WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 || 3 |

«и ссылки ИЗДАТЕЛЬСТВО ИМЕНИ ЧЕХОВА Нью-Йорк 1953 C o p y rig h t, 1953, b y CHEKHOV P U BLISH IN G HOUSE E a st E uro pea n F u n d, I n c. op t h e Printed in the ...»

-- [ Страница 2 ] --

Припоминаю в порядке «живой очереди» лежа­ щих: следующим был насмерть перепуганный «совет­ ский служащий», вышедший 1-го мая погулять по бульварам вместе с женой. Дома они оставили двух маленьких детей под надзором соседей. Погуляв по Тверскому бульвару, присели они отдохнуть недале­ ко от памятника Пушкина на незанятой скамейке, — и увидали, что в траве лежит револьвер. Муж поднял его, а жена испугавшись, стала просить, чтобы немед­ ленно же сдать это оружие милиционеру, стоявшему около памятника. Встали и пошли. Одновременно с ними подошли к милиционеру двое неких штатских (сколько же их развелось!), и, не внимая уверениям и клятвам мужа и жены, что револьвер только что най­ ден в траве, что они несли отдать его милиционеру — штатские повели их «куда надо», то есть на Лубянку, куда ведут ныне все пути. Жену посадили в женскую камеру, мужа — вот в эту, где он сидит уже третий день в смертельном ужасе от всего происшедшего и в страхе за судьбу своих детей. На допрос его еще не вызывали .

Еще один: здоровеннейший детина, без трех паль­ цев на правой руке. Был забойщиком в одной из шахт Донбасса, пока не исковеркало руку взрывом гремучей ртути. Совсем малограмотный поступил он тогда на рабфак, с громадными трудами одолел его, стал коммунистом, поступил затем в какой-то инсти­ тут внешней торговли (названия не помню) и теперь, весной, уже кончал его и имел ввиду место по «Внеш­ торгу» в Улан-Баторе. Внезапно был арестован на улице, сидит здесь уже четвертый день, на допрос вы­ зывали два раза .

В первый раз — сообщили, что он обвиняется в «правом уклоне» и в организации соот­ ветствующей группировки, во второй раз — дали оч­ ную ставку с каким-то его запуганным приятелем, ко­ торый «уже во всем сознался». Надо было видеть и слышать, с каким недоумением и негодованием расска­ зывал этот непосредственнейший человек, что его хо­ тят заставить сознаться в том, к чему он не имеет ни малейшего прикосновения. Где-то он теперь? В УланБаторе или в столь же дальней ссылке за организацию группы «правых уклонистов»?

XL Весь день 4-го мая просидел (вернее пролежал) я в этой камере, все еще не справившись с лихорадкой .

Днем меня водили разными ходами и переходами в главное здание, где фотограф увековечил мою небри­ тую физиономию; к слову сказать — и в питерском ДПЗ я был увековечен подобным же образом. — Весь остальной день прошел в рассказах, вновь прибываю­ щих или возвращающихся с допросов. Незаметно по­ дошел и вечер. Меня продолжала трясти лихорадка .

Часов в 11 вечера под окном зашумел обычный «ворон», — это был час его прилета. Звук ключей, стук дверей... Открылась дверь и в нашу камеру. Де­ журный назвал мою фамилию и предложил мне «соби­ раться». Собираться было недолго. Короткое про­ щание с товарищами по камере — и вот я уже на дво­ ре, у дверцы «ворона». На этот раз внутренность же­ лезной птицы была совсем иного устройства, чем той железной коробки, которая везла меня три месяца то­ му назад из Царского Села в ДПЗ. В этом «вороне», от горла до задней дверцы, шел узенький проход-ко­ ридорчик, по бокам которого были расположены кро­ шечные клетушечки, изолированные друг от друга. Се­ чением в квадратный аршин и высокие до потолка, они напоминили какие-то вытяжные трубы. В такую железную трубу еле-еле можно было втиснуться, коекак сжавшись и поместив узел с вещами на колени, после чего дверь клетушечки задвигалась. В сосед­ них клетушечках усаживали таким же образом других путешественников. Когда внутренность ворона была набита — он каркнул и медленно двинулся. Москов­ ская partie de plaisir продолжалась, чтобы привез­ ти меня, как оказалось, к кульминационной точке юби­ лейных чествований. Местом чествования была Бу­ тырская тюрьма, в просторечии — Бутырка. Здесь ко­ гда-то сидел в башне, прикованный цепями к стене Емельян Пугачев. Где же было найти лучшее место для изъявления «глубокого уважения» писателю в год его тридцатилетнего юбилея?





Приехали. Прошло довольно много времени, по­ ка одного за другим — и так, чтобы «один» ничего не знал о «другом» — вывели путешественников из железных клеток. Дошла очередь и до меня. Я очу­ тился в большом и светлом помещении на тюремном жаргоне — «вокзал», где царило оживление — очевид­ но по случаю прибытия очередного вороньего транс­ порта. Но не успел я и оглядеться, как передо мной открыли какую-то дверь, потом захлопнули — и я очутился снова в трубе, но на этот раз не железной, а парадно выложенной голубыми кафелями. Два шага в длину, шаг в ширину, узкая скамья, где-то высоко электрическая лампочка. В этой «камере ожидания»

я провел, вероятно, часа три. Сидел, курил, дремал .

Лихорадило .

Потом началась (в третий раз) обычная процеду­ ра крещения по теткиным обрядам. Предложено за­ полнить анкету. Заполнил. Затем скучающий, но добродушный нижний чин приступил к тщательному обыску. На этот раз почему-то была конфискована подушка, — что ни край, то обычай, что ни тюрьма, то свои понятия об опасных предметах. Потом нача­ лось (в третий раз!) знакомое: «разденьтесь догола!

встаньте! повернитесь! нагнитесь!» — и так далее, до многоточия включительно. Очевидно, эта сакрамен­ тальная формула объединяет собою все тюрьмы СССР, от Финского залива до Золотого Рога. По крайней мере я убедился через полгода, что in mezzo del camin, в Нобосибирском ДПЗ эта формула при обря­ де теткиного крещения повторяется с ритуальной точ­ ностью .

Обряд был закончен. Я оделся — не без озноба .

Нижний чин предложил мне следовать за ним — и вы­ вел меня на широкий внутренний двор Бутырки. В се­ редине двора — здание бывшей церкви. Чуть света­ ло. Вероятно, был час четвертый в начале. Мой Вер­ гилий привел меня в какое-то здание, ввел внутрь ко­ ридора, открыл какую-то дверь, предложил войти и сказал: «Раздевайтесь!» Как! еще раз?! — но тут я увидел, что нахожусь в «банном номере», с душем и скамьей для раздевания. Я категорически отказался от этого номера юбилейных торжеств, заявив Верги­ лию, что сутки тому назад я уже прошел через подоб­ ную процедуру на Лубянке, что к тому же нездоров и вторично простуживаться не желаю. Нижний чин добродушно и сонливо сказал: «Нас это не касается, вы обязаны вымыться, а платье и белье надо пустить в инфекцию» (не я это ради красного словца выду­ мал, а именно он так и сказал), после чего ушел, за­ хлопнув за собой дверь. Я уселся на скамье и стал ждать. Капельки воды из душа гулко падали на ка­ менный пол. Минут через десять явился нижний ме­ дицинский чин-санитар, чтобы взять для «инфекции»

мое белье и платье. Я объяснил ему, в чем дело и он, по долгом размышлении, предложил мне пойти на компромисс: дать ему только пальто и верхнее платье, так как «форма требует», чтобы каждый вновь при­ бывающий проходил через дезинфекцию. Я согла­ сился, разделся, дал санитару пальто и платье, а сам остался сидеть в нижнем белье. Не сделал бы этого, если бы заранее знал, что санитар пропадет с моим платьем на добрых полчаса, и если бы сообразил, что в этом «банном номере» совершенно не банная темпе­ ратура. Не прошло и несколько минут, как озноб стал пронимать меня до костей. Тогда я, чтобы под­ нять температуру «номера», решил пустить из душа горячую воду — и понял, почему в «номере» так про­ хладно: из обоих кранов шла одинаково холодная во­ да. А на дворе — чуть морозило (это в ночь-то на пя­ тое мая!). Так просидел я, дрожа от холода и озноба, пока не явился санитар с платьем, а через несколько ми­ нут за ним и нижний чин, чтобы вести меня по даль­ нейшим кругам этого ночного пути. Пошли .

Впрочем путь теперь был уже короткий и вел пря­ миком к кульминационной точке юбилейных чество­ ваний. Вергилий ввел меня в первый этаж красного кирпичного здания с решетками на окнах, сдал с рук на руки дежурному по коридору, а тот, погремев связ­ кой ключей, распахнул дверь в одну из камер и пред­ ложил войти. Дверь захлопнулась .

Должен сознаться в своей наивности. Когда я слышал речи следователей о «глубоком уважении» и об «академике Платонове» — я воспринимал их иро­ нически, а воспроизвожу их здесь юмористически. Но все же я не думал, что тетушка пожелает до такой сте­ пени подчеркнуть свое глубокое уважение ко мне. Я очутился в большой комнате — это была камера № 65 шагов двадцати в длину, шагов пятнадцати в шири­ — ну. Белесый свет начинающегося утра позволял лишь в общих чертах обозреть внутреннее убранство поме­ щения. Первое, что бросилось — и не столько в гла­ за, сколько в нос — это три огромных, многоведер­ ных металлических «параши» около дверей. В проти­ воположном конце камеры — большие окна, с решет­ ками, но без щитов, широко раскрытые, несмотря на холод. Но в камере не было холодно, — наоборот, душный зловонный воздух был достаточно нагрет ис­ парениями многих десятков человеческих тел. По стенам шли голые деревянные нары, а на них вповал­ ку, плечом к плечу лежали, спали, стонали, бредили, курили люди в одном белье. Общее впечатление от камеры было поэтому в час брежжущего рассвета - — белесое, днем все зачернело одеждами. Но нар не хватало для обильного народонаселения камеры, по­ этому вдоль всего прохода между нар лежали дере­ вянные щиты, сплошь застилающие весь проход, и на щитах, тоже плечом к плечу, лежали еще десятки лю­ дей. Этого мало: когда началась утренняя поверка, я увидел, как десятки людей выползают на свет божий из-под нар. Камера эта в царские времена предназна­ чалась для 24-х человек. В ночь моего прибытия я был семьдесят вторым. Мне рассказали потом, что в горячее и рабочее время (осень и зима) в камеру эту набивают человек по полтораста и более, так что тог­ да спать приходится по очереди. И еще узнал я, что внутренний распорядок в камере, демократически уста­ новленный самими сидящими, таков: вновь прибыва­ ющий получает место для ночлега под нарами, затем, по мере передвижения народонаселения (одних — уво­ дят, других — приводят), получает место на щитах, и наконец, став уже старожилом, достигает места на нарах. Такого повышения в чине приходится ждать иной раз днями, а иной раз и неделями .

Войдя в камеру и бегло оглядев ее, я, с вещами в руках, присел на узенькое местечко в ногах счастлив­ ца, спавшего крайним на нарах, в приятном соседстве с бочкообразными «парашами». Среди спящих то и дело вставало белое привидение (рассвет еще не пе­ решел в голубые тона), шагало гулко по нарам через ноги спящих, направляясь к «парашам», дополняло их содержимое, и, зевая и почесываясь, отправлялось на свое место. Каждое из них, оправившись, подходило ко мне и расспрашивало — кто, когда, откуда? Уз­ нав, что из Питера, все показывали на спящего вторым от края нар человека и говорили: «Вот этот старожил — тоже питерский» .

Было уже совсем светло (как оказалось — шесть часов утра), когда загремел ключ в замке и распахну­ лась дверь: вошел «корпусной» для утренней поверки .

«Вставать!» Начался шум, отодвигание щитов, вылезание из-под нар. Все выстроились на нарах в два ря­ да, третий — сидел на нарах лицом к проходу. Дежур­ ный, со списком в руках, быстро считал, проходя, вы­ строившихся. Сосчитав, провозгласил — «семьдесят два!» и проверил по списку. Оказалось — верно. Он ушел, двери захлопнулись, и снова началось залезание под нары и шумная укладка щитов: после проверки разрешалось спать еще до времени раздачи кипятка .

Впрочем многие уже не спали, а просто лежали, кури­ ли или вполголоса разговаривали. Мне предложил ме­ сто рядом с собой тот самый «питерский», ныне «ста­ рожил» камеры № 65, на которого мне указывали еще ночью. Он потеснился, потеснился и его сосед, лежав­ ший с краю нар. Я втиснулся в образовавшееся ме­ стечко и лег, положив мешок с вещами под голову, — впрочем, лечь мог только боком, так как лежать на спине было невозможно за недостатком места .

В этой камере я был временным гостем, так что не буду много рассказывать ни о быте, ни о людях; но об этом «питерском» и «старожиле» благодарность обя­ зывает меня сказать хоть несколько слов. Он не толь­ ко приютил меня рядом с собой, он и весь день про­ должал свои заботы обо мне: пошел к «старосте» в «дворянский» угол камеры около окна, (каков тюрем­ ный пережиток былого времени: старое название со­ хранилось до сих пор!), с трудом, но добился разре­ шения, чтобы мне, «новичку», дано было право спать не под нарами, а на нарах, где он, в согласии с своим соседом, уступил мне «одну доску» (вершка в три ши­ риною), да другую доску — сосед (итого образова­ лось место в шесть вершков); достал и подарил мне деревянную ложку, которая потом пошла со мной «по тюрьмам и ссылкам» (до сих пор пользуюсь ею и хра­ ню ее, как память). И мне думается, что все это он делал не потому, что был поражен, узнав мою фами­ лию, и не потому, что книги мои («в переплетах!») стоят в его библиотеке (шесть тысяч томов!), а про­ сто по доброте сердечной. Отблагодарить его могу только одним — рассказать здесь, хоть вкратце его историю, — только одну, среди десятков других, ко­ торые я услышал в этот день .

Инженер-технолог, директор завода «Большевик»

в Петербурге, А. И. Михайлов был виноват в большой неосторожности: получал от иностранных фирм раз­ ные машины для завода, он не отказывался принимать от представителей фирм небольшие подарки — часы для дочери, лыжи для сына и еще немногое, что он наивно считал «сущими пустяками». Арестованный в самом начале этого 1933 года, он узнал, что «пустяки»

эти на языке тетушки именуются «взятками». И хотя, по глубочайшему своему убеждению, во взятках он был совершенно неповинен, но тут выявилась обыч­ ная тетушкина нюансировка терминов, по уже извест­ ному нам типу: «был знаком» и «поддерживал связь» .

Так и тут: «принимал подарки» и «получал взятки» .

Итак — он признал, что «получал взятки», признал, совершенно этого не признавая. Но этого оказалось мало: он должен был «признаться» и еще в одном, на этот раз — «совершенно недопустимом, отвратитель­ ном, гнусном», — как рассказывал он, волнуясь, — должен был признаться в шпионаже для этих иност­ ранных фирм. Обвинение это предъявлено было в первые же дни допросов. Отвергнув его с возмуще­ нием, он теперь в течение четырех месяцев выдержи­ вал убедительные теткины доводы, что он должен, «во всем сознаться».

Доводы были простые, но сильные:

содержание в «первом корпусе» ДПЗ, без прогулок, без передач, без свиданий, на голодном пайке; потом — перевод в Москву, в Бутырки, в общую камеру с уголовниками; допросы — еженощные, по его подсче­ ту — сто три раза за четыре месяца; обращение сле­ дователей — грубое, на «ты», с постоянными фиори­ турами истинно-русских слов. И все-таки он не мог «сознаться во всем», так как ему не было в чем созна­ ваться. За последнюю неделю его несколько оставили в покое .

«Я им сказал: вы можете меня расстрелять, може­ те напечатать в газетах, что я сознался в шпионаже, но вы не получите от меня такого показания, напи­ санного моею рукою, так как заявляю вам в сотый раз, что это обвинение — гнусная ложь» .

Только день провел я рядом с этим замученным человеком, в голубых глазах которого мелькали ис­ корки душевного надлома; но никогда не забуду, как он рассказывал мне о своей попытке, после тридцато­ го допроса, повеситься на полотенце в одиночной ка­ мере ДПЗ. И еще, и еще, о чем и вспоминать не хо­ чется. Где-то теперь этот человек, уже тогда стояв­ ший на грани психического надлома? Выдержал ли он до конца? Или «во всем признался»? Расстреляли ли за «шпионаж»? Заключен ли в какой-нибудь изоля­ тор или в больницу для нервно-больных? Где бы он ни был — только этими строками могу почтить его па­ мять, если его уже нет, и поблагодарить его за доб­ рое отношение, если он жив .

XII .

Весь день 5-го мая провел я в этой камере, о «бы­ те» которой много рассказывать не буду, и о «людях»

— тоже, чтобы эти мои воспоминания не превратились в сборник плутарховых биографий. Из бытовых кар­ тин особенно врезалась в память одна: открывается дверь и дежурный гонит людское стадо камеры в убор­ ную для совершения высших физиологических отправ­ лений организма. В уборной — шесть каменных ям;

перед каждой выстраивается живая очередь из десят­ ка человек. Как чувствовал себя «академик Плато­ нов», восседая «орлом» (вопреки строгому запрети­ тельному указу Петра Великого совершать подобный crimen lesae majestatis: «не подобает орлом седя срати, орел бо есть знак государственный»!) перед ли­ цом десятков ожидающих очереди и нетерпеливо пе­ реминался в очереди, с вожделением взирая на счаст­ ливцев, воочию нарушающих указ Петра Великого?

Стоя в очереди, я спрашивал себя: был ли весь этот эпизод с московской partie de plaisir и с куль­ минационным пунктом камерой № 65 — случайным «не­ достатком механизма», или намеренным изъявлением «глубокого уважения»? Второе из этих двух пред­ положений представляется мне наиболее правдопо­ добным, а психология тетушки в этом случае — впол­ не совпадающей с психологией того плац-майора Д о­ стоевского («Записки из мертвого дома»), который тоже оказывал знаки «глубокого уважения».. .

Плац-майор, кажется, действительно верил, что A-в был замечательный художник, чуть ли не Брюл­ лов, о котором и не слышал, но все-таки считал себя в праве лупить его по щекам, потому, дескать, что теперь ты хоть и такой же художник, но, каторжный, и «хоть будь ты раз-Брюллов, а я все-таки твой на­ чальник, и стало быть, что захочу, то с тобой и сде­ лаю». Я, конечно, не «раз-Брюллов», при всем моем скромном суждении о себе, все же — писатель, трид­ цать лет проработавший на своем поприще «небес­ честно» (как говорили наши предки), переводивший­ ся на иностранные языки, попавший в энциклопеди­ ческие словари. Все это я говорю приноравливаясь к пониманию тетушки. И если все же я теперь стою в хвосте длинной очереди перед орлом восседающими, подвергаясь насильственным баням, простудам, испы­ тываю издевательские обряды крещения («раздень­ тесь! повернитесь! нагнитесь! покажите! поднимите!»), лежу на голых нарах в общей камере, катаюсь в «же­ лезных воронах», дрожу в лихорадке, то все это бо­ лее чем достаточно говорит в пользу второго ответа на поставленные выше вопросы, ибо все это как раз и входит в программу юбилейных чествований (по Чехову) .

На этом — прощусь с камерой № 65, так как и в действительности я простился с ней в тот же день .

Было часов 7 вечера, когда дежурный, открыв дверь, провозгласил мою фамилию и прибавил: «собирай­ тесь!». Собрался. Нижний чин вывел меня во двор и повел к четырехэтажному зданию (кажется), окна которого были забиты решетками, но без щитов. Как вскоре оказалось — это был корпус камер одиночного заключения. Меня ввели в первом этаже в темную, узкую камеру с железной кроватью и сказали: «Подо­ ждите!». Я уже догадывался — чего ждать.

Через некоторое время явился служитель для свершения обычного ритуального обряда (в четвертый раз):

«разденьтесь догола! встаньте! повернитесь! нагни­ тесь! покажите! поднимите!» Лихорадило. Потом— тщательный обыск вещей. На этот раз конфискова­ ны такие зловредные предметы, как трубка и мешочек с табаком: какая однако неувязка между дозволенным и воспрещенным даже в стенах одной той же тюрь­ мы! Наконец, все ритуалы были соблюдены — и ме­ ня повели наверх, в третий этаж, по железным лест­ ницам, устланным линолеумом, открыли дверь и пред­ ложили войти в предназначенное для меня жилище — камеру № 46. После живолюдного садка, каким была общая камера № 65, эта одиночная камера представ­ ляла собою нечто вполне отдохновительное. Можно было думать, что кульминационный пункт уже позади .

Комната — не подходит даже называть ее каме­ рой — была довольно большая (девять шагов на шесть), с широким трехстворчатым окном (подокон­ ник — на уровне глаза человека среднего роста). У стены — широкая кровать с соломенным тюфяком и соломенною же подушкой; рядом с кроватью (вы по­ думайте!) — ночной столик, в котором стоят метал­ лическая миска, кружка и большой чайник. В углу у двери — неизбежная «параша» и половая щетка. Пол — деревянный, крашеный (давно не ходил по дере­ вянным полам!). Заходящее солнце откуда-то посы­ лает в камеру отраженный луч. Одним словом — идилия! Жилплощадь в 24 квадратных метра и абсолют­ ная тишина! Какой москвич не позавидовал бы?

