пушкин по случаю тяжелой болезни жены .

— Прекрасно! Значит в это время вы могли быть и на свидании с академиком Тарле?

— Мог быть. Кроме того, я мог быть и на собра­ нии артистов драматического театра для выработки репертуара на предстоящий сезон, мог быть на вер­ шине Исаакиевского собора, мог быть на опере «Кар­ мен». Мог быть — но не был. Что же касается свида­ ния с академиком Тарле, то довожу до вашего сведе­ ния, что не встречался с ним никогда в жизни, не ви­ дел даже его фотографии и не знаю, с бородой он, или бритый, с шевелюрой, или лысый... А организация демократического правительства и предложение мне участвовать в нем — это, извините, такая смехотвор­ ная шутка, которой никто не поверит .

— И однако это факт. Но все же вы признаете, что в апреле 1936 года бывали в Ленинграде?

— Бывал .

— И посещали квартиру женщины-врача, граж­ данки Пинес на 4-ой Советской улице, в доме № 8, квартира № 11?

— Посещал не квартиру, а хорошую мою знако­ мую, жену моего друга, Р. Я. Пинес .

— Значит — посещали. Так и запишем. Итак — пишу: «Сознаюсь, что в апреле прошлого 1936 года был в Ленинграде и посещал квартиру гражданки Пинес».. .

— Такого протокола я не подпишу .

— Почему? Ведь вы же признали этот факт?

— Не «признал» и не «сознался», а установил .

— Никакой разницы нет .

— Громадная разица. Если «сознался», значит в чем-то виноват. А я ни «сознался», ни «признался», а просто утверждаю те факты, которые, действитель­ но, были. Сознаться мне не в чем; все это совершен­ ная фантастика .

— Вы тонко разбираетесь в этих глаголах. Обой­ демся совсем без них, предлагаю вам подписать чисто­ сердечно такой первый пункт протокола: «В апреле 1936 года, временно пребывал в Ленинграде, имел в подпольной явочной квартире женщины-врача граж­ данки Пинес (следует адрес) свидание с академиком Е. В. Тарле, с которым вел беседу по поводу участия моего в ответственном министерстве после свержения советской власти».. .

— Вы смеетесь надо мной. Такого факта никогда не было и не могло быть .

— Значит, вы упорствуете в запирательстве?

— Значит, упорствую в правдивых показаниях .

Я так подробно привел этот диалог, чтобы хоть один раз показать, из каких нелепых и мучительных ненужностей и мелочей были сотканы все допросы .

Этот допрос закончился тем, что был подписан про­ токол, начинавшийся словами: «Отказываюсь при­ знать, что»... — а дальше шла формулировка следо­ вателя .

Так вот, между прочим, оказалось, где была раз­ гадка непонятной для меня два месяца тому назад фразы Реденса о том, что я целюсь на какой-то мини­ стерский пост!.. Какая же однако все это неумная шутка!

Подводя итоги этому и предыдущему допросу, следователь Шепталов сказал:

— Итак, вы не желаете ни в чем сознаться, в то время как тщательно проверенные факты все говорят против вас. Этим вы сами себя губите. Обдумайте все это еще и еще раз. Если бы вы пошли нам навстречу, ваша участь была бы смягчена; вы не очень стары, мы дали бы вам возможность плодотворно работать еще лет десять-пятнадцать. А если нет — пеняйте сами на себя. Мы выбросим вас, как ненужную тряпку, в корзину истории и никто никогда не вспомнит ваше­ го имени .

— Вспомнит ли мое имя история русской лите­ ратуры — не знаю, но одно твердо знаю, что это от вас нимало не зависит, — ответил я .

На этом мы и простились, — совсем простились, так как следователя лейтенанта Шепталова я больше никогда не видел. Он продолжал вести мое дело, но на следующие допросы меня по его поручению вы­ зывали уже его помощники. Впрочем ближайший допрос состоялся только через три с половиной ме­ сяца.

— Позвонив дежурному, чтобы тот увел меня в ка­ меру, следователь Шепталов иронически напутствовал меня:

— Поздравляю с наступающим Новым Годом!

Вернувшись в камеру, я шопотом («курицы»!) сообщил проф. Калмансону и двум-трем товарищам сенсационную новость: в Петербурге, несомненно, арестован академик Тарле! Несмотря на некоторый свой тюремный опыт, я все-таки попался на удочку следователя и поверил возможности ареста почтенно­ го академика (впрочем таких ли еще китов аресто­ вывали!) под предлогом мифического заговора. Был бы человек, а статья пришьётся!

Через год я воочию увидел, как «шьются» такие дела .

Ровно через год, в декабре 1938 года, в камере № 113 Бутырской тюрьмы сидело нас не так много, а среди нас — один моряк, служивший свыше года в Париже, в торговом секторе полпредства. Полпредом (послом) был тогда «товарищ Потемкин», ставший потом заместителем и помощником Молотова в ко­ миссариате иностранных дел. Так вот, моряк этот вер­ нулся как-то вечером с допроса в очень подавленном настроении и с явными признаками на лице весьма веских аргументов следователя (что, прибавлю в скоб­ ках, к концу 1938 года очень редко случалось). Впро­ чем, он был подавлен не самим фактом таких аргу­ ментов, а своим «добровольным сознанием» в том, что в 1937 году, в Париже, полпред Потемкин органи­ зовал среди членов полпредства и торгпредства бое­ вую «троцкистскую» организацию, в которой и он, моряк, принимал участие.. .

Конечно — все это фантастично: фантастично то, что органы НКВД составляют лживый протокол о человеке, являющемся в это самое время сперва пос­ лом, а потом заместителем комиссара по иностранным делам, еще фантастичнее то, что такому протоколу не дается никакого хода. Он остается лежать в делах НКВД — на всякий случай: авось пригодится, авось придется арестовать и товарища Потемкина — так вот обвинение уже загодя готово, и достоверный лживый протокол и лжесвидетель налицо, и человек найден, и дело пришито.. .

Так шьются дела. Представьте себе теперь, что я «сознался» бы в подпольном свидании с академиком Тарле: тогда в руках НКВД было бы готовое обви­ нение на тот случай, если бы понадобилось изъять из обращения достопочтенного академика. А я-то по наивности подумал тогда, что он, обвиняемый в таком тяжком преступлении, наверное уже арестован... Ни­ чуть не бывало! Когда я позднее, в 1940 году, встре­ тился с его бывшей женой, пожилой писательницей, и рассказал ей обо всем этом — изумлению ее не было пределов. Вскоре я узнал от нее же, что и граж­ данин Тарле нимало не подозревал, какие сети плел вокруг него НКВД. Никто его не трогал и не тронул, он благоденствовал и продолжает благоденствовать даже и до сего дня.. .

Обвинение, связывавшее меня с преступлениями академика Тарле, кануло в Лету и более не выдви­ галось против меня. Но кто мог помешать доблестным птенцам НКВД выдвинуть против меня новую артил­ лерию столь же обоснованных обвинений? «Кто ме­ шает тебе выдумать порох непромокаемый?» — спра­ ведливо сказал в одном из своих афоризмов Козьма Прутков .

Но непромокаемого пороха мне пришлось ожи­ дать еще три с половиной месяца — до следующего допроса .

XII .

Новый, 1938 год, камера № 45 встретила угрюмо:

участились допросы с избиениями, пошли в ход ре­ зиновые палки .

В конце марта исполнилось уже полгода моего сидения в этой камере «под предварительным след­ ствием» .

Надо сказать, что по советским «законам» такой предварительный арест может продолжаться только два месяца; по истечении их должно последовать но­ вое разрешение прокурора на продолжение срока еще на два месяца. Нет ничего проще: следователи предъ­ являют прокурору НКВД списки заключенных, арест которых должен быть продлен в виду незаконченного следствия, и он механически штампует — «продлить», «продлить», «продлить», отнюдь не входя в рассмот­ рение существа самих дел. Через новые два месяца — повторение той же истории, и таким образом, заклю­ ченные могут годами сидеть в тюрьме «под предва­ рительным следствием», а «закон» — соблюден .

Люди приходили и уходили, старожилов в нашей камере оставалось все меньше и меньше. Пришла, на­ конец, и моя очередь расставаться навсегда с камерой № 45, в которой я так длительно обжился и, пройдя все стажи от «метро» через «самолет» до нар, поме­ щался уже на лучшем месте — на нарах почти у само­ го окна .

После утреннего чая 6-го апреля меня вызвали — на этот раз «с вещами»! Такой вызов всегда был сенсацией: куда-то переводят человека из Бутырки?

В другую тюрьму? В этапную камеру? О том, что мо­ гут выпустить «на волю» — никто не мечтал, таких случаев пока не бывало. Собрав вещи, я попрощался с товарищами. С некоторыми из них очень сжился .

Прощай, камера № 45!

Повторение пройденного: «вокзал», обычная из­ разцовая труба, обычный обыск вещей, обычные и зыч­ ные окрики: «разденьтесь догола! встаньте! откройте рот! высуньте язык!» — и прочее, до конца этой тю­ ремной ектиньи, столько уж раз мною прослушанной .

Но и кое-что новое: мне предложили сдать казенные вещи — одеяло, миску, ложку, кружку, а затем повели в анкетную комнату, проэкзаменовали меня по моей анкете и вычеркнули из списков Бутырской тюрьмы .

Прощай, Бутырка!

«Черный ворон», — куда-то он меня увезет?

Приехали, вывели — знакомое место! Двор Лубянской тюрьмы и спуск в подвал собачника. Комендатура, тщательный обыск, снова отнятые очки, — и меня с вещами направляют в один из подвалов. Здравствуй, собачник! Случаю угодно было, чтобы я попал в тот же № 4-ый, в котором просидел сутки почти полгода тому назад .

Так как мы дошли здесь до второй «кульминаци­ онной точки» моих чествований (первая была в ночь со 2-го на 3-е ноября), то на ней я остановлюсь несколько подробнее. Но — «найду ли краски и сло­ ва?» Тому, кто не видел этого воочию и не испытал на самом себе — всякое описание покажется бледным и неубедительным. Тут нужны глаз и рука художника, это поистине «сюжет, достойный кисти» Достоевско­ го! Но попробую просто и протокольно описать быт этого собачника, в котором я до допроса провел целую неделю .

Когда в ноябре я пробыл сутки в этом собачнике, в том же подвале № 4, нас было в нем 18 человек и на сорока квадратных аршинах можно было довольно свободно разместиться на голом каменном полу .

Теперь же, когда я вошел... нет, не могу сказать «вошел», так как никакого прохода не было, войти в этот собачник было невозможно: все сорок квад­ ратных аршин были заполнены тесно бок о бок сидя­ щими спрессованными голыми людьми — в кальсонах, но без рубашек. Я прибыл шестидесятым — и уже, казалось, не было ни вершка свободного места: стоял в дверях.

Собачник встретил меня ревом негодования:

не против меня, а против людей, устраивающих такую пытку «сельдей в бочке». Но дверь за мной захлоп­ нулась — и надо было как-то и самому вклиниться, и мешок с вещами втиснуть на пол между двумя тесно спрессованными голыми людьми. А тут надо бы­ ло еще снять шубу, пиджак, жилетку, а вскоре и брю­ ки, и рубашку, чтобы положить все это на вещи и усесться на них. Как все это удалось мне сделать — до сих пор недоумеваю: ведь не было, казалось, сво­ бодного вершка, чтобы поставить ногу. Мне с вели­ кими усилиями дал место рядом с собой мой сокамер­ ник “Daunen und Federn”, привезенный сюда тоже «с вещами» за день до меня .

Не пробыл я и пяти минут в этом собачнике, как начал задыхаться. Вентиляции никакой не было, кро­ ме узенькой щели у входной двери. Воздух и темпера­ тура были невообразимые. Сидевший неподалеку от меня какой-то доктор утверждал, что в подвале нашем никак не меньше 40-45 градусов, причем, подумав, прибавил: «по Реомюру»... Не знаю, сколько показал бы термометр, но я снял с себя всё, что возможно, сидел без рубашки в одних кальсонах — и непрерыв­ но истекал потом. После недели такого сидения на вещах — все они оказались точно в воде побывавши­ ми, настолько были пропитаны потом, моим и чужим .

Ручейки влаги пробивались и по полу — не то от нашего пота, не то от протекавшей в углу параши;

и все это подтекало под нас и под наши вещи. Впро­ чем, пришедших с вещами было мало, большинство прибыло из разных тюрем на допросы без вещей и жадно ждало времени возвращения «домой»: Бутырка или Таганка с их перенаселенными камерами казались землей обетованной по сравнению с этим собачником .

Мы сидели спрессованные, наши голые руки и спины соприкасались, наш пот смешивался — и на другой же день каждый без исключения заражался от соседа мучительной экземой, которую потом долго приходилось лечить. Все это было трудно переноси­ мо, но было сущим пустяком по сравнению с главным мучением: мы задыхались, дышали, открыв рот, как рыбы, вытащенные на берег. А ведь так надо было сидеть не день, не два, а, может быть, неделю, а то и больше. Когда я через неделю уходил из этого места пытки, то в нем оставался среди других заключенных один кореец («шпион»!), уже до меня пробывший де­ сять дней в этом набитом собачьем подвале. Семнад­ цать дней такой пытки!

Температура и духота были невыносимы, а ре­ зультатом их было главное мучение: беспрерывное отравление организма углекислотой от нашего дыха­ ния. Красные пятна на лицах, ускоренный пульс (док­ тор говорил: — «до двухсот в минуту»...), шум в голо­ ве, стук в висках, тошнота, постоянное головокруже­ ние, одышка, нестерпимое биение сердца — все это ясно говорило о нашем отравлении углекислотой .

Когда приток воздуха из открытой двери освежал нашу собачью пещеру — на минуту становилось лег­ че, а потом мучения возобновлялись с прежней силой .

Особенно трудно было страдающим сердечными болезнями. Как страстотерпцы эти не умирали — вот что поразительно! Только один «летательный» случай за всю неделю был в нашем подвале. Полковник Рудзит (латыш — значит «шпион»!), вернувшись в наш собачник после тяжелого допроса, стал задыхаться и хрипеть; почти в беспамятстве повторял: «воздуха!

воздуха!». Мы положили его, через ноги сидящих, ничком к двери, он припал к дверной щели ртом и немного отдышался. Что за беда, если ручеек из переполненной и протекавшей параши подтекал пря­ мо под него! Но вскоре припадок повторился и он впал в бессознательное состояние. Сидевшие около двери стали стучать в нее кулаками, весь подвал стал кричать: «Доктора! доктора!». Явился доктор, пожи­ лой человек в белом халате, но лучше бы он не при­ ходил. Небрежно пощупав пульс больного и в ответ на наши негодующие заявления, что все мы здесь отравлены, что дышать нечем, что это пытка и морильня — доктор сухо сказал: «Надо сознаваться!» .

И ушел. В этом совете заключался весь его рецепт, ограничилась вся его помощь больному. Хочется ду­ мать, что это был не доктор, а какой-нибудь мерзавец из теткиных сынов, разыгравший роль доктора. Рецепт не помог; но полковник Рудзит отдышался (дверь некоторое время была открыта) и был вызван на сле­ дующий день еще на один последний допрос, — по­ следний потому, что на следующую же ночь он скон­ чался у нас в собачнике от припадка новой астмы. Его унесли .

Истекая потом, мы с утра до ночи и с ночи до утра нестерпимо хотели пить: полцарства за кружку воды! Но воды нам не давали, и к пытке жарой, тес­ нотой, экземой, удушением и отравлением присоеди­ нилась еще, едва ли не горшая пытка — пытка жаж­ дой. Но если мы не могли допроситься воды для уми­ рающего полковника Рудзита, то что уж и говорить о нас!

Да, пыток в тюрьмах не было, были лишь «про­ стые избиения», — да вот еще эти собачьи пещеры, из которых так легко было выйти: надо было только «сознаться».. .

В течение дня мы испытывали четыре блаженных получаса: два во время обеда и ужина, два во время утренней и вечерней «оправки». Обед или ужин: ши­ роко распахивается дверь и нас, голых, распаренных и с головы до ног облитых потом, охватывает струя холодного воздуха из коридора. Раздача обеда и ужина идет быстро, работает повар и трое дежурных, но все же полчаса мы дышали полной грудью, почеловечески, а не по-рыбьему; струя холодного воз­ духа обсушивает за это время наши мокрые тела .

После такого проветривания в собачнике час-другой дышится легче, но потом температура снова повы­ шается (радиатор отопления — горячий) и снова мы задыхаемся и отравляемся, снова испытываем прежние мучения .

Еще блаженнее были получасы «оправки». Убор­ ная была маленькая и нас водили в нее четырьмя оче­ редями утром и вечером. Там мы пускали из кранов почти ледяную воду и обмывали до пояса свои пот­ ные, распаренные тела, подставляли под кран голо­ ву, — и пили, пили, пили... Потом, освеженные воз­ вращались в собачий подвал, давая место другой очереди. Но беда была в том, что собачник за это время не проветривался и мы сразу попадали в преж­ нюю пыточную атмосферу и температуру. Впрочем, может быть, только благодаря этому никто из нас не заболел воспалением легких после такого ледяного душа на распаренные наши тела .

Ночь — самое жуткое время. Счастливцы, заняв­ шие места около стен, могли спать сидя, опираясь на стену. Остальные спали тоже сидя, но без всякой точки опоры. Дня через два, когда человек пятнад­ цать ушло, а новых пришло только пять человек и стало возможно хоть повернуться, мы ухитрились устраивать ночлег таким образом: весь собачник об­ разовывал четыре ряда, два крайних сидели у стен и спали сидя, а два средних укладывались на пол и клали головы на ноги сидевших у стен товарищей .

Свои же ноги клали друг на друга, то сверху, то снизу, причем «нижние ноги» скоро затекали и каж­ дый стремился занять для них верхнюю позицию .

Спали в рубашках, так как экзема начала сильно му­ чать и стало навыносимо быть спрессованным с голой спиной соседа. Рубашки были хоть выжми — мок­ рые от пота, а у кого и от крови из свежих рубцов на спине... Полгода тому назад мне казалось, что не может быть ничего кошмарнее ночей в нашей камере № 45 с ее ста сорока обитателями, но тогда я еще не знал, чего стоит хоть одна ночь, проведенная в таком собачнике .

Но ведь и дни были не слаще — с их вечной пыткой от жары, жажды и отсутствия воздуха. Одна­ ко их надо было чем-нибудь заполнять. Рассказы приходивших с допросов мало занимали и лишь ско­ рее отягчали настроение. Мы стали рассказывать друг другу разные истории «легкого жанра» : не до научных лекций тут было! Дня три подряд, с перерывами из-за невозможности дышать, я подробно рассказывал «Монте Кристо» Дюма. Пожилой китаец («шпион»!), хорошо владевший русским языком, занимал нас за­ мечательными народными китайскими сказками. Надо было чем-то и как-то убить время, лишь бы не ду­ мать о допросах .

А тут еще свалилась на наши головы неожидан­ ная неприятность, вскоре ставшая причиной столь же неожиданной радости. На второй день моего пре­ бывания в собачнике пришел к нам прямо «с воли»

железнодорожный стрелочник, «вредитель» (непра­ вильно перевел стрелку и устроил крушение поезда;

ожидал расстрела). Хотя его и провели через баню, но и после бани на нем кишели паразиты, головные и накожные. Невероятно, с какой быстротой они одо­ лели всех нас: не прошло и трех дней, как все мы были заражены этими незванными гостями, перепол­ завшими от соседа к соседу. Вызвали коменданта со­ бачника, показали ему, как соблюдается чистота в вверенных ему собачьих пещерах, — а я уже говорил, что тюремное начальство очень следило за чистотой .

Комендант велел немедленно — это было на шестой день пребывания моего в собачнике — отправить всех нас в баню, вещи отдать в дезинфекцию, камеру тоже продезинфецировать, а стрелочника после бани перевести в одиночную .

Мы отправились в баню. Нас повели какими-то дворовыми закоулками и переходами. В одном ме­ сте остановили у узкого прохода между двумя жар­ ко топившимися на дворе печами для таяния снега, но вместо снега и дров кочегары щедро подкидывали в эти печи книги и бумаги. Это было аутодафэ за­ прещенных книг, а также и отработанных следова­ телями бумаг, неудостоившихся чести остаться в ар­ хивах НКВД. Вот в каком крематории были сожжены и мои толстые тетради литературных и житейских воспоминаний! Без очков я не мог прочитать на об­ ложках заглавия сжигаемых книг, попавших в Index librorum prohibitorum самой свободной страны в мире, но мой дальнозоркий сосед прочел кое-что и особенно удивил меня одинм заглавием: предавались сожжению экземпляры «История материализма» Лан­ ге, — очевидно за ее нео-кантианское направление.. .

Баня — вот это было наслаждение! Не было шаек и кранов', были только души, и пока дезинфицирова­ лось наше платье и белье, нам выдавали мыло и мы могли в течение целого часа смывать с себя и насеко­ мых, и пот, и грязь, налипшие на нас за время сиде­ ния в собачнике. Здесь, стоя под душем, я видел за­ жившие рубцы и свеже исполосованные спины, бока, а иногда и животы моих сотоварищей... Если в бутырской бане такие следы от «допросов» были видны на десятке из сотни заключенных, то здесь, наоборот, из пятидесяти, быть может, только десяток не носил на себе знаков следовательского усердия. Бедный “Daunen und Federn” смывал с себя кровь и охал: мы­ ло больно разъедало свежие раны.. .

И все это творилось — в ХХ-ом веке, в Москве, в центре «самой свободной страны в мире».. .

Мы вернулись в собачник, благодарные стрелоч­ нику за временную неприятность и за последовавшее неожиданное удовольствие: отмылись, отдышались и могли с новыми силами продолжать свою собачью пытку. Впрочем, для меня она уже подходила к концу .

XIII .

После обеда 12-го апреля меня, наконец-то, вы­ звали на допрос и повели прежними путями на чет­ вертый этаж, но на этот раз не в памятный мне каби­ нет начальника отделения, а в обыкновенную следо­ вательскую комнату. Два следователя сидели за сто­ лом и предложили мне присесть к нему. Без очков я по близорукости не мог разобрать их лиц, но по голосу признал, показалось мне, в одном из следова­ телей Шепталова .

— Вы писатель Иванов-Разумник? — неожиданно спросил он меня .

— Да, — ответил я, удивленный, — а вы разве не следователь лейтенант Шепталов?

— Нет. Вы так плохо видите?

— Без очков вижу плохо .

— А где же очки?

— В комендатуре собачника .

Следователь удивился — не знал, или сделал вид, что не знает о таких собачьих порядках .

— А как же вы будете без очков читать и под­ писывать протокол?

— Ничего, близорукие хорошо видят на очень близком расстоянии .

— Нет, так не годится. Но постойте, мы это сей­ час уладим .

Ушел — я было подумал за моими очками — и скоро вернулся с целым подносом очков и пенснэ, тут их было, вероятно, с добрую сотню, настоящая гора. Он предложил мне выбрать себе на время до­ проса пару по глазам — и я скоро нашел подходя­ щую пару. Только позднее сообразил я, откуда в недрах НКВД могла появиться такая странная коллек­ ция: несомненно, это были очки расстрелянных, нако­ пившиеся за последнее время. Сообрази я это тогда — категорически отказался бы пользоваться этими ре­ ликвиями мучеников .

Следователь сообщил, что он производит допрос по поручению лейтенанта Шепталова, занятого по моему же делу в другом месте, и что фамилия его — Спас-Кукоцкий. Второй следователь был молчаливым ассистентом, быть может только еще и аспирантом .

— По поручению товарища Шепталова, —сказал новый следователь, — имею предъявить вам ряд но­ вых обвинительных пунктов. Все старые, разумеется, остаются в силе. Чтобы ускорить дело, предлагаю вам просто прочитать протоколы допросов одного из б ы в ш и х (он подчеркнул) заключенных. В этих про­ токолах вы часто встретите свое имя, а значит и предъявляемые вам обвинения сразу станут вам по­ нятными .

И он передал мне синюю папку с протоколами до­ просов Ферапонта Ивановича Седенко (литературный псевдоним — П. Витязев). Витязев-Седенко был ста­ рый эсер, в свое время, еще до первой революции — член боевой эсеровской организации. После 1905 года попал в ссылку в Вологду, где подружился с ссыльной сестрой Ленина, М. И. Ульяновой. Это высокое зна­ комство спасало его до 1930 года от тех преследо­ ваний, каким подвергались остальные видные эсеры .

После революции 1917 года он весь ушел в литера­ турную и издательскую деятельность, стал неутоми­ мым исследователем литературного наследства П. Л .

Лаврова, печатал его сочинения, открывал неизвест­ ные из них, составил картотеку в 20.000 карточек, по­ священную жизни и творчеству Лаврова. В 1918-1926 годах Седенко-Витязев возглавлял кооперативное из­ дательство «Колос», в котором был издан ряд и моих книг. По этим издательским делам мне приходилось очень часто встречаться с ним в «Колосе», но «дома­ ми» мы не были знакомы, он никогда не приезжал ко мне в Царское Село. В 1930 году его, несмотря на высокую протекцию, всё же припутали к «монархи­ ческому заговору» (это его-то, эсера!) при известном разгроме Академии Наук, арестовали, картотеку — работу всей его жизни — разгромили, а самого со­ слали на три года в карельские лагери. Высокие свя­ зи помогли ему досрочно освободиться и поселиться в Нижнем-Новгороде, а вскоре даже и переехать в Москву. Но при воцарении Ежова он снова был аре­ стован в начале 1937 года, сидел на Лубянке, где и подвергался допросам — очевидно с применением сильно действующих средств. Сужу это по тем прото­ колам, подписанным им (подпись его руки я сразу признал, если только она не была подделана), кото­ рые предъявил мне следователь Спас-Кукоцкий в ка­ честве обвинительного материала против меня .

Пробежав эти протоколы, я пришел в ужас — не за себя, а за несчастного Витязева-Седенко.

Прото­ колы — обширнейшие! — начинались примерно так:

«Теперь, когда я убедился, что следственным ор­ ганам НКВД все известно — считаю дальнейшее за­ пирательство бесцельным и готов дать чистосердеч­ ные показания».. .

И дальше на многих листах шло чудовищное при­ знание во всех семи смертных антибольшевистских гре­ хах, с перечислением десятков фамилий сообщников, признание в подпольной работе, в организации тер­ рористической группировки — и мало ли еще в чем, столь же фантастическом. А что это была сплошная фантастика — в этом я совершенно уверен, так как упоминаемое в десятках мест мое имя связано было с никогда не бывшими делами. Я с изумлением узнал, что мною была налажена связь группы ВитязеваСеденко с заграницей, что я доставал для него, Седенко, выходившие в Европе антисоветские книги, что он с имярек таким-то и таким-то (названы были эсер Е. Е. Колосов, народоволец А. В. Прибылев — все покойники) бывал у меня в Детском Селе, где мы вели контрреволюционные разговоры и обсуждали возможности свержения советской власти .

Как должны были замучить на допросах этого стойкого и мужественного человека, чтобы заставить его дать такие самоубийственные показания! ВитязевСеденко был энергичный и закаленный человек, ста­ рый боевик, повидавший на своем веку еще в царские времена и тюрьмы, и ссылки, и побеги, и новые аре­ сты. И вот теперь.. .

— Ну что скажете? — спросил меня Спас-Кукоцкий, когда я, совершенно потрясенный всем прочи­ танным, вернул ему эти невероятные протоколы .

— Скажу, что долго же вы собирались меня аре­ стовать: первый протокол Седенко подписан 14 июня 1937 года. Чего же вы медлили с моим арестом до конца сентября после таких разоблачающих меня показаниях?

— Это дело наших соображений, знать их вам совершенно излишне. Но что вы скажете о самих показаниях?

— Скажу, что все касающееся в них меня — ди­ кий бред. Ни одного раза не был у меня в Детском Селе Седенко, ни один, ни с кем бы то ни было .

Никогда ни одной зарубежной книги я ему не пере­ давал по той простой причине, что ни одной из них не имел и даже не видел. Никакой связи с заграницей для него не налаживал, так как и сам ее никогда не имел. Решительно требую очной ставки с Седенко .

— К сожалению, это с о в е р ш е н н о невозмож­ но, — снова подчеркнул Спас-Кукоцкий. Я мог дога­ даться из этого, как и из предыдущего его подчерки­ вания, что по всей вероятности Седенко уже расстре­ лян. А, может быть, отправлен в какие-либо гиблые места «на десять лет без права переписки»?

— В таком случае я ничего больше не имею за­ явить, кроме категорического отрицания всех этих касающихся меня показаний. Они фантастичны и со­ вершенно ничем не могут быть подтверждены .

— Вы играете в опасную игру, — заметил СпасКукоцкий. — Система запирательства до добра не доводит. Смотрите, как бы вам не пришлось разде­ лить участь гражданина Седенко!

Эта угроза произвела на меня мало впечатления .

Недельная пытка в собачнике и прочитанные жуткие протоколы совсем притупили во мне всякое желание бороться за свободу и за жизнь .

— Чем вы можете меня запугать? — сказал я, сильно волнуясь. — Расстрелом? Мне скоро будет шестьдесят лет. От работы вы меня оторвали. Жизнь моя кончена. Жена моя, от которой я вот уже пол­ года не получаю передач, вероятно, тоже арестована .

Зачем же вы тянете? Зачем пытаете меня неделю в собачнике? Чтобы сломить мою волю? Это вам не удастся. Ложных показаний на себя я не дам. Кон­ чайте скорее — это самое лучшее, что вы можете сделать.. .

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — спокойно ска­ зал Спас-Кукоцкий, — вот лучше выпейте воды .

(Пить мне очень хотелось, но от предложенного им стакана воды я отказался). Никто не собирается с ва­ ми кончать ни в каком смысле. Жены вашей никто не трогал, передач от нее вы не получали и не будете получать по нашим соображениям. А теперь прочти­ те и подпишите протокол сегодняшнего допроса с вашим отказом признать предъявленные вам обви­ нения .

Я прочел краткий протокол и подписал его; рука моя сильно дрожала. Я был совершенно разбит и по­ давлен: недельная собачья пытка сказалась, а прочи­ танные протоколы совсем меня доканали .

— Вы очень волнуетесь, — повторил Спас-Кукоц­ кий. — Кончим на сегодня допрос, вы можете идти .

Сегодня вам еще придется пробыть здесь у нас; завтра мы вас отправим отсюда, а куда — это мы еще об­ судим .

И меня отвели в собачник. Эх, Улечься бы в пыльном бурьяне, Забыться бы сном навсегда.. .

Не тут-то было: сиди и задыхайся в собачьей пе­ щере...

Но я думал, что после сегодняшнего допроса дело пойдет быстрым темпом: каких еще обвинений надо, чтобы покончить дело в два счета? Я ошибался:

просидеть в тюрьме мне предстояло еще больше года, а следующего вызова к следователю надо было ждать еще четыре месяца .

В это самое время, как я узнал потом, в тайниках НКВД собирали обо мне сведения с разных сторон .

Известный мне случай: в феврале 1938 года был аре­ стован в Москве писатель Евгений Германович Лундберг, старый мой знакомый, и просидел в Таганской тюрьме до мая. За все эти три месяца его допрашива­ ли в Таганке только один раз — именно 12-го апреля, день в день и час в час с одновременным моим допро­ сом на Лубянке. Допрашивал его — следователь Шепталов; не предъявляя никаких обвинений, а только предложил дать наиподробнейшее показание обо всем том, что он, Лундберг, обо мне знает. Изумленный Лундберг исполнил предложение, исписал листы, тщетно ожидая, какое же обвинение предъявят лично ему? Но так и не дождался. Следователь Шепталов сказал Лундбергу про меня: «Мы относимся к нему с полным уважением»... Значило ли это, что меня при допросах не били? И затем — опять «уважение»: хоть и не «глубокое», как в 1933 году, а только «полное» .

И на том спасибо. Чтобы выказать это полное уваже­ ние в полной мере, меня, надо полагать, и держали неделю в пыточных условиях собачьей пещеры.. .

Но вот что самое удивительное: после этого Е. Г. Лундберга ни разу больше не допрашивали и через месяц выпустили из тюрьмы, не предъявив ни­ каких обвинений. Он три месяца просидел в Таганке только для того, чтобы в три часа написать сводку того, что знал обо мне. Не проще ли было бы вызвать его для этого из дома на три часа к следователю, чем три месяца держать в тюрьме? И на основании какого же «закона» был он арестован «в самой сво­ бодной стране в мире»?

Следователь Спас-Кукоцкий сдержал свое слово:

промучаться в собачнике мне оставалось только сутки .

Утром 13-го апреля я был вызван «с вещами» прошел через все процедуры, был посажен вместе с измучен­ ным “Daunen und Federn” на «Черного ворона» и отправлен — куда? «Куда — это мы еще обсудим», — сказал мне на прощанье Спас-Кукоцкий. Вот они и обсудили. Куда же — неужели в Лефортово? Все мо­ жет статься .

Велико было мое удивление, когда, выйдя из «Черного ворона», я увидел себя на дворе Бутырской тюрьмы и был введен в всегда шумный «вокзал» .

Стоило для этого уезжать «с вещами»! Откуда уй­ дешь, туда и придешь»! Еще раз — здравствуй Бу­ тырка!

Повторение пройденного: снова заполнение под­ робной анкеты, снова внесение меня в списки Бутыр­ ской тюрьмы, снова изразцовая труба, снова тщатель­ ный обыск вещей, платья и белья, снова «встаньте!

откройте рот! высуньте язык!», снова баня. Собрав группу человек в десять ведут нас через знакомый двор в камеру, — на этот раз в камеру № 79 на треть­ ем этаже. В ней мне пришлось просидеть тоже более полугода .

XIV .

Немного отдохнем на этой точке .

Что — перестать, или «пустить на пе»?

«Пустить на пе» мне придется лишь через пол­ года, когда дело дойдет до моей третьей кульминации, а пока можно перестать рассказывать о самом себе и немного отдохнуть на этой точке, рассказывая о дру­ гих людях. О некоторых из них я уже рассказал мрач­ ную повесть «простых избиений», издевательств, ис­ тязаний, конвейеров; теперь быстро пробегу памятью по тем лицам, которые запомнились мне во всех пе­ ремененных мною камерах. И чтобы установить хоть какой-нибудь порядок в этих беспорядочных запи­ сях, начну с самой многочисленной группы — с груп­ пы «шпионов» .

Шпиономания была повальной болезнью совет­ ской власти вообще и органов ЧК и ГПУ в частности с самого начала Октябрьской революции, но достигла своего апогея к началу появления у власти Ежова и дикой брошюры Заковского о шпионаже. Достаточно было носить явно иностранную фамилию, чтобы по­ пасть под подозрение в шпионстве; достаточно было получить командировку в Европу с научной или пар­ тийной целью, чтобы по возвращении быть запо­ дозренным в шпионаже; достаточно было переписы­ ваться с родственниками или друзьями заграницей, чтобы по подозрению попасть в шпионы. А от подо­ зрения был всего один шаг и до обвинения. Когда в камере появлялся новый арестованный, мы по раз­ ным этим признакам часто могли определить в нем новую жертву параграфа б-го статьи 58-ой .

Открылась дверь, появился «новичок»; его окру­ жили .

— За что арестован ?

— Если бы я сам это знал! За что, за что?

— Ваша фамилия, товарищ?

— Квиринг .

— А, Квиринг! Латыш! Ну тогда понятно — шпион!

Видный партийный работник Квиринг совсем оза­ дачен:

— То есть позвольте, как это «шпион»? Какой вздор! Нет, действительно — за что, за что?

— А вот увидите!

В тот же день Квиринг вернулся с допроса со­ вершенно потрясенный:

— Действительно, оказался «шпионом»! Никогда бы этому не поверил! Какой ужас, какой ужас!

Надо сказать, что репертуар восклицаний всех новичков был до крайности однообразен, так что мы знали порядок восклицаний наизусть и называли их «грамофонными пластинками».

Явившийся с воли в камеру чаще всего начинал с потрясенного воскли­ цания:

— За что! За что?

Это называлось «пластинкой № 1». Ему кричали:

— Перемените пластинку!

Он удивлялся, а потом бросал свои «за что»? и растерянно повторял:

— Какой ужас! Какой ужас!

Это именовалось «пластинкой № 2». Ему опять предлагали «переменить пластинку».

Восклицание:

«Никогда бы этому не поверил!» — шло обыкновенно за двумя первыми и носило название «пластинки № 3». Таких «пластинок» мы насчитывали до семи .

Когда новичок всех их пропускал через себя — он немного успокаивался от реплик камеры («перемени­ те пластинку!»), так как видел, что переживания его не единичны и что надо, подобно всем товарищам по судьбе, подчиниться неизбежному .

Через несколько дней после меня в камере № 45 появился проф. Калмансон. Недоумевал — «за что?

за что?» (пластинка № 1). После двух-трех вопросов мы твердо определили — «шпион»! Действительно:

родился в Болгарии (родители его, известные эми­ гранты-народовольцы назвали своего сына Сергеем в честь их друга, Степняка-Кравчинского). Среднее об­ разование получил в Софии, высшее — в германских университетах; женился на немке. В 1930 году при­ ехал с женой в Советский Союз, стал профессором зоологии в разных высших учебных заведениях и по­ мощником директора Зоологического сада, Мантейфеля. Жена и он переписывались с родственниками и друзьями в Германии и Болгарии. Ну, конечно — «шпион», в этом нет никакого сомнения!

С первого допроса он вернулся в камеру торже­ ствующий и сообщил нам:

— А вот же и не «шпион»! Только вредитель»!

В Зоологическом саду, кроме ученого директора, проф. Мантейфеля, был еще и неизбежный «красный директор», невежественный и наглый коммунист Остроухов, творивший всяческие безобразия. Проф .

Калмансон разоблачил его деяния в большой статье, напечатанной в «Известиях» 1-го октября 1937 года, а 4-го октября был арестован — не Остроухое, как следовало бы ожидать, а сам Калмансон: у красного директора оказалась сильная рука в НКВД. На первом допросе Калмансону предъявили обвинение во «вре­ дительстве»: он подписывал рационы животным Зо­ ологического сада, а в результате оказалось, что за прошлый год погибло 16% обезьян. Проф. Калмансон указал, что обезьяны погибли не от вредительских рационов, а от климата, и что по статистике лондон­ ского Зоологического сада в нем за тот же прошлый год погибло от туберкулеза 22% обезьян. В ответ на эти указания следователь сперва брякнул: «Ну, зна­ чит и в Англии есть вредители!»; а потом спохватил­ ся и отрезал: «Нам Англия не пример!» (Еще бы!

Чехов уже раньше и лучше сказал: «Это тебе не Англия!»). Проф. Калмансон вернулся в камеру весе­ лый, хохотал над идиотским обвинением и высмеивал наши камерные «шпионские» прогнозы.

Но со второго допроса вернулся восхищенный прозорливостью ка­ меры:

— Представьте себе — ведь, действительно, «шпи­ он»!

Зафиксировав в протоколе первого допроса «вре­ дительство», следователь теперь сказал: «Ну, все это пустяки. А теперь перейдем к главному вопросу — к вашей шпионской деятельности в пользу Герма­ нии».. .

Дальнейшей судьбы проф. Калмансона я не знаю;

месяца через три его перевели от нас на Лубянку .

Через год донеслись до нас слухи, что он сослан в какой-то дальний животноводческий лагерь .

А вот — еще один германский «шпион» .

Как-то открылась дверь в нашу камеру № 45 и вошел с предельно-растерянным видом «новичок» — совсем необычной наружности: одет — с иголочки и в такой шикарный костюм, какого мы, полунищие советские граждане, давно не видали; несомненный европеец. Мы не ошиблись: новичок сегодня утром прибыл из Парижа и прямо с вокзала попал в тюрьму .

По-русски не понимал ни слова и с ужасом спрашивал нас — куда это он попал? Немецкий еврей, комму­ нист, член Коминтерна, эмигрировавший четырьмя годами раньше из Германии, председатель антифа­ шистской коммунистической организации в Париже, — он получил предписание от своей секции Коминтерна безотлагательно прибыть в Москву по партийным делам. Был предупредительно встречен на вокзале, усажен в автомобиль и прямым рейсом доставлен в Лубянский распределитель, а оттуда «Черным воро­ ном» — к нам, в Бутырку. С круглыми от изумления глазами, совершенно потрясенный он сразу же завел пластинку № 1: “wofr? wozu?”. Мы объяснили ему, что он — немецкий фашистский шпион. Это, разу­ меется, и подтвердилось на первом же допросе. Мо­ жете вообразить, каково ему было в его блестящем европейском костюме лезть в грязное «метро» около параши: камера ни для кого не делала исключений .

Недели две он ходил, как помешанный, потом по­ немногу обжился, обтерпелся, обтрепался, потерял весь свой лоск и стал таким же, как и все мы. Вскоре его взяли от нас, не то на Лубянку, не то в Лефорто­ во, и дальнейшая его судьба мне неизвестна. Однако, можно одно с уверенностью сказать: в Европу он больше никогда не попадет .

Директор аэропланного завода в Москве, инже­ нер, четыре года работал на разных заводах Соеди­ ненных Штатов Америки, вернулся в Советский Союз и блестяще поставил дело на аэропланном заводе .

За неделю до ареста получил высшую награду — «Ор­ ден Ленина». Арестован, как «шпион» в пользу Аме­ рики» .

Организатор русского павильона* на всемирной выставке в Париже в 1937 году, главный его началь­ ник, видный коммунист Межлаук (латыш!) был соб­ ственноручно застрелен Ежовым, как «шпион», во время допроса. Погиб и брат Межлаука, не менее видный старый большевик. После этого и организа­ тор павильона был вызван из Парижа в Москву и арестован по обвинению в шпионаже — «в пользу Франции» .

Директор одного из ленинградских металлургиче­ ских заводов, старый партиец из квалифицированных рабочих. Гордился, что в первые годы революции одна из улиц Таганрога, где он работал и состоял членом РВС (Революционного Военного Совета), бы­ ла названа его именем. Не менее гордился он и тем, что во время наступления немцев на Таганрог расстре­ лял сидевшего там в тюрьме печально известного генерала Ренненкампфа. На свое несчастие был в на­ чале тридцатых годов послан в Лондон «для повыше­ ния квалификации», провел там три года», вернулся и стал директором завода. Арестован, как шпион — «в пользу Англии» .

Румынский военный летчик — очень курьезная фигура и едва ли не слегка поврежденный умом че­ ловек. В середине двадцатых годов, чем-то обиженный на родине, перелетел на военном аэроплане из Румы­ нии в Советский Союз, где потом и работал в граж­ данской авиации в Туркестане. Рассказывал нам курь­ ёзнейшие вещи из своего военного прошлого. На­ пример, как однажды, во время войны Румынии с Болгарией, он, не имея бомб, вылетел на аэроплане с запасом арбузов и бомбардировал ими болгар, чтобы нагнать на них панику... В начале 1937 года пожелал вернуться на родину и начал хлопотать о своем поми­ ловании там и о своей репатриации. Немедленно был арестован, как шпион — «в пользу Румынии» .

Китаец, любимец всей камеры «Пирлачка-шипиона» — был, конечно, шпионом «в пользу Китая» .

Не было большой или малой страны в Европе и Азии, «шпионы» которых не проходили бы через тюремные камеры! Писатель Борис Пильняк оказался японским шпионом; писатель Анатолий Гидаш — шпионом венгерским; проходили мимо шпионы фин­ ские, шведские, норвежские, эстонские, латышские, литовские, турецкие (член азербайджанского ЦИК’а Караев), греческие, болгарские (два сподвижника Ди­ митрова по известному процессу — «рейштаг под­ жог!»), итальянские, испанские, даже мексиканские, даже бразильские... Нехватало лишь шпиона княже­ ства Монако .