Табуретки не было — значит можно весь день ле­ жать и сидеть на кровати: какое блаженство для че­ ловека с температурой! Чтобы не докучать больше читателям этой температурой, скажу кстати, что она не покидала меня с этих пор, в продолжение четырех месяцев, когда, наконец, и сказалась в острой форме, выявив болезнь. Но об этом — в своем месте. Те­ перь я мог отдохнуть от смены впечатлений послед­ них трех дней, и отдых этот продолжался целую «пя­ тидневку», которую я пролежал, почти не вставая с кровати. Впрочем — выходил каждый день на про­ гулку .

Порядок дня в этой образцовой санатории («мерт­ вый час» продолжался там круглые сутки — ни зву­ ка, ни стука, ни голоса) был следующий. Часов в семь утра раскрывалась дверь, дежурный впускал «корпус­ ного», совершавшего утрений обход. Убедившись, что заключенный никуда за ночь не улетучился, «кор­ пусной» молча поворачивался на каблуках и уходил, дверь захлопывалась. Вскоре она снова открывалась — для передачи дневного пайка хлеба (400 грамм) и чайника с «чаем», какою-то желтоватой жидкостью неизвестного происхождения и неопределенного вку­ са. Часа через два — новое появление дежурного. На этот раз он приносит дневную порцию папирос — тринадцать штук, и к ним — тринадцать спичек (ни одной более, ни одной менее). Еще часа через два заключенному вручается «завтрак» — два куска пиле­ ного сахара и горячий кусок зажареной соленой ры­ бы. Между часом и двумя — обед: всего одно блюдо, но в изобильном количестве, — или очень густой суп или густая каша (и притом не депэзэтовская ужасная «пшенка»). Между двумя и четырьмя часами — полу­ часовая одинокая прогулка во внутреннем квадратном дворике, у подножья Пугачевской башни. Пока гу­ ляешь — дежурный сонливо сидит на ступеньках крыльца, поглядывая на большие часы, висящие на стене около башни. Часов в семь — ужин (каша) и «чай»; в девять часов «можно ложиться!». — Лежатьто можно и целый день, но теперь можно раздеться и улечься на казенную только что выстиранную и еще сыроватую, но не очень чистую простыню. Через чет­ верть часа снова открывается дверь и входит «кор­ пусной», совершающий вечерний обход; молча вхо­ дит, быстро поворачивается на каблуках и молча ухо­ дит. День закончен. Всю ночь горит электрическая лампочка под потолком и через каждые десять минут слышно шуршание крышки дверного «глазка», — и так до утра .

Ко всему этому санаторному распорядку надо при­ бавить еще утреннее и вечернее хождение в уборную, ибо здесь пищеварение должно было быть точно со­ размерено с поворотом земли на 180 градусов вокруг своей оси, и здесь завершалось оно по способу, вос­ прещенному указом Петра Великого. В углу уборной, в каменном полу — отверстие, ведущее в фановую трубу; справа и слева от него нарисованы ступни, что­ бы знать, куда ставить свои ноги. Извините за все эти подробности, но ведь через этот быт прошли бук­ вально миллионы граждан СССР за последние полто­ ра десятка лет. Вероятно, пройдут и еще миллионы и миллионы. Неужели же не поучительно сохранить для потомства то бытовое и типичное, что когда-ни­ будь на широком полотне изобразит художник сло­ ва? Автомобильные и тракторные заводы, Магнито­ горск и Беломорстрой — прекрасно; но у медали этой есть и обратная сторона — тюрьмы и ссылки, нисколь­ ко не менее типичная. Ее пока еще нельзя изобра­ зить художественно, но можно собрать фактический материал, который в этих ли моих воспоминаниях, в других ли, но дойдет до грядущих поколений .

Пять дней провел я в этом тихом приюте. Ти­ шина, спокойствие и — главное! — комната, по кото­ рой можно ходить не только вдоль, но и поперек! И широкое, ничем не загороженное (решетка не в счет!) окно, в которое, вместе с солнцем, льется сравнитель­ но чистый воздух окраин Москвы! И небо, которое видно из этого окна (ничего другого, впрочем, и не видно) не узеньким полу-серпом, а настоящим четвертесводом! Без всяких шуток — из всех квартир, перемененных мною в 1933-м юбилейном году — от­ даю пальму первенства камере № 46 корпуса одиноч­ ного заключения в Бутырках; искренне желаю всяко­ му измученному жилплощадными передрягами моеквичу попасть хотя бы на месяц в такое бутырское за­ ключение. Пожелание не столь неудобоисполнимое, если проделать для Москвы те подсчеты, которыми я забавлялся в первые часы пребывания своего в ДПЗ .

10-го мая я лег уже спать, «корпусной» уже про­ шел статуей командора, круто повернувшись на ка­ блуках; из открытого окна «повеяла прохлада» — моросил дождик. Я прислушивался к его наводяще­ му сон шелестящему звуку, но не мог заснуть: плохо спал все эти (и последующие) ночи. Прошел часдругой. Вдруг снова распахнулась дверь и снова вошел «корпусной», на этот раз уже не молчаливой статуей командора, а со словами: «Собирайтесь!». Встал, оделся, собрался. Вскоре явился за мной нижний чин (но до чего же они все одинаковы —вялые, скучаю­ щие, добродушные! Видно скучная должность обыскивателей кладет на всех их одинаковый отпечаток) и повел меня прежним путем в прежнюю камеру пер­ вого этажа, запер меня в ней, а через полчаса явился — для свершения теткиного ритуала. Произвел осмотр всех вещей, а потом лениво сказал: «разденьтесь до­ гола!» И пошло: «встаньте! повернитесь! нагнитесь!

покажите! поднимите!». В пятый раз .

Совершив весь обряд, повел меня сперва двором, потом разными ходами и переходами на «вокзал», — в то большое и светлое помещение, которое является входом в Бутырки и выходом из них. Ввел меня в знакомую трубу из голубых кафелей (таких труб — десятки вдоль стен всего помещения) и запер дверь .

Я остался один — и просидел в этой голубой трубе часа три-четыре. За дверью царило оживление, от­ куда-то доносилось громкое карканье, очевидно, мно­ гочисленных прибывающих или отбывающих воронь­ их транспортов. Раздавались голоса и шаги, хлопали двери многочисленных «труб», сипели гудки — ночная жизнь была в полном разгаре. Я сидел — и не мог даже курить, так как трубки у меня не было. Наконец часа через три, оживление стало мало по-малу спа­ дать. Тогда открылась дверь и моей «трубы». Мне вернули конфискованные вещи и какой-то молодой человек с «ромбом» предложил мне следовать за ним и повел во двор к открытому автомобилю. Призна­ юсь, я предпочел бы, чтобы это был «Черный ворон», во внутренности которого сухо: моросивший дождик обратился в косой дождь, кожаное сиденье автомо­ биля было мокрое, и хотя парусиновый тент защищал от перпендикулярных капель, но не мог уберечь от обильных душей косого дождя. Не проехали мы и де­ сять минут, как пальто мое было — «хоть выжми» .

Со мною ехали (вернее — везли) четыре челове­ ка, среди них — одна женщина. Из разговоров меж­ ду ними я мог понять, что это — партия следователей, возвращающихся по домам после рано оконченной ночной работы. То одного, то другого ссаживали у подъезда его дома. Остался, наконец, последний, ко­ торому, очевидно, было поручено доставить меня по назначению. Мы мчались по пустым и залитым дож­ дем улицам Москвы. Иногда попадался навстречу то такой же автомобиль с теткиными сынами, то «желез­ ный ворон», летевший, надо думать, на ночлег, а мо­ жет быть, и перевозивший запоздалую ночную добы­ чу. Плохо разбираясь ночью в сети московских пе­ реулков, я не знал, куда мы едем. Но вот — Лубян­ ская площадь и громада бывшего страхового общест­ ва с символическим названием «Россия». Автомобиль остановился у бокового подъезда и мой новый Вер­ гилий ввел меня в последний из предначертанных мне московских кругов .

«Пойдешь на восток — прийдешь с запада». Все пути ведут в Рим. Но для чего же всетаки совершал я это недельное кругомосковское путешествие и, от­ быв с Лубянки в ночь на 5-ое мая, прибыл на Лубянку же в ночь на 11-ое мая? Для усиленного юбилейного чествования в общей камере № 65? Или по другим причинам? Или просто потому, что «хоть будь ты раз-Брюллов, а я все-таки твой начальник, и, стало быть, что захочу, то с тобой и сделаю?»

XIII .

По узкой боковой лестнице я был введен на пя­ тый этаж и там сдан какому-то нижнему чину — все того же самого ритуального вида. Отличался от преж­ них он только тем, что все время усиленно копал в но­ су. Чин этот развязал мои вещи и, начиная тщатель­ нейше осматривать их, сказал мне. «Разденьтесь дого­ ла!..» .

Так как я находился в самой «страшной» из всех эсэсэсэрских тюрем, во «внутреннем лубянском изоля­ торе», то и обыск был соответственный.

Например:

среди моих вещей находился полотняный мешочек с сахарным песком. При всех предыдущих пяти обыс­ ках его внимательно прощупывали снаружи, здесь же ковыряющий в носу нижний чин развязал мешочек, залез в него грязной лапой и глубокомысленно пере­ тирал пальцами сахарный песок. Пришлось его в то же утро отправить в «парашу». Весь обыск происхо­ дил в таком же стиле. Среди опасных вещей на этот раз были конфискованы шнурки от ботинок и неболь­ шой мешочек с чаем. А затем — повторился ритуал:

«встаньте! повернитесь! нагнитесь! покажите! подни­ мите!». В шестой раз. Однако!

Когда я оделся и собрал вещи, меня повели к две­ ри на площадке того же этажа против лифта. Страж открыл дверь и я спустился на десяток ступеней в по­ мещение, устланное линолеумом и дорожками, с ря­ дом дверей направо и налево. В глубине стоял сто­ лик «корпусного», над ним на стене — часы, показы­ вающие начало пятого часа. «Корпусной» подошел ко мне и чуть слышно сказал: «Назовите свою фамилию, но только шопотом». Услышав ее, повел меня к край­ ней у лестницы двери, на которой выше «глазка»

(«форточки» — нет в московских тюрьмах) стояло:

№ 85. Дверь открылась — и я очутился в «номере» .

До сих пор я по два-три часа сиживал в верти­ кальных трубах, а теперь попал в трубу горизонталь­ ную, так как ни комнатой, ни камерой назвать ее бы­ ло нельзя. Скорее всего она была похожа на отрезок узенького коридорчика — семь шагов в длину, мень­ ше двух шагов в ширину; да и то из этих двух шагов один был занят узкими и короткими железными кро­ ватями, стоявшими голова к голове вдоль стены. Ок­ но с решеткой, забранное щитом, над верхним краем которого виднелись еще три этажа восьмиэтажного, выходящего на тот же внутренний двор здания. Под окном, в ногах первой кровати — небольшой столик;

между ним и кроватью еле можно протиснуться. На кровати этой спал какой-то человек. Вторая кровать, у двери, предназначалась для меня. Под ней стояла металлическая «параша»: в этой образцовой тюрьме пищеварение тоже должно было происходить по сол­ нечным часам. Воздух в этой трубе был соответст­ венный, ибо держать окно открытым не дозволялось, оно было заперто на ключ и дежурный открывал ок­ но только по утрам .

Промокнув в автомобиле, продрогнув на обыске, я поспешил раздеться и лечь, но заснуть не мог, так как дрожал в ознобе. Не спал и мой сосед, разбужен­ ный моим приходом, и мы, чтобы убить время, стали вполголоса разговаривать. Так как в последней гла­ ве я говорил только о «быте», а не о «людях» (ибо сидел в одиночке), то теперь расскажу в двух словах об этом моем соседе, каким он обрисовался после мо­ его почти трехнедельного пребывания с ним в этой душной горизонтальной трубе .

Коммунист с 1919 года. Национальность и куль­ тура — смешанные: отец — поляк, мать — украинка, образование — в чешских школах. Судя по про­ скальзывающим намекам — этот Федор Федорович Б .

(фамилию забыл) был едва ли не теткин сын. По крайней мере, имел закадычных друзей среди следователей-гепеушников и даже арестован был при сле­ дующих пикантных обстоятельствах. Во втором часу ночи к нему позвонил по телефону один из закадыч­ ных друзей и спросил: «Федя, ты дома? Еще не спишь? Ну так мы к тебе на минутку по дороге за­ едем». И, действительно — заехали, произвели обыск, арестовали и привезли вот в эту камеру № 85, где он до сих пор сидел один уже пять месяцев. Обвиняется в организации контр-революционной «право-уклони­ стской» группировки «ОРТ», что означает — «Обще­ ство русских термидорианцев». Относится к этому обвинению иронически, — но это в разговорах со мной. А в беседах со своими бывшими «закадычны­ ми друзьями», ныне его допрашивающими, быть мо­ жет и «сознается» во всем, что прикажут. Болен ту­ беркулезом. По старой дружбе находится на усилен­ ном пайке: ежедневно получает мясной обед из трех блюд со сладким. Покупает добавочно к пайку ма­ сло, молоко, яйца, булки. «Глубокого уважения» к нему, быть может, и не питают, но за здоровьем дру­ жески следят: каждый день в камеру заходит доктор, приносит лекарства, термометр. У этого доктора и я раздобыл несколько аспиринных таблеток. Не без улыбки вспомнил я потом, опасно заболев после трех месяцев непрекращавшейся температуры, об этих не­ жных заботах. Доктор, правда, и ко мне приходил, но когда я как-то раз спросил его, нельзя ли мне «вы­ писать» за свой счет хотя бы молоко (про «обед из трех блюд» я даже не упоминал), то он, с недоумени­ ем посмотрев на меня, ответил, что «доложит по на­ чальству». И доложил — следователям, питавшим ко мне «глубокое уважение». Молока однако я так и не получил .

Занятно было поговорить с человеком из другого мира, хотя и поседевшим за пять месяцев в тюрьме, несмотря на свои тридцать с небольшим лет, но глу­ боко уверенным, что коммунизм именно и должен дей­ ствовать такими методами, какими действует. Прав­ да, иногда случаются ошибки, — и он тому живой пример.

Но какая же система гарантирована от оши­ бок? Когда я иронически заметил, что вот, например в системе английского судопроизводства, состязатель­ ного процесса и суда присяжных, возможность таких ошибок сводится на нет, то он резонно ответил мне:

«Да, но не можем же мы принять английскую систе­ му!» Свое привилегированное положение даже в тюрь­ ме он считал вполне естественным, а на воле — самим собою разумеющимся. С аппетитом рассказывал, как по одному только пайку (а он имел их несколько) по­ лучал он три килограмма сливочного масла в месяц .

Правда, народ на Украине умирал в это время от го­ лода — но как быть? Мы управляем страной и за это заслуживаем привилегированного положения, мы — коммунисты вообще и теткины сыны в особенности .

Когда я, попрежнему иронически, поставил ему на вид, что совершенно такими же доводами обосновывали свое право на привилегированное житье правящие классы «старого режима», то он, попрежнему резонно, возразил: «Да, но это было дело совсем другое» .

И это все с ясным челом говорил не какой-нибудь замухрыщатый провинциальный партиец, не какойнибудь опопугаенный туповатый молокосос, не какойнибудь высокосортный «спец», партийный прохвост карьеры ради, — а «идейный коммунист», человек с европейским образованием и не мало ездивший по Европе. Дело в том, что это именно и был типичный европейский мещанин, ставший коммунистом. Но ма­ ло ли подобных гибридов произрастает на интерна­ циональном древе коммунизма! И разве громадное большинство коммунистов — не такие же мещане?

Понятно, что после двух-трех попыток мы совсем не разговаривали на темы социально-политические, — за отсутствием общего языка. А вот за помощь, ока­ занную мне в польском языке, я должен помянуть это­ го польско-украинско-чешского мещанина добрым словом: благодаря его помощи, я за эти недели цели­ ком перечел находившегося в камере «Пана Тадеуша» .

Польский язык я знал с юности, но перезабыл, а зна­ менитую поэму Мицкевича, читанную в ранней юно­ сти, давно мечтал уже перечитать; теперь, с помощью Б., прочел ее в неделю. Какая изумительная, вечно молодая, сильная и ни с чем не сравнимая вещь! Впро­ чем, всякое великое произведение искусства — «ни с чем не сравнимо». Читая эту поэму, я забыл о том, где нахожусь, забыл о лихорадке, забыл обо всем на свете. Сто лет пронеслись над этой поэмой, как один год, а неделя чтения ее — как один час .

Кстати — по поводу выражения «забыл, где на­ хожусь». Интересно, что в лубянской «внутренней тюрьме» я за три недели слышал эту фразу трижды (а в других узилищах — ни одного раза). В первый раз произошло это как раз во время чтения «Пана Тадеуша»; увлекшись, я стал скандировать знамени­ тое место про охоту на медведя немного громче, чем полушопотом. Немедленно распахнулась дверь и де­ журный чин величественно (не шопотом) изрек: «Не забывайте, где вы находитесь!» А я-то как раз и за­ был о том, где нахожусь, весь уйдя в описание литов­ ского леса. В другой раз сосед мой положил хлеб не на стол, а на окно, что почему-то возбраняется муд­ рыми «правилами»; снова распахнулась дверь и по­ следовала сакраментальная фраза. В третий раз — сосед мой в середине дня почувствовал вопиющую необходимость пройти в уборную; он постучал в дверь — и явившийся дежурный посоветовал ему — потер­ петь до вечера.

На убеждение, что он никак не мо­ жет терпеть, что необходимость экстренная — после­ довал в прежнем величественном тоне прежний ответ:

«Не забывайте, где вы находитесь!» — И дверь за­ хлопнулась. Надо прибавить, что все три раза дежур­ ные были разные, так что формула эта является, оче­ видно, не индивидуальным идиотским творчеством, а общелубянским запугивающим ритуалом. Мы потом забавлялись, переводя эту фразу на все известные нам языки (в сумме у Б. и у меня таковых набралось де­ сять, включая сюда и древние), и я проектировал — украсить две стены нашей камеры надписями на де­ сяти языках: на одной стене — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а на другой — «Но не забы­ вайте, где вы находитесь!» .

Прошло уже больше двух недель от начала моей московской partie de plaisir, а мне все еще оста­ валась совершенно неизвестной причина этой юбилей­ ной увеселительной поездки. Но вот уже в двадца­ тых числах мая меня впервые вызвали в «следователь­ скую». Хотя в этот день у меня была особенно высо­ кая температура, но я не без любопытства отправил­ ся на «допрос» — и вернулся с мутной головой и в полном недоумении. Действительно, представьте мое удивление, когда в следовательской я нашел — того самого «особоуполномоченного» Бузникова, который и производил у меня обыск в Детском Селе, и бесе­ довал со мною в ДПЗ. Неужели стоило и мне и ему ехать за шестьсот верст для продолжения разгово­ ров? Столь же удивил меня и самый «допрос»: он был точным повторением одного из питерских, на те­ му — с кем из социалистов-революционеров «поддер­ живал связь»? Несмотря на лихорадочный туман в голове, я все же обратил внимание на одну фразу, на­ писанную Бузниковым в проекте протокола: «Моя группа, которую я в предыдущих показаниях имено­ вал идейно-организационной»... Я тут же заявил ему, что ни в одном из предыдущих протоколов я не мог подписать ничего подобного, — и особенно подчерк­ нул это тут же в протоколе «Б». Неужели же вся по­ ездка в Москву имела единственной целью ссылку на петербургские протоколы, которые я мог забыть (для того и московские мытарства) и которых-де они не имеют возможности здесь предъявить? Неужели же все лубянско-бутырско-лубянские переезды и юбилей­ ные чествования имели единственной целью «выши­ бить из памяти» точные формулировки питерских про­ токолов? Удивил меня и тот кропотливый пот, о ко­ торым следователь составлял этот (шестой) прото­ кол: марал, чиркал, перечеркивал, пыхтел, отдувался, — и, в конце концов, попросил меня перебелить этот протокол «А». Все это было очень удивительно. А впрочем: удивительно ли?

Еще более был я, однако, удивлен, когда дней че­ рез пять меня вызвали на второй (и последний) мос­ ковский допрос, — и на этот раз я увидел перед со­ бою следователя Лазаря Когана, того самого, кото­ рый вместе с Бузниковым вел мои допросы в Петер­ бурге. Седьмой протокол был двойником шестого во всех подробностях содержания и составления. Жа­ лею однако, что мутная голова моя не удержала в па­ мяти никаких подробностей. Помню только, что по окончании ночного разговора следователь любезно сообщил мне, что теперь все московские дела конче­ ны и что на днях меня отправят — обратно в ДПЗ!

Конечно, Чехов прав, и всякий юбилей — это из­ девательство; но я еще раз каюсь в своей наивности, заявляя: все же я никак не думал, чтобы издеватель­ ство по отношению к справляющему тридцатилетний юбилей писателю могло зайти так далеко. Как! Вез­ ти специально в Москву, упарить в жаркой бане, про­ студить на голом полу «распределительной камеры»

Лубянской тюрьмы, катать в «Черных воронах», швыр­ нуть к трем «парашам» в общую камеру под нары, дать отдых дней на пять в одиночке Бутырок, снова вернуть (под проливным дождем) на Лубянку, продер­ жать в узкой трубе-коробке внутренней тюрьмы три недели, потом снова отвезти в питерский ДПЗ — и все только для того, чтобы те же самые питерские теткины сыны вели со мною те же самые разговоры, но лишь в московских тетушкиных аппартаментах! И все это — при «глубоком уважении»! Можете же представить себе, что они вытворяют без «глубокого уважения»! И как же, чорт побери, обстояло дело с «академиком Платоновым» или с иным каким «разБрюлловым» ?

XIV .