Другая группа, не менее многочисленная — «вре­ дители» .

Профессор Худяков, ученый с европейским име­ нем, виднейший — после провокатора Рамзина — представитель теплотехники, имел несчастье быть в командировке в Париже, был привлечен, как «шпион»

к рамзинскому процессу, осужден и отправлен в один из сибирских лагерей, где занимался крайне произво­ дительным трудом — проектированием для лагеря отхожих мест. Вскоре, однако, был вытребован в Но­ восибирск для содействия в организации заводов Кузбаса, безустанно работал там годы, получил награ­ ды, снятие судимости и разрешение вернуться на жи­ тельство в Москву. Но на новую беду его — это воз­ вращение как раз совпало с воцарением Ежова. Не успел проф. Худяков оглядеться в Москве, как уже был арестован — на этот раз по обвинению во «вре­ дительстве» во время своих сибирских работ. Боль­ ной, измученный человек подвергался грубейшим до­ просам с ругательствами и издевательствами. Тяжело страдал крайне мучительным воспалением нервных узлов на руке, которой почти не мог владеть. Будучи на десять лет моложе меня, выглядел по крайней мере десятью годами старше. Настроен был безнадежно .

Часто говорил мне в ответ на мои подбадривания:

«Неужели вы не понимаете, что мы с вами — обрече­ ны и не выйдем отсюда?» — Он, повидимому, и не вышел: как-то раз упал в обморок и был унесен в ла­ зарет. Оказалось — цынга в острой форме. Черные пятна уже проступили на ногах, что мы заметили еще и в недавней бане, но он перемогался. Вскоре после этого меня увели из камеры № 79, где мы сидели вместе с ним, и я потом ничего не мог узнать о судь­ бе этого ученого с европейским именем и тихого и скромного человека. Вероятно, погиб в тюрьме, как сам себе и напророчил .

Цветков, тоже профессор, картограф — обви­ нялся во «вредительстве»: не тем цветом заштри­ ховал захваченную Румынией Бессарабию и со злостно-вредительскими целями неправильно обозна­ чил границы Монголии. Получил пять лет лагеря .

Старший ветеринарный врач московского военно­ го округа. В своих лабораторных работах изготовлял по вредительскому заданию свыше ядовитые токсины для инъекции лошадям. Погубил таким образом 25.000 лошадей из конного состава армии. Приговорен за это вредительство к расстрелу .

Кстати заметить: такая изумительная цифра не должна удивлять: с цифрами следователи НКВД обра­ щались свободно, прибавить лишний ноль им реши­ тельно ничего не стоило, как ничего не стоило приду­ мать и самую цифру. Один наш сокамерник, мирный бухгалтер, после многих резиновых допросов, нако­ нец, «сознался», что был членом террористической организации и по ее заданиям получил однажды ящик с двумястами браунингов, который и донес соб­ ственноручно с Белорусского вокзала к себе домой на Патриарший Пруды (изрядный кусок Москвы) .

Через день следователь вызвал его на новый допрос и накинулся с ругательствами:

— Как ты смеешь, негодяй, вводить в обман со­ ветскую власть! Как мог ты, скотина, донести с вок­ зала домой ящик, в котором было 200 браунингов, весом в несколько пудов? Издеваться над нами взду­ мал! Подписывай новый протокол! Пиши: 20 браунин­ гов!

«Бухгалтер-террорист» попробовал было заик­ нуться, что цифру 200, как и всё «дело», изобрел сам следователь, что никакого ящика и вообще-то не было, но получил предложение не рассуждать и угро­ зу вновь испытать резиновые допросы; смирился и подписал новый протокол, где в цифре 200 исчез один ноль .

— Двадцать браунингов — это куда ни шло, это возможно, теперь все в порядке, — сказал удовле­ творенный следователь, и мирный террорист вернулся к нам в камеру с этим поучительным рассказом .

Наряду со «шпионами» и «вредителями» видной группой в камерах были «тухачевцы» — военные, аре­ стованные по отголоску известного «дела Тухачев­ ского». Среди них были и крупные военные киты, и разная мелкая военная сошка .

Старостой в камере № 79, куда я теперь попал, был «четырехромбовик», красный генерал Ингаунис, на­ чальник всей авиации в Дальне-Восточной армии при вскоре расстрелянном Блюхере. Ингаунис обвинялся, конечно, и в шпионаже (литовец!), допрашивался в Ле­ фортово, во всем «сознался» и был переведен в Бутыр­ скую тюрьму «на отдых», впредь до решения дела .

О допросах в Лефортово ничего не рассказывал, мол­ чал, только усмехался, когда слушал жалобы наших сокамерников, подвергавшихся «простым избиениям» .

Рассказывал, что вызванный «по делам службы» из Владивостока, немедленно арестованный в Москве и препровожденный на Лубянку, он был уверен, что «недоразумение» это скоро разъяснится. Но во время обыска в распределителе Лубянки, производивший обыск нижний чин, который еще вчера стоял бы вы­ тянувшись в струнку перед генералом, стал спары­ вать с его кителя многочисленные знаки отличия, при­ говаривая: «Ведь вот, надавали же орденов всякой контрреволюционной сволочи!» — Тут только Ингаунис понял, что дела ему предстоят не шуточные .

Ингауниса скоро увели от нас, куда — неизвестно .

Сам он был уверен, что на расстрел. На его место тюремное начальство назначило старостой камеры тоже «тухачевца», полковника еще царской службы Балашева. Полковник во всю старался выслужиться перед начальством, пытался завести в камере «военный порядок», но получив отпор своим стремлениям соз­ дать «тюрьму в тюрьме», скоро стал лебезить и перед камерой. Другой «тухачевец», мелкая сошка, военный писатель Скопин, бывший ярый белогвардеец и эми­ грант, потом столь же ярый большевик — сумел при­ влечь к себе дружную антипатию всей камеры .

Сравнительно много было «каэров» — контр­ революционеров, привлекавшихся по самым разно­ образным поводам и причинам. Один из них, аресто­ ванный по какому-то «бытовому» делу вроде взятки, был немедленно переведен в разряд «каэров», так как при обыске у него нашли — «контрреволюцион­ ное» стихотворение. Это было как раз в то время, когда побывавший в Стране Советов писатель Андрэ Жид напечатал в Париже книгу своих впечатлений, на которую по приказу свыше обрушилась с воем негодования вся советская печать. Чтобы вышибить клин клином, был спешно выписан из Германии писа­ тель Фейхтвангер, с которым в Москве очень носились и которому поручено было за хорошие деньги напи­ сать в виде противоядия свою книгу о Советском Союзе (он ее и написал).

По этому поводу ходило по Москве следующее безобидное четверостишие:

Леон Фейхтвангер средь друзей Сидит в Москве с довольным видом .

Боюсь я, как бы сей еврей Не оказался тоже Жидом .

За обнаружение этой невинной шутки среди бу­ маг взяточника он получил три года лагеря в Казах­ стане .

Рад, что мне пришлось просидеть бок-о-бок три дня с другим «каэром», обвинявшимся в «монархиче­ ском заговоре» и скоро уведенном от нас неведомо куда. Это был В. Ф. Джунковский, когда-то генералгубернатор Москвы, потом товарищ министра внут­ ренних дел, неустанно боровшийся в свое время с кликой Распутина, разоблачивший известного прово­ катора, члена Государственной Думы Малиновского .

За все это даже большевики относились к В. Ф. Джун­ ковскому с уважением, не трогали его и назначили ему даже персональную пенсию. Но с приходом Ежова немедленно же был состряпан монархический заговор, к которому пристегнули и генерала Джунковского .

Это был обаятельный старик, живой и бодрый, не­ смотря на свои семьдесят лет, с иронией относивший­ ся к своему бутырскому положению. За три дня на­ шего соседства он столько интересного порассказал мне о прошлых днях, что на целую книгу хватило бы .

К великому моему сожалению, его увели от нас, куда — мы не могли догадаться .

Бывали в камерах крупные представители проти­ воположного лагеря, вплоть до «замнаркомов» вклю­ чительно (по старому чину — тоже «товарищи ми­ нистра»), а один раз в камеру попал даже и «нар­ ком» — пресловутый и всеми презираемый народный комиссар юстиции Крыленко. Рассказывали, что в камеру соседнюю с нашей посадили прямо после аре­ ста и перед отправлением в Лефортово этого патен­ тованного негодяя — «чтоб сбить с него гордость» .

Он должен был начать свой стаж с «метро» около параши, а потом испытывать и все прочие камерные удовольствия.

Он хватался руками за голову и вопил:

«Ничего подобного я не подозревал!» (вариация пла­ стинки № 3). Через несколько дней его отправили в Лефортово, а потом расстреляли или нет — про это один только НКВД ведает .

Почти не было представителей партийных кругов, былых меньшевиков и эсеров; только два прошли пере­ до мною среди всего этого тысячного людского калей­ доскопа, все остальные были уже давно «ликвидирова­ ны». Зато много было «троцкистов», с которыми, во­ обще говоря, расправлялись круто. Один из них, Ми­ хайлов, заменивший собою профессора Калмансона на посту старосты камеры № 45, был красочной фи­ гурой. Бывший гардемарин, потом коммунист, препо­ даватель диалектического материализма в каких-то школах, он был не так давно «вычищен» из партии, теперь привлекался по обвинению в «троцкизме» и всё не хотел «сознаться». Но тут следователь предъ­ явил ему главное обвинение: Михайлов приезжал из Москвы в Ленинград 1-го декабря 1934 года, накануне убийства Кирова, — а значит... Дело шло уже не о «троцкизме», а о «терроризме». Вскоре меня увели в собачник на Лубянку и я не знаю, чем кончилось это дело; счастлив его Бог, если не расстрелян .

В «троцкизме» обвинялся и получивший первый приз в стихотворных состязаниях «на всех языках ми­ ра», видный агент ГПУ-Коминтерна. Еще до рожде­ ния НКВД, во времена ГПУ, он получил задание — объехать ряд стран всех пяти частей света по делам Коминтерна с какой-то тайной миссией. Три года про­ должалось это его путешествие. Вернувшись в Мос­ кву, он сразу попал с корабля на бал — в распреде­ литель Лубянки, а оттуда — в нашу бутырскую каме­ ру. Обвиняли его в том, что во время своих путе­ шествий он тайно от ГПУ посетил Троцкого. Клялся, что этого не было, но клятвам гепеушника нельзя, конечно, придавать особой веры. Горько плакался — зачем вернулся в СССР: ведь у него ко дню возвра­ щения оставалось на руках из подотчетной суммы (тайные расходы Коминтерна велики!) еще 75.000 дол­ ларов! «С этими деньгами я мог бы начать новую жизнь в какой-нибудь далекой стране, — сетовал он. — Ведь я еще не стар, языки знаю, все повадки и тайны ГПУ мне известны, никогда бы меня не нашли!» .

После одного из допросов его отправили в кар­ цер, якобы за резкие ответы следователю, а в дей­ ствительности, чтобы сломить волю и вынудить «со­ знание»: ведь такой карцер — тоже один из приемов пытки. Просидел в карцере 20 дней — максимальный срок, разрешенный «законом»! Небольшая камера, шага 4 в длину, шага 3 в ширину; три соединенные деревянные доски вместо кровати, — в шесть часов утра их поднимают и прикрепляют замком к стене, а в двенадцать часов ночи опускают для шестичасово­ го сна заключенного в карцере. Все остальное время он может сидеть на ввинченной в пол железной табу­ ретке, на которую ночью опускается дощатое ложе .

Под потолком неугасаемо горит электрическая лампа, силою свечей в двести; этот яркий электрический свет становится источником мучений заключенного. Сбоку на полу в отверстии стены — сильный вентилятор, посылающий в камеру струю холодного воздуха и при этом производящий такой шум, что голоса чело­ веческого нельзя расслышать: тоже мучение, но уже не для глаз, а для ушей. При заключении в карцер — раздевают, оставляют только рубашку, кальсоны и носки. Если дело происходит зимою, то к пытке све­ том и шумом присоединяется еще и пытка холодом от беспрерывной струи холодного воздуха вентиля­ тора: карцер не отапливается. Чтобы согреться, можно ходить и бегать по карцеру, но много ли набегаешь на двенадцати квадратных аршинах? Утром дают 200 грамм хлеба и кружку кипятка — питание на весь день. В углу — обыкновенная параша, куда надо свер­ шать и малые и великие дела: из карцера никуда не выпускают. Умываться не полагается .

Наказание карцером за самые тяжелые тюремные или допросные провинности назначалось на два-три дня, редко - на пять суток, а «ГПУ-Коминтерн» (как — мы его прозвали) просидел в таком карцере 20 дней .

Вернувшись в нашу камеру, отлежавшись и согрев­ шись (дело было в декабре), он сказал: «Никогда не думал, что человек столько вынести может»... Вско­ ре после этого его отправили в Лефортово, откуда едва ли он вышел живым: со своими бывшими аген­ тами НКВД расправлялось особенно круто .

Из «троцкистов» я встретил в камере № 79 до­ вольно известного венгерского писателя и поэта Гидаша. Сидя до этого на Лубянке, он «сознался» и в «троцкизме», и в шпионаже, теперь в Бутырке ждал решения своей участи. Но действительной причиной его злоключений были и не «троцкизм», и не «шпио­ наж», а то обстоятельство, что он был женат на до­ чери известного венгерского, а потом и крымского палача Бела-Куна. Пока был в силе и славе тесть — процветал и зять, а когда в ежовские времена вен­ герский палач сам попал по обвинению в шпионаже в Лефортовский застенок, где «во всем сознался», то и Анатолию Гидашу пришлось плохо. Тесть его, изло­ манный допросами в Лефортове, сидел в соседней камере Бутырской тюрьмы и иногда, попадая в лаза­ рет, переписывался с зятем. (Лазарет ходил у нас под названием: «почтовое отделение № 4»). Тесть ожидал расстрела, зять — концлагеря .

Мимолетно встретился я в камере № 45 еще с одним писателем, «троцкистом», безобидным марк­ систским критиком А. Лежневым (не смешивать с со­ трудником «Правды» И. Лежневым-подхалимом, ради выгоды переметнувшимся к большевикам и покорно лизавшим их пятки). А. Лежнев тщетно старался до­ гадаться «за что? за что?» (пластинка № 1), никак не мог вспомнить, где же мог оказаться «троцкизм» в его довольно серых критических писаниях? Его скоро увезли от нас на Лубянку .

Не буду продолжать дальше, чтобы не растянуть рассказа, до бесконечности — ведь можно было бы описать еще десятки людей. Тут был бы и председатель районного Исполкома, и начальник станции, и фин­ инспектор (взятки!), и брат всесильного диктатора Украины Петровского (звезда которого уже закати­ лась), и неудачливый «сексот» какого-то месткома, и заместитель комиссара, и шофер, и член коллегии защитников, и агроном, и один из чинов военной охраны Сталина, и рабочий, и педагог, и московский районный прокурор, и престарелый раввин, и шестнад­ цатилетний хулиган. Целую главу можно было бы посвятить удивительному рассказу об отдельной ка­ мере «беспризорников» в нашем коридоре: мальчики лет от двенадцати до пятнадцати были спаяны между собой железной дисциплиной и властью своего старо­ сты, приказания которого исполнялись беспрекослов­ но. Камера эта держала в панике все тюремное на­ чальство и справиться с нею не было никакой воз­ можности .

В заключение расскажу только об одном нашем сокамернике, инженере Пеньковском, который хоть и не держал в панике тюремное начальство, однако доставлял последнему великие хлопоты и неприят­ ности. Начальство как ни билось, тоже ничего не могло с ним поделать .

Инженер Пеньковский — фигура трагикомическая .

Человек несомненно «тронутый»: не то чтобы душев­ нобольной, но и не вполне душевноздоровый. «Инже­ нер» он был маргариновый: просто окончил рабфак (рабочий факультет), потом какой-то техникум и по­ лучил звание «инженера стекольного производства»

(ведь есть же в СССР и «инженеры молочного произ­ водства»!). Человек лет тридцати-пяти, мало интелли­ гентный. Перед арестом состоял директором стекольно­ го завода в Клину под Москвой. Придя в нашу камеру № 79, он почему-то возлюбил меня, и часами занимал меня разными разговорами и своей автобиографией .

Это было и занятно, и мучительно.

Рассказывал, на­ пример, как постепенно катился он под житейскую гору:

— Учился на рабфаке, жил в общежитии на ши­ роком Ленинском проспекте. Вы понимаете? На Ленин-ском! Это что-нибудь да значит! Поступил в тех­ никум — снял комнату в узком Гавриковом переулке .

Вы понимаете? Гав-риков переулок, Гав-гав-риков переулок! Это что-нибудь да значит! Началась жизнь собачья. Кончил техникум — загнали меня в Клин. Вы понимаете! Клин! Это что-нибудь да значит! Клин, Клин, вот теперь меня и вышибло клином в тюрьму.. .

Это что-нибудь да значит!

Обвинялся во «вредительстве»: не то недоварил, не то переварил стекло.. .

Рассказывал совершенно невероятные вещи о встречах и разговорах; вполне несомненно — страдал манией преследования. И в то же время причинял тюремной администрации (а, вероятно, и следовате­ лям) уйму хлопот: он категорически отказывался под­ чиняться тюремным правилам и требованиям, которые казались ему «бессмысленными». Чего только с ним ни делали, сколько раз в карцер сажали (тюремная администрация — не била, этим занимались только следователи) — ничто не помогало, и, наконец, тю­ ремное начальство махнуло на него рукой .

В первый же день его перевода в нашу камеру — была пятница — нас обходил помощник начальника тюрьмы для приема заявлений. Обходя всех, он оста­ новился взять заявление у слишком хорошо ему из­ вестного «инженера» .

— Ну, гражданин Пеньковский, как проводите время в новой камере?

— Да так же бессмысленно, как и вы: я — бес­ смысленно здесь сижу, вы — бессмысленно нас об­ ходите.. .

Помощник коменданта махнул рукой и ушел, по опыту зная, что с этим заключенным лучше не свя­ зываться. Вместо заявления, инженер Пеньковский написал письмо своей жене, что он регулярно про­ делывал каждую пятницу.. .

Особенно трудно было администрации с Пеньков­ ским во время частых наших ночных обысков .

— Раздевайтесь догола!

— Не желаю!

— Говорят вам, разденьтесь догола!

— Не желаю! Я не в баню пришел!

— Разденьтесь немедленно!

— Не желаю! Сами можете раздевать меня, если вам это нужно!

И уже наученные опытом нижние чины, зная, что с этим арестантом ничего нельзя поделать, вдвоем на­ чинали раздевать его. Он не сопротивлялся, но и не помогал .

— Откройте рот!

— Не желаю! Я не к дантисту пришел!

— Высуньте язык!

— Не желаю! Я вам не собака, чтобы язык изо рта высовывать!

И так продолжалось до самого конца обыска .

Вот только одеваться приходилось ему самому. В то время как каждого из нас пропускали через обыск в четверть часа, много — в полчаса, с Пеньковским два нижних чина возились больше часа .

Так поступал он во всех мелочах тюремной жизни, доставляя бездну хлопот администрации. Мне дума­ лось: а что если бы вдруг вся наша камера, вся наша тюрьма была заполнена такими Пеньковскими? Ведь тогда тюремная администрация с ног бы сбилась и карцеров на всех бы нехватило! Да, пожалуй, и сама тюрьма не могла бы тогда существовать.. .

–  –  –

Камера № 79, в которую я теперь попал, имела и плюсы и минусы по сравнению с покинутой мною камерой № 45. В той был асфальтовый и всегда грязный пол, его нельзя было мести из-за переполнен­ ности камеры; лишь раз в десятидневку, во время нашей бани, его подметали дезинфекторы. В этой камере — изразцовый пол блестел чистотой: каждое утро нам вручали две половые щетки и тряпку для вытирания пыли, двое ежедневно сменявшихся камер­ ных дежурных должны были наводить безукоризнен­ ную чистоту. Та камера выходила на север, на тюрем­ ный двор с бывшей церковью, ныне «этапом», посе­ редине и была всегда темной и мрачной; эта камера выходила на юг и была залита солнцем с утра и до вечера. Плюс этот вскоре обратился в чувствительный минус: лето 1938 года оказалось на редкость жарким, палящим, и мы пеклись на нашей изразцовой солнеч­ ной сковородке, раздевались до одних трусиков и все же изнывали от жары, несмотря на днем и ночью распахнутые окна. Зато из окон этой камеры мы ви­ дели не тюремный, мрачный двор, а Москву: если стать на нары, то можно поверх железного щита, закрывающего половину окна, видеть сквозь решетку и крыши, и трубы домов, а вдали — многоэтажный дом с ярко освещенными по вечерам окнами. За ними шла нормальная человеческая жизнь: дальнозоркие товарищи видели за этими окнами то семью за чай­ ным столом, то вечернюю пирушку друзей, то кухон­ ные хлопоты какой-нибудь «домработницы». Живут же значит еще люди, не все сидят за тюремными ре­ шётками... Это зрелище чужой «свободной» жизни и радовало, и растравляло тюремные раны: каждый пе­ реносился мыслью к своей семье.. .

Зато здесь мы были лишены той возможности, какою широко пользовались в камере № 45. Там, если прилечь на подоконник, можно было в щель между стеной и нижней частью железного заградительного щита видеть все, что происходит на тюремном дворе .

Такое лежание на окне строго каралось, но заклю­ ченные, стоя группами перед окном, закрывали от всевидящего ока — «глазка» — подсматривающего в щель товарища. А подсматривать было что.