В десять часов вечера 29-го мая мы по молчали­ вому сигналу (трижды тухнет электрическая лампоч­ ка, горящая здесь всю ночь) улеглись спать. Часа че­ рез два неожиданно открылась дверь и дежурный крат­ ко прошептал: «Одевайтесь!». Так как он не сказал — «собирайтесь!», то можно было думать, что это просто приглашение на новый допрос; но во «внут­ ренней тюрьме» самые простые действия облекаются покровом таинственности и неожиданности: оно вы­ ходит хотя и глупо, но торжественно и впечатляюще .

Меня повели — но не на допрос, а в комнату личного обыска. Туда же вскоре принес дежурный и собран­ ные им в камере мои вещи. Затем — знакомый об­ ряд: тщательнейший обыск, перетряхивание всех ве­ щей, перещупывание всех съестных припасов, затем — как, вы уже угадали: — «разденьтесь догола! встань­ те! повернитесь! нагнитесь! покажите! поднимите?» .

В седьмой раз .

Меня повели вниз, во дворе ждал открытый ав­ томобиль. Уселись четверо: я, «спецконвой» из од­ ного начальственного и одного нижнего чина, и мос­ ковский сопроводитель, глава экскурсии. Хорошо бы­ ло проехаться в звездную ночь по ярко освещенным улицам Москвы и подышать свежим воздухом после трехнедельной спертой атмосферы трубы-коробки .

На вокзале экскурсовод вручил билеты моему конвою и усадил нас в купе «жесткого» вагона. Поезд отхо­ дил в половине первого ночи. Московская partie de plaisir окончилась .

Утром в Петербурге, на перроне, юбиляра поджи­ дала делегация: некий штатский и некий военный «ромб». На площади ждал открытый.автомобиль .

Штатский и «спецконвой» исчезли, а «ромб» уселся ря­ дом со мной и мы помчались по солнечному Невско­ му, по Литейной, завернули на Шпалерную, въехали во двор ДПЗ, поднялись в комендатуру — и сказка про белого бычка началась. Анкета. Обыск. «Раз­ деньтесь догола! встаньте! повернитесь! нагнитесь! по­ кажите! поднимите!». В восьмой раз! Потом, без всякой «камеры ожидания», меня сразу повели в свя­ тая святых — на этот раз по паутинно-железным га­ лерейкам в третий этаж, в камеру № 114. Она была пустая. Дверь закрылась и я остался в одиночестве .

Так 30-го мая я вернулся на старое пепелище .

Теперь можно и сократить описание юбилейных чествований, и не потому, чтобы они пошли более быстрым темпом, а по противоположной причине:

ближайшие три с половиной месяца протекли реши­ тельно без всяких событий и все чествование заклю­ чалось в «строгой изоляции». Через три дня после вторичного прибытия в ДПЗ я был приглашен в «сле­ довательскую», где неизвестное лицо предложило мне к подписи бумажку о том, что мне предъявлено обви­ нение по делу об «идейно-организационном центре народничества». Лицо сообщило мне, что «дело уже решено». И затем в течение более трех месяцев — полное спокойствие: ни вызовов, ни допросов; тихая и регулярная жизнь. В той же бумажке стояло, что «мерою пресечения» (чего?!) избрано «дальнейшее со­ держание в одиночном заключении». В этом бессмы­ сленном «заключении» теперь, конечно, и «заключа­ лось» юбилейное чествование .

Я бы мог, к удовольствию будущего бытописате­ ля и историка, еще страницы и страницы заполнить рассказами о дэпэзэтовеком быте, — но довольно;

всего не опишешь. Разве только вскользь упомянуть еще, как обрадовался я, взглянув в угол камеры и уз­ рев уборную и рядом с ней водопроводный кран. «О, радость свободы, не есть, или есть, испражняться, иль не испражняться, пред блещущими писсуарами!» (Ан­ дрей Белый, «Маски»). И потом — как приятно было, снова получив книги из библиотеки, на каждой из книг увидеть Вежливо-убедительный и слегка много­ словный дэпэзэтовский штамп (заучил наизусть), очень добродушно поучающий:

Берегите книгу, не покрывайте ею котелков, не вырывайте листов, не делайте надписей. Портя книгу, вы лишаете других заключенных воз­ можности ее прочесть и своих то­ варищей по камере оставляете без книг. В случае порчи книги камера лишается права пользоваться книгами библиотеки ДПЗ .

Какая разница со штампом лубянской «внутрен­ ней тюрьмы», в котором тот же смысл вложен в фельдфебельски-грубое и столь же безграмотно-краткое приказание:

Воспрещается делать на книгах надписи, по­ метки и вырывать листы, за что будут лишаться чтения вплоть до наказания .

И если уж дело пошло о надписях, то как умили­ тельно было вновь иметь возможность курить труб­ ку и читать на ленинградских спичечных коробках увеселительное сообщение: «По стандарту в коробке не менее 52 спичек, каждая спичка зажигается и го­ рит (вот это — достижение так достижение!). Намаз­ ка на коробке обеспечивает зажигание 52 спичек» .

Конечно, спичек никогда не бывает 52, а всегда мень­ ше (сколько раз считал!), треть из них не зажигается и «намазки» нехватает и на половину спичек. Ну ко­ му придет в голову, сидя за письменным столом, счи­ тать или обратить внимание на эту идиотскую над­ пись! А в тиши одиночки внимание обостряется и всякая мелочь становится интересной. Но надо тут же прибавить, что в тюремном быту спички — далеко не «мелочь», и нет ничего удивительного в том, что их сплошь да рядом приходится считать и пересчиты­ вать. Бывало так: мешочек с табаком — на полке, трубка — в кармане, а спички все вышли, и тогда дня­ ми ожидаешь вожделенного часа появления спичек, стараясь забыть про табак и трубку и разыгрывая в лицах басню Крылова «Лисица и виноград» .

Или вот: кто «на воле» будет часами следить за перемещением по стене солнечного луча? Но я вспо­ минаю, с какой радостью увидели мы с «графом» в конце марта или начале апреля первый солнечный луч, тонким мечом упавший на стену нашей темной и сырой камеры нижнего этажа. Как тщательно «граф» отмечал каждый день на стене все более глу­ бокое проникновение этого меча, дошедшего, нако­ нец, и до двеои! Каким событием бывала баня (раз в десятидневку), парикмахер (раз в месяц), пеоедачи (паз в неделю) ; о свиданиях ж и не говоою. Прав­ да, разговоры на свиданиях были строго ограничены по своему содержанию и напоминали в этом отноше­ нии детскую игру: «барыня прислала сто рублей; что хотите, то купите, да и нет не говорите, черного и бе­ лого не покупайте, не смейтесь и не вздыхайте»... Но все-таки хоть просто увидеть дорогое лицо раза дватри в месяц!

Так вот и сидел я с 30-го мая в ненарушимом спо­ койствии и в полнейшем одиночестве .

Однако, я чувствовал себя довольно плохо. По­ лугодовое пребывание в сырых и темных камерах ДПЗ, московская partie de plaisir, наградившая меня упорной температурой — все это мало-помалу ска­ зывалось острее и острее.

Мне не повезло с камерами:

сначала это была камера № 7, в углу первого этажа восточной стены, темная и сырая. Затем, после оча­ ровательной московской поездки — более приемле­ мая камера № 114 в третьем этаже, но в ней я пробыл недолго, всего три недели — до 20-го июня, когда был переведен этажом выше в камеру № 163, где и пробыл до 9-го сентября. В этой самой камере я про­ вел несколько часов в 1919 году! Эта последняя ка­ мера, находящаяся на самом стыке восточной и север­ ной стен, освещалась скудно: солнце проникало в нее по утрам только на час. В жаркое лето это было бы еще не так плохо, но лето 1933 года выдалось про­ хладное и камера моя оказалась весьма сырой. Я мог судить об этом по всегда мокрой соли, стоявшей у ме­ ня на полке в коробочке. Все это, а также res omnes quibusdam aliae, которые необходимо сюда приба­ вить, привело к тому, что температура моя не подда­ валась никаким аспиринным таблеткам, которыми снабжал меня доктор, обходивший камеры раз в не­ делю .

Маленькое, но небезынтересное отступление — о причинах моего перевода в эту последнюю камеру .

Объяснялся он тем, что все камеры третьего эта­ жа, где я был раньше, ремонтировались и стояли те­ перь с настежь распахнутыми дверями. Да и не только в третьем этаже можно было увидеть теперь эти не­ обычно раскрытые двери. ДПЗ — опустел. Пришло лето, следователи разъехались по курортам отдох­ нуть от трудов праведных; по ночам уже не слышно было звона ключей и дверных выстрелов .

Удивительное дело, как от времени года зависит кривая преступности в СССР! Осенью и зимой — пре­ ступники кишат, тюрьмы задыхаются от их количе­ ства, камеры набиты до отказа, теткины сыны сбива­ ются с ног, «железные вороны» без устали летают, все ночи напролет — допросы. Но вот земля совер­ шила половину своего оборота вокруг солнца, зазе­ ленели листочки — и сердца неоткрытых еще зло­ умышленников смягчились: весною и летом весьма мало новых гостей принимает ДПЗ и прочие узили­ ща, — очевидно, потому, что и новых преступлений очень мало. Осенние и зимние сидельцы понемногу рассылаются в разные стороны; ДПЗ пустеет и начи­ нает чиститься и приводить себя в порядок, готовясь к осеннему и зимнему приему обильного числа новых злоумышленников. Ибо когда земля завершает вто­ рую половину своего годового пути, когда снова на­ ступит осень и сердца преступников, размягченные теплом, снова закостенеют и закоснеют, — именно тогда (о, провиденциальное совпадение!) вернутся с ку­ рортов отдохнувшие теткины сыны, чтобы с новым рвением возобновить годовой круг. Из всего этого астрономически-психологического рассуждения мож­ но сделать целый ряд выводов, но они сами собою понятны, а мое маленькое отступление и без того растянулось.

Прибавлю только, что ранние весенние и поздние осенние уловы так и назывались у сидельцев:

«весенняя путина» и «осенняя путина» .

Итак — с середины июля я почувствовал себя не только недомогающим, но уже серьезно больным. Док­ тор не мог доставить мне никакого облегчения, но предписал «постельный режим» в течение дня. От утренних прогулок я уже давно отказался. Лежал и читал, прекрасно зная, какое течение последует в этой болезни. А почему знал — для рассказа об этом на­ до вернуться на тридцать лет назад .

Дело было в начале 1901 года. Я что-то недомо­ гал всю зиму, а тут подошли «студенческие волне­ ния», в которых принял деятельное участие. 4-го мар­ та состоялась демонстрация на площади Казанского собора, откуда нас, несколько сот студентов и кур­ систок, сперва развели по полицейским участкам, а к ночи согнали в огромный и сырой Конногвардейский манеж. Здесь мы и провели ночь, лязгая зубами от холода, на вязках соломы, милостиво отпущенных нам конногвардейскими офицерами. Утром развели нас по тюрьмам. Обо всем этом я подробно рассказал в первой части настоящей книги. Всего через две не­ дели вышел я из Пересыльной тюрьмы совсем боль­ ным, а месяца через два — хлынула горлом кровь .

Знаменитый тогда д-р Нечаев (именем его теперь на­ звана бывшая Обуховская больница, которой он из­ давна заведывал) внимательно выстукал и выслушал меня, а потом, помолчав, сказал: «Запущено. Оста­ лось месяца три жизни, если будете попрежнему жечь свечу с обоих концов. А можно вылечиться, если бу­ дете исполнять мои предписания» .

Предписанный режим был суровый, лекарства, по тогдашнему обычаю, в лошадиных дозах. Мне хоте­ лось бы здесь помянуть добрым словом покойного Афанасия Александровича Нечаева, — он вылечил ме­ ня, сослав на лето в глухие сосновые леса и прописав свой режим и свои лекарства. Осенью я мог снова вернуться в университет, но подвергнувшись «ссылке»

с приходом новой весны, я выбрал местом «ссылки»

Крым (о, наивные старые времена!). Потом — три года прожили мы с В. Н. в вековых сосновых лесах Владимирской губернии. Когда после этого я вер­ нулся в Петербург и явился к А. А.

Нечаеву, то он, вы­ слушав и выстукав меня, сказал с довольным видом:

«Ну, могу поздравить: умрете от какой-нибудь дру­ гой болезни». Однако, предосторожности ради, все же рекомендовал поселиться в Царском Селе, и шутя прибавил: «Имейте только в виду, что все может на­ чаться сначала, если опять проведете зимнюю ночь в Конногвардейском манеже».. .

Прошло больше четверти века — и все было впол­ не благополучно, вплоть до эпизода с «глубоким ува­ жением» тетушки и до московской увеселительной поездки. Но подумайте, какие бывают повторения!

Кровь горлом пошла у меня 16-го августа. Я вызвал доктора, который не пришел (возможно, что и дежурный не пожелал беспокоиться из-за таких пу­ стяков), а сам, вспомнив совет А. А. Нечаева, лег и стал пить глотками крепкий раствор соленой воды .

Кровь шла недолго, но обильно. Через два дня при­ шел при обычном обходе доктор, прописал новые ле­ карства и подтвердил необходимость «постельного режима». Но — живуч человек! Новые ли лекарст­ ва, теплый ли август, но к концу месяца я стал чув­ ствовать себя несколько лучше, а в начале сентября возобновил даже утренние прогулки .

Теперь на прогулках не встречал никого из зна­ комых, никого из заговорщиков «центральной идейно­ организационной группы народничества». Позднее я узнал, что еще в июле и августе все они были разосла­ ны кто куда. Оставался между зенитом и надиром один я, центр круга. Очевидно, от «глубокого ува­ жения» ко мне тетка все еще не могла решить мою участь. А между тем — сентябрь подходил уже к се­ редине.

Пришла пора переменить тюрьму — на ссылНавсегда прощаясь с ДПЗ, хочу остановиться еще на вершителях наших судеб, товарищах следователях:

что это были за фигуры и какая эволюция произошла с ними в ряде долгих лет, от начала большевистской революции и до расцвета большевистской контр-рево­ люции тридцатых годов .

ВЧК вербовала в следователи случайных с бору да с сосенки людей; среди них были и малограмотные «студенты» («настоящем удостоверяю»), политиче­ ские авантюристы, и подлинные бывшие студенты, лю­ ди образованные и, вероятно, идейные, и провинци­ альные актеры, игравшие новую для них роль на под­ мостках «чрезвычайки», и вообще всякий сбродный элемент, с которым мне пришлось столкнуться в тюрь­ мах Петербурга и Москвы в 1919 году. Никакого спе­ циально-юридического образования люди эти не по­ лучали и вели следствие, как Бог на душу положит, работа шла ощупью, состав следователей был слу­ чайным и текучим .

Когда в первой половине двадцатых годов эти кустарные времена прошли и ВЧК превратилась в ГПУ, дело было поставлено на более твердые основания .

Аспиранты на звание следователя проходили некото­ рые предварительные курсы, в которых их знакомили, однако, отнюдь не с юридическими нормами, но лишь с программами и историей враждебных партий, — разумеется, с большевистской точки зрения. Следо­ ватели специализировались: одни из них делались «знатоками» разных течений социал-демократии, дру­ гие становились специалистами по социалистам-революционерам, третьи — по анархизму, четвертые — по либеральным группам русской общественности, пя­ тые — по религиозным вопросам. Само собою разу­ меется, что все эти разнообразные течения и группы признавались одинаково «контрреволюционными» и «мелкобуржуазными». Аспирантов насвистывали с марксистской дудочки, но все же учили разбираться в тех группировках и течениях, судьями которых им предстояло стать. Как никак, а в этих полугодовых и годовых курсах приходилось много читать, со мно­ гими знакомиться, многое запоминать. Могу засви­ детельствовать, что оба моих следователя, Бузников и Лазарь Коган, были достаточно насвистаны в обла­ сти своей специальности и довольно грамотно разби­ рались — с большевистской точки зрения — в разных течениях эсерства. Мало того, имея дело с писателем, со мною, они специально ознакомились и с моими про­ изведениями, худо ли, хорошо ли, но прочли их, и ча­ сто щеголяли передо мною разными цитатами из мо­ их же книг, — разумеется, цитатами наиболее «контр­ революционными» с их точки зрения, то есть анти­ марксистскими.

На первом же допросе, когда прото­ кол был начат словами: «Я — не марксист», — следо­ ватель Лазарь Коган со вздохом удовлетворения ска­ зал мне:

— Как приятно иметь дело с вами! С другими часами и днями бьешся-бьешся, чтобы вынудить его признание, что он контрреволюционер, а вы вот сра­ зу признаете, что вы — не марксист.. .

— А разве «не марксист» и «контрреволюционер»

— синонимы? — спросил я .

— Ну разумеется! — ответил он с полным убеж­ дением .

Конечно, кроме «научных» курсов о партийных программах были для аспирантов и практические за­ нятия по ведению допросов; но мы уже достаточно знакомы с этой юрисдикцией маршала Даву и тетки­ ных сынов. А чтобы не возвращаться потом к типам следователей, скажу здесь и о новой их генерации в «ежовские времена» .

Не много времени прошло с 1933 года, когда я си­ дел под властной рукой ГПУ в петербургском ДПЗ, до года 1937-го, когда мне пришлось под не менее вла­ стным НКВД почти на два года засесть в московские тюрьмы, но за это короткое время в следовательском деле произошел настоящий переворот. В «ежовские времена», когда аресты шли десятками и сотнями ты­ сяч, а по всей России и миллионами, прежний состав следователей оказался и количественно и качествен­ но совершенно непригодным для новых широких за­ дач. После расстрела главы ГПУ, Ягоды, громадное большинство прежних его сотрудников разделило с ним его участь, — кто был расстрелян, вроде Лазаря Когана, кто попал в тюрьму, вроде Бузникова. Спеш­ но был набран новый состав «ежовских следовате­ лей», чаще всего из комсомольской молодежи стар­ ших возрастов. Ни о каких специальных курсах не приходилось и думать, надо было спешно оболванить огромное число этих несчастных молодых людей, дать им только краткую подготовку по методу ведения следствий новыми приемами. Рассказ об этом еще впереди. В одной Москве число следователей дохо­ дило до 3.000, — как сообщил нам в 1938 году в Бу­ тырской тюрьме один из таких следователей, попав­ ший в качестве обвиняемого в наше тюремное обще­ ство.

Где уж ?ут было думать о курсах, об элемен­ тарной грамотности! И лейтенант Шепталов, следо­ ватель, который вел мое «дело» в 1937-1938 году, с пренебрежением сказал как-то мне в ответ на мою ссылку на одну из моих книг:

— Неужели вы думаете, что у нас есть время чи­ тать всякий контр-революционный вздор!

Он совершенно не был знаком с книгами писате­ ля, которого обвинял во всех семи смертных писа­ тельских и не-писательских грехах. Приходилось с сожалением вспоминать о столь недавной эпохе Бузниковых и Лазарей Коганов: те хоть и были такими же мерзавцами, но, по крайней мере, хоть грамотными .

Но и то сказать: быть может, безграмотный мерза­ вец — лучше грамотного, во всяком случае непосред­ ственнее его. А впрочем — может быть, некоторые из них, грамотные и безграмотные, вполне искренне, по убеждению, делали свое грязное дело обмана, лжи и подтасовок. Но во всяком случае — поколение сле­ дователей ГПУ резко отличалось от поколения сле­ дователей НКВД эпохи Ежова .

Лазарь Коган, например, был неплохо знаком с русской литературой и оказался собирателем разных литературных материалов; в его собрание перешло, надо думать, немало рукописей из моего архивного шкапа, начиная с автографов Есенина и Клюева. Д о­ просы он чередовал многоразличными литературны­ ми экскурсами. Один из его рассказов («Сказочная история») я записал в своей книге «Писательские Судьбы». Как-то раз он принес на допрос показать мне литографированное подпольное издание 1884-го года сказок Салтыкова-Щедрина, чтобы узнать, боль­ шую ли библиографическую редкость представляет собою это издание. А в другой раз положил передо мной действительную редкость, — «гордость моего собрания», — сказал он — автограф Пушкина, листок из черновиков «Евгения Онегина». Рассказ о способе получения им этого листка был столь занятным, что хочу воспроизвести его здесь .

— Недавно сидел здесь в ДПЗ один литератор .

Просидел он у нас месяца четыре — и увидел, что не так страшен чорт, как его малюют: он думал, что здесь его будут пытать, колоть иголками, поджаривать на огне, а, вместо этого, встретил самое корректное от­ ношение. Это его так тронуло, что он решил отбла­ годарить меня — я вел его дело — и предложил мне вот этот листок. История его была такая: когда-то, в очень юные годы, занимаясь в Харькове у одного присяжного поверенного, большого любителя лите­ ратуры, он увидел у него этот листок из черновиков «Евгения Онегина». Сам страстный поклонник Пуш­ кина, юноша поддался искушению — и похитил у сво­ его принципала драгоценную страничку, прибежал с ней домой и заклеил ее в переплет одной из книг сво­ ей библиотеки. Прошло тридцать лет, харьковский принципал давно умер, молодой человек стал почтен­ ным литератором — а листок все еще лежал заклеен­ ным в книжном переплете: рука не поднималась до­ стать его, так стыдно было юношеского своего по­ ступка. И вот теперь литератор этот, чтобы изба­ виться от старого греха и вместе с тем выразить мне свою благодарность, предложил мне в подарок этот листок. Я разрешил ему написать письмо к жене, что­ бы она на первое же свидание принесла такую-то кни­ гу из его библиотеки. На свидании в моем присутст­ вии он подпорол перочинным ножичком крышку пе­ реплета, достал этот листок и, подавая его мне, ска­ зал: — Ну, слава Богу, избавился!. .

Прошло несколько лет после этого рассказа сле­ дователя Лазаря Когана. Проведя три года в ссылке, попал я в начале 1936 года на два месяца в Царское Село и Петербург. Как-то на Невском проспекте встре­ тил я известного пушкиниста, ныне покойного Н. О .

Лернера. Он незадолго до меня тоже прошел через обряды теткиного крещения, но сидел в ДПЗ недолго, всего месяца четыре .

— Как это вам удалось, — спросил я его при этой встрече, — так скоро выйти из тетушкиных аппартаментов?

Он хитро посмотрел на меня и, подмигнув, ска­ зал:

— Взятку дал! Только не деньгами, а борзым щенком, по-гоголевски!

И не стал далее распространяться, а я и не рас­ спрашивал: он и не подозревал, что я знаю всю его историю и своими глазами видел его борзого щенка.. .

В заключение этой главки хочу еще немного оста­ новиться не на самих следователях, а на методах их допросов. Приемы эти достаточно ясны уже и из од­ ного моего «дела», но что оно было не единичным — пусть покажет другой типичный пример, который сто­ ит сотни иных ему подобных .

Одновременно со мной сидел в ДПЗ сын одних на­ ших старых знакомых, кончавший курс студент-тех­ нолог. Назову его здесь сокращенным именем Гога .

Он был арестован в январе 1933 года и посажен в об­ щую камеру ДПЗ. Их там было тридцать человек (в том числе и Г. М. Котляров, о котором я упоминал выше). Его обвинили в переходе со шпионскими це­ лями манчжурской границы.

Когда изумленный Гога ответил на это, что никогда в своей жизни не перехо«дил даже границ Волги, то следователь сказал:

— А вот мы сейчас очной ставкой докажем вам обратное, — и в следовательскую был введен аре­ стант, однокурсник Гоги, по товарищескому прозви­ щу «Харбинец», так как он приехал с Дальнего Восто­ ка, из Харбина. Он сказал Гоге: — Ну, зачем же ты запираешься? Ведь мы вместе с тобой переходили манчжурскую границу!

Гога, по его позднейшему рассказу, сперва остол­ бенел, а потом пришел в ярость, вскочил, хватил сту­ лом об пол и завопил: — Лжец! Негодяй! Мерза­ вец! — А следователь, литературно образованный, ог­ раничился лишь ироническим замечанием: — Хоть вы и шпион, но зачем же стулья ломать? — Этой очной ставкой дело было решено. Гога так и не узнал, являл­ ся ли этот «Харбинец» агентом ГПУ, или был про­ сто запуган угрозами следователя и показывал все, что тот приказывал. Но как бы то ни было, Гога был признан виновным и приговорен теткиным судом... к трем годам лагеря! Это за шпионаж-то! Вместо рас­ стрела! Самая мягкость этого приговора вскрывала всю подоплеку дела. Начинался стройкой канал Москва-Волга, нужны были бесплатные квалифицирован­ ные работники — и Гога три года проработал на этом канале .

Окончив срок лагерных работ cum eximia laude и выйдя на свободу — получил он от НКВД волчий па­ спорт, не дававший возможности жить ни в Петер­ бурге, ни в Москве. В таких паспортах, выдававших­ ся всем нам по окончании срока ссылки или лагеря, в пункте. «На основании каких документов выдан па­ спорт» — значилось: «На основании справки НКВД за номером таким-то». Это и было тем самым волчьим клеймом, по которому нас легко узнавали в любом ме­ сте прописки .

Не имея возможности вернуться к семье в Петер­ бург или жить в Москве, а жить и работать где-ни­ будь надо было, — Гога решил поселиться между Пе­ тербургом и Москвой и выбрал себе местом жительст­ ва городок Б... Явился в местный НКВД, получил раз­ решение жить в Б... и даже великодушное предложе­ ние работать на местном заводе. Отправился на за­ вод переговорить с «красным директором». Тот был в восторге, узнав, что имеет дело с нужным заводу специалистом, но сразу помрачнел, ознакомившись с паспортом .

— По какому делу были осуждены? — сухо спро­ сил он Гогу, возвращая ему паспорт .

— По делу шпионской дальневосточной органи­ зации, — ответил Гога. — Я со шпионскими целями переходил границы Манчжурии .

Лицо красного директора озарилось радостью;

он облегченно вздохнул и воскликнул:

— Ах, только-то! А я было думал, что вы троц­ кист! Пожалуйте, пожалуйте, работа для вас есть!. .

Что можно прибавить к этой классической сцене?

И красный директор, и сам следователь, и сам Гога одинаково знали цену юрисдикции теткиных сынов:

официальному штампу ГПУ никто не верил. Вот «троц­ кист» — другое дело, в эти годы их особенно пресле­ довали, а то «шпион», эка важность, подумаешь! По­ жалуйте, пожалуйте!

Гога — шпион, я — органицазионный центр на­ родничества: как ни различны масштабы и направле­ ния, но по существу между ними нет никакой разни­ цы: одинаковые следовательские методы, одинаковая юрисдикция маршала Даву. Повидав сотни заклю­ ченных, подробно ознакомившись с их «делами», мо­ гу сказать уверенно, en connaissance de choses et de causes: быть может, только два дела из сотен (из тысяч!) были не «липовые», не обманные, не выдуман­ ные теткиными сынами; а остальное — — Остальное — ложь, мечта, Призрак бледный, пустота, — как сообщает публике звездочет в конце «Золотого Петушка» .

Сплошь ложь, сплошная пустота всех следова­ тельских построений — очевидцы, но от этого не лег­ че было тем бледным призракам, которые населяли собою советские тюрьмы, концлагеря и изоляторы .

На этом бы можно и закончить рассказ о ДПЗ, о следователях, о следовательских методах, но в заклю­ чение хочу нарисовать одну очаровательную концов­ ку, переданную мне тем же Гогой. Когда он в начале 1933 года сидел в общей камере ДПЗ, они там, как и мы в одиночке в это же время, получали газеты и ин­ тересовались событиями, бурно развивавшимися тог­ да в Германии. Особенно прошумел поджог рейхстага и поиски виновных в этом поджоге; вся камера це­ лыми днями только и говорила об этом. Среди за­ ключенных был ломовой извозчик Анюшкин, борода­ тый, мрачный, безграмотный и молчаливый мужик.

В чем его обвиняли — он сам не знал, следователь, вы­ зывая его на частые и краткие допросы, ограничивал­ ся словами:

— Ну что, сознаешься наконец?

А в чем надо сознаться — не говорил, обклады­ вал извозчика отборными извозчичьими словами и хо­ тел довести его до того, чтобы сам Анюшкин первый признался в неведомой вине; совсем замучил мужика такими непонятными допросами .

— Уж пожалуй, была не была, сознаюсь в чем ни на есть! — иногда приговаривал он, впадая в отчая­ ние .

Раз как-то поздно ночью Анюшкина вызвали на допрос; пробыл он на нем недолго и вернулся в каме­ ру мрачнее тучи.

Гога не спал и спросил Анюшкина:

— Ну как?

Тот махнул безнадежно рукой и сказал:

— Сознался!

— В чем? Да что ты! Ну и что?

— Следователь по морде вдарил .

— Как! Когда?

— А вот когда я сознался .

— Что такое! Почему?

— А вот потому. Я пришел, он спрашивает: — Ну что, сознаешься наконец? — Я махнул рукой и го­ ворю: будь по-вашему, сознаюсь! — Ага, говорит, давно бы так! Ну, в чем сознаешься? — А я говорю:

рейштаг поджог! Тут он кэ-эк вскочит, кэ-эк развер­ нется, да кэ-эк даст мне... И говорит: — Пошел, су­ кин сын, обратно в камеру! Я тебя в тюрьме сгною!

— А я чем виноват? Что ни день слышу кругом раз­ говоры, ищут виноватого, кто рейштаг поджог, дай, думаю, признаюсь, авось он от меня отстанет. А он меня — по морде.. .

Этот рассказ привел меня в восторг, потому что случай Анюткина — типический случай. Ведь его поджог «рейштага» — совершенно то же самое, что шпионаж Гоги, что мой организационный центр. Раз­ ница лишь в том, что Анюшкин вздумал сознаться в поджоге рейхстага (за что и получил по морде), а мы не могли сознаться в поджоге (за что и получили ссылку или лагерь).

Но все же, когда меня в Ново­ сибирске или в Саратове спрашивали, за что я попал в ссылку — я неизменно отвечал формулой А ню т­ кина:

— За то, что рейштаг поджог!

Так ведь оно и было в действительности.. .

Но однако — пора попрощаться с ДПЗ и пора от­ туда отправляться в ссылку .

Примечание: Эта главка вписана в текст «Юби­ лея» уже после саратовской ссылки и московских тю­ рем .

ССЫЛКА.*) В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!

«Горе от ума» .

I .

В тюрьме считаешь не месяцы и недели, а дни .

Наступил день моего сидения двести девятнадцатый .

Какая бессмысленная трата времени! И сколько же за это время я сделал бы, работая над Салтыковым и Блоком! Впрочем, корректуры -го тома Блока бы­ ли как-то в марте доставлены в мою камеру и верну­ лись в издательство (где были напечатаны с дикими ошибками), оба раза пройдя, конечно, через тща­ тельный просмотр следователей. Вряд ли А. А. Блок мог предугадать, в каком месте злачном, месте спо­ койном будут правиться корректуры «Двенадцати» и «Скифов», революционных его поэм!

9-го сентября, после обеда, я был вызван на сви­ дание; было два часа дня. В разговоре В. Н. сообщи­ ла мне, частью прямо, частью обиняками («да и нет не говорите, черного и белого не покупайте»), что следователи предложили ей приготовить для меня ве­ щи в дорогу: деньги, платье, белье, продукты. Она пригртовила все это и перевезла чемодан к знакомым, как раз напротив ДПЗ, чтобы сразу передать его мне, лишь только будет назначен день отъезда; о нем сле­ дователи обещали предупредить ее заранее. Так как свидания всегда происходили в присутствии третьего лица, восседавшего между нами, то никаких других *) Писано в Кашире в 1937 году .

подробностей узнать не пришлось. Я вернулся в ка­ меру, почитал, поужинал и улегся спать с книгой в руке, соблюдая предписанный доктором «постельный режим» .

Был седьмой час в начале, когда в камеру вошел «корпусной» и сказал: «Собирайтесь!». Неужели же будут ремонтировать и четвертый этаж? Но нет: «кор­ пусной» стал производить тщательный обыск соби­ раемых мною вещей; значит — дело не в переводе в другую камеру. Наконец, вещи были просмотрены и сложены; меня повели по паутинным галерейкам вниз, а потом в комендатуру. Там, кроме дежурного ко­ менданта, находился еще некий нижний чин (с двумя «шпалами» на воротнике) и двое мордастых конвой­ ных из «войск особого назначения», в полном поход­ ном вооружении, с винтовками и сумками. Дежурный сказал мне: «Прочтите и распишитесь». Я прочел и расписался. В бумажке стояло, что имя рек высылает­ ся в Новосибирск сроком на три года, считая со 2-го февраля 1933 года. — Дежурный продолжал: «Поедете со спецконвоем. Поезд отходит в восемь с полови­ ной часов вечера» .

Я очень удивился, — хотя пора бы, кажется, бы­ ло привыкнуть к «глубокому уважению» и «юбилей­ ным чествованиям», — и спросил:

— А приготовлены для меня, по предложению самих же следователей, вещи и деньги?

— Надо поторопиться, — невозмутимо ответил дежурный комендант, взглянув на стенные часы .

— Но как же я поеду в Новосибирск без вещей, без еды и без денег? — настаивал я .

— Поезд отходит через час с четвертью, — попрежнему невозмутимо ответил дежурный, очевидно глухой от рождения. Тогда я повернулся к «двум шпалам» и повторил ему свои вопросы .

— Мне об этом ничего неизвестно, — мягко отве­ тил он. — Мне поручено доставить вас в Новосибирск, но ничего не сообщено ни о каких деньгах и чемода­ нах. Впрочем, о продовольствии не беспокойтесь: вот вам приготовлен на дорогу паек на пять дней .

На столе лежало — полтора «кирпичика» хлеба, три больших селедки, маленький пакетик с сахарным песком .

— Все это прекрасно, — сказал я, — и повидимому я не умру от голода в дороге. Но как быть в Но­ восибирске —- без вещей, без знакомых и без денег?

— Знаете, — столь же мягко ответили «две шпа­ лы», — в самых трудных положениях люди как-ни­ будь да устраиваются. Не пропадете и вы в Ново­ сибирске .

Это было сказано очень добродушно и вполне убедительно, так что я перестал настаивать, поняв, что издевательство с чемоданом и деньгами входит в про­ грамму юбилейных торжеств и подстроено заранее «под занавес» — для эффектного отбытия из ДПЗ .

Жаль, однако, что я не знаю, столь же эффектно или нет отбывал свою самарскую ссылку «академик Пла­ тонов» ?

— Надо поторопиться, — невозмутимо повторил глухой от рождения дежурный комендант .

Меня повели к «Черному ворону». Да сбудется речение в писании: пока ты был молод, ты сам пре­ поясывался и ходил, куда хотел, а теперь препояшут тебя и повезут «амо же не хощеши».. .

На «московском» вокзале мы сели в общий же­ сткий вагон грязного и обдрипанного новосибирского поезда, заняв отделение. У окна сели друг против друга я и «две шпалы», по бокам, к проходу, сели друг против друга мордастые «особоназначенцы», держа винтовки между колен. Какой воинственный эскорт для мирного писателя! Публика, сразу поняв в чем дело, испуганно косилась, недоумевая, какого это та­ тя или убийцу везут со столь внушительным конвоем?

Особенно торжественно выглядело шествие в убор­ ную: арестанта эскортировал конвойный с винтов­ кой и становился на карауле у открытых дверей убор­ ной. Тут же в коридорчике толпились курящие, с ди­ ким любопытством созерцая всю эту торжественную процедуру. А что, интересно, с таким же почетом или нет ехал в свою ссылку «академик Платонов»?

Итак — поехали: «прямо, прямо на восток». Мед­ ленно влекся поезд, медленно вертелись мысли. Чу­ десно описана такая поездка в книге «Золотой Рог»

М. М. Пришвина. Только ехал он — без спецконвоя и мог разговаривать с пассажирами, я же мог разго­ варивать только с «двумя шпалами» или смотреть в окно. Никогда не относился я с предубеждением к форме и всегда помнил слова Герцена, что и к жан­ дармскому мундиру надо уметь отнестись, как к чело­ веку. А «две шпалы» оказались человеком тихим и скромным, больным и усталым. Полной противопо­ ложностью ему были оба конвойных, молодые влади­ мирские парни, вконец развращенные легкой и сытой жизнью. Судя по их разговорам — законченные мер­ завцы. Как уродует людей жизнь!

Разговаривал с «двумя шпалами» мало, все боль­ ше смотрел в окно. Проехали Вологду, подъезжали к Вятке. С интересом смотрел я на проселочные до­ роги, то и дело пересекавшие железный путь: почти сто лет тому назад по этим дорогам много раз ездил вятский чиновник, ссыльный Салтыков. В первом то­ ме монографии о нем я подробно рассказал об этих его путешествиях, а вот теперь и сам еду в ссылку .

Его вез в ссылку жандармский чин на перекладных, а меня везет теткин сын в поезде.

Почета мне больше:

Салтыкова не сопровождали два конвойных с ружьями .

Пермь. Урал. Сибирская равнина. Очень удив­ ляли меня несжатые пшеничные поля. Мы проезжа­ ли их десятками верст. Потом — сжатые полосы, по­ том — снова хлеб на корню, вероятно, давно уже осы­ павшийся: ведь было уже 12-ое сентября! Еще день пути, и еще день (читайте «Золотой Рог») — и поезд подошел к широкой и мутной Оби: Новосибирск. Вок­ зальные часы показывали московское время — 2 ча­ са дня, но уже вечерело: на местных часах было 6 ча­ сов вечера. Пятнадцать лет тому назад я под таким же «спецконвоем» пять дней тащился от Петербурга до Москвы. Теперь же в пять дней мы доехали от Пе­ тербурга до центра Сибири .

Конвой повел меня в вокзальное ГПУ, откуда «две шпалы» позвонили куда следует по телефону, чтобы вызвать автомобиль. Часа через полтора явил­ ся грузовик — и я свершил торжественный въезд в столицу западной Сибири, прямо к зданию тетки;

впрочем не к зданию, а к зданиям, так как в Новоси­ бирске (как и во всех больших городах) учреждение это занимает обширные кварталы. «Две шпалы» сда­ ли меня дежурному коменданту, а тот позвал некоего нижнего чина, который сонливо и кратко сказал мне:

«Пойдемте!» .

Мне очень интересно было — куда он меня пове­ дет? Ведь в Новосибирск я был доставлен на «сво­ бодное житье», а краткое «пойдемте!» очень пахло тюремной камерой. Но что поделаешь: препояшут и поведут тебя «амо же не хощеши»! — Пошли. Ниж­ ний чин повел меня через улицу (конечно, «Комму­ нистическую») к воротам главного и нового боль­ шого здания новосибирской тетки, ввел во двор .

В глубине двора стояло дряхлое двухэтажное здание с решетками и щитами на окнах. Вошли внутрь мимо дежурного, предложившего мне заполнить анкету, и проследовали в какую-то узенькую клетушку. Там нижний чин занялся осмотром моих вещей и конфи­ сковал коробочки с лекарствами; а затем — о, пра­ ведные боги! — сонно сказал: «Разденьтесь до гола!

Встаньте! Откройте рот! Повернитесь спиной! Нагни­ тесь! Покажите задницу! Повернитесь лицом! Подни­ мите...!» В девятый — и последний раз!

... На берег радостно выносит Мою ладью девятый вал!

Хвала вам, девяти Каменам!

Я был совершенно потрясен, — и не тем, что обряд этот производился надо мной уже в девятый раз (хотя интересно бы знать сколько же раз «акаде­ мик Платонов» испытывал эти знаки «глубокого ува­ жения»?), а буквально совпадением этой обрядовой формулы с петербургской, Лубянской, бутырской!

In mezzo del camin между Финским заливом и Золо­ тым Рогом я слышу ту же самую формулу. Уверен, что услышал бы ее и во Владивостоке! Я как-то раз спро­ сил Михаила Пришвина, попавшего из-под Москвы во владивостокские края, что его там сразу больше всего поразило?

— А вот что, — отвечал он мне: я проехал пря­ мо в глухую дебрь, за сотни верст от Владивостока, попал в далекий совхоз, и в избе, где остановился, нашел женщину, горько плакавшую о том, что поте­ ряла заборную книжку. Тогда я сразу понял, что, хо­ тя и проехал десять тысяч верст, но от Москвы так и не отъехал .

Вот такое же чувство было и у меня, когда я в но­ восибирском ДПЗ услышал буквальное повторение формулы ДПЗ петербургского .

По совершении обряда нижний чин ввел меня че­ рез дверь-решетку в коридор первого этажа, там де­ журный распахнул передо мною дверь камеры № 42 .

В низкой и темной квадратной комнате справа и сле­ ва вдоль стен шли подъемные деревянные койки, по десять с каждой стороны. В углу — зловонное ведро без крышки, изображающее собою «парашу». У окна — высокий столик-шкапчик, за которым ужинали три унылых человека, один из них — в ужасающих от­ репьях. Это была камера для уголовных. Я очутился в ней четвертым. Юбилейное чествование продолжа­ лось и в Новосибирске .

В этой камере я провел почти девять суток, при­ чем на другой же день камера стала заполняться, так что ко времени моего отбытия свободных коек уже не оставалось: наступала осень, подходила «осенняя путина», и потому всяческая преступность в СССР на­ чинала давать усиленные ростки. Быта камеры этой я описывать не буду, он ничем существенным не отли­ чался от быта общей камеры бутырской тюрьмы; не буду много распространяться и о людях, хотя худож­ ник слова собрал бы среди них богатый и красочный разнообразный материал. Был здесь и двадцатилет­ ний беспризорник, в лохмотьях, кишевших насеко­ мыми, арестованный за попытку перехода китай­ ской границы. Был здесь и тихий тридцатилетний па­ харь из далекой деревни, обвиняемый в распростра­ нении фальшивых «червонцев»: ему всучили такой «червонец», а когда сам он пошел с ним за покупкой, то был арестован вместе с женой. Сидят уже три ме­ сяца. Трое детишек в деревне остались без призора .

Человек совершенно невинный. Был здесь и нагло­ ватый гепеушник, обвинявшийся «в преступлениях по должности». Он нисколько не унывал и был уверен, что во всяком концентрационном лагере снова всплы­ вет на командные высоты. Был здесь и доставленный по этапу из Петербурга бывший помощник инспек­ тора милиции по обвинению в бандитизме. Красочно рассказывал, как в отделении милиции избивают аре­ стованных до-полусмерти, «да так, чтобы никакого знака на теле не оказалось». Был здесь и рабочий из Минусинска, арестованный за то, что брат его прини­ мает участие в каких-то «черных бандах». Был здесь и бывший красный партизан, ныне служивший в ка­ ком-то учреждении. Целая группа лиц там «созна­ лась» во вредительстве, а вот его никак не могли уго­ ворить и убедить, что он тоже должен «сознаться» .

То, что он рассказывал, было до того потрясающим, что не только в Англии, но даже где нибудь и в Сер­ бии немедленно арестовали бы следователей, так ве­ дущих дело .

Но довольно: всего не расскажешь. Думалось:

сколько выросло тюрем по лицу земли родной, сколь­ ко миллионов людей через них проходят, и сколько же миллионов среди них совершенно ни в чем не по­ винных людей, если даже я, при ничтожном числе встреч и столкновений в двух общих камерах двух тюрем, встретил десятки невинных, уже месяцами си­ девших и ожидавших — кто изолятора, кто концла­ геря, кто ссылки, но никто — освобождения .