Вот, на­ пример, вызывают из нашей камеры «без вещей»:

куда поведут? Если прямо через двор, «на вокзал» — значит на Лубянку, в собачник; если налево за угол — значит на местный «бутырский» допрос; если направо — значит в фотографию и дактилоскопический каби­ нет. Или — вызывают «с вещами»: куда поведут? Если прямо на «вокзал» — значит в другую тюрьму, если направо в здание бывшей церкви — значит в этапную камеру. Или еще: десятками водят каждый день через двор заключенных из других камер; среди них узна­ вали иногда знакомых или друзей, об аресте которых еще ничего не знали. Особенную сенсацию вызывало, когда оконный наблюдатель — а добровольцы эти сменялись с утра и до вечера — вдруг возглашал:

«Женщину повели!» — Женский коридор был как раз под нашим. Тогда к окну бросались мужья, имевшие основание думать, а иногда и знавшие наверно, что жены их тоже арестованы и сидят в Бутырке. И не раз случалось мужу увидеть свою жену, а жены из женской камеры таким же способом высматривали своих мужей. Плохое это было утешение и, вместо радости, доставляло иногда и горькие минуты.. .

Жизнь в камере № 79 протекала по обычной тю­ ремной колее, достаточно подробно описанной выше:

«вставать!», поверка, «оправка», хлеб, сахар, чай, про­ гулка (не для меня), ужин, редкие бани и лавочка, обыски, допросы, заявления по пятницам, переписка в почтовых отделениях №№ 1 и 2, «газеты», книги, кружки самообразования, тележка фельдшера с ле­ карствами, кормление голубей, вечерняя «оправка», вечерняя поверка, «спать!» — и тюремный день за­ кончен. Одно нововведение было в этой камере: после вечерней поверки староста должен был отбирать очки у всех очконосцев и сдавать их на ночь корпусному;

утром очки снова раздавались их владельцам. Дела­ лось это, надо думать, для того, чтобы ночью ктонибудь не вздумал острым осколком стекла вскрыть себе вену, или проглотить его, по примеру Сабельфельда... Тюремное начальство очень дорожило нашей жизнью!

Вот только с «культурными развлечениями» дело обстояло плохо: всякие лекции и доклады были строго-на-строго запрещены. Мы, однако, продолжали их устраивать, таясь от всевидящего ока. В камере № 79 особенно частыми докладчиками были я (на самые разнообразные темы) и некий коммунист «товарищ Абрамович», бывший начальник одной из северных полярных станций; он без конца рассказывал нам о жизни и быте на далеком севере, о пушном промысле, об оленьих и собачьих упряжках, о бое тюленей, об охоте на белых медведей, о чукчах и камчадалах, о лыжной тропе, об айсбергах и ледяных торосах .

В жаркое, палящее лето слушать это было особенно приятно... Но «курицы» не дремали и взяли нас на учет: в свое время я и «товарищ Абрамович» понесли должную кару за нашу «культурно-просветительную деятельность» .

Много часов провел я в этой камере за игрой в шахматы l’aveugle с членом коллегии защитников Малянтовичем. Кстати сказать, вся вина его заключа­ лась в том, что он был племянником своего дяди, министра Временного Правительства.. .

Благодаря своему полугодовому тюремному ста­ жу, я сразу же получил в камере № 79 «приличное место» — на нарах, а через полгода возглавлял уже эти нары у самого окна. Но дни проходили за днями, недели за неделями, месяцы за месяцами — дело мое не двигалось, как будто обо мне (к счастью для меня) совсем забыли .

Наконец, как-то раз в середине августа выклик­ нули и мою фамилию: «без вещей»! Вышел в коридор, был схвачен под руки архангелами (об этом я уже рассказал) и доставлен в следовательскую комнату в том же этаже. Меня дожидался там молодой следо­ ватель, очевидно один из помощников Шепталова;

предложил сесть .

— Мне поручено сообщить вам, что дело ваше производством закончено и оформлено. В самом бли­ жайшем будущем можете ожидать решения. А теперь на основании § 215 Уложения вы имеете право озна­ комиться с обвинительным актом и со всеми материа­ лами дела. Если пожелаете, можете дать и дополни­ тельные объяснения .

И он пододвинул ко мне объемистую синюю пап­ ку с моим «делом». Прибавлю кстати, что я, быть может, не точно запомнил номер названного им пара­ графа, во всяком случае он был из порядка двух­ сотых .

— Никаких дополнительных объяснений не имею, а с обвинительным актом и материалами дела знако­ миться не желаю, — отвечал я .

— Почему? — удивился следователь .

— Потому что, как я уже заявлял следователю лейтенанту Шепталову, считаю все дело придуманным, показания свидетелей подложными или насильно вы­ нужденными, — зачем же я буду с этим всем знако­ миться?

— Как хотите, — сказал следователь. — В таком случае напишите вот здесь: «Дополнительных объ­ яснений не имею, а от предложенного мне ознакомле­ ния с обвинительным актом и делом отказался», за­ тем подпишитесь и пометьте месяц и число. Дело ва­ ше закончено, теперь ждать уже недолго, скоро по­ кинете эту тюрьму .

— Давно пора, — заметил я: — вот уже скоро год, как я сижу здесь всё еще «под предварительным следствием» .

— Сидят и больше! — утешил меня на прощанье следователь, и архангелы с прежним церемониалом доставили меня обратно в камеру .

Я уже привык к весьма растяжимому пониманию теткиными сынами слова «скоро», однако никак не мог бы предположить, что на этот раз «скоро» про­ длится еще почти год! «Скоро покинете эту тюрь­ му» — для концлагеря? для изолятора? Я не сомне­ вался, что это было уже предрешено годом ранее, еще до моего ареста. Но, к моему счастью, теткины сыны на этот раз торопились медленно .

А пока что — продолжалось тихое, безмятежное, бездопросное камерное мое житие, как раз в то тя­ желое время, когда кривая истязательских допросов дошла до своей вершины, когда людей вызывали на такие допросы по несколько раз в неделю и мучали на них по несколько часов подряд. Иногда такие «до­ просы» затягивались на двое-трое суток, шли «кон­ вейером». Тяжело было смотреть на перекошенные лица товарищей, вызывавшихся на допрос: шли они в ожидании избиений, истязательств, а в лучшем слу­ чае — издевательств и ругательств. Стыдно было смотреть им в глаза, когда они, измученные, возвра­ щались с допросов, а сам ты месяцами спокойно сидел в камере, чувствовал себя точно чем-то виноватым перед ними.. .

Эта кошмарная волна истязаний при допросах достигла своей вершины в середине 1938 года, а потом стала медленно спадать. К концу года не только из­ биения, но и заушения случались лишь в редких еди­ ничных случаях. Но вскоре и на мою долю выпало внести свою, хоть и небольшую, лепту в общую сумму переносимых издевательств: приближался день третье­ го кульминационного пункта тюремных моих чество­ ваний, после ноябрьского ливня ругательств и апрель­ ской пытки в собачнике. Теперь мой рассказ можно и «пустить на пе».. .

29 сентября 1938 года исполнился год со дня моего пленения, тюремный стаж мой становился уже почтенным. Но зато вид мой был далеко непочтенный:

за этот год я совсем обносился и обтрепался. Не го­ ворю уже о том, что рубашки и кальсоны с каждой новой стиркой обращались все более и более в не­ описуемые тряпки, так что с трудом можно было разобрать — где рубашка и где кальсоны? Но и брю­ ки дошли до того, что при одном из обходов в пятницу помощник коменданта изволил обратить вни­ мание на мой неприличный костюм и, узнав, что я не получаю передач и не могу купить брюки в ла­ вочке, распорядился выдать мне казенное «галифе», хоть и заплатанное, но еще — по его мнению — «приличное». Зато локти на рукавах пиджака вполне неприлично зияли дырами .

Прошел октябрь, подходил день торжества 7-го ноября, годовщина Октябрьской революции. Надо сказать, что оба пролетарских праздника, 1 мая и 7 ноября (по гениальному предвидению Салтыкова — весенний праздник предуготовление к бедствиям гря­ дущим и осенний праздник воспоминаний о бедствиях претерпенных) — ознаменовывались в тюрьме осо­ быми строгостями: усилением коридорного надзора, ухудшением качества пищи, лишением камеры на два дня прогулок .

Вечером 6-го ноября после ужина я, закрытый от всевидящего ока — «глазка», рассказывал камере то, что знал о замечательных опытах парижского психолога-профессора Жиро по «гектоплазмии» (ма­ териализации). Раскрылась форточка и дежурный по коридору выкликнул мою фамилию, — неужели за­ метил?.. Но нет, тут же выкрикнул он и фамилию «товарища Абрамовича», прибавив: «Оба с вещами!» .

С вещами — это была уже сенсация! Пока мы соби­ рали вещи, камера оживленно гудела, строя разные предположения, доходившие даже до мысли, что нас собираются выпустить на волю — в виде подарка к празднику... Подарок нас, действительно, и ожидал, но только несколько иного рода .

Прощай камера № 79! Просидел я в тебе более полу года, — куда-то теперь?

Повели на «вокзал», посадили обоих в одну израз­ цовую трубу, — значит собираются переводить в дру­ гую тюрьму. Но почему же — в самый канун празд­ ника воспоминаний о бедствиях претерпенных? Нет, никто не приходит с неизбежным обыском. За дверью шум, беготня, голоса: «Больше в карцерах нет местов!»... Вот оно что! Не переезд в другую тюрьму и тем паче не свобода (дикая мысль!), а праздничный карцер! Мы поняли, что это дело «куриц» и кара за нашу «культурно-просветительную деятельность» .

Мы были взяты одними из последних, когда все карцеры были уже заполнены. Наши товарищи из других камер, попавшие в первую очередь, испыты­ вали все удовольствия того обычного карцера, о ко­ тором я уже рассказал выше; их посадили по двое в каждый такой карцер. А с нами и с немногими нам подобными, пришедшими к шапочному разбору кар­ церов, очевидно, не знали, как и поступить. Хорошего мы не ждали: tarde venientibus ossa; какими-то костями угостят нас на этом карцерном пиру? Мы долго, сидя в изразцовой трубе, ожидали решения своей участи. За дверью бегали, говорили, кричали .

Наконец, — открылась дверь и нас повели .

Повели снова на церковный двор, потом, в полу­ тьме, какими-то закоулками и переходами между кор­ пусами, какими-то проходными дворами и двориками;

вывели к самой тюремной стене и здесь подвели к ступеням в черную тьму глубокого подвала. Мы спу­ стились ощупью и попали в ярко освещенное холод­ ное и сырое помещение с низким потолком, завален­ ное чьими-то вещевыми мешками; нас встретили тричетыре нижних чина во главе со своим подвальным командиром. Он велел нам сложить вещи на пол, а самим раздеться, оставив на себе только рубашку, кальсоны и носки; все остальное приложили к нашим остающимся в этом подвале вещам. Посмотрев на меня, увидев мой почтенный возраст и то, что я дрожу от холода — температура в подвале была ноябрь­ ская — командир, очевидно, из особой милости раз­ решил мне одеть жилетку. Потом нас вывели в кори­ дор, коротенький тупичок, с двумя дверьми направо .

Первую из них открыли и предложили войти в полную тьму. Мы вошли во тьму и вступили в грязь. Дверь захлопнулась .

— Осторожнее! Тут сидят люди! — раздался го­ лос из тьмы. Сидели тут такие же «карцерники», ко­ торым так же как и нам нехватало места в обычных карцерах. По случаю праздника 7-го ноября мобили­ зация для наполнения карцеров была произведена «во всетюремном масштабе» .

Ощупью и натыкаясь на сидящих на полу стали мы куда-то пробираться. Другой голос из тьмы ска­ залъ — «Здесь у стены есть место!» — и мы двину­ лись на этот голос. Действительно, около стены, с ко­ торой стекала от сырости вода, нашлось еще два места для меня и моего спутника. Но когда мы попро­ бовали сесть на пол и ощупывали его руками, то руки наши вершка на два погрузились в густую, липкую и холодную грязь. Но что было делать? Не стоять же целые сутки или сколько там придется! и все наши раньше пришедшие товарищи уже сидели в этой гря­ зи, предлагая и нам последовать их примеру. Разду­ мывать было нечего: я снял с себя жилетку, сложил ее вчетверо, подложил под себя — и погрузился в холодную клейкую жижу. Два из наших сокарцерников долго лечились потом от полученного в этой грязевой холодной ванне мучительного ишиаса. Сколь­ ко времени предстояло нам праздновать в этих не­ обычных условиях осенний пролетарский праздник, годовщину Октябрьской революции, праздник воспо­ минаний о бедствиях претерпенных за последние двад­ цать лет?

Подвал был глухой, без окна, очевидно, служив­ ший раньше складочным местом овощей. Холод был осенний, сырость пронизывающая. Зуб на зуб не по­ падал. Полгода тому назад пришлось испытать в со­ бачнике пытку жарой. Здесь предстояла противопо­ ложная крайность. Но мало-помалу мы нагрели под­ вал своими телами и своим дыханием: через день температура стала приближаться к терпимой, а к кон­ цу нашего сидения в этом подвале стала переносимой .

Мы не задыхались от углекислоты: была, очевидно, как и во всех овощных подвалах, вытяжная труба, но мы не могли различить ее в кромешной тьме .

Пока мы устраивались и копошились в грязи, за дверью раздались женские голоса: в соседнюю дверь очевидно вели наказанных, как и мы, женщин. Надо было думать, что они пришли в ужас от предстоя­ щего пребывания во тьме, в холоде и в грязи (ведь их тоже раздевали до рубашек), так как мы услы­ шали плач, крики и отдельные голоса: «Я не могу! — Я не могу! — Я больна! — Это издевательство! — Доктора!» — Послышался шум, последовала возня, еще крики и плач, удары и стоны, потом все смолк­ ло, — очевидно, женщин впихнули в подвал и захлоп­ нули за ними дверь. Издевательство? — Конечно, из­ девательство, но чем же мы могли им помочь? Мы были сами братьями этих сестер по судьбе. — «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее» — объ­ явил во всесоветское всеуслышание товарищ Сталин.. .

Все успокоилось — и мы успокоились. Наступила ночь, — впрочем она всегда была в этом подвале .

Мы спали — если это можно назвать сном — дремали, дрожа в потрясающем ознобе, то и дело просыпаясь, опершись спиной о стену, с которой струйки воды стекали нам за ворот рубашек. Скоро вся спина ру­ башки была хоть выжми, а кальсоны насквозь пропи­ тались водой от холодной грязи, в которую мы были погружены. Холод пронизывал до костей и мокрое белье клейко прилипало к телу .

Счет времени был потерян. Пока длилась эта бесконечная ночь, мы могли думать, что прошли уже целые ночи и дни. Но мы знали, что в шесть часов утра нам принесут кипяток и хлеб — и это было един­ ственным за сутки мерилом времени.

Мечтали о кружке кипятка, как о великом несбыточном блаженстве:

согреться, согреться!

И вот, наконец, голоса в коридоре, шум шагов, дверная форточка открылась и нас ослепил луч света, яркого электрического карманного фонаря: дежурный по карцеру просунул его в форточку, и, водя фонарем, пересчитал нас, после чего возгласил: — «Пятнад­ цать!» — и форточка захлопнулась, мы снова погру­ зились во тьму. Но за короткое время света мы, хоть и ослепленные, успели разглядеть и подвал, и друг друга: Боже, какой неописуемый вид был у нас!

В углу мы разглядели ведро-парашу. Можете себе представить, как удобно было пользоваться ею в полной тьме и какие последствия это иногда имело.. .

На «оправку» нас не водили: карцерникам довольно и параши. К счастью, пользоваться ею приходилось мало, ведь обедов и ужинов у нас не было, а кипятка выдавали только по одной кружке в день .

Вскоре снова загремела форточка, снова ослепил нас свет — и мы стали передавать от соседа к соседу наши дневные рационы хлеба, по 200 грамм на чело­ века. Впрочем, веса в них оказывалось больше, столь­ ко налипало на них глины и грязи от наших рук .

Потом таким же порядком передавали мы друг другу по обжигающей руки кружке кипятка — форточка захлопнулась. Дрожа от холода, стали мы в полной тьме наслаждаться горячей влагой. Хлеб пополам с грязью хрустел на зубах. Это был наш чай, завтрак, обед и ужин — все, до следующего утра. Форточка опять открылась, дежурный по карцеру отобрал у нас кружки. На просьбы некоторых дать вторую, кратко ответил: «Полагается по одной», и захлопнул форточ­ ку. Мы снова остались в полной тьме — на целые сутки .

Горячая вода согрела и оживила нас, да и темпе­ ратура подвала немного поднялась. Следующие сутки мы уже не дрожали от холода, даже в наших мокрых компрессах с головы до ног. Стали знакомиться друг с другом, переговариваться; завели грамофонную пла­ стинку № 1: «За что? за что?» Из разговоров выясни­ лось, что все мы здесь сидели за одно и тоже: за неуместную и запрещенную «культурно-просветитель­ ную деятельность» в своих камерах. Мы немедленно наименовали наш подвал и самих себя «Клубом культпросветчиков» и решили, что раз уж начальство со­ брало здесь такие высококвалифицированные тюрем­ ные лекторские силы, то мы не ударим в грязь лицом в этом наполненном грязью подвале, а заполним вре­ мя беспрерывными лекциями, докладами, рассказами каждого по очереди и по своей специальности. Каж­ дый предлагал свои темы и они выбирались большин­ ством голосов. Что было делать нам другого, сидя во тьме? А потому заключение наше оказалось менее томительным, чем этого желало бы тюремное началь­ ство. Мы с большим интересом прослушали обстоя­ тельный доклад инженера, специалиста по «ракетной проблеме», ученика Циолковского. Организатор рус­ ского павильона на парижской выставке очень живо рассказал нам и об этом павильоне, и обо всей вы­ ставке. «Артист эстрады» развлекал нас сценками и скетчами. Между прочим, рассказал нам, в виде харак­ терного анекдота, за какой анекдот сам он попал в тюрьму.

Сам еврей, попал он прямо с эстрады в Бутырку за антисемитизм, проявившийся в следую­ щем, рассказанном им со сцены невинном диалоге еврея с русским:

— У вам грязь на спине!

— Не «у вам», а «у вас» .

— У мене?!

— Не «у мене», а «у меня» .

— Ну, я же и говору, что у вам!

Диалог продолжался в таком же роде, и еврей между прочим объяснял русскому, что обозначают известные сокращения — ЧК и ЦК: — «ЧК — это Чентральный Комитет, а ЦК — это Црезвыцайная Комиссия»... За эту антисемитскую агитацию, а попут­ но и за насмешку над «Црезвыцайной Комиссией»

бедный «артист эстрады» уже третий месяц сидел в Бутырке и его следовательница находила, что дело это «очень серьезное», стараясь кроме статьи за «контрреволюционную агитацию» «пришить» ему еще и другие параграфы.. .

Да, дело его вела следовательница — и это в пер­ вый раз столкнулся я с таким фактом среди сотен рассказов о допросах. «Следовательница» — этот соч­ ный фрукт революции достался НКВД по наследству еще от ГПУ и ЧК. В начале деятельности Чеки слави­ лась женщина-провокаторша и следовательница-са­ дистка Денисевич. В первых легионах Чеки восседала беглая политическая каторжанка, а потом левая эсер­ ка Биценко. Несколько позднее террорист и бывший левый эсер Блюмкин (убийца Мирбаха), ставший позднее агентом Чеки, был подведен под расстрел сво­ ей молодой женой, оказавшейся подосланной к нему следовательницей-чекисткой. Мне только два раза пришлось мимолетно встретиться лицом к лицу с эти­ ми выродками рода женского: один раз — когда меня в мае 1933 года ночью везли следователи — гепеушники из Бутырки на Лубянку; в их числе была и моло­ дая следовательница — чекистка. Во второй раз — несколькими месяцами позднее — я встретился с та­ кой же молодой следовательницей в комендатуре Но­ восибирского ГПУ. Оба раза это были изящные моло­ дые женщины, с маникюром, в прекрасных туалетах, с модно перекрашенными волосами. «Артисту эстра­ ды» пришлось столкнуться с этим типом вплотную, дело его вела именно такая изящная молодая женщи­ на, «модель от Пакена», как он ее именовал. Он был совершенно ошарашен, когда на первом же допросе из уст этой изящной и изысканной «модели от Паке­ на» полилась такая отборная и изысканная ругань, какую бывалый артист не слыхивал даже от матросов, особенно славившихся фиоритурами многоэтажных и хитрозакрученных непечатных ругательств.

Облив его этими каскадами, «модель от Пакена» закончила угро­ зой:

— Погоди, я тебя законопачу в такой лагерь, что ты там десять лет ни одной женщины не увидишь!

При этом она, вместо слова «женщина», восполь­ зовалась такой реторической фигурой, которая в учеб­ никах словесности именуется фигурой pars pro toto .

Артист эстрады сказал ей:

— Гражданка следовательница, — преклоняюсь:

вы артистка в своем роде.. .

Интересно было бы знать — имеют ли эти вырод­ ки рода женского семью, детей, мать? Бывают ли сами они матерями? Или слово «мать» доступно им только в трехэтажных ругательствах?

Но я уклонился в сторону от рассказа о нашем «Клубе культпросвета» и поочередных наших докладов и рассказов в нем. Когда очередь дошла до меня, то, по желанию большинства членов клуба и для поддер­ жания настроения, я подробно рассказал о бегстве Бенвенутто Челлини из римской башни Св. Ангела и о не менее фантастическом бегстве Казановы из вене­ цианской свинцовой тюрьмы Пиомби. Устроить побег из Бутырки или Лубянки было бы, конечно, гораздо фантастичнее.. .

Иногда после доклада или рассказа раздавался чей-нибудь голос:

— Господа члены клуба, а не пора ли спать?

Ведь уже, надо думать, ночь!

А другие голоса возражали:

— Что вы, что вы! Да, вероятно, еще и до вечера не дошло!

Мы совершенно заблудились во времени: спали днем, разговаривали ночью, думая, что это день .