II .

Четвертый день уже пребывал я в этом обществе, но никакой ангел еще не приходил возмутить воду в сей купели Силоамской. Наконец, 17-го сентября, в третьем часу дня, меня вызвали и повели через двор в главное здание. Там меня вполне любезно принял какой-то чин из «секретно-политического отдела» и сообщил, что я буду выпущен на свободу «через пол­ часа». Я поинтересовался, — что же я буду делать «на свободе», не имея с собой ни денег, ни вещей?

Узнав о петербургском юбилейном номере с чемода­ ном и деньгами, он на минуту задумался, а потом ска­ зал: «Мы дадим вам сейчас два-три адреса ссыльных, которые могут помочь вам устроиться, а также на днях выдадим вам и деньги». Порывшись в каких-то бумагах, он, действительно, выписал мне три адреса — а затем позвал нижнего чина, который препроводил меня обратно в камеру № 42 .

Вернувшись в камеру, я собрал свои вещи и стал ждать. Однако, ждать пришлось довольно долго, так как обещанные «полчаса» протянулись ровно пять су­ ток. Это был очередный номер юбилейного чество­ вания и «глубокого уважения» тетки. И — если спро­ сить еще и еще раз — как же обстояло дело с «ака­ демиком Платоновым»? Его повезли в Самару тоже под конвоем и с винтовками, тоже посадили там в об­ щую камеру с уголовными, тоже держали в ней девять дней? Затем — позвольте спросить: где же здесь «ре­ волюционная законность»? Мое «дело» — закончено;

«приговор» — объявлен; я отправлен на житье в Но­ восибирск; но на основании какого же новаго «дела»

я вновь ввержен в новосибирское узилище? По ка­ кому праву? По какому закону? На все эти наивные вопросы — только один вразумительный ответ: это тебе не Англия!

Итак — еще пять суток в камере. Мой рассказ о ней был бы однако неполон, если бы я обошел мол­ чанием те необозримые колонны поздравителей, ко­ торые выползали изо всех щелей с наступлением ночи .

Несмотря на мой опыт 1919-го года, я и представить себе не мог, какие полчища клопов могут ютиться в щелях между досками нар, и какие мириады вшей могут гнездиться в рубищах уголовных сидельцев .

Спать по ночам я совершенно не мог: чуть задрем­ лешь, как со всех сторон в тебя впиваются сотни вы­ ползших на промысел клопов. А уберечься от ба­ тальонов вшей, наползавших и справа и слева, не бы­ ло никакой возможности. Кстати сказать — именно в это время по Новосибирску (как, впрочем, и по другим российским городам) разгуливал сыпной тиф;

случай избавил меня от этого юбилейного поздра­ вителя .

Когда «полчаса» продлилась в двести раз больше, чем это следовало по астрономическому времени, я решил, что по теткиным часам время движется слиш­ ком медленно и что следует подтолкнуть маятник .

Утром 22-го сентября я вручил дежурному для пере­ дачи в «секретно-политический» отдел следующее тестуальное заявление:

«Отправленный в политическую ссылку (а не тюрьму) в Новосибирск и заключенный 14-го сентяб­ ря в камеру для уголовных (№ 42) новосибирского ДПЗ, я имел удовольствие услышать от Вас 17-го се­ го сентября, что незаконное мое заключение является «ошибкой», и что я буду освобожден «через полчаса» .

Так как с тех пор прошло почти пять суток, то, оче­ видно, имеются новые и серьезные — хотя и неиз­ вестные мне — причины продолжающегося содержа­ ния моего в тюрьме. Настоящим прошу Вас: или по­ ставить меня в известность об этих причинах, или со­ общить, когда же истекут указанные Вами полчаса .

В случае неполучения ответа в течение сегодняшнего дня, вынужден буду избрать самые решительные формы протеста» .

В начале десятого часа отправил я это послание, а в 11 часов утра явился дежурный и кратко сообщил:

«Собирайте вещи!». И через несколько минут я очу­ тился «на свободе» — на улицах Новосибирска. День же пленения моего был двести тридцать второй. Дол­ го отмывался я выйдя на свободу!

Здесь заканчивается тюремный календарь и се­ рия юбилейно-тюремных торжеств, так что обо всем дальнейшем можно рассказать вкратце. И, чтобы по­ кончить с Новосибирской теткой, надо сообщить еще, что мне предложено было явиться к ней через три дня для получения «вида на жительство» и сообщения своего адреса. Когда я явился, то мне было вручено 12 рублей и 50 копеек! Деньги эти я вернул тетке по­ чтовым переводом, когда сам получил денежный пе­ ревод от В. Н. Двенадцать с полтиной — это двой­ ной месячный оклад, который имеют право получать все ссыльные. Шесть рублей с четвертаком в месяц, двенадцать копеек золотом — не шутите!

Итак — я «на свободе». Выход ли из затхлой тюрьмы, солнечный ли новосибирский сентябрь, но в тюрьме осталась моя лихорадка, мучавшая меня и в пути и в уголовной новосибирской камере. Я пошел по трем указанным мне теткой адресатам. О первом не буду говорить: это оказался молодой петербург­ ский инженер, заканчивавший в Новосибирске трех­ летие своей ссылки и смертельно напуганный вопро­ сом: почему вздумалось тетушке дать мне именно его адрес? Но два других встретили меня истинно-друже­ ски и во многом помогли советами и делами. Это бы­ ли — профессор-кооператор В. А. Кильчевский и старый меньшевик (вернее — член польской социали­ стической партии) И. С. Гвиздор, пребывавший в си­ бирской ссылке с короткими перерывами с 1903 го­ да — тоже тридцатилетний юбилей! Им обоим этими строками приношу искреннюю мою благодарность .

Об И. С. Гвиздоре следовало бы рассказать по­ дробнее — настолько это интересная история. При­ говоренный в 1903 году, как член партии ППС, к две­ надцатилетней каторге и проведя весь этот срок в кан­ далах, он за два года революции вышел на поселение и обосновался на жительство в Барнауле. Революция сделала его городским головой этого города — и в течение ряда революционных лет волны революции то взносили его на свой гребень, то низвергали «в преисподния земли». Приходили «красные» — и сажали его во главе городского управления, приходили «бе­ лые» — и сажали его в тюрьму, угрожая расстрелом .

Такие взлеты и падения перемежались не один раз. То он инспектировал тюрьму, как стоящий на вершине барнаульской власти, то сам сидел в этой тюрьме — и такая смена происходила не один раз. Одни и те же тюремщики уж и не знали, как к нему относиться .

Он рассказывал такой смешной эпизод из своей жизни в эти годы .

— Пришли «белые» — и в шестой раз попал я в тюрьму. Ничего, сижу, дело привычное. Однако, опас­ но было — уж очень сильно грозились расстрелять на этот раз. Вот как-то тюремный надзиратель мне и говорит: «Товарищ Гвиздор, ну что вам здесь си­ деть, еще неровен час и расстреляют, а тут опять при­ дут красные, опять старшим в городе будете». — «Ну, что ж, говорю, за чем дело стало? Бери ключи и вы­ пускай меня на свободу!» — «Не так-то просто, гово­ рит, за воротами ограды часовой стоит, он не наш, то­ го и гляди, донесет. Ну, да мы это дело устроим. Сего­ дня на вечерней прогулке по двору, когда будем всех вас в тюрьму загонять, вы громко попросите, чтобы мы вас по малому делу еще на минутку на дворе оста­ вили». — «Ну, а потом что?» — «А потом сами уви­ дите» .

— Ладно, не стал я расспрашивать, дождался ве­ черней прогулки и все по-ихнему сделал. Зима была лютая, снежная, снегу — выше головы. Как остался я один на дворе с четырьмя надзирателями, один из них подскочил ко мне, да как даст подноги — так я и растянулся на снегу. А двое других схватили меня, один за ноги, другой за голову, раскачали, да как пе­ рекинут через ограду — высоченную, сажени в пол­ торы. Я в своей тяжелой шубе летел-летел вверх, а потом еще быстрее вниз, прямо в сугроб, точно в се­ но вкопался. Однако вскочил, смотрю — санки стоят, в них жена моя сидит, лошадь сдерживает. Я — в са­ ни, лошадь рванула, а за частоколом слышу свистки, крики: держи, держи, бежал! Стрелять из револьвера стали, часовой тоже с их примеру неведомо в кого выпалил. Примчались мы на знакомую заимку, я там с месяц и отсиделся. Потом пришли «красные» — и снова я городским головой тюрьму инспектирую. Над­ зиратели рады, кланяются: поздравляем товарищ Гвиздор! А я им говорю: — Ну, спасибо, такие-сякие!

Только смотрите, чтобы при мне таких штук не было!

Знаю я теперь, как из вашей тюрьмы убежать можно!

Еще до революции женился он на фабричной ра­ ботнице, ярой большевичке. Но когда у власти в Си­ бири утвердились большевики, то Гвиздора начали мотать по тюрьмам и ссылкам, как бывшего меньше­ вика, а значит и контрреволюционера. Жена стала по­ сле этого ярой антибольшевичкой, и если бы записать все ее яркие рассказы о борьбе мужа с чекистами и гепеушниками, то тетради бы нехватило. Но так и быть, запишу хоть один ее бесхитростный рассказ .

— Сидели мы в Чимкенте, в ссылке на три года .

Поздно вечером я с квартирной хозяйкой доспевший квас по бутылкам разливала, вдруг стук в дверь — с обыском пожаловали! Главный из них развалился в кресле и говорит: «Вот хорошо, кваску попить можно, ночь такая жаркая!» —А хозяйка и рада, несет ему на подносе бутылку кваса и стакан. Я подскочила, хвать бутылку — и в дребезги об пол. — «Еще чего недо­ ставало, говорю, незванные гости с обыском пришли, да всех их тут квасом угощать! Пускай воды напьются, и того с них довольно!» — Чекист посмотрел на меня, да видит, что я женщина не робкого десятка, и ниче­ го, промолчал, стал в ящиках стола рыться. Вынул цепь, спрашивает мужа: «Это что такое?» — А муж говорит: «Это мой революционный орден, я на этой цепи двенадцать лет в каторге сидел».

— А чекист отвалился на спинку кресла, да этак презрительно:

«Ха! ха! ха!»

Тут вскипело все во мне, бросилась я к нему, дву­ мя руками за горло схватила и трясу: «Мерзавец, гово­ рю, выродок, над чем смеешься! На колени должен встать пред этой цепью да приложиться к ней! Какой же ты после этого революционер, собачья ты шерсть!» — Он вскочил, за револьвер схватился, одна­ ко опомнился, присмирел и стал молча после этого обыск вести. Ничего не нашли, ушли, оставили нас в покое. — На следующее утро стою в очереди за мо­ локом и поссорилась за очередь с какой-то граждан­ кой, шум подняли, народ собрался. Смотрю проходит вчерашний чекист, подошел, спрашивает, в чем дело?

Ему объяснили, а он поглядел на меня, признал, и го­ ворит той гражданке: — «Вы, говорит, гражданка с этой язвой лучше не связывайтесь, добра вам от этого не будет». И ушел.. .

После ссылки в Чимкенте И. С. Гвиздор попал (еще раз) в барнаульскую тюрьму, где просидел два года по обвинению в организации меньшевистской группировки в Барнауле, оттуда попал на три года в ссылку в Семипалатинск, оттуда снова в тюрьму и вот теперь досиживал трехлетний срок ссылки в Новосибирске. В конце сентября 1903 года был аре­ стован и начал свой круг каторги, тюрем и ссылок;

поэтому теперь, в конце 1933 года он праздновал свой тридцатилетний юбилей, — не моему юбилею чета!

Устроил вечеринку и пригласил нас — проф. Кильчевского, меня и еще трех новосибирских товарищей ссыльных на «настоящие сибирские пельмени». Если сказать, что на нас семерых было изготовлено, как сообщила его жена, полторы тысячи пельменей и что (это самое удивительное) мы их без остатка съели, то сибирский пир будет обрисован достаточно ярко .

Правда, сибирские пельмени — очень маленькие, но все-таки.. .

Семья Гвиздора оказывала мне самое дружеское внимание во время всей моей короткой новосибирской ссылки. Уехав из Новосибирска, я переписывался с ними и питаю глубокую благодарность к этим доб­ рым и мужественным людям, истинным революционе­ рам по духу. В царстве большевиков место этим лю­ дям — конечно, не у власти, а в тюрьме и ссылке .

Но пора закончить рассказ о моей новосибирской ссылке .

Быт моей жизни в Новосибирске был очень кра­ сочен и я юмористически описывал его в письмах к В. Н., но к теме юбилейного чествования имеет отно­ шение разве только одно обстоятельство: я приютил­ ся в обывательской семье, относившейся ко мне очень мило, но имевшей возможность предоставить мне только диван (увы — с клопами!) в небольшой ком­ нате, где и без того помещались муж с женою и дву­ мя маленькими детьми. Ни о какой работе в таких условиях нечего было и думать .

Три раза в месяц должен был я, как и всякий ссыльный, являться «на регистрацию» (не уехал ли, не сбежал ли). Но мне только трижды пришлось на­ нести тетушке этот визит: совершенно неожиданно получил я «повестку» от «ППОГПУ Западной Сиби­ ри» (первые две буквы означают: «полномочное пред­ ставительство») с предложением «явиться по делу»

31-го октября в означенное «ПП». Явившись, я узнал, что по предписанию из Москвы Новосибирск заме­ няется мне Саратовым, куда мне и предназначается выехать незамедлительно. Откуда подул такой ве­ тер — не знаю, ибо ни я, ни В. Н. не предпринимали решительно никаких шагов, не возбуждали никаких «ходатайств» .

Пришлось прощаться с Новосибирском, что, по правде сказать, я сделал без большого огорчения. На этот раз я ехал — вы подумайте! — без конвоя, сво­ бодным гражданином, и даже по бесплатной «лите­ ре» ГПУ, так что и контроль, и публика принимали меня за теткиного сына. 9-го ноября выехал я из Но­ восибирска — и снова в окне вагона замелькали бес­ крайние сибирские степи, теперь уже запорошенные первым снегом (зима была очень поздняя). Из-под снега грустно торчали несжатые колосья пшеничных нив — тысячи и тысячи десятин. За два месяца моей поездки туда и обратно никакого улучшения замет­ но не было. Я, разумеется, сразу догадался, что это — дело вредительских рук нашей организации, идейным центром которой был я, а периферийной группой практической работы — звено А. И. Байдина. Не мо­ гу признаться, чтобы меня охватило раскаяние при виде этого злого дела рук моих, но должен сказать, что, глядя на эту грустную картину, я ясно понял — почему я теперь еду по сибирским степям, а не ра­ ботаю за своим письменным столом. Предлог, повод и причина моего «дела» выяснились мне с совершен­ ной очевидностью. Однако — сперва закончу свою одиссею .

13-го ноября, в 13 часов дня, в вагоне № 13, с плацкартой № 13 (и опять Чехов вспомнился!) при­ был я в Саратов. Город только начал оправляться от ужасов голодного года, сыпного тифа и жуткого ле­ та, когда трупы умерших от голода валялись по всем улицам. Саратовцы порассказали мне такое, перед чем наш петербургский голод 1919-1920 гг. кажет­ ся детской шуткой. Первым юбилейным поздравите­ лем в Саратове явился трамвайный жулик, ловко вы­ удивший из моего кармана кошелек, так что и в Са­ ратове я очутился в новосибирском положении. Но это уже — быт, рассказывать о нем не стоит. Повто­ ряю только, что провинциальный быт Симферополя в 1902 году и Саратова через тридцать лет — два са­ пога пара. Новое — не в быту, а над бытом .

Так попал я «к тетке, в глушь, в Саратов». К тет­ ке явился я в день приезда, получил от нее «вид на жительство». В нем значилось: «Дано адмвысланному (имярек), прикрепленному к месту жительства гор .

Саратов. Упомянутый высланный обязан ежемесячной (зачеркнуто и надписано: два раза в месяц) явкой в органы ОГПУ на регистрацию». Безграмотно, но крат­ ко. Однако не прошло и месяца, как мне было заяв­ лено, что впредь, в исключение от общего правила, я обязан являться на регистрацию через каждые че­ тыре дня в пятый. Считаю это еще одним — и быть может не последним — проявлением нежной заботли­ вости тетушки, ее «глубокого уважения» и юбилей­ ного чествования. Тут кстати спросить: а как же об­ стояло дело... Впрочем не будем больше повторять этого юмористического, иронического и надоевшего лейт-мотива .

III .

Только иронически и юмористически можно было описывать всю эту эпопею издевательств и юбилей­ ных чествований — другого тона по нынешним вре­ менам не найти. Издевательства заключались, конеч­ но, не в формах, вполне обычных, а в том соусе «глубокого уважения», под которым эти формы по­ давались. Это первое. А второе: главным издеватель­ ством было, разумеется, само «дело» об организа­ ции, которое тетушка стряпала, потешаясь втихомол­ ку. Но можно поговорить и серьезно. Тогда выяс­ нится — где те причины, по которым я отпраздновал тридцатилетний юбилей своей литературной деятель­ ности в тюрьме и ссылке .

Предлог, повод и причина всего этого дела — ясны, как на ладони. Предлогом для действий ГПУ послужила речь Сталина, напечатанная в газетах в са­ мом начале января 1933 года. В ней между прочим провалы колхозной политики 1932 года объяснялись «вредительством», к искоренению которого необходи­ мо принять самые решительные меры. Не успела про­ сохнуть краска на этих газетных листах, как работа теткиных сынов закипела. Весь январь 1933 года при­ ходилось слышать о десятках арестов, — а они шли сотнями и тысячами — «весенняя путина!» Людей арестовывали пачками по самым диким и неправдо­ подобным обвинениям. Тюрьмы были набиты и пе­ реполнены. Кривая преступности взлетела вверх стре­ лой самым фантастическим образом. Вся эта вакха­ налия продолжалась до конца зимы, до летнего се­ зона отпусков и курортов. Теткины архивы могут подтвердить все это точными статистическими циф­ рами .

Один только пример, о котором я узнал уже по выходе из тюрьмы. В середине марта 1933 года жи­ тели Царского Села были удивлены зрелищем ран­ ней утренней процессии: гнали стадо в несколько де­ сятков голов — известных местных педагогов, муж­ чин и женщин. Это были арестованные и препровож­ даемые в тюрьму преподаватели и преподаватель­ ницы разных школ Царского Села, обвиняемые, как потом оказалось, в организации вредительской контр­ революционной группировки. Перевезли их в «Кре­ сты», продержали в тюрьме несколько месяцев, а по­ том большинство было возвращено по домам. Впро­ чем, одну учительницу из этой партии я встретил в Новосибирске, а другого педагога — в Саратове. Зна­ чит были и другие высланные и сосланные, столь же ни в чем неповинные люди. Они порассказали мне потом столь замечательные вещи об обвинении и до­ просах, что много страниц понадобилось бы для за­ писи их красочных рассказов. Но довольно и ска­ занного выше. Этот один пример характеризует ту вакханалию бессмысленных арестов, предлогом для которых послужила январьская речь Сталина .

Повод для моих юбилейных чествований приду­ мать было очень нетрудно: надо было только протя­ нуть ниточку от «вредительства в колхозах» к «на­ роднической идеологии» и найти человека, к которо­ му бы можно было привязать эту ниточку. Таким че­ ловеком оказался — А. И. Байдин, служивший биб­ лиотекарем не где-нибудь, а именно в сельскохозяй­ ственных институтах! Ага! К этому можно вполне удобно прицепить ниточку и начать протягивать ее далее — к «народнической идеологии». А отсюда уже один шаг до создания шаблонного сюжета об орга­ низационной группировке и о едином центре. «Де­ ло об идейно-организационном центре народничест­ ва» было выдумано и проработано до последней за­ пятой — задолго до ареста обвиняемых. Потом оста­ валось только подогнать все допросы и протоколы под заранее предрешенное дело .

Так вершится революционная законность по тет­ киной юрисдикции (это тебе не Англия!); десятки разговоров с людьми, прошедшими через все подоб­ ные горнила правосудия, убедили меня, что все это — не предположение, а п о д л и н н а я с и с т е м а, применяемая постоянно .

Предлог и повод — вполне ясны, что же касает­ ся причин моего юбилейного торжества, то они ле­ жат значительно глубже. Как писатель, не разделяю­ щий официальной идеологии и не скрывающий сво­ их убеждений, я уже лет десять был бельмом на тет­ кином глазу. Еще в 1924 году, при выходе в свет мое­ го сборника «Вершины», цензорша Быстрова (быв­ шая курсистка) потребовала изъятия ряда мест из моей речи о Блоке, полностью напечатанной двумя годами ранее (в издании Вольфилы). В чем заклю­ чались курьезные изъятия — будущий историк цен­ зуры когда-нибудь сравнит по этим двум изданиям .

В разговоре со мной бывшая курсистка хоть и крас­ нела (было все-таки стыдно), но стояла на своем, заявляя, что-де «1924-ый год — не 1922-ой, когда еще многое разрешалось». Она была права: в после­ дующие годы кривая цензурных запретов круто по­ шла вверх, причем цензоры уже и краснеть переста­ ли. Не прошло и года после появления «Вершин», как один из таких некраснеющих цензоров заявил издательству: «А книг Иванова-Разумника вы нам луч­ ше и не представляйте, — все равно мы их не про­ пустим, независимо от содержания». Однако он на несколько лет поторопился с этим заявлением .

Прошло два года. Я работал над комментариями к шеститомному избранному Салтыкову; первые два тома уже вышли в свет. Как-то раз встретился я в Пушкинском Доме, где изучал Салтыковские рукопи­ си, с покойным Б. Л. Модзалевским, стоявшим тогда во главе Пушкинского Дома. Он изумленно спросил меня: «Что вы там такое натворили в комментариях к Салтыкову? Госиздатовский цензор получил жесто­ кий разнос за недосмотр какого-то места. Что же это за место такое?» Интересно, что в самом Госиздате мне об этом эпизоде никто не сказал ни слова .

Я без труда догадался, что причиной грозы бы­ ло место из комментариев к «Истории одного горо­ да», где я излагаю содержание сказки Лабулэ “Princecaniche” .

У меня нет теперь под рукою этого тома Сал­ тыкова, у читателя тем более, так что я по памяти изложу здесь эту пикантную историю .

Исследуя истоки творчества Салтыкова и много­ различные на него влияния (например, Диккенса), я обратил внимание на политический памфлет Лабулэ «Принц-собака», гремевший во Франции в конце ше­ стидесятых годов. В своих комментариях к «Исто­ рии одного города» я привел следующую страничку из этого ядовитого памфлета .

Принц Гиацинт после смерти отца вступает на престол королевства Ротозеев (сравни с салтыковскими «глуповцами»), К нему приходят три министра и предлагают ему ознаменовать восшествие на престол тремя декретами. Первый министр предлагает: ото­ брать во всем королевстве детей до десяти лет и об­ разовать из них под руководством государственных инспекторов отряды «пионеров», чтобы с юных лет внедрять в них правила ротозейского мировоззрения .

Второй министр советует дополнить это полезное начинание декретом о конфискации всех частных биб­ лиотек и об изъятии из государственных библиотек всех произведений, не соответствующих ротозейскому мировоззрению. Третий министр соглашается с пользой этих двух мероприятий, но считает необхо­ димым дополнить их третьим декретом: о закрытии всех журналов и газет не ротозейского направления и об издании единой официальной газеты под назва­ нием «Правда», которую и обязать всех ротозейских граждан читать ежедневно утром и вечером .

Должен признаться, что не было никакой необ­ ходимости целиком помещать всю эту страницу из памфлета Лабулэ в моих комментариях к «Истории одного города», но искушение было слишком вели­ ко. Ведь и у нас, в Советском Союзе, были организо­ ваны отряды пионеров и у нас изымались из библио­ тек все вредные книги не ротозейского (то-бишь не марксистского) направления, и у нас были закрыты все газеты и журналы не марксистского направления, и у нас главный партийный, официальный орган име­ новался «Правдой»... Совпадение было так изумитель­ но, что иные готовы были думать, что это сам я подсочинил к памфлету Лабулэ такую ядовитую стра­ ничку. И мог ли думать Лабулэ, направлявший ост­ рие своей сатиры против правительства Наполео­ на Ш-го, что ядовитые выпады его подойдут, как пер­ чатка к руке, через полвека к деяниям победившей ре­ волюции!

Но каким образом эта совершенно нецензурная страничка могла пройти сквозь горнило большевист­ ской цензуры? Я был почти уверен, что цензура эта вычеркнет ехидную страничку из моих комментари­ ев — и очень веселился, увидев ее неприкосновенно напечатанной. Случилось это так: во главе цензуры Госиздата (Государственное Издательство), где печа­ талось это издание, стоял некий армянин Гайк Адонц, которого в самом же Госиздате называли самым глу­ пым человеком во всем Петербурге. Однако, несмот­ ря на всю свою глупость, он, конечно, досмотрел бы неприемлемость этой возмутительной странички, если бы прочел ее. Но в том-то и дело, что объемистые, напечатанные петитом и чисто фактические коммен­ тарии мои к циклам Салтыкова казались ему настоль­ ко скучными и безобидными, что он и не вникал в них, даже и не прочитывал их полностью. За это и поплатился: слетел с цензорского места, получил раз­ нос и был посажен на какой-то другой, менее ответ­ ственный пост. А мне, повторяю, никто в Госиздате ни единым словом не обмолвился обо всей этой исто­ рии. Только цензура следующих томов издания вдруг стала и действенной и придирчивой. Начиная с третьего тома, ряд мест в моих комментариях под­ вергся изъятиям, хотя ничего подобного «ротозейской» страничке в них больше не попадалось... Ни­ сколько не сомневаюсь, что всю эту историю тетуш­ ка немедленно записала на мой счет в своих приходорасходных книгах .

Бельмом на глазу было и то, что в 1931 году я вновь был привлечен (салтыковедов — мало) писать комментарии и принимать ближайшее участие в ре­ дактировании полного собрания сочинений Салтыко­ ва. Бельмом на глазу были и мои обширные приме­ чания к стихотворениям Блока. В последнем случае тетке удалось, однако, через своих сотрудников в Издательстве Писателей добиться того, что эти, це­ ликом разрешенные цензурой (подумать только!) примечания, полностью сверстанные и частью отпеча­ танные, были вырезаны из первых четырех томов собрания сочинений Блока. У меня остался коррек­ турный экземпляр этой верстки, но его присвоил се­ бе следователь Лазарь Коган, большой любитель биб­ лиографических редкостей. По какому праву? — смешно спрашивать! Конечно, по праву революцион­ ной законности!

Вот и еще один эпизод, который не переполнил чашу гепеушного терпения только потому, что тет­ ка все равно записала это на мой счет и знала, что, раньше или позже, предъявит его, найдя подходящий случай .

В конце 1931 года я выпустил в Издательстве Писателей сборник «Неизданный Щедрин», соединив в нем несколько произведений Салтыкова, до сих пор не входивших (или входивших неполностью) в со­ брание его сочинений. Напечатал в том числе «Ис­ порченных детей» и полную редакцию «Сказки о ре­ тивом начальнике». В предисловии я указал, что про­ изведение Салтыкова остается злободневным и для настоящего времени. Это само собой очевидное утверждение (которое часто можно встретить и на страницах официальной прессы) страшно всполошило трусливое издательство. Книга была уже отпечата­ на, 50 экземпляров было уже сдано в книжные ма­ газины, когда издательство распорядилось книгу за­ держать и опасную страницу из предисловия перепе­ чатать с пропуском страшной фразы. Снова очаро­ вательный чисто щедринский эпизод. Тетушка немед­ ленно была осведомлена о нем своими агентами из правления Издательства Писателей. Во всяком случае весь этот эпизод был детально известен проводив­ шим мое «дело» следователям .

В связи с этой книгой — еще одно курьезное сообщение. В камере № 85 Лубянской «внутренней тюрьмы» сосед мой, коммунист Б., как-то рассказал мне, что «у них» (я понял — в ГПУ) книжку «Неизданный Щедрин» буквально «рвали из рук друг у друга», раскупили весь московский запас этой книги, ибо «Сказка о ретивом начальнике» была сенсацией дня. Казалось бы, что я тут не при чем, что не имею я ни малейших прав на лавры Салтыкова, но тетуш­ ка была, очевидно, совсем другого мнения .

Придется привести здесь краткое содержание и этой сказочки, чтобы читателю стало понятно, поче­ му весь сыр бор загорелся .

Салтыков доканчивал свой ядовитый цикл «Со­ временная идиллия» в начале восьмидесятых годов, когда прошумела пресловутая черносотенная под­ польная «Священная Дружина», составленная для борьбы с народовольческим террором группой вели­ косветских «взволнованных лоботрясов». Говорить о ней печатно было невозможно, но Салтыков нашел способ осмеять ее в одной из своих главок «Совре­ менной идиллии», во вставной «Сказке о ретивом на­ чальнике». В виду цензурных препон сказка эта да­ лась ему с трудом: в черновиках Салтыкова я нашел целых пять вариантов этой ехидной сказки. От пер­ вого до четвертого варианта она все разрасталась и разрасталась в объеме — и становилась все более и более нецензурной. Наиболее острый четвертый ва­ риант «Сказки о ретивом начальнике» был в то же время и наиболее обширным. Убедившись в совер­ шенной нецензурности его, Салтыков стал подчищать, сокращать, кромсать эту сказку — и получился срав­ нительно бледный пятый вариант, который и вошел в печатный текст «Современной идиллии». В книге «Неизданный Щедрин» я напечатал четвертый вариант этой сказки, наиболее обширный и по тем временам не­ цензурный. Оказалось, что он не менее нецензурен и по нашим временам...

В кратком и бледном изложе­ нии (у меня нет под рукою книги «Неизданный Щед­ рин») содержание этой сказки такое:

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был ретивый начальник, у которого на носу бы­ ла зарубка: «Достигай пользы посредством вреда» .

Дали ему в управление целый край — стал он при­ менять в нем свою систему: земледелие — прекратил, рыболовство — уничтожил, привел народ в страх и трепет, все по норам попрятались; а он сидит, радует­ ся и мечтает: вот всё уничтожу, сокращу, в прах пре­ вращу, и тогда вдруг из великого вреда родится вели­ кая польза: всеобщая каторга. Тогда народ поумнеет, жизнь процветет, а я буду смотреть да радоваться, дарить мужикам по красному кушаку, а бабам по красному платку. Однако — вредит он год, вредит другой, а пользы от этого никакой не приходит: ни­ вы заскорбели, реки обмелели, торговля прекрати­ лась, народ обнищал. Думал, думал, отчего бы это так — и догадался: оттого, что вредил он с разуме­ нием, а вредить надо безо всякого разумения. По­ шел к колдунье, та ему клапанчик в голове открыла, разуменье — фюить! — улетело, и стал ретивый на­ чальник вредить без разумения, но и тут ничего не выходит. Стал придумывать разные проекты, напри­ мер, проект о закрытии Америки, и спохватился: «Но ведь, кажется, сие от меня не зависит?» Бился, бил­ ся — ничего не выходит: вредит, а пользы нет. Тог­ да решил он призвать на помощь мерзавцев, кото­ рые тут как тут, словно комары на солнышке вьются, и говорит им: «Так и так, господа мерзавцы, врежу я много, а пользы выходит мало, не можете ли по­ мочь мне?» Мерзавцы охотно взялись помочь, но по­ ставили условием: чтобы мы, мерзавцы, говорили, а все прочие чтоб молчали, чтобы нам, мерзавцам, жить в холе и неженьи, а остальным прочим — в канда­ лах, чтобы нам, мерзавцам, жить в полное свое удо­ вольствие, а всем прочим чтобы ни дна, ни покрыш­ ки; чтобы наша, мерзавцев, ложь за правду почита­ лась, а остальных прочих хоть и правда, да про нас, ложью числилась; чтобы все прочие пикнуть не сме­ ли, а мы, мерзавцы, что про кого хотим, то и лаем.. .

Согласился на их условия начальник, хотя и ска­ зал: «Вижу, господа мерзавцы, что из работы вашей вреда, действительно, много будет, но выйдет ли из этого вреда польза — это еще бабушка надвое ска­ зала». И господа мерзавцы стали действовать.. .

Окончания сказочки можно и не приводить. Д о­ статочно и этого, чтобы понять, почему господа ком­ мунисты стали «рвать из рук друг у друга» книгу с этой сказкой, — так всё это, как перчатка к руке, под­ ходило к нашей советской действительности. И мог ли думать Салтыков, что его сатира, направленная против «Священной дружины», через пятьдесят лет окажется как нельзя более злободневной! Недаром же и испуганное Издательство Писателей изъяло из моего предисловия фразу о злободневности сатиры Салтыкова. Все читатели понимали, что эта сказка о вредном начальнике попадет не в бровь, а в глаз то­ му начальнику, который довел советскую Россию на­ чала тридцатых годов до голода и разорения. Один мой приятель, живший в подмосковной деревне, дал книжку с этой сказкой прочитать соседним мужикам .

Возвращая ему книгу, они сказали: «Здорово здесь про Сталина пишут!» И «сам Сталин» тоже прочел мою книгу, как я услышал это в декабре 1936 года из его речи по поводу введения пресловутой «сталин­ ской конституции»: в этой речи он буквально цити­ ровал фразу о проекте закрытия Америки — «но ведь, кажется, сие от меня не зависит?», — не пони­ мая (или делая вид, что не понимает), что здесь de te fabula narratur. Басня Крылова «Зеркало и обезья­ на» лишний раз получила здесь блестящую иллюст­ рацию .

Запретить напечатание этой сказки Салтыкова было невозможно — это значило бы признать, что между господами мерзавцами и господами коммуни­ стами стоит знак равенства. Лучше было сделать вид, что сказка эта имеет только историческое значение .

Но что тетушка занесла в свою черную книгу весь этот эпизод — никакому сомнению не подлежит .

Наконец последний случай. В апреле 1930 года вышел первый том моей монографии о Салтыкове, вышел с большими препонами и с неизбежным «марк­ систским предисловием». Все такие предисловия пе­ клись по одинаковому рецепту: сперва доказывалось, что автор книги — совершенно не понимает методов диалектического материализма, а потом указывалось, что книга все же имеет некоторые достоинства, поче­ му ее следует издать. Предисловий этих обыкновен­ но никто не читал, но такие марксистские пропилеи были неизбежны и с ними приходилось мириться .

Иногда эти предисловия бывали наглого тона — вро­ де предисловий Каменева к книгам Андрея Белого «Начало века» и «Мастерство Гоголя», иногда вполне корректные — вроде предисловия к моей книге о Сал­ тыкове марксиста Десницкого-Строева. В предисло­ вии этом указывалось, однако, что автор — неиспра­ вим: каким антимарксистом был он четверть века то­ му назад в первой своей книге «История русской об­ щественной мысли», таким остался и теперь в книге «Жизнь и Творчество Салтыкова-Щедрина». Что вер­ но, то верно. Но, однако, если вспомнить убеждение следователя Лазаря Кагана, что антимарксизм и контр­ революция — синонимы, то понятно, что и эту мою книгу тетушка взяла на прицел и записала еще один пункт в тот счет, который собиралась предъявить мне рано или поздно .

Вот настоящие причины всех моих юбилейных торжеств. Конечно, причины эти ни разу не были по­ ставлены мне на вид, этот счет никогда не был предъ­ явлен. Помилуйте! Мы никого не ссылаем за идеоло­ гию! Но у тетушки не только двойная бухгалтерия, но и двойные книги — подлинные и фальшивые .

В подлинных книгах ведется счет истинных причин, но книги эти остаются лишь для внутреннего тетки­ ного обихода. Параллельно стряпаются книги фаль­ шивые, которые и предъявляются обвиняемому. Так, в моем «деле» — истинными причинами юбилейных торжеств были обстоятельства только что изложен­ ные, о которых следователи — и не заикались, а фаль­ шивым счетом был несуществующий «идейно-органи­ зационный центр народничества». Надо было найти только подходящий предлог и повод. Как только они нашлись — предрешенное «дело» закипело .

В этом фальшивом двурушничестве, сдобренном столь же фальшивым «глубоким уважением», и лежат корни того издевательства, которым ознаменовался мой «юбилей». Я вполне понимаю, что государство, стоящее на определенном уровне правовых норм, мо­ жет карать всякое инакомыслие самыми суровыми ка­ рами, но скрывать истинные причины, идеологиче­ ские, под фиговым листком несуществующей в дан­ ном случае «организационности» — недостойный при­ знак не силы, а слабости. (Пусть это к лицу диктатуре буржуазной, но, еще раз спрошу, к лицу ли это дик­ татуре пролетарской?) .

Я знаю, что даже среди писателей есть наивные тупицы, которые повторяют по-попугайски: «У нас не карают за идеологию». С тупицами разговаривать не приходится, но людям менее наивным можно пред­ ложить для нетрудного решения следующий вопрос .

Вот я написал рассказ о моем «Юбилее», как введение к моим житейским и литературным воспоминаниям .

Предназначен он для далекого будущего читателя бесклассовых времен .

Давать его на прочтение кому бы то ни было и вообще распространять каким бы то ни было обра­ зом я совершенно не собираюсь. Я сохраню его для будущего — в чаянии, что он дойдет до времени бес­ классового (и бесцензурного?) общества. Но пред­ ставьте себе, что моя рукопись попадет случайно в руки тетушки. Что тогда произойдет? «Организа­ ции» — никакой нет; распространения вредных мыс­ лей — никакаго нет; «за идеологию у нас не ссылают» .

Все это так, и, тем не менее, можно быть вполне уве­ ренным, что в результате последует новая серия юби­ лейных чествований, столь пышных, что я лишен бу­ ду даже возможности их описать .

IV .

Ну, вот я и у берега — каким оказался для меня са­ ратовский берег Волги. Досказать осталось немногое .

Полтора года прошло от моего юбилейного дня .

С трудом восстанавливается и, конечно, не восстано­ вится оставшееся в тюрьме здоровье. Литературной работы никакой иметь не могу, — были неудачные попытки. Надо бездеятельно проводить «прочее вре­ мя живота». Значит — самое время взяться за житей­ ские и литературные воспоминания, сесть за стол и начать по Чехову: «Я родился в...» Но и тут беда: по одной памяти ничего точного не напишешь, а весь «архив» мой (то есть уцелевшая от разгрома его часть) находится в Мекке, то-бишь-Царском Селе .

Так что не знаю, что выйдет и из этой работы .

Немного в сторону от темы, но о чем хотелось бы сказать: чем же я живу — в самом простом «физиче­ ском плане» — без всякой возможности получить ра­ боту? У каждого из нас много друзей — приятелей до черного дня. Но естественно, что на другой же день после моего ареста все эти друзья-приятели забились в кусты. Очень запуганы и зайцеподобны стали те­ перь люди, иной раз носящие весьма громкие имена .

Истинные друзья познаются в несчастий, и хотя ника­ кого несчастья со мною не произошло, а случилось лишь маленькая неприятность, но только два-три дру­ га (из десятков друзей-приятелей) оказались дейст­ вительными друзьями, не побоявшимися даже (даже!) переписываться со мною, жителем саратовским. Таков был старый друг еще с гимназических времен, А. Н .

Но здесь подробнее скажу только о другом старом друге, М. П. Не только писал он мне бодрые письма в Новосибирск и в Саратов, не только присылал но­ вые свои книги, не только хлопотал в московских из­ дательствах о какой-нибудь работе для меня, но даже, когда хлопоты эти не увенчались успехом, по собст­ венному почину, нисколько не скрывая этого, решил высылать мне ежемесячно по двести рублей. Только благодаря ему я еще и существую в сем «физическом плане» — и не могу умолчать об этом .

Поведение же прочих, не друзей приятелей, а братьев-писателей, было как раз таким, какого и сле­ довало ожидать. По крайней мере, я нисколько не уди­ вился, когда в номере от 10-го февраля 1934 года га­ зеты «Литературный Ленинград» прочел письмо одно­ го почтенного пушкиниста (с ним, в скобках сказать, мы всегда были в 'самых корректных отношениях) .

В письме этом он между прочим выражает удовлетво­ рение, что работа над Салтыковым не находится ны­ не (возблагодарим тетушку!) в моих руках. Он «под­ черкивает необходимость некоторых гарантий от по­ вторения Ленгихом таких, например, ошибок, как имевшее место монопольное закрепление всех приме­ чаний по всем томам Салтыкова за Ивановым-Разумником и его учениками». Первая половина этого ут­ верждения — ложна, а заключительные слова — за­ гадочны: о каких это моих «учениках» идет речь? Ни­ когда не имел их ни вообще, ни в салтыкововедении в частности. Из этого же письма в редакцию я узнал, что почтенный пушкинист развивал эти же мысли в каком-то словесном «выступлении», подчеркивая в нем необходимость «марксистско-ленинского истолкова­ ния художественного творчества Щедрина» и именно поэтому настаивая на изъятии из литературного обра­ щения не-марксиста Иванова-Разумника. И это гово­ рилось и писалось тогда, когда я был уже в тюрьме и потом в ссылке. Давно ли почтенный пушкинист сам стал марксистом — не знаю, но каково же благо­ родство всего этого выступления! До очень низкого этического уровня докатилась наша литература .

И если я остановился на этом одном примере, то лишь потому, что он очень показателен *) .

Конечно, мне очень грустно, что остаются неза­ конченными две основные работы двадцати послед­ них лет моей жизни, но что поделаешь! «Всему поло­ жен свой предел». И здоровье, и возраст не позво­ ляют мне надеяться, что «после дождика в четверг»

еще удастся завершить эти работы. Ведь я уже «до­ стиг до этого возраста пятидесяти пяти лет, с како­ выми, столь счастливо, я, благодаря милости Божьей, иду вперед»... Правда, европеец рассмеялся бы: ка­ кая же это старость — пятьдесят пять лет! это только расцвет «возмужалости», которую физиологи (евро­ пейские!) заканчивают 67-ми лет! Недаром во Фран­ ции без всякой иронии говорят — “un jeune homme de quarante ans” ; недаром добродушный Сильвестр

Боннар огорчился, когда его назвали стариком:

“est-on un vieillard soixante-deux ans?” ; недаром восьмидесятилетний Клемансо на предложение «омо­ лодиться» по способу Штейнаха ответил, что он с бла­ годарностью воспользуется этим предложением “quand la vieillesse viendra”. Но мы, россияне, пережившие уже полтора десятилетия революции, в которых ме­ сяц считается за год, безмерно старше наших евро­ пейских собратьев, мы все прожили уже мафусаило­ вы века, и сроки наши уже исчислены .

Но — dum spiro spero, и потому, все еще не же­ лая окончательно отказаться от надежды закончить свои работы по Салтыкову и Блоку, я, когда испол­ нилось уже полтора года со дня моего «юбилея» и когда все это описание его было уже закончено, на­ писал письмо в Москву Максиму Горькому. Это пись­ *) Примечание конца 1936 года: Только что узнал из газет и из писем, что этот почтенный пушкинист и заместитель ди­ ректора Пушкинского Дома, проф. Ю. Оксман, объявлен «врагом народа» и пребывает в том самом Лубянском изоляторе, в кото­ ром я был гостем три с половиной года тому назад .