Очень удивились, когда загремела форточка утром 8-го ноября: мы как раз собирались в это время «ложиться спать». Кстати сказать — лечь спать мож­ но было бы, места хватило бы, но ни у кого нехватило решимости всем телом погрузиться в липкую грязь .

Так прошли сутки. И вторые сутки. Утром 9-го ноября нам выдали обычный наш суточный рацион из хлеба и кипятка. Странное дело, есть не очень хотелось. Я вспомнил свою пятисуточную вагонную голодовку двадцатью годами раньше и находил, что «ГПУ-Коминтерн» прав: можно и двадцать суток вы­ держать такой режим, ведь он выдержал же! Сколькото еще нам придется выдержать? Уже двое с полови­ ною суток продолжались наши грязевые ванны в подвале .

Мы потом сравнивали наше подвальное наказание с положением тех товарищей, которые попали в чи­ стые и слишком светлые настоящие карцеры — и находили, что нам очень повезло. Правда, сидели мы в грязи — но в блаженной тиши, без рези в глазах;

сидели в жиже — но без неумолчного шума вентиля­ тора; сидели в жиже, но в сравнительном тепле, когда подвал нашими телами обогрелся, и без пронизываю­ щей струи холодного вентиляционного воздуха; сиде­ ли во тьме и грязи — но большой компанией, целым «Клубом культпросветчиков», и интересно провели время. И настоящие «карцерники» нам завидовали:

вот как всё относительно на белом свете!

Только что мы утром 9-го ноября покончили с хлебом и кипятком, как дверь открылась, нам предло­ жили выйти, одеться и взять свои вещи. Двое с по­ ловиною суток сидели мы в грязевой ванне — и зато в каком же виде вышли! Пришлось одевать платье на липкое от грязи тело и белье, сапоги не налезали на облепленные глиной пудовые носки; руки и даже лица наши были черны, как у трубочистов только не от сажи, а от грязи. На дворе нас ослепило небо восхо­ дящего солнца, третьи сутки пребывали мы во тьме .

Нас выстроили попарно и повели, — но куда же по­ ведут нас, таких с головы и до ног облепленных грязью? Нас повели — прямым путем в баню .

Не нахожу слов, чтобы выразить, каким наслаж­ дением была для нас эта баня! Таким же, как полгода тому назад баня после пытки в собачьей пещере .

Нам выдали по двойной порции мыла — одним ку­ сочком мы не отмылись бы — и сообщили, что дают нам двойное время на стирку и на мытье. В обширной светлой и жаркой бане, вмещавшей полтораста чело­ век, наша горсточка в пятнадцать грязных с головы до ног карцерников совершенно распылилась. Мы наслаждались безмерно, мылись бесконечно, стирали белье в десяти водах — и все-таки не отстирали .

После этого мое белье, бывшее лохмотьями, превра­ тилось уже окончательно в тряпки .

Совершив весь банный обряд, мы попарно дви­ нулись — куда? Неужели каждый в прежнюю свою камеру? Нет, начальство решило изолировать культпросветную заразу и всем карцерникам отвело от­ дельную камеру. Нас привели на третий этаж, в камеру № 113, совершенно пустую. Мы расположились в ней по-барски (но — по стажу), заняв лучшие места .

Вслед за нами стали приводить и других карцерников, кого из таких же подвалов, а значит и прошедших через баню, кого и из отдельных карцеров, где они сидели подвое. Им бани не предоставили. Понемногу набралось нас 60 человек — весь «культпросвет» тюрь­ мы, и с этих пор мы были строго изолированы от всех других камер. Я пробыл после этого в Бутырке еще почти пять месяцев — и за все это время в нашу камеру не ввели ни одного новичка, ни одной «газе­ ты», ни одного из других камер, и число наше всё таяло и таяло, так что ко дню моего прощания с Бутыркой в нашей камере «карцерников» (так назы­ вали нас в тюрьме) нас оставалось только 18 «зако­ ренелых преступников».. .

Так отпраздновал я дни 7-8 ноября 1938 года, осенний пролетарский праздник воспоминаний о бед­ ствиях претерпенных, так чествование мое в третий раз дошло до своей кульминационной точки. И это при том «полном уважении», какое питал ко мне следователь лейтенант Шепталов...

Оно и понятно:

«хоть будь ты раз-Брюллов, а я все-таки твой начальник, и стало быть что захочу, то с тобой и сделаю».. .

Впрочем лейтенант Шепталов был тут не при чем:

на этот раз так чествовало меня тюремное начальство .

XVI .

«Клуб культпросвета» — так стали мы называть и нашу камеру № 113 — зажил обычной тюремной жизнью. Ввиду пернасыщенности клуба всякими до­ кладчиками и лекторами, время в нем проходило быстро: лекции, рассказы, доклады, следовали «кон­ вейером», и мы теперь не так уже опасались всевидя­ щего ока — «глазка»: что могли с нами, «карцерниками», поделать? Кроме того, мы были уверены, что среди нас нет больше «куриц» .

И еще одним отличались последние месяцы 1938 года. Не имея под руками материалов, не могу точно установить, когда именно закатилась звезда расстре­ лянного или попавшего в сумасшедший дом Ежова .

Повидимому, это произошло осенью 1938 года. Тюрь­ ма стала это ощущать по одному признаку: прекра­ тились резиновые допросы, физические аргументы стали редкими, а потом и крайне редкими; с начала 1939 года прекратились и они. Люди шли на допросы без перекошенных лиц и возвращались с допросов бодро. Это сразу же сказалось на эпидемии отказов от прежних вынужденных «сознаний»: по пятницам десятками посыпались заявления о том, что ниже­ подписавшийся, вынужденный «сознаться» вследствии таких-то и таких-то истязаний, берет теперь свое со­ знание обратно и требует начала нового следствия, а о преступных действиях следователя сим доводит до сведения прокуратуры. Заявления эти попадали, конечно, в руки тех же самых следователей, но послед­ ние принуждены были теперь давать им ход — начи­ нать новое следствие; при этом дело чаще всего передавалось и новому следователю. Камера повесе­ лела и приободрилась; к тому же и камера снова попалась светлая, солнечная, веселая, «с видом на Москву» .

Прошел ноябрь; декабрь подходил к середине;

наше число таяло: в «Клубе культпросвета» оставалось нас человек сорок — это после ста сорока-то год тому назад! Как-то раз открылась дверная форточка и корпусной прокричал мою фамилию. «С вещами»

или «без вещей»? — Ни то, ни другое: он предъявил мне через форточку некий документ, в котором зна­ чилось, что законченное следствием мое дело передано в суд, и что я отныне числюсь не за НКВД, а за мос­ ковской прокуратурой. За кем бы ни числиться, лишь бы делу конец! Прочел, расписался на документе, что он оглашен мне сего 15-го декабря, и стал ждать, когда и в чем проявит прокуратура свое отношение ко мне .

Ждать пришлось больше месяца. За это время мы успели встретить новый 1939-ый год — совсем не в том настроении, в каком встречали год проклятой памяти 1938-ой .

В «Клубе культпросвета» к новому году осталось нас человек тридцать — и мы встретили Новый Год довольно весело: после приказа «спать!» — улеглись и предоставили артисту эстрады до полуночи раз­ влекать нас новогодними сценками и рассказами .

Окрики в дверную форточку не помогали, дисциплина в нашей камере явно падала; а, может быть, тюремное начальство снисходительнее относилось к «карцерникам» .

25-го декабря после ужина меня, наконец-то, вызвали — «к прокурору»! Повели обычным поряд­ ком («архангелы» к концу года были отменены) в знакомую мне следовательскую комнату в первом эта­ же. Сидевший за письменным столом штатский пожи­ лой человек лет пятидесяти, вида вполне «интелли­ гентного», с усталым лицом и пристальным взглядом, удивленно посмотрел на меня: оборванца в таких лохмотьях трудно было признать за писателя .

— Вы Иванов-Разумник? — спросил он меня, и на мой утвердительный ответ рекомендовался: — Я — товарищ прокурора московского округа (назвал свою фамилию, которую теперь не припомню), мне пору­ чено допросить вас перед передачей дела в суд. Вы ознакомились с обвинительным актом и с материа­ лами своего дела?

«Дело» мое, разбухшая от бумаг папка в синей обложке, лежало перед ним на столе .

— Нет, не ознакомился, — ответил я .

— Как так? — удивился прокурор. — Следова­ тель НКВД обязан был по окончании следствия предъ­ явить вам для прочтения все дело .

— Следователь тут не при чем, — сказал я: — в «деле» этом вы, вероятно, не обратили внимания на самую последнюю бумагу о том, что от ознакомления с делом я отказался .

Прокурор раскрыл «дело» и нашел этот листок .

— Вы имеете право ознакомиться с делом и те­ перь .

— И теперь не желаю .

— Ваши мотивы?

— Мотивы те, что я считаю все материалы этого дела с начала и до конца подложными, а показания против меня ряда свидетелей — вынужденными из-за палочных методов допроса следователями НКВД, что вам, конечно, хорошо известно .

— Вы ни в чем не пожелали сознаться?

— Мне не в чем было сознаться. Каждое показа­ ние против меня я опроверг вполне убедительными доводами, но следователь лейтенант Шепталов не по­ желал заносить их в свои протоколы .

— Он не имел права не занести в протоколы ва­ ших контрпоказаний. Можете привести примеры?

— Сколько угодно .

И я стал перечислять их один за другим, а проку­ рор тщательно записывал все эти мои «контрпоказа­ ния». Я указал, что не присутствовал на Съезде Со­ ветов в апреле 1918 года, а когда потребовал очной ставки с лжесвидетелем — мне ее не дали. Подчерк­ нул, что опровержением самой возможности моей «контрреволюционной» речи в то время является одно­ временное появление моей кнгии «Год Революции» — с этой книгой следователь не пожелал ознакомиться .

Ответил, что по дикому обвинению в тайном, «с контрреволюционными целями» свидании с академи­ ком Тарле — очной ставки с ним не получил, точно также как и по не менее дикому обвинению в покупке берданки. По поводу обвинения участия в мифиче­ ском съезде группы эсеров в Москве летом 1935 года не было запрошено ни саратовское ГПУ, ни мой са­ ратовский квартирохозяин, которые могли бы под­ твердить, что я ни на один день не отлучался из Саратова за все время моей трехлетней ссылки. И так далее, и так далее, и так далее.. .

Прокурор тщательно записал пункт за пунктом .

Потом перечел написанное, перелистал «дело» и стал писать какое-то заключение.

Закончив, сказал:

— Прокуратура не может принять от НКВД дела в таком виде. Придется направить его к доследованию .

— Куда направить?

— Обратно в НКВД .

— Благодарю вас! Я год и три месяца просидел в тюрьме, числясь за НКВД «в порядке предваритель­ ного следствия», а теперь вы снова передаете дело в НКВД, чтобы он начал сказку про белого бычка с на­ чала! Ведь это «его же царствию не будет конца»!

— Ничего не могу сделать, — ответил проку­ рор, — дела в таком виде я принять не могу. Будем надеяться, что на этот раз новое следствие пойдет скорее. Не имеете ли какого либо заявления?

— Заявления не имею, но имею просьбу, — ска­ зал я. — Вы сами видите, в каком виде я нахожусь .

Вот уже год с третью, как я лишен денежных передач .

Прошу, чтобы жене моей дали знать, где я нахожусь, и разрешили бы мне получать денежные передачи .

— Адрес, имя и отчество? — спросил прокурор и записал их. — Ваша жена будет извещена и денеж­ ные передачи вы будете получать, могу обещать вам это, но, к сожалению, это и всё, что я могу для вас сделать .

— Это будет более, чем достаточно, позвольте поблагодарить вас, — ответил я прокурору, и свида­ ние наше было закончено. Меня отвели обратно в камеру, где товарищи жадно набросились на меня:

я был первой ласточкой, долетевшей из НКВД до про­ курора — и, к сожалению, снова прилетевшей об­ ратно .

Я разочаровал своих товарищей, но и сам был разочарован: возвращение под власть НКВД мне весь­ ма не нравилось. Но, быть может, оказалось, что все к лучшему в сем лучшем из миров... Через неделю, в конце января, корпусной снова предъявил мне преж­ ним порядком в форточку новый документ, в котором меня извещали, что дело мое возвращено из проку­ ратуры на доследование и что я теперь снова числюсь за НКВД. Прочел и расписался. В этой неприятности слегка утешала меня только мысль, что лейтенант

Шепталов получил из-за меня некоторый афронт:

прокуратурой признано, что следствие ведено им (мягко выражаясь) неудовлетворительно. Уверен впро­ чем, что на его служебной карьере в НКВД это ни в какой мере не отразилось .

Прокурор сдержал свое слово: через месяц с не­ большим я, действительно, получил первую денежную передачу в 50 рублей, и, к великой своей радости, узнал из этого, что следователь Спас-Кукоцкий не обманул, и что жену мою действительно «никто не трогал»; да и В. Н. впервые узнала, что за эти полтора года меня тоже «никто не трогал» из тюрьмы. Но, чтобы рассказать об этом, надо вернуться на полтора года назад .

Узнав о моем аресте, В. Н.

через три месяца, в конце декабря 1937 года, поехала из Царского Села в Москву, чтобы попытаться навести обо мне справки:

раньше трех месяцев со дня ареста никому никаких справок о заключенном не давали. Попала в Москву в день самого разлива волны декабрьских арестов:

накануне ночью было арестовано несколько сот чело­ век, и первое, что В. Н. увидела у Лубянки — толпу человек в пятьсот растерянных и плачущих женщин, мужья, сыновья или братья которых были арестованы в эту ночь. Никаких справок они, конечно, не получи­ ли, а В. Н. и не пыталась получить их на Лубянке .

После тщетных поисков меня по разным тюрьмам — в том числе и в Бутырке, — после долгих скитаний и разведываний, узнала, наконец, что справку обо мне можно получить там-то, у такого-то прокурора НКВД. Явилась к нему на прием, дождалась очереди и объяснила свое дело: ищет арестованного три меся­ ца тому назад и без вести пропавшего в Москве мужа .

Прокурор отыскал «дело», достал синюю папку, на обложке которой красным карандашем ярко значи­ лось мое имя, заглянул в папку и кратко сказал:

— Сослан. Получите письмо от него из лагеря .

Спрашивать, за что сослан, куда, надолго ли — было бы излишним трудом.

Хорошо и то, что узнала:

сослан «с правом переписки»! А я-то сидел в это время в Москве, в Бутырке, не подозревая, что уже сослан куда-то ретивым прокурором .

Так и неизвестно: намеренно ли он обманул, чтобы только отвязаться, или только немного предвосхищал события, а ссылка моя в концлагерь была в это время уже предрешена. Но к частью, повторяю, на этот раз теткины сыны торопились со мною медленно .

Надо было вооружиться терпением и ждать пись­ ма «с момента ссылки». Но прошел год, прошло пол­ тора года — письмо не приходило. В самом начале марта 1939 года В. Н. снова поехала в Москву, а при­ ехав получила вдогонку телеграмму из Царского Села о том, что на ее имя пришла бумага от московского прокурора с извещением о пребывании моем в Бу­ тырской тюрьме. Оказалось, что я целых полтора года просидел в Бутырке, в то время как В. Н. ждала от меня письма из какого-нибудь сибирского концентра­ ционного лагеря! Немедленно же отправилась она в Бутырку, где в канцелярии беспрекословно приняли от нее 50 рублей на мой «текущий счет».

Принимав­ ший деньги чин, найдя в картотеке мое имя и крат­ кую анкету, ворчливо заметил:

— Чего же это вы, гражданка, полтора года зевали да ждали, денег не передавали?

Не стоило объяснять ему, что в этой самой Бу­ тырке на справку обо мне больше года тому назад ответили, что такого заключенного в списках тюрьмы не значится (это было, очевидно, распоряжением сле­ дователя). А теперь, когда В. Н. в ответ на его слова, попросила разрешения передать больше пятидесяти рублей, чтбы загладить этим свою полуторогодовую преступную небрежность и забывчивость — чин от­ ветил категорическим отказом: больше пятидесяти рублей в месяц вносить не разрешено .

Так через полтора года и узнали мы с В. Н. друг о друге: я — что ее, действительно, «никто не трогал», она — что меня тоже пока еще «никто не трогал» из Москвы .

Впрочем скоро «тронули» — если и не из Москвы, то из Бутырки: мне оставалось провести в ней меньше месяца. Этот последний месяц был проведен в усло­ виях исключительных: число наших сокамерников всё таяло и таяло, хотя «на волю» еще никто, повидимому, не выходил, а если и выходил, то это был редчай­ ший случай, как это и раньше за все полтора года бывало. Уходили из камеры главным образом по двум направлениям: одних переводили в другие тюрь­ мы, других отправляли «на суд» .

Перевод в другие тюрьмы был связан с указанной выше эпидемией конца 1938 года — повальным отка­ зом от вынужденных ранее «сознаний». В таких слу­ чаях следователь вызывал подавшего заявление и пытался уговорами и угрозами заставить заявление взять обратно; но так как уговоры эти не сопровож­ дались более палочными аргументами, то успеха не имели. Тогда дело передавалось новому следователю, следователи же были прикреплены к разным тюрь­ мам — к Бутырской, Таганской, Лубянской и иным .

Для нового следствия заключенного переводили в ту тюрьму, к которой был прикреплен следователь .

Других уводили «на суд» — в тех случаях, если прокуратура соглашалась принять дело от НКВД .

Тогда в один прекрасный день нашего товарища по камере уводили «с вещами» и о дальнейшей судьбе его мы ничего не знали. Но бывало, что в тот же день подсудимый снова возвращался «с вещами» в нашу камеру: суд либо отложил дело, либо снова отправ­ лял его на доследование обратно. Вернувшиеся кра­ сочно рассказывали о суде, но рассказы эти выходят за пределы моей темы .

Так или иначе, но факт оставался фактом: камера наша все редела и редела. Теперь, к весне 1939 года, нас в «Клубе культпросвета» оставалось всего 18 чело­ век! И мы стали именовать нашу камеру «Клубом за­ коренелых преступников» .

В один, действительно, прекрасный февральский день мы получили неожиданный приказ: «Все с ве­ щами!» Неужели же обычный повальный обыск со всеми его ухищрениями? Быть может, такой обыск бывал только в середине глубокой ночи! Нет, не обыск! Нас провели по тому же коридору и распахну­ ли перед нами дверь одной из соседних камер. Боже, какое великолепие! Вместо деревянных нар подъем­ ные полотняные койки на железных стержнях, 24 кой­ ки по дореволюционной норме, по койке на каждого из нас, да еще шесть пустых коек, которые мы немедленно подняли к стене, образовав таким образом в передней части камеры «зал для прогулок». Мы раз­ местились по прежнему стажу. Мне, тюремному ста­ рожилу, досталась лучшая койка у окна, «с видом на Москву». Как дети, радовались мы новой игрушке, каждый своей койке, и долго не могли нарадоваться и привыкнуть к такому великолепному обороту в на­ шей жизни! Впрочем, тюремные сидельцы имеют пси­ хологию детей: пустяк их огорчает, пустяк и радует;

это еще Достоевский заметил .

В остальном жизнь наша, конечно, не перемени­ лась, вот только «культурная деятельность» стала за­ труднительной: осталось нас мало, мы пересказали друг другу, кажется, всё, что знали. К концу марта месяца было даже выдвинуто предложение — пере­ именовать наш «Клуб культпросвета» в «Клуб беспросвета», но предложение это было отклонено боль­ шинством голосов, и мы решили, «напречь последние силы», чтобы сохранить за клубом прежнее наимено­ вание. Каждый постарался найти или припомнить но­ вые темы, но я, по французской поговорке — j'ai puis tout mon latin. В таком трудном положении я решил подробно рассказать камере «написанный»

мною (в голове) шесть лет тому назад, в одиночке петербургского ДПЗ, авантюрный роман «Жизнь Пол­ торацких», выдав его за прочитанный мною роман зарубежного издания. Роман был длинный и занял несколько вечеров. К одному из дней конца марта я довел рассказ до самой драматической точки, и каме­ ра с нетерпением ждала вечера, чтобы услышать раз­ вязку этого «захватывающего дух романа»... Но в этот день, после обеда, неожиданно отворилась дверная форточка и дежурный по коридору выкликнул мое имя, прибавив: «с вещами!»

Как всегда — это было сенсацией, взбудоражи­ вавшей всю камеру: куда везут? Но на этот раз, пока я укладывал свои вещи, товарищи окружили меня и говорили о другом: стали просить — рассказать хоть в двух словах развязку «романа»... Авторское само­ любие мое было приятно польщено, но досказать «роман» не удалось: дежурный стоял у форточки и торопил с отправкой. Пришлось наспех попрощаться с товарищами, бросить последний взгляд на уютную камеру (ведь вот до чего можно довести человека!) — и последовать за своим провожатым в неизвестность .

Куда — Бог знает, но уж во всяком случае не на свободу .

XVII .

Повторение пройденного. Сдача казенного иму­ щества. «Вокзал». Изразцовая труба. Обыск вещей .

Обыск личный. «Встаньте! Откройте рот! Высуньте язык!» Анкетная комната. Вычеркивание из списков Бутырской тюрьмы. «Черный ворон». Ну, на этот раз окончательно — прощай Бутырка! Провел я в тебе день в день ровно полтора года.. .

Куда везут? По всей вероятности, на Лубянку .

Прошло уже два месяца после беседы с прокурором и передачи меня опять под высокую руку НКВД.

За это время — ни одного вызова, ни одного допроса:

обо мне опять забыли. Но вот теперь вспомнили и следствие должно начаться сначала — сказка про белого бычка.. .

Куда-то приехали. Вывели из «Черного ворона» .

Нет, не Лубянка — какой-то незнакомый тюремный двор. Повторение пройденного: канцелярия, подроб­ ная анкета, внесение в инвентарную книгу и в списки тюрьмы (какой? спросил — не ответили), обыск ве­ щей, личный обыск — «разденьтесь догола!» (в кото­ рый раз?), баня, выдача казенного имущества — одеяла, кружки, миски, ложки, — и меня повели ка­ кими-то переходами по первому этажу многоэтажной тюрьмы, распахнули в одном из коридоров дверь в камеру № 62 .