мо, подводящее итоги и вкратце суммирующее содер­ жание всего моего «Юбилея» и моей «Ссылки», явит­ ся к ним вполне подходящим эпилогом, поэтому при­ вожу его здесь дословно:

«Содержание настоящего письма моего к Вам, Алексей Максимович — чисто литературное, но, к со­ жалению, оно требует хоть и краткого, но вполне нелитературного предисловия .

Нисколько не сомневаюсь, что Вы, возглавляю­ щий Союз Писателей, были в свое время (полтора года тому назад) осведомлены о моем аресте, тюрем­ ном семимесячном заключении и последующей ссыл­ ке (по фамусовской традиции: «в глушь, в Саратов») .

Не сомневаюсь также, что мимо такой судьбы писа­ теля, тридцать лет работавшего в русской литературе, Вы не могли пройти безучастно, и, вероятно, наводи­ ли справки у тех, кому о том ведать надлежит, о при­ чинах, заставивших столь необычным в летописях ли­ тературы способом почтить тридцатилетний юбилей писателя (по шточной прихоти судьбы, арест мой — 2-го февраля 1933 года — состоялся как раз в самый день этого тридцатилетия моей литературной дея­ тельности). Возможно даже, что Вы простерли свою внимательность до того — по крайней мере п о с т у п и л бы так я на Вашем месте, — что пожелали ознако­ миться с самими протоколами «дела об идейно-орга­ низационном центре народничества», — при Вашем положении это не могло встретить затруднений. Но если даже Вы и ознакомились с этими протоколами, то боюсь, что Вас все же неверно информировали, — а именно, показали Вам протоколы «А», излагавшие точку зрения следствия, и не показали параллельных протоколов «Б», написанных мною лично и точку зре­ ния следствия совершенно отвергавших. Но дело не в этом, и все-то «дело» это — давно прошедшее, имеющее годовую давность; да и «дела»-то моего в действительности никакого не было, оно было при­ стегнуто ко мне ad hoc, с целью насильственным пу­ тем прекратить мою историко-литературную работу, особенно напряженную как раз в последние годы. Вот об этой работе я и хочу написать Вам, полагая, что если Бам совершенно безразлична моя личная судь­ ба, то не может быть безразлична потеря тех куль­ турных ценностей, возместить которые не так-то лег­ ко, а в некоторых случаях и невозможно. Заканчивая этим краткое нелитературное предисловие, перехожу к вопросам той литературы, которой все мы, писате­ ли, хоть и по-разному, но по мере разумения служим .

Впрочем — еще одно слово. Следователь, кото­ рый вел мое «дело», все время уверял меня, что мне в дальнейшем дана будет полная возможность про­ должать ту литературную работу, которую я вел по­ следние годы: «Если этого не будет, то вы можете громко заявить, что советская власть вас обманула» .

Конечно, следователь — небольшая сошка, но все же и он является носителем какой-то части «советской власти». Прошел уже год — и за это время я вполне убедился, что всякая возможность «дальнейшей рабо­ ты» для меня отрезана. И это очень печально — не столько для меня (ведь всех нас раньше или позже насильственно отрешат от нашей земной работы), сколько для той работы, которую, по создавшимся условиям, никто, кроме меня, выполнить не может .

На этой чисто литературной стороне дела я и останов­ люсь несколько подробнее .

С 1914 года, в течение двадцати лет, усиленно ра­ ботал я над Салтыковым-Щедриным, изучая сперва — его первопечатные тексты, потом — современную ему русскую и иностранную литературу, и, наконец, — рукописи и архивные материалы, одновременно соби­ рая и записывая иной раз ценнейшие воспоминания ближайших сотрудников Салтыкова (например — М. А. Антоновича, умершего в начале революции) .

После многолетней подготовительной работы я счел себя достаточно вооруженным для большой моногра­ фии в трех томах о жизни и творчестве Салтыкова .

Первый том вышел (с большими препятствиями) в 1930 году, второй и третий подготовлялись мною (без больших надежд) к печати. Первый том, наряду с положительной оценкой его наиболее сведующими «салтыковедами» (которых очень немного), встретил, разумеется, неблагоприятное отношение со стороны газетных критиков (которых очень много). Вряд ли это способно удивить: если бы Вы напечатали теперь очень слабую вещь, то, как сами хорошо знаете, она встретила бы восторженный прием среди газетной и журнальной критики. Лакейство это, конечно, должно Вас огорчать, но я боюсь, что при нынешних литера­ турных условиях от него нет лекарства. Ценят не вещь, а имя; мое же имя, естественно, должно особен­ но резко влиять на критические отзывы. Между тем без всякой нескромности (которой я никогда не был грешен) я имею основания совершенно «объективно»

считать, что моя монография о Салтыкове, хотя и не марксистская (но обезвреженная марксистским преди­ словием) является и для марксистского литератураведения незаменимым сводом фактического материа­ ла, собранного с большими трудами в течение двух десятилетий; часть этого материала восстановима и помимо меня, часть же — будет вообще невосстано­ вима, поскольку нет уже в живых многих знакомых мне сотрудников или друзей Салтыкова (Антонович, Пателеев, Унковский, Кареев и др.). Мне оставалось года два работы над салтыковскими бумагами (глав­ ным образом — в бывшем Пушкинском Доме в Ле­ нинграде), чтобы окончательно завершить II и III томы монографии, когда вмешательство сил нелитера­ турных прервало эту работу; разумеется — нечего и думать об окончании этой работы в Саратове .

Прибавлю в заключение этой своеобразной салтыковиады, что до 2 февраля 1933 года я принимал ближайшее участие в редактировании выпускаемого ГИХЛ-ом полного собрания сочинений Салтыкова .

План этого собрания был составлен мною; все тома проходили кроме того, после редакторской работы, через мои отзывы для устранения возможных ошибок и недосмотров. Не думаю, чтобы мое устранение от работы послужило на пользу этому изданию; по вы­ шедшим томам видно, как исковеркана и обнищена сама идея издания, задуманного широко и научно;

какие были богатые возможности (опубликование сотен неизвестных и интереснейших вариантов) — и какие скудные плоды! Чье тут «головотяпство», чье тут «вредительство» — не разберешь; грустно и за Салтыкова и за читателей. Но — продолжаю .

Салтыков-Щедрин был моей первой и централь­ ной работой в течение двадцати последних лет; была и вторая работа, которой я, параллельно с занятиями над Салтыковым, посвятил последние десять лет. По­ сле смерти А. А. Блока десять лет собирал я материа­ лы, связанные с его поэтическим творчеством, а с осе­ ни 1930 года — редактировал по составленному мною же плану полное собрание его сочинений в «Издатель­ стве Писателей в Ленинграде». В течение двух лет вышли первые семь томов, заключающие в себе все поэтическое наследство А. А. Блока; в 1933 году долж­ ны были выйти остальные пять томов, соединяющие в себе всю его прозу. После моего выдворения из ли­ тературы и водворения в Саратов — кто-нибудь дру­ гой (или другие) занимаются этой работой. Но глав­ ное не в этом, а вот в чем. Еще весною 1932 года, под давлением учреждения, годом позднее вообще пре­ секшего мою литературную деятельность, тома сти­ хотворений А. А. Блока были кастрированы: из них вырезаны уже целиком пропущенные цензурой, напо­ ловину отпечатанные и полностью сверстанные все мои примечания, заключающие в себе варианты, чер­ новики, историю теста — и вообще до 10.000 стихо­ творных строк А. А. Блока, доселе неизвестных. Когда я после этого попробовал издать этот исключитель­ но фактический и библиографический материал, по­ требовавший десяти лет труда, отдельной книгой (в 50 печатных листов), хотя бы «

на правах рукописи

», хотя бы в 200-300-х экземплярах — это тоже встрети­ ло неодолимые препятствия. И опять: что это такое?

«головотяпство» ли, по слову Щедрина, «вредитель­ ство» ли, по нынешнему выражению? Я склоняюсь к Щедрину. Прибавлю только, что е д и н с т в е н н ы й мой экземпляр сверстанных и прокорректированных «Примечаний к стихотворениям А. А. Блока» взят у меня и невозвращен представителем все того же уч­ реждения. Так может погибнуть десятилетняя работа о Блоке, двадцатилетняя — о Салтыкове. Если всё это — только «маленькие недостатки механизма», усердие не по разуму людей, беззаботных по отноше­ нию к культуре и литературе — то кому же, как не Вам, возглавляющему Союз Писателей, исправлять подобные перебои, задевающие наследие таких писа­ телей, как Салтыков или Блок как, ни различны они по величине и значению в русской литературе XIX и XX века .

Этим — в самых общих чертах — исчерпывается то дело, с которым я обращаюсь к Вам. Мне, разуме­ ется, было бы очень грустно не довершить этих двух основных — и последних — работ моей жизни. Как ни скромны они по сравнению с современными «Магнитогорсками литературы», но вряд ли в интересах нашей скудной культуры беззаботно швыряться даже такими — пусть — мелочами. Если бы возраст и осо­ бенно здоровье (о состоянии которого хорошо осведо­ млено все то же учреждение) позволили мне спокой­ но выжидать несколько (а может быть и много) лет до возможности возвращения к заключительной рабо­ те над рукописями Салтыкова в б. Пушкинском Доме и над примечаниями к Блоку в архиве его вдовы, то я не стал бы обращаться к Вам с этим письмом, как ни бессмысленно само по себе мое пребывание в Са­ ратове без всякой работы. Завершение же работ над Салтыковым и Блоком я, без ложной скромности, считаю делом, которое имеет не только личное, но и общекультурное значение. Поэтому обращаюсь к

Вам со следующим:

Срок, необходимый мне для завершения в ленин­ градских архивах работ над Салтыковым и Блоком — два года. После такого завершения — для меня совер­ шенно безразлично, где заканчивать «прочее время живота» (если оно продлится долее двух лет) — в Ле­ нинграде ли, в Саратове ли, на свободе или в тюрьме .

Думаю, что Вы имеете полную возможность, если по­ желаете, устроить это мое возвращение к работе в Ленинград на два года. Я говорю — «если пожелаете» .

Возможно, что не пожелаете, — в таком случае зара­ нее приношу извинение за то, что отнял у вас время настоящим письмом .

В заключение хочу прибавить только одно. Ча­ сто приходилось и приходится слышать, — а Вас об этом, вероятно, извещают «анонимные письма», — что Вы «оторвались от действительности», что с высо­ ты своего положения не обращаете внимание на «ме­ лочи жизни». Возможно, что и работа моя над Салты­ ковым и Блоком — одна из таких же мелочей. Но я предпочитаю думать о людях согласно слову Герце­ на: думай о людях лучше, чем о них говорят. А так как на протяжении четверти века наши литературные отношения с Вами никогда не были ни близкими, ни даже особенно дружелюбными, то именно это позво­ ляет мне думать («думай о людях лучше»...), что тем более Вам не будет безразлична судьба работ о Садтыкове и Блоке, какими бы мелочами ни были эти ра­ боты на фоне, современной жизни. Впрочем, в обла­ сти культуры — нет «мелочей»; есть только ценное и вредное или ненужное. Насколько «ценны» и «нуж­ ны» мои работы о Салтыкове и Блоке — в этом я, ко­ нечно, пристрастный судья; но что и вредно и позорно перед литературой насильственное уничтожение этих работ — с этим, думается мне, согласятся все беспри­ страстные судьи .

С пожеланием Вам всего лучшего Иванов-Разумник Июль 1934 .

Саратов .

V .

Все предыдущее было написано в первой поло­ вине 1934-го года в Саратове. Берусь теперь за перо в сентябре 1937-го года, в Кашире, чтобы в немногих словах рассказать об этом трехлетии. Начну с того, что на мое письмо к Максиму Горькому я не получил никакого ответа, — и нисколько этому не удивился .

А что письмо это было лично ему вручено — знаю наверное. Все это — в порядке вещей .

В Саратове помогла мне устроиться семья старо­ го моего приятеля, проф. А. А. Крогиуса, — о кото­ ром упоминаю в своих литературных и житейских вос­ поминаниях; начал-таки писать их в Саратове, спаси­ бо тетушке! Повторю здесь, что сам А. А. Крогиус скончался в Ленинграде от сыпного тифа за несколь­ ко месяцев до моего прибытия в Саратов. Вдова его, О. А. Крогиус, приютила меня в первые дни после моего приезда в эту «столицу Поволжья», а потом нашла мне замечательную комнату, в которой я и про­ жил все три года моего пребывания в Саратове. Ком­ ната была эта в дряхлой избушке на курьих ножках, стоявшей среди других подобных избушек над обры­ вом Волги — и в пяти минутах ходьбы от центра го­ рода, пресловутых «Липок». Избушка состояла всего-на-всего из кухни с русской печью и двух комнат .

Большую из них занимала семья сапожника Иринархова — он, жена и десятилетний сын — а меньшую предоставили мне. По размерам это была точная ко­ пия моей камеры в ДПЗ — семь на три шага; узкая кровать, столик, стул, этажерка — вот и вся мебель;

два покосившихся окошечка в двух стенах; тонкая, фанерная перегородка, не доходившая до потолка .

Садик, размером с чайное блюдечко. Вид на Волгу .

Через дом — музей Чернышевского. Я уютно прожил в этой комнатенке (от которой приходили в ужас саратовские знакомые) почти три года; спасибо О. А .

Крогиус! Кстати сказать, переехала она с семьей в Петербург в 1935 году, откуда (только что узнал) в августе сего 1937 года выслана среди многих других, ей подобных, в Казахстан, — з а т о, что старший сын ее, Арсений, находится в «концентрационном ла­ гере»... Это тебе не Англия!*) Дважды приезжала ко мне В. Н. — зимою 1933-го и осенью 1934-го года и гостила по месяцу. Просве­ ты были эти очень короткими. Но постепенно и слу­ чайно образовался небольшой круг знакомых, а глав­ ное! — целых три рояля оказались в моем распоря­ жении. Игра в две и в четыре руки утешала в послед­ ние два года пребывания моего в гостях у тетки. Ле­ том происходили частые экскурсии на лодках, пик­ ники и купанье на пляже — полная идиллия! Спаси­ бо тетушке, — я поправился в этой бездельной жиз­ ни. Бездельной потому, что все попытки получить из Москвы литературную работу оказались бесплодны­ *) Арсений умер в концентрационном лагере в 1938 году .

О. Г. Крогиус получила волчий паспорт с клеймом «ОМЗ», что означает, что-де она отбыла наказание в «местах заключения», — в которых она никогда не была. Это в буквальном смысле фаль­ шивый паспорт, — и ничего нельзя поделать! (Примечание 1939 г.) ми, как я об этом уже рассказывал.

А о бытовой про­ винциальной саратовской жизни рассказывать нечего:

она ничем не отличалась от бытовой симферополь­ ской жизни тридцатью годами ранее .

В Саратове нас, ссыльных, было немного, — это все была ссыльная «элита», которую надо было иметь под глазами. Или, быть может, к которой относились с «глубоким уважением»? Остальных разослали по Анткарску, Вольску, Каменке и разным другим город­ кам и местечкам области .

Была группа человек в пятнадцать меньшевиков, была такая же группа правых и левых эсеров. Я имел благоразумие избегать встреч и знакомств с эсера­ ми — и хорошо сделал, как оказалось впоследствии .

Зато с меньшевиками знакомств не избегал и сошел­ ся с семьей одного из видных и партийных меньше­ виков, Кибрика. Эта семья много скрасила мне пер­ вое время моего пребывания в Саратове. Но Кибрик оказался менее осторожным, чем я, он дружил и под­ держивал знакомство с былыми товарищами по пар­ тии, за что и понес должную кару: в середине 1936 го­ да он и все саратовские меньшевики были арестова­ ны по обвинению в организации саратовской под­ польной меньшевистской группировки, долго сидели в тюрьме, а потом были разосланы по разным север­ ным и сибирским ссылкам .

Предпочитал вести знакомство с людьми менее «опасными», с местными саратовскими обывателя­ ми — и с благодарностью вспоминаю три семьи, при­ гревшие меня, в свою очередь «опасного» человека .

Хотел бы назвать их здесь — да не могу: это было бы с моей стороны поступком черной неблагодарно­ сти. Зато могу назвать одного «своего брата», ссыль­ ного Д. П. Коробова. Это интересная фигура. В цар­ ские времена он стоял во главе всего Центросоюза с его многомиллионными оборотами. Испытав и тюрь­ му и ссылку в глухие дебри Марийской области, он попал на заключительную ссылку в Саратов, где ему предложено было, в виду его большого кооператив­ ного стажа, стать во главе кооперации саратовской области. Он попробовал — и вынужден был месяца через два сложить оружие. Рассказывал мне, что в Центросоюзе, обнимавшем своею работой всю Рос­ сию и всю Сибирь, у них в Москве, в центре, было все­ го два бухгалтера — и записная книжка в его кар­ мане. Здесь же, для небольшой области, в Саратове сидело двенадцать бухгалтеров, были пуды входя­ щих и исходящих — и дело шло так, что сам чорт ногу сломит. Испугавшись, что его раньше или поз­ же обвинят во «вредительстве», он поспешил отрети­ роваться и ограничился скромной должностью юрис­ консульта при одном саратовском деревообделочном заводе. Мы с ним очень сдружились — и во все лет­ ние месяцы ездили вместе купаться на превосходный саратовский пляж — широкую песчанную отмель по­ середине реки, густо заросшую в центре лозняком .

Купаться необходимо было вдвоем: пока один пла­ вал, другой сторожил платье, которое без этого не­ медленно пропало бы бесследно: саратовские жули­ ки славились по всей Волге .

Разнообразие жизни дополняли обязательные яв­ ки в ГПУ «на регистрацию» через каждые четыре дня в пятый. Являлся я в комнату комендатуры, подхо­ дил к одному из трех окошечек и сообщал дежурно­ му: «Пропуск в комнату № 72 для явки на регистра­ цию». Дежурный звонил по телефону в указанную комнату и, получив ответ, вручал мне пропуск, с ко­ торым надо было идти в соседний подъезд на тре­ тий этаж. Там я находил — все три года! — одного и того же следователя, который раскрывал книгу жи­ вота, делал в ней какую-то отметку и всегда задавал один и тот же вопрос: «Нового ничего?» Это значи­ ло — не переменил ли я квартиры и не переменил ли места службы. А так как я квартиры не менял и нигде не служил, то три года подряд на стереотипный во­ прос я давал стереотипный ответ: «Ничего ново­ го», — получал штамп на пропуске и мог идти домой .

Процедура не сложная, но до чего же она мне на­ доела за три года! Я подсчитал, что за это время она повторилась почти двести раз .

Однажды только за все три года моя явка про­ шла с некоторым вариантом. Задав обычный вопрос и получив обычный ответ, следователь сказал мне, что со мной желает познакомиться новый, только что прибывший из центра начальник секретно-политиче­ ского отдела, — и провел меня к нему. Начальник оказался вполне любезным, сказал, что знает мое де­ ло и хочет спросить меня: почему я нигде не служу в Саратове? Со стороны ГПУ это не встретит никако­ го препятствия, наоборот, он может сейчас же позво­ нить в университетскую библиотеку, где открылась вакансия библиотекаря и предложить меня на это место. «Я совершенно уверен, — сказал он, — что наша рекомендация будет для них вполне убедитель­ ной»... Я тоже был в этом совершенно уверен, но не имел желания попасть куда бы то ни было по реко­ мендации ГПУ, а потому отказался от предложения, заявив, что в службе не нуждаюсь.. .

Это напомнило мне, кстати, один из разговоров со следователем Лазарем Коганом за год до этого .

Ведя со мной беседы на литературные темы, Лазарь Коган сообщил мне, что в дневниках Зинаиды Гип­ пиус, ныне лежащих в секретном отделении Публич­ ной Библиотеки, не раз встречается моя фамилия — «впрочем, в контакте нисколько вас с нашей точки зрения не компрометирующем»*); затем стал вообще рассказывать об эмигрантских настроениях, одобрял Милюкова за то, что тот в своей парижской газете выступает против идеи об интервенции, и прибавил:

«Он мог бы теперь и вернуться для работы в совет­ ской России. Мы могли бы предложить ему место — *) Позднейшее примечание: О Зинаиде Гиппиус и обо мне — См. в моей книге «Холодные наблюдения и горестные заметы» .

ну, скажем, директора в Публичной Библиотеке».. .

Воображаю, как польщен был бы П. Н. Милюков, ес­ ли бы знал о столь лестном предложении! Столь же польщен был и я аналогичным предложением, хоть и меньшего масштаба .

Еще один эпизод в главку о саратовских ссыл­ ках. Как-то в феврале или марте 1935 года, рано ут­ ром, едва я успел встать, явился незнакомый мне по­ жилой господин с рекомендательным письмом из Пе­ тербурга от О. А. Крогиус: педагог, преподаватель математики Герман Германович Брандт. Он сказал мне, что хоть мы теперь и незнакомы, а все же трид­ цать слишком лет тому назад ежедневно встречались, участвуя в студенческом шахматном турнире Пере­ сыльной тюрьмы, где я взял первый приз, а он вто­ рой... Верно — вспомнил! В чем же дело? — Оказа­ лось, что через месяц-другой после убийства Кирова (в декабре 1934 года) десятки тысяч петербуржцев с семьями были приглашены к выезду из бывшей сто­ лицы. Им было дано кому пять, кому десять дней на ликвидацию всех дел и всего имущества, а разосла­ ли их по разным градам и весям Советского Сою­ за — кого в Саратов, кого в Самару, кого в Оренбург, кого в Казахстан: земля наша велика и обильна, а по­ рядок в ней правит ГПУ. Он с женой и сыном студен­ том очутился в Саратове, без единой души знако­ мых, и не знают теперь они, как быть: или сразу в Волге топиться, или еще подождать немного? В квар­ тире у Д. П. Коробова была лишняя комната — он не­ медленно и радушно приютил новых ссыльных. Вско­ ре они нашли и отдельную квартирку. В этот день у меня была очередная явка в ГПУ. Пошел — и не мог протискаться в комнате комендатуры, — так густо была заполнена она этими только что прибывшими выселенцами из Петербурга: в Саратов их было на­ правлено полторы тысячи человек. Какая дикая бес­ смыслица, сколько горя человеческого, сколько слез!