После нашей последней парадной камеры в Бутырке мне показалось, будто из светлых и просторных барских аппартаментов попал я в мрачную и грязную людскую, к тому же набитую до отказа. Меня окру­ жили, спросили — откуда? Я сказал, что из Бутырки и поинтересовался узнать, куда это я попал.

Ответили:

в Таганку!

Таганская тюрьма на противоположном конце Москвы была, по сравнению с Бутырской, во всех отношениях тюрьмой второго сорта. Камеры грязнее и темнее, к тому же в первом этаже, полы щербатые, асфальтовые, стены облезлые. Население битком на­ битой небольшой камеры — я был семьдесят пер­ вым — тоже второстепенно по сравнению с нашим «клубом закоренелых преступников»: очень мало «шпионов», всё больше «вредители» разных рангов и степеней. Стаж их был тоже второсортным: не было ни одного, сидевшего более полугода, так что я со своим полуторагодовым стажем сразу же получил хорошее место на нарах, рядом с пожилым предста­ вительным человеком.

Узнав мое имя, он сказал:

«Приятно, приятно получить в нашу камеру Разумни­ ка», на что я, узнав его фамилию, ответил, что и мне не менее приятно оказаться соседом доктора Здравомыслова. Доктор Здравомыслов, известный москов­ ский гомеопат, неудачно лечил жену одного из крем­ левских заправил, за что и попал в тюрьму, как «вре­ дитель». При мне уже получил он за это три года лагеря и отбыл из Таганки «в неизвестном направле­ нии». Другим моим соседом оказался не менее извест­ ный московский окулист, доктор Невзоров, автор ряда научных работ, появлявшихся и в германских меди­ цинских журналах. Это его и погубило: переписы­ вался с Германией. Был в камере одним из немногих «шпионов» .

Еще запомнился мне в этой камере два священ­ ника. Как ни странно, а в многолюдном бутырском калейдоскопе за полтора года священника я не встре­ тил ни одного. Первый из них, священник — «обнов­ ленец», был упитанный, толстый, веселый, неунываю­ щий человек. Считал свой арест «недоразумением», ничего не рассказывал о допросах и не говорил, в чем его обвиняли. Другой — священник-тихоновец, мол­ чаливый, благообразный и истовый старик, произнес неудачную проповедь о терпении, как долге христиа­ нина при всех земных напастях. «Земные напасти»

большевики сочли камнем в свой огород и арестовали священника за контрреволюционную агитацию .

Остальные обитатели камеры были всё мелкие «вредители», проворовавшиеся исполкомщики, не­ удачные взяточники и разная «контрреволюционная»

мелюзга. Начальник пожарной команды какого-то московского театра недосмотрел короткое замыкание тока в зрительном зале, и хотя быстро потушил воз­ никший пожар, но был произведен во «вредители»;

скоро был выпущен «за прекращением дела». Повар «фабрики-кухни» отравил недоброкачественным студ­ нем несколько десятков рабочих, и хотя продукты были выданы санитарным надзором кухни, однако был для острастки посажен в тюрьму; предстоял «показа­ тельный процесс». Молодой парень из подмосковного села в пьяной драке ударил бутылкой по голове пред­ седателя сельского совета «коммуниста» и попал в тюрьму за покушение на жизнь представителя боль­ шевистской власти. И еще, и еще — десятки подобных случаев прошли передо мною .

Быт Таганской тюрьмы ничем существенным не отличался от быта наших бутырских камер, только все было здесь второго сорта: и обеды, и ужины, и «лавочка», и грязная уборная, и баня. Нет, баня была даже не второго сорта, а чем-то похуже. Баня в Бу­ тырке была праздником, баня в Таганке — наказа­ нием. Нашу камеру водили в баню почему-то всегда в середине ночи. Надо было связать все свои вещи узлом в одеяло и, кроме того, тащить с собой тюфя­ ки — полагался один на двоих. В бане тюфяки и узлы с вещами сдавались в дезинфекцию, а нас загоняли в узкий, тесный и холодный предбанник, через силу вмещавший человек сорок, но в который втискивали нас и все семьдесят.

Мы раздевались в невероятной тесноте, платье и белье сдавали тоже в дезинфекцию:

стирать белье в этой бане не полагалось. Шаек и кра­ нов с водой не было, было штук пятнадцать душей, под каждым одновременно мылось человек пять .

А потом — мука с получением белья и платья, мука с одеванием среди дикой давки, мука с разбором развязанных одеяльных узлов с вещами. Измученные всем этим, возвращались мы под утро в свою камеру .

А один раз после бани нас ожидало и еще одно удовольствие: нам не позволили одеваться, оставили дрожать голыми в холодном предбаннике и стали по­ именно выкликать по списку; вводили по одиночке в соседнее и еще более холодное помещение, где моло­ дая женщина-врач, несколько конфузившаяся, делала нам инъекции — прививку сыворотки против сыпного тифа. Через несколько часов после этой прививки все мы дрожали в потрясающем ознобе, вскоре сменив­ шемся температурой до 40 градусов. В следующую баню эту инъекцию повторили. Удовольствие было ниже среднего .

Еще одно очередное мучение — стирка белья .

Два раза в месяц камере раздавали металлические жетоны с номерами. Каждый заключенный должен был связать свое грязное белье в узел, прикрепить к нему веревочкой свой номерной жетон и сдать узел в стир­ ку. Номера жетонов и фамилии владельцев записыва­ лись. Через несколько дней мы получали обратно свое уже выстиранное белье, но Боже, в каком виде! Оно было еще более грязное, чем до стирки, только жел­ тым от дезинфицирующего хлорного раствора, смя­ тым и разорванным. Жетоны были перепутаны, вла­ дельцы не могли отыскать свое белье, часто попа­ давшее и в другие камеры .

К счастью для меня, всеми этими таганскими удо­ вольствиями мне пришлось наслаждаться только два с половиной месяца. После образцовой Бутырской тюрьмы мне казалось, что я попал в провинциальную тюрьму где-то на окраинах России .

Но приходившие к нам в Таганку из провинци­ альных тюрем не могли нахвалиться нашим бытом — пищей, чистотой, порядком, отсутствием тесноты, вежливым обращением администрации. Можно себе представить, что там у них творилось! Вероятно, Бу­ тырская тюрьма показалась бы им землей обето­ ванной .

Так как эта камера № 62 Таганской тюрьмы была последней из всех обитавшихся мною, то теперь, преж­ де чем перейти к эпилогу и к рассказу о собственной судьбе, остановлюсь немного не на быте камеры, а на общем впечатлении от всего тюремного калейдоскопа .

Прежде всего — мало молодежи и мало пожилых людей; большинство — люди цветущего, среднего возраста. Затем — совершенно неожиданный вывод статистики, сделанный еще в камере № 45 нашим ста­ ростой, профессором Калмансоном, когда нас было в ней сто заключенных: среди этой сотни оказалось тридцать процентов коммунистов и тридцать процен­ тов евреев. Если иметь ввиду, что и коммунистов и евреев порознь во всем Советском Союзе не больше двух-трех процентов всего населения, то нельзя не удивиться этому чрезмерному проценту их в населе­ нии тюремном. При этом, конечно, не каждый из тюремных коммунистов был еврей, и не каждый ев­ рей — коммунистом. Возможно, однако, что эта ста­ тистика в камере № 45 была случайной и исключи­ тельной .

Немногочисленные пожилые люди производили в общем хорошее впечатление: они прошли через горнила революции, через огонь и воду и медные трубы, многие из них побывали уже и в тюрьмах, и в ссылках, и в лагерях, — и тем не менее, большинство из них еще не утратили бодрости духа. Профессор Худяков, впавший в тихое и безвыходное отчаяние, был среди них не правилом, а исключением, да и то многое можно было отнести за счет его тяжелой болезни .

Совсем иное впечатление производила молодежь, по крайней мере половина ее, но должен сразу огово­ риться: молодежи было очень мало и случалось так, что в нашей камере № 45 были сыновья высокопо­ ставленных военных и штатских коммунистов. Оче­ видно, в этой среде юноши росли с детства развра­ щенными сладкой жизнью и сознанием безнаказанно­ сти своих отцов. Юноши эти, лет семнадцати-восемьнадцати сидели по обвинению «в недонесении» на своих родителей. С допросов возвращались веселые, рассказывали, как следователи угощали их чаем с пирожными, а они в благодарность за это подписы­ вали любые оговоры на отцов, все, что приказывали им следователи. Камера относилась к ним с единодуш­ ным презрением. Юноши, как на подбор, оказались на редкость тупыми, ни один из них не вошел в какойлибо «кружок самообразования». Они занимались между собой лишь разговорами о футболе и иных видах спорта и рассказывали друг другу сальные анек­ доты. Отец одного из них был начальником штаба московского военного округа, отец другого — началь­ ником милиции города Москвы, отец третьего — замнаркомом. К ним скоро присоединился и четвертый — самый молодой в камере (ему было шестнадцать лет) и самый богатый. В тюремной кассе за ним значилось

17.000 рублей. Когда отец его, видный партиец, был арестован, жена с сыном стали распродавать вещи и обстановку; через две недели арестовали и их обоих .

«Я дал мамаше шестьсот рублей, а себе взял 17.000:

на что ей? Она уже пожила всласть, надо теперь по­ жить и мне»... — Заранее объявлял, что покажет на допросе все, что прикажет следователь, хотя бы при­ шлось утопить и отца, и мать: «Они свое от жизни взяли, а мне надо о себе подумать»... Все эти четыре юноши были законченные мерзавцы, достойный плод коммунистического воспитания. В стороне от них дер­ жался и был приятным исключением сын помощника командующего московским военным округом Горбаче­ ва, уже расстрелянного по «делу Тухачевского»: юно­ ша вдумчивый, многим интересующийся; к своим раз­ вращенным сотоварищам и он относился с презре­ нием .

Но это были дети развращенной партийной вер­ хушки, обобщать эти наблюдения не приходилось .

Рядом с ними в камере сидели и другие юноши (их тоже было не много — трое-четверо), например, мой многомесячный сосед, студент «троцкист» Зейферт, молодые люди по двадцать лет. Они с презрением смотрели на «партийных ублюдков» (по их выраже­ нию), интересовались наукой, искусством, литерату­ рой, философией, жадно расспрашивали о всем том, что было запретным плодом в круге высшего совет­ ского образования. На допросах вели себя стойко и часто возвращались с них, претерпев и удары, и изде­ вательства, — вроде того студента, заболевшего анги­ ной, о котором я рассказал в своем месте. Они со­ ставляли часть тех «не сознавшихся», которых вооб­ ще не так много было в камерах .

Я уже указал, что за все время моего пребывания в тюрьме я насчитал только двенадцать человек, имев­ ших мужество «не сознаться» даже после самых тя­ желых резиновых допросов. Не сознаваться, если не применялись палочные аргументы — заслуга не вели­ кая, но не сознаться, когда после допроса приходи­ лось иной раз быть замертво доставленным в лаза­ рет — совсем другое дело. Вот таких мужественных людей я насчитал всего двенадцать из тысячи, про­ шедших передо мною. Громадное большинство «во всем сознавшихся» относилось к этим единицам с явным недоброжелательством, хотя, может быть, и с тайным уважением. Но недоброжелательство брало верх. А, ты после истязаний все же не пожелал со­ знаться, а я вот не вытерпел, «сознался». Ты значит хочешь быть лучше меня? В забытом рассказе Лео­ нида Андреева «Тьма» эта психология выражена в сжатой формуле — в словах проститутки, обращенных к революционеру: «Как ты смеешь быть хорошим, когда я плохая?» Надо сказать, однако, что недобро­ желательство это никогда не проявлялось в грубых формах. Но в других тюрьмах оно, судя по рассказам, доходило до границ невероятного .

В середине 1938 года в нашу камеру № 79 попал привезенный из Челябинска и Свердловска «вреди­ тель», просидевший по три месяца в тюрьмах каждого из этих городов. Он, конечно, пришел в восторг от «райских условий» нашей бутырской жизни, рассказал жуткие вещи о быте провинциальных тюрем в этих городах, где спешно были выстроены и новые тюрем­ ные бараки. Но бараки эти предназначались только для «уже сознавшихся». «Еще не сознавшиеся» сидели в тюрьме, где к ним применялись провинциальные методы воздействия — вроде тех, о которых расска­ зывал нам доставленный в Бутырку из Баку член азербайджанского ЦИК’а Караев. Если все эти воз­ действия все же не приводили к желанному резуль­ тату, то упорствующему говорили: «Ну, хорошо же, завтра переведем тебя в барак № 1». Это был барак «сознавшихся», знаменитый на всю тюрьму. Староста в нем был некий звереподобный грузин, вполне усво­ ивший себе формулу андреевской проститутки. Упор­ ствующего доставляли в этот барак и сообщали: «Вот этот не хочет сознаваться!» — «А, ты не хочешь со­ знаваться, а я вот сознался? Ты хочешь быть лучше меня? Как ты смеешь быть хорошим, когда я плохой?

Ну погоди же!» — И начинались пытки, перед кото­ рыми бледнели все тюремные истязания. Грузин на­ чинал с того, что сажал упорствующего по гсрло в полную мочей бочку — парашу и держал в ней его сутки. Если это средство не помогало, начинались пытки, о которых и вспоминать не хочется... Слава барака № 1 была столь велика, что многие упорство­ вавшие в тюрьме, предпочитали «сознаться» при пер­ вой же угрозе отправки их в этот барак... Грузин был зверь и выродок. Но весь барак, сотни людей смотре­ ли и видели, некоторые, быть может, помогали, неко­ торые быть может злорадствовали... Вот до какого озверения может довести людей озверевшая совет­ ская власть!

Можно спросить: как же при всем этом люди сохраняли еще свой разум, не сходили с ума? Многие сходили. И еще удивительно, что в общем лишь не­ большой процент заключенных заболевал душевно .

Впрочем, для них, тихих и буйных, было отведено в Бутырке обширное помещение. Кандидатов в «тихие»

мы не один раз наблюдали среди наших сокамерни­ ков. Сидит человек и горько плачет, не переставая, никакие утешения и уговоры не помогают. Или в пол­ ном отчаянии сидит молча, уставясь глазами в одну точку, сидит часами, отказываясь от еды, не вступая в разговоры, не отвечая на вопросы. Потом то один, то другой из них, вызванный на допрос «вез вещей», больше не возвращался в камеру. Дежурный по кори­ дору приходил за их вещами и уносил их куда-то .

Ну, значит — попал уже бедняга, в тихое или буйное отделение. А о «слегка тронутых», вроде румынского летчика, или инженера Пеньковского, я уж и не го­ ворю .

Когда меня в ноябре 1937 года отправили в пер­ вый раз на Лубянку, я, в ожидании отправки, часа три просидел в изразцовой трубе бутырского «вок­ зала». В соседней трубе безумолчно гудели два голо­ са: тоненький фальцет и густой бас. Что-то неве­ роятное: в соседней трубе происходил как будто на­ стоящий допрос!

— Так ты, мерзавец, ни в чем не хочешь созна­ ваться? — гремел бас .

— Товарищ следователь, ну как же я могу при­ знаться?.. Верьте моей совести, ни в чем, то есть ни в чем не виноват! Ах, Господи Боже Ты мой, ну как мне, ну как же мне убедить вас, дорогой товарищ следователь! — жалобно плакался фальцет .

— Я тебе не «товарищ», сукин ты сын! Вот тебе!

Получай за «товарища»! — раздался гулкий звук оплеухи .

— Господин следователь.. .

— Получай за «господина»!

— Гражданин следователь, ради Бога не бейте меня!

Я долго пребывал бы в полном недоумении, если бы не раздался стук в соседнюю дверь и окрик: «Не шуметь в изоляторе!» Голоса смолкли, но через минуту-другую диалог возобновился в прежних тонах .

Душевнобольной разыгрывал сцену в лицах: густой бас — это был «следователь», плачущий фальцет — он сам допрашиваемый... И неужели же этого боль­ ного человека тоже везли на допрос в Лубянку? Или, может быть, наоборот — из Лубянки привезли его в Бутырку, в камеру душевнобольных?

У многих из нас возникал вопрос: знают ли крем­ левские заправилы о нависшем над всем Советским Союзом кошмаре избиений и пыток в тюрьмах?

Надо полагать, что Кремль не мог не знать о всех тех преступлениях, какие именем его, творились по всем закоулкам страны, начиная с первопрестольной столицы. А если не знал — тем хуже: чего стоит такая власть, которая не знает, что творится именем ее среди бела дня, в пяти минутах ходьбы — от Кремля до Лубянки!

XVIII .

Сказка про белого бычка началась для меня в середине апреля: меня вызвал на допрос новый сле­ дователь, сменивший собою лейтенанта Шепталова .

Такого же возраста, как и Шепталов, но небольшого роста, более юркий и подвижный, «старший следова­ тель Чвилев» (как он отрекомендовался) на первом же допросе обнадежил меня следующим сообщением;

— Мы очень разгрузим ваше дело: значительную часть материала мы просто выбросим за борт. Ну вот, например, — он стал перелистывать синюю папку с «делом», — вот, например, покупали вы или нет бер­ данку — это оставим в стороне, тем более, что очной ставки со свидетелем дать вам не могу, он выбыл из Москвы. По той же причине не могу дать вам очной ставки со свидетелем вашего контрреволюционного выступления на Съезде Советов в Москве, в апреле 1918 года. Оставим в стороне и дело о свидании с академиком Тарле, — ну, это по особым причинам .

Выбросим и обвинение в участии в московском съезде группы эсеров летом 1935 года, так как наведенные справки подтверждают, что все это время вы, дей­ ствительно, не выезжали из Саратова. И еще одно за борт: саратовские эсеры взяли назад свое показа­ ние о вашем авторстве известной вам прокламации .

А обвинение вас каширским соседом о предосудитель­ ных разговорах с неизвестными лицами не заслужи­ вает большого доверия... Остается немного, но до­ статочно веское, о чем мы потолкуем с вами в сле­ дующий раз. Но сперва мне хотелось бы уяснить себе, чем вы были заняты не десять и двадцать лет тому назад, а вот в самый последний год перед вашим арестом, когда вы жили в Кашире и так часто прожи­ вали днями в Москве, не имея на это, прибавлю, ни­ какого праваПосле этого предисловия он взял лист бумаги и стал записывать все то, что я ему рассказал о моей работе в 1936-1937 году для Государственного Лите­ ратурного Музея. Спросил фамилию директора. Поин­ тересовался — есть ли в библиотеке Музея мои книги?

Вон оно куда пошло! Повидимому, у этого старшего следователя Чвилева было время читать «всякий контрреволюционный вздор»!

Заполнив все это, он отпустил меня с обещанием «вплотную заняться» моим делом. Весь допрос про­ должался не более часа, и старший следователь Чвилев напутствовал меня словами: «До скорого свида­ ния!». Это скорое свидание состоялось, однако, только через месяц, в середине мая, когда тюремному сиде­ нию моему пошел уже месяц двадцатый .

За это время много событий свершилось и в са­ мой тюрьме, и за ее стенами. В Таганской тюрьме мы стали замечать, что каждую субботу вечером вызы­ вают поодиночке то одного, то другого «с вещами» .

По верным тюремным признакам мы знали, что эти субботние счастливцы идут на свободу... Ничего по­ добного не приходилось наблюдать в Бутырке. Это нисколько не мешало тому, что одновременно с осво­ бождением единиц на волю, десятки шли обычным порядком по этапу в концлагери. При мне в камере № 62 это произошло два раза, в апреле и мае: каж­ дый раз вызывали «с вещами» сразу по пятнадцать человек. Во вторую из этих этапных партий попал и мой сосед по нарам, доктор Здравомыслов, к кото­ рому питаю живейшую благодарность: так вниматель­ но старался он разными тюремными микстурами по­ править мое значительно пошатнувшееся здоровье .

Камера наша редела; к июню месяцу в ней оставалось лишь тридцать человек .

А за стенами тюрьмы в это время происходили следующие, касающиеся меня события. Передав в бутырский тюремный банк на мое имя 50 рублей в марте месяце, В. Н. уехала домой в Царское Село, откуда в начале апреля отправила мне почтовым пе­ реводом такую же сумму по старому адресу, в Бу­ тырку. Но вскоре перевод вернулся к ней обратно с пометкой: «Адресат выбыл». Куда? Чтобы узнать это, В. Н. в начале мая снова отправилась в Москву .

В Бутырке ей подтвердили только, что «выбыл», а куда — не могли или не хотели сообщить; это же их не касается. На Лубянке тоже не удалось ничего до­ биться. Наконец, В. Н. узнала, что все такие справки теперь сконцентрированы в канцелярии областной московской тюрьмы, адрес которой носит идилличе­ ское название — «Матросская Тишина». Отправилась в «Матросскую Тишину» и узнала, что я переменил местожительство — переведен в Таганку. Немедленно направилась туда — и там у нее приняли 50 рублей на мой месячный «текущий счет». Значит, верно, — я в Таганке .

Затем В. Н. отправилась в Коллегию защитников, чтобы поручить одному из ее членов ведение моего «дела». Там любезно согласились взять все хлопоты на себя, но для этого предложили сперва узнать — по какой статье или по каким статьям предъявлено мне обвинение?

В. Н. снова вернулась в «Матросскую Тишину» и добилась нужной справки, которая не мало ее пора­ зила: оказалось что мне еще... не предъявлено никакой статьи! И это после двадцатимесячного содержания в тюрьме «под предварительным следствием»! С та­ кими неутешительными — или утешительными? — сведениями вернулась В. Н. в Коллегию защитников, где были немало удивлены таким сообщением и зая­ вили, что пока статья не предъявлена — Коллегия защитников лишена возможности взять на себя веде­ ние дела; вот когда предъявят статью — «мы к вашим услугам».. .

Наконец последнее, что посоветовал В. Н. сделать один московский друг, писатель, сам недавно испы­ тавший прелести Таганки: она отправила Молотову и «самому Сталину» по экземпляру первого тома мо­ ей монографии о Салтыкове-Щедрине с приложением писем, в которых указывала, что автор этой книги, ее муж, вот уже двадцать месяцев сидит в московских тюрьмах без предъявления ему обвинительного акта и статьи .

Больше В. Н. ничего не могла сделать — и вер­ нулась домой в Царское Село ожидать не у моря непогоды .

В это самое время «вплотную занялся» моим де­ лом и старший следователь Чвилев. Как я потом узнал* он отправился в Государственный Литературный Му­ зей и попросил его директора, В. Д. Бонч-Бруевича, дать обо мне и моих литературных работах исчерпы­ вающую справку. Мне рассказывали потом сотрудники и сотрудницы Музея, что после этого посещения В. Д. Бонч-Бруевич всех их поднял на ноги: посылал в Ленинскую библиотеку (бывший Румянцевский Му­ зей) за нужными для моей литературной характери­ стики книгам, давал перестукивать на машинке вы­ держки из них и отдельные части составляемой им обо мне литературной «справки». Она вышла объеми­ стой, размером с целую большую статью в два печат­ ных листа. Вот было интересно прочитать такую ис­ черпывающую критическую статью о самом себе!

Но она была передана старшему следователю Чвилеву при вторичном посещении им Музея. Думаю, что этой статье я в значительной степени обязан своим освобождением. Конечно, в «ежовские времена» она не произвела бы никакого эффекта, но теперь времена слегка изменились: как раньше попал я в волну арестов, так теперь выплыл на свет божий в волне освобождений .

Старший следователь Чвилев не ограничился этим: он пожелал прочитать мою книгу «Год Рево­ люции», быть может, в чаянии найти там какие-нибудь «контрреволюционные» места. Достал эту книгу в Ленинской библиотеке и сделал из нее ряд выписок, которых и приложил к моему «делу». Выписки эти были совершенно неожиданного содержания, как я увидел это на следующем допросе .

Он состоялся в середине мая. В следовательской камере, кроме Чвилева, находился еще один молодой человек в военной форме, — не то помощник стар­ шего следователя, не то обучавшийся следователь­ скому делу новичок, молчаливый ассистент.

Чвилев встретил меня словами:

— Ну-с, теперь я достаточно ознакомился и с ва­ шим делом и вообще с вашей деятельностью. Должен сказать, что часть материалов, которые мы в прошлый раз выбросили за борт только для облегчения нашего судна, теперь отпала бы и по другой причине — в виду отсутствия состава преступления. Вот, напри­ мер, обвинение в контрревелюционной речи в апреле 1918 года. Из вашей книги «Год Революции», вышед­ шей как раз в то время, я мог убедиться, что такое обвинение не имеет под собой оснований. Я сделал ряд выписок из этой книги и приложил к делу. Вот, прочти, — обратился он к своему мочлаливому ассис­ тенту, — это занятно!

Тот стал читать ряд перестуканных на машинке страниц, некоторые строки были густо подчеркнуты красным карандашем. Мне тоже было «занятно», что «занятного» нашел следователь в моей книге и какие выписки из нее сделал? В этом дневнике революции 1917 года есть заметка под заглавием «Улица», поме­ ченная 8-м июля, написанная после неудачного июль­ ского восстания большевиков. В ней я с негодованием отзываюсь о брошенном тогда В. Л. Бурцевым обви­ нении Максима Горького и Ленина в том, что они — шпионы, подкупленные немецкими деньгами.

Я по­ лагал, что именно это место и ему подобные выписаны следователем Чвилевым, и спросил его:

— Можно узнать, что именно выписано вами из моей книги?

— Да так, ничего особенного. Это ряд ваших отзывов о Максиме Горьком: занятно, очень занятно!

В книге, действительно, была полемическая за­ метка о Максиме Горьком, как публицисте. В ней, насколько помню, указывалось, что в 1914 году этот путанный человек был «оборонцем», в 1917 году стал «интернационалистом», а потом струсил Октябрьской революции и стал писать «Несвоевременные речи» .

Не лучше ли ему, Максиму Горькому, бросить публи­ цистику, в которой он так бездарен, и вернуться к художественному творчеству, в котором его сила?

Мне было «занятно», что все это показалось «занят­ ным» теткиным сынам. Не в первый раз замечал я, что отношение партийных людей к этому писателю бывало не только отрицательным, но иногда даже и враждебным .

— Так вот, — продолжал между тем старший следователь Чвилев, — мы выбросили за борт весь обвинительный балласт, но после него остался серь­ езный и тяжелый груз — показания против вас Фера­ понта Ивановича Седенко-Витязева. Их за борт не выкинешь, они остаются в полной силе .

Я ответил, что остается в силе и прежнее мое заявление: всё, что в этих показаниях касается меня — дикий бред. Установить правду можно только очной ставкой с Седенко, в которой мне было отказано .

К тому же я далеко не уверен, что он теперь не взял обратно свои показания .

— Очная ставка продолжает оставаться неосу­ ществимой, взять обратно свои показания он не мог, а потому давайте-ка шаг за шагом пройдем за всеми его выставленным против вас обвинениям .

И мы стали «шаг за шагом» проходить по всем протоколам допросов Витязева-Седенко.

Это был са­ мый длительный допрос, выдержанный мною (если не считать памятной ночи со 2-го на 3-е ноября) :

допрос продолжался от обеда и до ужина. На каждое обвинение я отвечал решительным его отрицанием, приводя ряд доводов. Всё это подробно закреплялось в протоколе допроса, продолжавшегося шесть часов .

К концу его оба мы устали. Молчаливый ассистент давно уже дремал на своем стуле. Заканчивая допрос и как бы подводя ему итог, старший следователь

Чвилев бросил:

— А впрочем — Ферапонт Иванович был сволочь порядочная!

Меня больно кольнуло и грубое ругательство, и слово «был», как бы подтверждающее, что СеденкоВитязева нет уже в живых. Но жив он или нет — был он человек честный, убежденный, был энергичный и самоотверженный политический и литературный дея­ тель. Это я и высказал лейтенанту Чвилеву (к слову сказать — он, как и Шепталов, тоже был лейтенан­ том).

Чвилев ничего на это не ответил и, отпуская меня, пообещал:

— Скоро увидимся!

Я давно уже привык к теткиному «скоро», — ведь еще в августе 1938 года следователь сообщил мне, что теперь «ждать уже недолго» и что я «скоро»

покину стены тюрьмы. И вот теперь — май 1939 года, девять месяцев прошло, срок женской беременности, а я всё еще не могу родиться на свет божий из чрева тюрьмы — куда бы то ни было: в изолятор, в концлагерь, в ссылку, на свободу.. .

XIX .

На этот раз «скоро» продолжалось только месяц .

Суббота 17 июня 1939 года была для меня многозна­ менательным днем. Начать с того, что после ужина, в совершенно неурочное время, меня выкликнули в дверную форточку и вручили денежную квитанцию на 50 рублей. Обыкновенно, такие квитанции выдава­ лись гуртом, десяткам заключенным сразу, и всегда по утрам.

Кто-то из товарищей сказал:

— Торопятся. Это значит, что сегодня суббота, выпускают на свободу.. .

И действительно — свершилось.. .

В десятом часу вечера после поверки, когда мы уже собирались ложиться спать, меня выкликнули — «с вещами»! Камера тихо загудела: «На волю, на во­ лю», раздались поздравления и пожелания. Я, однако, решил не поддаваться этой уверенности, чтобы не испытать горького разочарования: а, может быть, переводят в другую тюрьму? В коридоре у меня ото­ брали казенные вещи — одеяло, кружку, миску, лож­ ку — и повели не в обычную следовательскую комна­ ту во втором этаже тюрьмы, а к канцелярии и выходу .

Там велели сложить вещи в небольшой пустой камере, а меня повели в соседнюю, где за письменным столом уже восседал лейтенант Чвилев. Перед ним на столе лежала синяя папка с моим «делом» .

— Дело ваше закончено, — сказал он мне. — Тщательно обсудив все его обстоятельства, рассмот­ рев его всесторонне, советская власть, народный ко­ миссариат внутренних дел и коммунистическая партия решили: приговорить вас.. .

Тут он сделал эффектную паузу: приговорить — к чему? К расстрелу? К изолятору? К концлагерю?

К ссылке? — Но, выдержав паузу, он торжественно закончил:

— Приговорить вас — к освобождению!

Безграмотно, но эффектно .

Поблагодарив в его лице «советскую власть, на­ родный комиссариат внутренних дел и коммунисти­ ческую партию» за суд скорый и милостивый, я спро­ сил старшего следователя Чвилева — будут ли мне возвращены бумаги, взятые при обыске? Он перели­ стывал мое «дело» (на синей обложке которого я прочел надпись красным карандашем: «к прекраще­ нию») и дал мне прочитать акт о сожжении взятых у меня при обыске материалов, как «не имеющих отношения к делу»... Погибли толстые тетради житей­ ских и литературных моих воспоминаний, которые я писал в течение трех лет! Как жалко было затра­ ченного труда! Право, я готов был бы еще месяцы просидеть в тюрьме, лишь бы получить обратно эти мои тетради.. .

Критически оглядев меня и мой костюм, следо­ ватель Чвилев недоуменно заметил:

— Как же вы в таком виде пойдете по улицам Москвы?

Действительно, вид был возбуждающий сожале­ ние: брюки «галифе» с заплатами — еще куда ни шло, а вот пиджак представлял собою нечто неопи­ суемое. Кроме того — в Таганской тюрьме я ни разу не стригся и не брился. Вид лица совершенно соот­ ветствовал виду костюма. А если прибавить к этому, что, просидев двадцать один месяц в тюрьме, я за последние пятнадцать месяцев ни разу не выходил из камеры на прогулку, то можно себе представить, как я должен был выглядеть.. .

— Ничего, — успокоил я следователя, — пиджак я сниму, а одену купленную в лавочке рубашку, под­ пояшусь веревочкой... А к тому же — мне решительно все равно, что подумает обо мне публика .

— Вам все равно, но нам не все равно. Скажут — вот в каком виде выпускаем мы людей из тюрьмы!

Этому разговору приписываю я то обстоятель­ ство, что процедуру выпуска моего из Таганки наме­ ренно задержали до часа ночи, когда народа не так уж много на улицах Москвы .

Старший следователь Чвилев, прощаясь, напут­ ствовал меня:

— Ну, желаю вам никогда больше не попадать к нам!

— Это зависит не от меня, а от вас, — ответил я, прощаясь с ним на ходу .

Меня отвели в соседнюю камеру, где лежали мои вещи. В ней я просидел долго. Странное дело: не испытывал никакого прилива бурной радости. Чув­ ства были притуплены. Думалось только: ну, слава Богу, дело кончено.. .

Через час пришел нижний чин для обыска. Тща­ тельно рассмотрел все мои вещи. Потом — «раздень­ тесь догола!» — и начался в последний раз столь знакомый и всегда столь унизительный ритуал. На берег радостный выносит мою ладью уж не девятый, а пятьдесятый вал.. .

Нижний чин ушел, я оделся и снова долго ждал .

Потом он явился, велел оставить вещи в камере, и по­ вел меня через двор к корпусу квартир высшего тю­ ремного начальства. Поднялись в третий этаж. Во вто­ ром этаже, квартира коменданта, играли на рояле, раздавались звуки веселых голосов. Странно было слышать все это в стенах тюрьмы... В третьем этаже — канцелярия коменданта, меня ввели в его кабинет .

Часы показывали одиннадцать. Комендант, усатый старик, вероятно, служака еще царских времен, глядя на лежащий перед ним лист анкеты, стал экзамено­ вать меня: фамилия, имя, отчество, когда арестован.. .

На мой ответ — «29 сентября 1937 года» — еще раз переспросил и, посмотрев на меня, покачал головой:

вероятно такие сроки заключения были необычны для Таганской тюрьмы. Затем он подписал ордер о моем освобождении, передал его конвоиру, который повел меня в соседнюю комнату, где стрекотали пи­ шущие машинки и какой-то тюремный чин сидел за письменным столом .

Он огласил бумагу — мое обязательство: н и ­ к о г д а, н и к о м у, даже самым близким людям, н е р а с с к а з ы в а т ь о том, что я видел и слышал в тюрьме или сам пережил в ней; неисполнение обя­ зательства грозило арестом и новым возвращением в тюрьму, б е з надежды когда-либо выйти из нее .

Я молча подписал обязательство. Как же, однако, боялись «советская власть, народный комиссариат внутренних дел и коммунистическая партия», что их тюремно-пыточная правда выйдет когда-нибудь на свет божий! Но, по словам Писания, нет ничего тайного, что не стало бы явным.. .

Конвоир отвел меня в прежнюю камеру и ушел .

Прошел еще час. Но тут события пошли уже быстрым темпом. Меня отвели в канцелярию тюрьмы, еще раз опросили по анкете, потом вернули мне чемодан, ча­ сы, паспорт, золотое обручальное кольцо (все эти вещи, неведомо для меня, переезжали за мной из Бубырки на Лубянку, оттуда обратно в Бутырку, от­ туда в Таганку; надо воздать честь образцовой по­ становке дела в тюремных кладовых). Взяли у меня денежные квитанции, взамен которых выдали все причитающиеся мне по моему тюремному «текущему счету» деньги, что-то около семидесяти рублей с ко­ пейками. Потом начальник канцелярии вручил мне освободительный документ.

Этот листок лежит теперь передо мною:

–  –  –

В этом документе особенный интерес представляет номер исходящей бумаги: судя по нему, можно пред­ положить, что за полгода, с начала 1939 года, из Таганской тюрьмы вышло на волю 393 человека;

я был 394-ым. Скромное число, если сравнить его с общим числом заключенных в этой тюрьме, с числом депортированных за эти же полгода в ссылки, конц­ лагеря, изоляторы!

Но — все хорошо, что хорошо кончается. Осво­ божден в связи с прекращением дела, без предъявле­ ния статьи обвинения и за отсутствием состава пре­ ступления, просидев за это в тюрьме только 21 ме­ сяц... И как мало счастливцев, дела которых закон­ чились бы столь же быстро — столь же благополучно!

Наконец, все формальности закончены. Уже час ночи. Я беру свои вещи — в одной руке чемодан, в другой связанная в узел шуба с меховой шапкой — и конвоир ведет меня широким коридором к желез­ ным воротам и железной калитке тюрьмы. Там воо­ руженная стража проверяет ордер о выпуске —и я на улице, глухом и безлюдном Таганском переулке .

Прощай, тюрьма!

Эти места Москвы мне совершенно незнакомы, но язык до Киева доведет. Где-то вдали гудит трам­ вай, он ходит до двух часов ночи. Добираюсь после ряда пересадок и ожиданий у трамвайных остановок до другого конца Москвы. С последним трамваем еду к родственникам В. Н., на авось — в Москве ли они летом? Немногочисленная трамвайная публика взи­ рает на мою фигуру с диким недоумением .

В глухом переулке, который мне надо было пере­ сечь, сойдя с трамвая, загородили мне дорогу такие же, как я, два оборванца .

— Что в чемодане?

— Вещи из тюрьмы .

— В какой сидел?

— В Таганке .

— Ну, пойдем, Мишка! Это свой!

А Мишка пожелал мне вдогонку:

— Смотри, не засыпься!

Он, вероятно, думал, что чемодан-то я несу из тюрьмы, а узел с вещами где-нибудь по пути да под­ тибрил.. .

Был третий час ночи, когда я перебудил стуком в дверь коммунальную квартиру. Из-за двери сонные голоса ворчливо ответили мне, что таких-то нет, они на даче, а ключ от комнаты взяли с собою. Куда мне было деваться в середине ночи? К счастью, я вспом­ нил, что в соседней комнате жила знакомая мне ми­ лая интеллигентная старушка, которая по доброте своей, вероятно, не раз сокрушалась о моей участи .

— А гражданка Голубева дома?

— Дома. Спит .

— Разбудите ее, пожалуйста, и попросите выйти .

Но она еще не спала, вышла на шум в переднюю и отворила дверь. В передней было темно и столпив­ шиеся коммунальные жильцы не могли испугаться моего вида. Я громко объяснил ей, что только что приехал в Москву, явился прямо с вокзала и теперь, не найдя родственников, не знаю как быть. Она пред­ ложила мне гостеприимство, увела в свою комнату, там обняла меня и поплакала надо мной. Вид мой был, надо полагать, внушающий сострадание. Потом захлопотала, приготовила на электрической печурке чай (настоящий! китайский! сколько времени я его не пил!), угостила какими-то невероятно вкусными явствами, вынула бутылку вина, — и вообще, говоря словами народной сказки, накормила, напоила и спать положила: постелила мне на диване постель (настоя­ щие простыни! настоящая пуховая подушка!), и сама улеглась за ширмой на кровати .

Но спать я, конечно, не мог. Было уже совсем светло, четыре часа утра, а на столе рядом с диваном лежала пачка свежих газет. Я, как голодный, наки­ нулся на них и читал до позднего утра, узнавая, что делается на белом свете. Впрочем за этот год и де­ вять месяцев на свете не произошло ничего хоро­ шего.. .

Утром милая старушка, продолжала хлопотать .

Увидев мой внешний вид, она «экипировала» меня с головы до ног: достала новую пиджачную пару свое­ го за год перед этим скончавшегося мужа — спасибо покойнику, был он одного со мной роста — нашла цветную мужскую рубашку, галстук, туфли, летнюю шляпу — и я мог бы сойти за прилично одетого советского гражданина, если бы не волосы и борода .

Немедленно же отправился я к парикмахеру. Тот, брея меня, заметил: «Давненько, гражданин, не изво­ лили бриться!», — а потом прибавил: «Видно с се­ вера приехали, совсем не загорели!». «Из-за полярно­ го круга!» — ответил я, видя в зеркале свое белое, как бумага, лицо. Потом отправился на почту и дал В. Н. телеграмму: «Переменил квартиру, пиши», на что она мне телеграммой же ответила: «Уточни ад­ рес».. .

Адрес я «уточнил» у старушки Голубевой: род­ ственники В. Н. жили на даче неподалеку от Москвы .

В то же утро поехал к ним, произвел радостный фу­ рор своим появлением и стал жить под их гостепри­ имным кровом. Лежал целый день в саду и в лесу под соснами, загорел, отдышался и приходил в нор­ мальный вид. Только недели через две стал я немного приходить в себя и впервые осознавать — вот она — воля! Можно и отдохнуть после всего пережитого и перенесенного. А много ли я перенес по сравнению с другими тюремными страстотерпцами?. .

XX .

На этом можно бы и остановиться — рассказ о тюрьмах и ссылках закончен. Но так как тюрьмы и ссылки эти продолжали отражаться и на последую­ щих годах моей «свободной жизни», то прибавлю еще небольшой эпилог .

Начать с того, что, выйдя из тюрьмы, я немед­ ленно повторил свое ходатайство о «снятии судимо­ сти», которое в первый раз послал еще в марте 1937 года в «Комиссию Всероссийского Центрального Ис­ полнительного Комитета». Тогда ответа от Комиссии я не дождался, вместо нее ответил через полгода НКВД — моим арестом. Теперь я, повторяя свое хо­ датайство, указывал, что только что освобожден из вторичной многомесячной тюрьмы — без предъяв­ ления статей обвинения и за прекращением дела в виду отсутствия состава преступления.А это само по себе должно свидетельствовать, что ныне нет ни­ каких оснований против снятия с меня судимости и против возможности дать мне жить и работать дома, в городе Пушкине. Ответ пришел скорее, чем я мог ожидать — в виде подарка на Новый Год: 31 декабря 1939 года В. Н. получила извещение от Комиссии, что в снятии судимости мне отказано без объяснения мотивов. Это значило, что я не могу вернуться домой, не могу жить в Царском Селе, ныне городе Пушкине .

И, однако, я жил в нем все время до эвакуации его советской властью в сентябре 1941 года. Обязан я этим московскому Государственному Литературному Музею и главным образом милой девушке, саратов­ ской брюнеточке .

Немного отдышавшись под подмосковными со­ снами и приведя себя в человеческий вид, я отпра­ вился в Москву повидать верных друзей-писателей (и всего-то их было два) и побывать в Гослитмузее, как именовался он в сокращении. Там я узнал, что, вероятно, Музею я и обязан своим освобождением .

В Музее предложили мне начать с нового года но­ вую работу и для этого дали мне командировку на три месяца в Ленинград по делам Музея, а также дали и справку о моей предыдущей работе в нем .

Вот и еще один документ лежит передо мной. По этому командировочному удостоверению проехал я в августе месяце домой к семье. Отдельный домик, в котором жила семья, принадлежал местной Сана­ тории, и новый управдом, безграмотный и наглый коммунист, товарищ Гущин, встретил меня почему-то в штыки. Он ничего не знал о моей тюремной эпопее, но, видимо, подозревал что-то. Взяв для прописки мой паспорт и командировочное удостоверение, он, вернувшись из участка, сообщил мне, что меня тре­ бует к себе начальник паспортного стола. Очевидно, товарищ Гущин что-либо наговорил обо мне, как человеке подозрительном. Я пошел. Начальник пас­ портного стола оказался начальницей, — женщиной лет сорока в милицейском мундире.

Испытующе гля­ дя на меня, она сказала:

— Надо заполнить о вас небольшую анкету .

И стала ее составлять.

Боже мой, сколько анкет пришлось мне заполнить о себе за эти годы! Уж никак не менее числа раз обряда голого крещения по теткиному ритуалу! Дойдя до конца анкеты, началь­ ница отрывисто спросила:

— В ссылке не были?

И не дожидаясь ответа, посмотрела в паспорт и сама себе ответила:

— Нет, конечно, не были!

Ах милая, милая трижды милая кудрявая брюне­ точка,..........! Без твоего «служебного упущения» ни­ какое командировочное удостоверение не помогло бы!

— Не понимаю, для чего вся эта анкета, — ска­ зал я, когда опасный риф был пройден. — Перед вами мой паспорт и командировочное удостоверение .

Если этого вам мало, то вот еще справка из Союза Писателей о том, что я являюсь профессиональным литератором, а вот справка от Гослитмузея о моих работах для этого учреждения. В чем же дело?

Рассматривая предъявленные справки, начальни­ ца подобрела, прописала и вернула мой паспорт и все документы и на прощанье сказала:

— Простите, товарищ писатель, что потревожила вас!

Так благодаря совместному действию Гослитмузея и милой брюнеточки мне удалось временно пропи­ саться в Царском Селе, а когда трехмесячный срок командировки истек — получить продление ее еще на три месяца. За это время я подготовил для Музея большую работу — «История стихотворений Алек­ сандра Блока» и в конце декабря отвез ее в Москву, в окрестностях которой поселился на полгода, чтобы провести для Музея еще одну большую архивную работу .

В середине 1940 года В. Д. Бонч-Бруевич был отставлен от созданного им Музея: старое поколение большевиков не в чести у кремлевских заправил. На­ значенный на его место новый директор предложил мне быть представителем Гослитмузея в Ленингра­ де, — и с июля 1940 года я прочно осел в Царском Селе, получая каждые три месяца новые удостовере­ ния о продлении моей командировки еще на три ме­ сяца, чтобы иметь возможность каждый раз «времен­ но» прописываться в городе Пушкине .

Так прошел целый год — до начала русско-гер­ манской войны летом 1941 года. Вскоре мне пришлось, в связи с нею, пережить по воле НКВД день, который я считаю с а м ы м о п а с н ы м днем моей жизни .

Но незадолго до этого опасного дня удалось пере­ жить один и радостный день — всё благодаря милой брюнеточке .

26-го мая 1941 года кончался срок моему паспор­ ту и я с некоторой тревогой ожидал этого дня. Я знал, что при получении нового паспорта, обыкновенно, происходит опасная волокита. Старый паспорт мили­ ция чаще всего передает в НКВД, заявляя: «Приходи­ те за новым недели через две». А за это время органы НКВД производят тщательное исследование обстоя­ тельств дела, и не раз случалось, что, придя через две недели, гражданин, вместо нового паспорта, по­ лучал предписание немедленно покинуть город Пуш­ кин, а иной раз, вместо нового паспорта, получал но­ вую тюремную квартиру. Все это меня тревожило, но выхода не было, надо было идти напролом .

В день окончания срока паспорта я явился в ми­ лицию, к начальнику паспортного стола; прежней на­ чальницы уже не было, ее заменял молодой человек .

Я предъявил ему паспорт и все документы, заявив, что я — уполномоченный московского Государствен­ ного Музея (очень хорошо действует на советских чинуш слово «уполномоченный»), и что паспорт мне необходим спешно — через несколько дней мне надо выехать по делам в Москву (никуда выезжать мне не надо было).

Изложив все дело, я спросил, когда могу я зайти за новым паспортом? Рассмотрев вни­ мательно все предъявленные документы и особенно внимательно паспорт, начальник стола неожиданно для меня сказал:

— Зачем заходить? Подождите здесь минут двад­ цать .

Забрал все мои бумаги и ушел с ними к началь­ нику милиции. Эти двадцать минут провел я в вол­ нении, не зная, поможет ли и на этот раз милая брю­ неточка?

Вскоре начальник паспортного стола вернулся, вручил мне обратно мои бумаги, положил на стол передо мною новый уже заполненный и на этот раз бессрочный паспорт и, передавая перо, сказал:

— Напишите свою фамилию вот тут на паспорте .

Я написал, но должен сказать, что вместо моей подписи получилось какое-то гоголевское «Обмокни», так задрожала моя рука — на этот раз от неожидан­ ной радости.. .

Теперь я спокойно мог жить и работать дома .

Однако «спокойно жить» пришлось не долго .

Через месяц, 22-го июня, грянула война. Фронт быстро откатывался к Петербургу. С 28-го июня проезд из Царского Села в Петербург стал разрешаться только по особым пропускам, и я крепко засел дома на июль и август. А фронт подкатывался. В середине июля был оставлен Псков, в середине августа — Нарва, бои шли уже под Гатчиной. Царское Село ежедневно бомбили немецкие аэропланы. Стало ясно, что скоро будет эвакуировано и Царское Село. Мы с В. Н .

решили положиться на судьбу и не трогаться с места .

Но внезапно пришлось «тронуться»: неожиданно и спешно выехать в Петербург. 30-го августа, в пять часов утра, разбудил нас милицейский чин и вручил мне повестку от местной милиции с предложением немедленной явки в нее. Мы с В. Н. отправились в милицию. Там я получил пропуск в Ленинград и по­ вестку, согласно которой я в это же утро должен явиться «в Главное Управление Милиции на площади Урицкого дом № 6, этаж 4-ый, комната 202, к следо­ вателю Николаеву». Пропуск у меня был, но В. Н. не хотела отпускать меня одного — и с великим трудом получила пропуск и для себя, после того как я кате­ горически заявил, что без жены не поеду, могут аре­ стовать меня и везти под конвоем. Не до конвоев им было — и В. Н. получила пропуск .

Часов в девять утра были мы уже в Петербурге, но к следователю Николаеву я не заявился, решив отправить к нему сперва лазутчика на разведку. Была суббота - я решил «прорезать» и ее, и воскресенье, — никуда не являясь. Мы бросили якорь в семье моего друга, скончавшегося, быть может, к счастью для не­ го, полгода тому назад. Вдова его была человеком решительным, находчивым и энергичным. Я попросил ее отправиться в понедельник 1-го сентября, вместо меня, к товарищу Николаеву — но с письмом от меня .

В письме я сообщал, что еще третьего дня прибыл из Пушкина в Ленинград по его вызову, но внезапно захворал и нахожусь теперь на квартире такой-то, адрес такой-то .

Пока прошли два дня — мы с В. Н. посетили ряд петербургских друзей. Все в один голос советовали не являться по этому вызову НКВД и рассказывали всякие ужасы о судьбе «политически подозрительных»

людей, которых немедленно и насильственно эвакуи­ руют из Петербурга. Рассказывали, что все бывшие на учете эсеры и меньшевики были погружены на две баржи и отправлены вверх по Неве. По пути аэро­ план (вражеский или свой?) так удачно сбросил бом­ бу, что обе баржи со всеми пассажирами пошли ко дну. Советовали «объявиться в нетях», перейти на подпольное положение и не лезть добровольно в пасть НКВД, а ждать неминуемого развертывания военных событий .

Но вернувшаяся в понедельник утром от следова­ теля Николаева вдова моего друга успокоила: вы­ слушав ее и прочитав мое письмо, товарищ Нико­ лаев милостиво изрек:

— Пусть возвращается домой в Пушкин и ждет там.. .

Чего «ждать» однако?

Мы с В. Н. решили еще день погостить в Петер­ бурге, благо вырвались в него через запретный кор­ дон. Но вдруг — в середине ночи на 2-ое сентября получил я на квартире в Ленинграде новую повестку от следователя Николаева — об обязательной явке к нему в 11 часов утра, «независимо от состояния здоровья». Посоветовались с В. Н. и решили — надо лезть удаву в пасть, будь, что будет!

В назначенный час явился. В приемной перед комнатой № 202 — толпа встревоженных людей, вы­ званных такими же повестками и ожидающих оче­ реди. В комнате № 202 заседают десять следователей НКВД, вершат судьбы призванных к допросу. Толпа человек в полтораста — наполовину лица с немец­ кими фамилиями, наполовину «репрессированные» в свое время люди, вроде меня. Вызывают по очереди .

Некоторые после допроса возвращались обратно че­ рез приемную комнату, некоторые не показывались больше: их уводят другим ходом и они исчезают бесследно .

Считаю этот день 2-го сентября 1941 года — са­ мым о п а с н ы м днем в своей жизни: решался во­ прос — у ц е л е т ь или п о г и б н у т ь .

Прождав часа два, был вызван к столу следова­ теля Николаева. Последовало составление обычной анкеты (еще раз!), главный упор которой был направ­ лен на вопросы о прежней «судимости», о тюрьмах и ссылках. Отвечая, особенно подчеркнул, что из по­ следней тюрьмы освобожден два года тому назад за прекращением дела, без предъявления статей и в виду отсутствия состава преступления .

— Судимость снята? — спросил следователь .

— Нет еще .

— По какому же праву вы живете в Пушкине?

Ответил:

— Живу по временной прописке, как командиро­ ванный московским Государственным Музеем .

Следователь Николаев помолчал, что-то обдумы­ вая (в эту минуту решалась моя судьба), потом на­ писал какую-то резолюцию на анкете и сказал:

— Можете возвращаться в Пушкин. О дальней­ шем узнаете на месте .

Что же однако должен был я «узнать на месте»?

Во всяком случае, я пока что вышел живым из пасти удава. В тот же вечер мы с В. Н. уехали из Петербур­ га, не подозревая, что прощаемся с ним н а в с е г д а .

В Царском Селе за эти четыре дня сильно по­ чувствовалось приближение фронта. Горела Вырица, в немногих десятках верст от нас. На бульваре у Еги­ петских ворот стояло тяжелое шестидюймовое орудие и глухо ухало. Рядом с нашим домиком то и дело обстреливала небеса «зенитка», весь дом содрогался от ударов. Стекла наших окон были разбиты, рамы выбиты, двор и сад зияли воронками от аэропланных бомб .

Две следующие недели пришлось почти безвы­ ходно провести в «щели» — канаве в человеческий рост, сверху уложенной бревнами и засыпанной зем­ лей. Наконец, мы узнали: в ночь на 17-ое сентября все власти предержащие бежали из Царского Села в Петербург, а утром мы увидели на бульваре около нашего домика авангардные части немецких само­ катчиков.. .

Через несколько дней помещение милиции и мест­ ного НКВД было исследовано организовавшимся рус­ ским городским управлением. Из найденных там бу­ маг я узнал, как надо было понимать загадочные сло­ ва следователя Николаева: «Возвращайтесь в Пушкин, о дальнейшем узнаете на месте». — Был найден список четырехсот граждан города Пушкина, которые с семь­ ями подлежали а р е с т у и в ы с ы л к е. Назначен был и день для этого — 1 9 - о е с е н т я б р я.. .

Но события на фронте развернулись слишком ско­ ро, органам власти пришлось спешно самим бежать из города, и приказ об аресте не мог быть приведен в исполнение. Он опоздал только лишь на два дня!

В этом проскрипционном списке значились и мы с В. Н. Но судьбе на этот раз было угодно избавить меня от новых тюрем и ссылок, а нас обоих — от верной гибели .

Полагаю, что весь этот характерный эпизод яв­ ляется достаточной концовкой к теме о тюрьмах и ссылках, и заканчиваю им свое растянувшееся на со­ рок лет повествование.. .

** * В русской ссылке, в 1934 году, начал я писать эту книгу. Заканчиваю ее в 1944 году, в прусском из­ гнании... Тоже своего рода десятилетний «Юбилей»!. .

–  –  –

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОТ АВТОРА

ПЕРВОЕ КРЕЩЕНИЕ

ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

ЮБИЛЕЙ

ССЫЛКА

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО 235

БИ БЛИ О ГРАФ И Я:

«История русской общественной мысли» в 2-х томах, 1907, изд .

5-ое — 1918 «Об интеллигенции», 1907-1908, 2-ое изд .

«О смысле жизни», 1908, 2-ое изд. — 1910 г .

«Литература и общественность» — статьи публицистические, 1910 «Что такое Махаевщина», 1908, 2-ое изд. — 1910 г .

«Творчество и критика» — статьи критические, 1912 г .

«Великие искания» — 1912 г .

«Лев Толстой» — 1913 г .

«Пушкин и Белинский» — статьи историко-литературные, 1916 г .

«Год революции» — сборник статей, 1918 г .

«Две России» — 1918 г., Петроград .

«Александр Блок. Андрей Белый» — сборник статей, 1919 г .

«Что такое интеллигенция», Берлин, 1920 г .

«А. И. Герцен» — сборник статей, 1920 г., Петроград .

«Русская литература XX в.», 1920 г .

«Книга о Белинском», 1923 г .

«Вершины», творчество А. Блока и А. Белого, 1923 г .

«Судьбы писателей», изд. Литер, фонда, Нью-Йорк 1951 г. (часть погибшей книги) Кроме того, под редакцией Иванова-Разумника (обширные ком­ ментарии и литературно-биографические сопроводительные ста­ тьи) были изданы:

Собр. соч. Белинского, ПБ 1911 г .

Собр. соч. Салтыкова-Щедрина, Москва, 1926-1927 г .

Восп. И. Панаева, Ленинград, 1928 г .

Восп. Ап. Григорьева, 1930 г .

«Неизданный Щедрин», сборник, 1930 г .

Салтыков-Щедрин, I часть, 1930 г., II и III погибли в годы тюрем и ссылок .

Работы, не появившиеся в печати:

«Оправдание человека» (Антроподицея, 1920-1944 г.) «Холодные наблюдения и горестные заметы», 1944 г., погибла во время бомбардировки .

«Письма без адресатов», 1944 г., погибла во время войны .

«Два юбилея», 1944 г .

«Человек в очках», 1944 г .

Printed in U. S. A .

WALDON PRESS, 203 Wooster Street,

Pages:     | 1 | 2 ||


Похожие работы:

«Утверждаю Утверждаю Утверждаю Согласовано АРОО "Совет Министр по Генеральный директор Начальник директоров СПО ГАУ АО "РЦСП" физической культуре управления по Амурской области" физической культуре, и спорту Амурской спорту и делам области молодежи администрации Согласовано И.о.министра образовани...»

«Шифр Заключительный этап всероссийской олимпиады школьников по технологи Фамилия (учащегося) я ч г Е К А Т ЕРИ И А Имя В ИА Л и и с Отчество Дата рождения 2рО-/ Класс 10_ Субъект РФ XVIII Всероссийская олимпиада по технологии Заключительный этап. Уважаемый уча...»

«1 Содержание 1. Общие положения 2. Целевой раздел основной образовательной программы основного общего образования 2.1. Пояснительная записка 2.1.1. Цель и задачи реализации основной образовательной программы основного общего образования 2.1.2. Принципы и под...»

«Единый список кандидатов в депутаты Брянского городского Совета народных депутатов шестого созыва, выдвинутый избирательным объединением "Брянское региональное отделение Всероссийской политической партии "ЕДИНАЯ РОССИЯ" Общая часть списка 1. Хлиманков Александр Ана...»

«ПРИКАЗ lГ-д.' (5 IJ. 2017 г. Москва г. Содержание: О проведении Дня открытых дверей В целях привлечения, профориентации и информирования абитуриентов, демонстрации им современных достижений науки и техники, обеспечения нового набора студентов в 2017 году, а также продвижения имиджа НИУ "МЭИ" среди молодежи ПРИКАЗЫВАIО: 1. Провести...»

«СОДЕРЖАНИЕ РАПС ЗЕРНОВЫЕ КУЛЬТУРЫ ГЕРБИЦИДЫ ПРОТРАВИТЕЛЬ Алистер Гранд Модесто Плюс Комплит Форте НОВИНКА Бакара Форте НОВИНКА РЕГУЛЯТОР РОСТА/ФУНГИЦИД Гусар Турбо Атрибут Секатор Турбо ИНСЕКТИЦИДЫ Система защиты зерновых от сорняков. 24 Децис Эксперт ФУНГИЦИДЫ Протеус НОВИНКА Прозаро Биская...»

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ СОЮЗА РАБОЧИХ НЕФТЕПЕРЕГОННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ СССР РЕЗОЛЮЦИИ III ПЛЕНУМА ЦК С О Ю З А РАБОЧИХ НЕФТЕПЕРЕГОННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ СССР 23—27 января 1936 г. и III ПЛЕНУМА ЦБ ИТС СОЮЗА РАБОЧИХ НЕФТЕПЕРЕГОННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ СССР 25—28 января...»

«Заявление о предоставлении Фотография Шенгенской визы Бесплатная анкета 1. Фамилия/и (x Len pre radn ely: Ivanov 2 Фамилия при рождении (девичья, предыдущие фамилии) (x) Ivanov Dtum prijatia iadosti:3. Имя/имена (x) Sergei slo iad...»

«86 Рапопорт Л.А. г.Екатеринбург Актуальные направления и перспективы развития деятельности по внедрению и реализации Всероссийского физкультурно-спортивного комплекса "Готов к труду и оборо...»

«ГБУК "Калининградская областная научная библиотека" Отдел инновационной и научно-методической деятельности ИНФОРМАЦИОННО-АНАЛИТИЧЕСКАЯ СПРАВКА О СОСТОЯНИИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ МУНИЦИПАЛЬНЫХ ОБЩЕДОСТУПНЫХ БИБЛИОТЕК КАЛИНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ 20142016 гг....»

«Aurelia Kotkiewicz Rozprawa doktorska Tytu rozprawy: Opowiadania ekspresjonistyczne Leonida Andriejewa Promotor: dr hab., prof. UR Ewa Sawcka Recenzenci: prof. dr hab. Barbara Stempczyska, dr hab. Jerzy Kapucik Rok obrony: 1996 Rozprawa habilitacyjna Tytu rozprawy: Nowy c...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ, КУЛЬТУРЫ И ИССЛЕДОВАНИЙ РЕСПУБЛИКИ МОЛДОВА ГИД ПО ВНЕДРЕНИЮ КУРРИКУЛУМА ДЛЯ НАЧАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ Кишинэу, 2018 ghid curriculum primare RUS.indd 1 18.12.2018 18:52:07 Утвержден Национальным...»

«https://doi.org/10.30853/filnauki.2019.2.22 Корбмахер Татьяна Владимировна КЛАССИФИКАЦИЯ НАИМЕНОВАНИЙ БЛЮД В АСПЕКТЕ ЛИНГВОКУЛЬТУРЫ РОССИЙСКИХ НЕМЦЕВ В статье ставится задача рассмотреть наименования блюд в кулинарных рецептах российских немцев (на материале книги В. В. Шмидта). Основу исследования составляют метод с...»

«Образ учёного в массовых коммуникациях: реклама и PR (связи с общественностью) Коллаборация дисциплинарных дискурсов рекламы и PR в контексте формирования образа науки 12 апреля 2018. Владивостокский семинар проблем перспективных междисциплинарных исследований Круглый стол "Образ наук...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "БЕЛГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" (НИУ "БелГУ") ИНСТИТУТ УПРАВЛЕНИЯ КАФЕДРА ТУРИЗМА И СОЦИАЛЬ...»

«Аналитический обзор деятельности муниципальных библиотек Республики Коми по обслуживанию детей и подростков в 2016 году Библиотечное обслуживание детей является составной частью библиотечного обслуживания населения. Гарантом защиты прав детей на свободный доступ к информации и приобщения к ценностям мировой и отечествен...»

«388 Журналістыка-2018 Мова газет адыгрывае важную ролю як у распаўсюджванні бе­ ларускай мовы, так і ў павышэнні пісьменнасці тых, хто чытае беларускамоўныя тэксты. Разам з тым у СМІ – у прыватнасці ў газе­ це "Культура" – нярэдка назіраецца вялікая...»

«Вестн. Моск. ун-та. Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2017. № 1 РЕГИОНАЛЬНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ А.В. Павловская "НЕОЛИТИЧЕСКОЕ ЧУДО": ДАР БОГОВ ИЛИ ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ? Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова" 119991,...»

«УПРАВЛЕНИЕ СПОРТИВНЫМИ ОРГАНИЗАЦИЯМИ В УЗБЕКИСТАНЕ КАКИМ МЫ ВИДИМ УЗБЕКСКИЙ ФУТБОЛ 1/14 Роль государства в развитии спорта и футбола, взаимодействие с общественными спортивными федерациям...»

«ЯМВЛИХ В АФИНАХ Е. В. АФОНАСИН Центр изучения древней философии и классической традиции, Новосибирский государственный университет, Институт философии и права СО РАН afonasin@gmail.com Eugene Afonasin (Novosibirsk State University, Russia) IAMBL...»

«НАЦЮ НАЛЬНА АКАДЕМ1Я НАУК УКРА1НИ В1ДД1ЛЕННЯ ЗАГАЛЬНО1 БЮ ЛОГП РАДА БОТАН1ЧНИХ САД1В ТА ДЕНДРОПАРК1В УКРА1НИ НАЦЮ НАЛЬНИЙ ДЕНДРОЛОГ1ЧНИЙ ПАРК "СОФПВКА" УМ АНСЬКИЙ НАЦЮ НАЛЬНИЙ УН1ВЕРСИТЕТ САД1ВНИЦТВА УКРАШ СЬКЕ ТОВАРИСТВО ГЕНЕТИК1В I СЕЛЕКЦ1ОНЕР1В iM. М.1. ВАВИЛОВА "ЕТНОБОТАН1Ч...»

«Предмет: Музыка, введение новых знаний. Тема: Музыка Японии. Вид урока: Урок-путешествие. Продолжительность: 1 урок, 45 минут . Класс: 4 класс Технологии: Развивающее обучение; Обучение в сотрудничестве; Здоровьесберегающие;Исследовательские: Игровое обучение; Коммуникативные; Личностные; Компьютерные.Аннотация: Данный урок явля...»

«ДЛЯ ВУЗОВ ПРОЕКТИРОВАНИЕ САМОЛЕТОВ Издание пятое, переработанное и дополненное Под редакцией академика РАН М. А. Погосяна Допущено федеральным учебно-методическим объединением в системе высшего образования по укрупненной группе специальностей и...»

«М. Г. Чистякова. Интерактивное искусство как фактор переписывания мира 53 10. Кутырёв В. А. Последнее целование. Человек как традиция. СПб., 2015.11. Кутырёв В. А. Унесенные прогрессом: Эсхатология жизни в техногенном мире. СПб., 2016.12. Наталья Геворкян...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.