В комендатуре, приходя на явку, часто встречался я с ссыльным профессором и академиком Перетцом, с которым был знаком и раньше. Он охотно разговаривал на разные литературные темы, но укло­ нялся от домашнего знакомства: очень меня боялся .

Да и мало ли еще было знакомств и встреч — всех не перечтешь .

Время — крылато. Подошел и февраль 1936 го­ да.

Явившись 1-го февраля на очередную регистра­ цию, я на обычный вопрос следователя — «нового ни­ чего?» — очень удивил его ответом: «Нового много:

завтра кончается срок моей ссылки». Он засмеялся и предложил мне зайти 5-го февраля на очередную яв­ ку, когда он мне вручит соответственный документ .

Я знал, что за эти дни он телеграфно снесется с Моск­ вой: освободить такого-то, или арестовать, начать новое дело и продолжить срок ссылки еще на три го­ да? Когда я, не без некоторого опасения, явился к нему 5-го февраля, он выдал мне за номером 21.239 (ого!) следующую «Справку»:

«Дана Иванову Разумнику, 1878 года рождения в том, что он по отбытии от ссылки освобожден» .

Вполне безграмотно, но достаточно для того, что­ бы по этому документу получить в саратовской ми­ лиции паспорт; однако дело оказалось не столь про­ стым. Когда я с этой «Справкой» явился в милицию за получением паспорта, то начальник паспортного стола спросил меня где я родился. — «В Тифлисе». — «А может быть в Вятке? Где доказательство?» — Доказательств у меня под руками не было, — метри­ ка хранилась в Царском Селе. — «Ваша профест сия?» — «Писатель» — «А может быть балетный тан­ цор?» — Я предложил ему навести справки в уни­ верситетской саратовской библиотеке, но он резонно ответил, что это мое дело представить справки, а не его дело — искать их. Поэтому, впредь до предъяв­ ления нужных справок, он выдал мне, вместо паспор­ та, трехмесячный «вид на жительство», в котором руб­ рику «профессия» он заполнил так: «человек без опре­ деленных занятий», а в графе «На основании каких документов выдан паспорт» — стояло, конечно: «На основании справки НКВД за № 21.239». Это был на­ стоящий волчий билет, с которым я не мог уехать из Саратова .

А уехать пришлось спешно: В. Н. тяжело и опас­ но заболела (плеврит с осложнениями) — и я немед­ ленно выехал в Москву, где, по совету бывшей же­ ны Максима Горького Е. П. Пешковой, стоявшей во главе политического Красного Креста, оставил ей за­ явление в Главное управление милиции о разрешении мне пробыть месяц в Царском Селе ввиду тяжелой болезни жены; не ожидая ответа, в тот же день я уехал в Ленинград и Царское Село. Через два дня я получил телеграмму от Е. П. Пешковой, что разрешение дано и послано в царскосельскую милицию. Я прожил в Царском Селе два с половиной месяца, вместо одно­ го, так как все «ждал» получения милицией этого раз­ решения. Оно так и не пришло. Маленькие недостат­ ки механизма!

Итак — я снова дома, после трехлетнего путеше­ ствия! Два с половиной месяца прошли, как один день .

В. Н. медленно выздоравливала, а я занимался раз­ бором и приведением в порядок своего литературного архива. Описи его у меня тогда не было, и я не мог точно установить, что именно было похищено у ме­ ня в ночь со 2-го на 3-е февраля 1933 года. Устано­ вил лишь, что пропали два больших пакета с ориги­ налами стихотворений Николая Клюева и Сергея Есе­ нина. Не могу квалифицировать изъятие из моего ар­ хива этих рукописей иначе, как простой кражей, со­ вершенной у меня следователем Бузниковым. Не знаю, сам ли он такой ценитель автографов этих поэтов, или, что вероятнее, передал рукописи своему прияте­ лю, следователю Лазарю Когану, который «собирал автографы» (легкий способ «собирания»!), но факт хражи остается фактом. Что еще было похищено ре­ тивым следователем — установить по памяти не уда­ лось; я использовал два с половиной месяца пребы­ вания дома, чтобы составить хотя бы краткую опись своего литературного архива, — на случай знаком­ ства в будущем с теткиными сынами, подобными Бузникову и Лазарю Когану. Кстати о последних, чтобы (надеюсь!) попрощаться с ними: весною 1937 года, будучи в Ленинграде, я узнал, что Бузников аресто­ ван и сидит в том самом ДПЗ, в котором допрашивал меня, а Лазарь Коган не то расстрелян, не то сослан куда-то «на периферию»... Сегодня — я, а завтра — ты.. .

К середине мая 1936 года я «добровольно» вер­ нулся в Саратов, чтобы провести там (надо же было где-нибудь проводить!) лето, а заодно получить и паспорт, вместо волчьего билета. Теперь у меня была с собой метрика, а также «справка» от ленинградско­ го отделения Союза писателей, что «предъявитель се­ го, имярек, действительно является профессиональным литератором». Вооруженный этими документами, я, наконец, мог получить от саратовской милиции пас­ порт, в котором место «человека без определенных занятий» заменил «служащий писатель». На мое за­ мечание паспортистке, что «служащим» я никогда не был — получил убежденный ответ: «В нашей стране есть лишь два класса — либо служащие, либо рабо­ чие»... Как быстро, однако, приближаемся мы к без­ классовому обществу!

Однако паспортистка эта оказала мне большую услугу, за которую хочу помянуть здесь эту девицу добрым словом .

Когда я подал ей в окошечко свой волчий билет, она меня спросила:

— Почему вам был выдан временный вид на жи­ тельство?

— Потому что у меня тогда не было нужных до­ кументов .

— А теперь есть?

— Теперь есть. Вот метрика, вот справка о про­ фессии .

— Подождите немного .

Взяла документы и захлопнула окошечко. Минут через десять оно снова открылось и девица вручи­ ла мне паспорт, сроком на пять лет, пожелав всего хорошего и обменявшись со мной репликой по по­ воду «служащего-писателя». Когда я, вернувшись до­ мой, стал рассматривать паспорт, каково было мое приятное удивление: в графе «на основании каких до­ кументов выдан паспорт», вместо сакраментального и закрывающего все двери: «на основании справки НКВД», стояло просто — «на основании метрическо­ го свидетельства за № 5632». Я готов был расцело­ вать милую паспортистку за такое непростительное с ее стороны служебное упущение .

Месяца через три, в палящий августовский день, поехали мы с Д. П. Коробовым на пляж, переполнен­ ный сотнями мужчин, женщин и детей в купальных костюмах. Мы спустились в самый конец пляжа, где народа было мало. Д. П. Коробов остался сторожить наше платье, а я пошел по пляжу далеко вверх по течению, чтобы потом сама вода понесла меня вниз, на расстоянии с добрую версту. Когда я среди толпы купальщиков вошел в почти парную воду, за мной вошла какая-то тоненькая блондинка с кудряшками и отдалась течению по середине реки рядом со мной .

— А я вас знаю, — сказала она .

— А я вас что-то не признаю, — ответил я .

— Вы живете на Чернышевской улице рядом с усадьбой Чернышевского .

— Верно .

— А я живу рядом, на Бабушкином взвозе. Вы писатель .

— Тоже верно .

— Вас зовут (она назвала меня) .

— Опять-таки верно .

— А моя фамилия (она назвала себя). Значит, вы все-таки не хотите меня признать .

— Простите, не вспомню .

— Какой же вы неблагодарный человек! А кто вам выдал весной этого года чистый паспорт?

— Как!

— Ну, да. Я паспортистка третьего отделения милиции.. .

Значит, с ее стороны это не было служебным упущением, не было ошибкой, а было сознательным добрым делом — избавить бывшего ссыльного от волчьего паспорта! Я не знал, что сказать ей, а в это время река донесла нас до того места, где на берегу сидел Д. П. Коробов, ожидая своей очереди.

Выходя из воды и отряхиваясь, точно болонка, паспортистка сказала:

— Заходите ко мне, будем знакомы, ведь мы со­ седи .

Недели через две я навсегда простился с Саратовым и, каюсь, так и не зашел к милой девушке. А надо было бы зайти, занести ей букет цветов или коробку конфет, поблагодарить за добрый поступок .

Немного стыдно мне признаться: помешала этому мысль, что она служит в милиции: мало ли кого я могу у нее встретить! Мундир часто заслоняет от нас человека. Так я и уехал из Саратова, не поблагода­ рив ее. Хоть с опозданием, но делаю это теперь .

И вот я — вольный советский гражданин! У ме­ ня — «чистый паспорт!» Могу ехать — куда мне угод­ но, могу жить — где мне угодно... за исключением того места, где хочу жить: дома. Ибо в запретной зо­ не ста километров вокруг Петербурга и Москвы про­ винциального паспорта не пропишут. Значит — на­ до было выбирать какое-либо место за пределами этих стокилометровых зон. А так как, во-первых, во­ круг Петербурга нет такого ожерелья уездных город­ ков, как вокруг Москвы, а во-вторых — лишь в Мос­ кве я надеялся получить какую-либо литературную работу, то я и остановил свой выбор на одном из подмосковских городков. В начале сентября попро­ щался я с Саратовым, благодарный ему за все то, что он мне дал — и поселился в Кашире (108 километров от Москвы!) .

Полная противоположность Саратову! Там у ме­ ня были милые знакомые, три рояля, прогулки и пес­ чаный пляж летом. Здесь — вот уже год прошел — ни единой души знакомой, совершенное одиночное заключение, которое я называю заключением куби­ ческим — так как комната моя является точным ку­ бом: четыре аршина в длину, четыре в ширину, че­ тыре в высоту. Тишина и молчание. Идеальные усло­ вия для работы .

Да, но сперва надо было найти работу.

1-го ок­ тября 1936 года я написал три одинаковых письма трем литературно-издательским китам (через лет де­ сять никто, наверное, не будет помнить имен этих ры­ бешек, постараюсь хоть здесь помочь беднягам):

главному редактору Государственного издательства художественной литературы, некоему Лупполу; глав­ ному редактору отдела классиков в Государственном издательстве, некоему Лебедеву-Полянскому; заведывающему Государственным издательством, некоему

Накорякову. Текст всех трех писем был одинаков:

«Поселившись в Москве, я хотел бы узнать, могу ли рассчитывать на какую-либо литературную рабо­ ту в ГИХЛ’е — текстологию, комментарии и т. п. При­ бавлю к этому, что у меня лежит в совершенно за­ конченном виде работа в 50 печатных листов о чер­ новиках и вариантах стихотворений Александра Бло­ ка (в ней до 10.000 неизвестных его строк), а также материалы ко II и III томам монографии о Салтыкове, 1-ый том которой вышел в издании «Федерация» в 1930 году.»

Через месяц будет ровно год, как я жду ответа на эти письма. Все это — в порядке вещей .

В это время (осенью 1936 года) Государственный литературный музей — директор В. Д. Бонч-Бруевич — собирался издавать том писем Андрея Белого к Александру Блоку, приобретенных Музеем у Л. Д .

Блок*). Я предложил музею приготовить к печати письма Андрея Белого ко мне (200 писем за время от 1913-го до 1933 года, около 40 печатных листов) .

Музей принял мое предложение, дважды дал мне ко­ мандировку в Детское Село (в декабре 1936-го и в апреле 1937 года, оба раза на месяц), — и вот я, после трех лет отдыха, засел за работу по шестнад­ цати часов в сутки: по договору надо было предста­ вить законченный том в 50 печатных листов к 1 ию­ ля 1937 года: сорок печатных листов текста и десять печатных листов комментариев. День в день, 1-го ию­ ля, я сдал Музею всю эту работу, над которой про­ сидел, не разгибая спины, семь месяцев. Когда она увидит свет — это вопрос другой. Подождем на­ ступления бесклассового (и бесцензурного?) обще­ ства .

Как много значил для меня в жизни Андрей Бе­ лый, как потрясен я был, узнав в начале января 1934 года, в Саратове, о его неожиданной для меня смерти — обо всем этом говорю в посвященной ему главе воспоминаний, а потому повторяться здесь не буду .

И вот — с июля 1937 года я снова могу принять­ ся за продолжение моих житейских и литературных воспоминаний. Они двигаются медленно вперед, так как все материалы к ним лежат в бывшем Царском, бывшем Детском Селе, ныне городе Пушкине. А ко­ гда получу я возможность завершить цикл моих юби­ лейных путешествий и вернуться домой? Для этого надо получить от специальной комиссии ЦИК'а «сня­ тие судимости» (ведь меня же судили! и без меня осудили!), а для этого в свою очередь надо подать в означенную Комиссию особое заявление, в коем надлежит раскаяться в прошлом и обещать верноподданничество в будущем. Но как же я могу расПозднейшее примечание: Том этот вышел в 1941 году .

каяться в том, что был «идейным центром народни­ чества»?! Это напоминает мне рассказ старого зна­ комого, ныне покойного Д. П. Носовича, которого в 1919 году посадили в «концлагерь» Чесменской бога­ дельни по обвинению в том, что его брат — министр в правительстве Деникина. Срок пребывания в конц­ лагере был обозначен в сопроводительной бумаге кратко и вразумительно: «впредь до раскаяния». Без­ выходное положение! Как можно раскаяться в том, что мой брат — министр?

Однако, я всё же попробовал найти выход — я обратился в указанную Комиссию (через политиче­ ский Красный Крест) в конце марта 1937 года со сле­ дующим заявлением:

«В немногие оставшиеся годы (мне скоро 60 лет) мне хотелось бы довести до конца две основных ра­ боты моей жизни: 1) Монографию о СалтыковеЩедрине, в 3-х томах (над которой я работал в изд .

«Федерация» в 1930 году), 2) Почти готовое к пе­ чати исследование о черновиках стихов А. А. Блока (том в 50 печатных листов), над которым я работал со дня смерти поэта (1921 г.) .

Работа эта была прервана моей ссылкой в Са­ ратов, которая закончилась год тому назад (февраль 1936 года). Работа может быть доведена до конца только в условиях занятий в архиве А. А. Блока и в рукописном отделении ИРЛИ (б. Пушкинский дом), находящихся в Ленинграде, который мне недоступен в виду невозможности для меня получить ленинград­ ский паспорт .

Прошу Комиссию всероссийского центрального комитета по снятию судимости рассмотреть мое дело, дать мне разрешение на ленинградский паспорт — и тем самым дать возможность закончить книги, кото­ рые (полагаю это, без самомнения) вносят не мало нового в область литературоведения и которыми мне хотелось бы завершить свою более чем тридцатилет­ нюю литературную работу.»

В конце апреля, я получил от Красного Креста (официальное наименование его: «Помощь полити­ ческим заключенным») сообщение: «Ваше заявление мы переслали в Комиссию по делам Частных амнистий при ЦИК’е. Ответ получите непосредственно.»

Через месяц будет ровно полгода, как я жду ответа на свое заявление. Всё это в порядке вещей .

Однако ответ пришел гораздо скорее, чем я ду­ мал, когда писал эти строки, да только пришел сов­ сем с другой стороны .

1934-1937

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Repetitio est mater studiorum .

Латинская пословица I .

Последние строки писал я в сентябре 1937 года в Кашире. Продолжаю теперь ровно через два года, в сентябре 1939 года в городе Пушкине, бывшем Дет­ ском, бывшем Царском Селе. За эти два года чество­ вание мое приняло особенно яркую окраску, так что рассказ о нем — продолжается*) .

29-го сентября 1937 года я спокойно сидел в сво­ ей кубической комнате в Кашире и работал над воспо­ минаниями. Написано было уже до пятнадцати печат­ ных листов, но надежды беспрепятственно рабо­ тать над ними было мало: с самого начала года волна арестов захлестнула всех, кто был четырьмя годами ранее привлечен к моему «делу». В январе кончался срок архангельской ссылки Д. М. Пинеса, просидев­ шего до того два года в Верхне-Уральском изоляторе .

В самый день окончания срока он был арестован и заключен в архангельскую тюрьму, после чего следы его навсегда пропали. В апреле месяце арестована была его жена, Р. Я. Пинес. Тогда же арестован был в Чимкенте и отправлен в один из лагерей Сибири Г. М. Котляров, где через год и скончался. И еще, и еще, и еще.

Так что одна из наших петербургских знакомых, во время апрельского моего пребывания *) Первая глава настоящей части написана в 1939-1940 году в Пушкине, остальные в 1944 году в Пруссии, в городке Коннце, дома, не очень умно, но очень искренно вопрошала:

«Отчего вас не арестуют?» Я успокоил ее старой по­ говоркой: что отложено — не потеряно. Но про­ ходили месяцы — меня не трогали. Может быть, и не тронут? Как раз 29-го сентября днем я отправил В. Н. большое письмо, в конце которого привел пре­ лестную басенку Даля, якобы написанную русским немцем, взявшимся за литературу (привожу ее по па­ мяти) :

«Один молодой козел пошел себя прогуливать .

К нему подошел городовой и спросил: «Молодой ко­ зел, что ты делаешь?» — Молодой козел отвечал:

«Я ничего не делаю, я просто себя прогуливаю» .

Тогда городовой оставил его и пошел по своим делам. Нравоучение: какой великодушный бывает русский человек!»

Приведя эту басенку, я писал В. Н., что авось-де и старого козла оставят в покое, а великодушный городовой пойдет по своим делам, — мало ли их у него! Вот только великодушие современных городо­ вых — под большим сомнением: мы далеко шагнули вперед со времен Даля .

Так вот, 29-го сентября 1937 года, в 9 часов ве­ чера, когда я спокойно работал в своей кубической комнате, раздался стук в наружную дверь. Квартиро­ хозяин мой, Евгений Петрович Быков (оказавшийся очень порядочным человеком, что по нынешним вре­ менам явление не очень частое) пошел отворять, а через минуту распахнулась дверь и моей комнаты .

А дальше — стоит ли рассказывать? Повторение пройденного!

Конечно, повторение — мать учения, а потому советская власть решительно пренебрегла другой, не менее почтенной латинской поговоркой:

Не повторяй дважды одного и того же, не сажай в тюрьму дважды по одному и тому же делу одного и того же человека, не повторяй ему дважды старых обвинений, пусть совершенно нелепых, но за которые он однажды уже подвергся незаслуженной каре. Но ведь и то сказать: а кто мог помешать теткиным сынам придумать еще кучу и новых обвинений?

Следователь каширского НКВД предъявил мос­ ковский ордер на обыск и арест. Сопровождавший его нижний чин начал с обыска моих карманов, в по­ исках оружия. Затем — с 9 до 12 часов ночи — обыск во всей комнате: опустошенные чемоданы, перевер­ нутые тюфяки, прощупанные подушки, забранные письма и рукописи. Тут погибли и мои «воспомина­ ния», две толстейшие клеенчатые тетради, — всуе тру­ дился пишущий! Погибла и целая папка материалов по студенческому движению начала девятисотых го­ дов: гектографированные прокламации, стихи, прото­ колы студенческого Совета Старост 1901-1902 года — и многое невосстановимое. Почти через полтора года я прочел среди документов моего «дела» — акт о сожжении взятых при обыске бумаг, как «не имеющих отношения к делу». Но чего же и требовать от мало­ грамотного великодушного городового! А вот тетрадь «Юбилей» сохранилась чудом, хорошо была запря­ тана: теткин сын ее не заметил!

В 12 часов ночи автомобиль повез меня в Каши­ ру. (Город расположен в трех верстах от станции и станционного поселка, в котором я жил). Накануне день был жаркий, я вернулся 28-го сентября из Мос­ квы еще в летнем пальто; но теперь, умудренный опытом, я надел в дорогу шубу и шапку с наушника­ ми. Следователь только покосился на такую пред­ усмотрительность: не на новичка напал!

Каширский НКВД, каширская тюрьма ДПЗ, оди­ ночная камера и бессонная ночь (лютые насекомые) .

В 10 часов утра — автомобиль. Два следователя (один — в штатском, с чемоданчиком взятых при обыске бумаг) везут меня в общем вагоне дачного поезда в Москву. Жарко. Публика с изумлением взи­ рает на мою шубу и шапку с наушниками: что сей сон значит? Москва, час дня; такси на Лубянку 14, в московский областной НКВД. Здесь, на Лубянке 14, я уже гостил в 1919 году; но теперь на месте неболь­ шого двухэтажного дома с садом выросло много­ этажное, массивное здание: сильно разрослись тетки­ ны дела!

Меня провели на шестой этаж в дежурную комна­ ту, где за письменным столом одиноко скучал оче­ редной дежурный, и оставили с ним в молчаливом tte tte. Ни он на меня, ни я на него не обращали никакого внимания за все те пять часов, которые я просидел на диване в этой дежурной комнате. За все время было только два небольших развлечения .

Часа в три раздался шум в коридоре, возбужден­ ные голоса, и в комнату втолкнули молодого и при­ личного одетого человека с толстой книгой в руках .

Он был очень возбужден и восклицал с явным не­ мецким акцентом:

— На каком основании меня задержали? Что за безобразие! Требую немедленного освобождения!

Сопровождавшие его агенты сообщили, что взяли его у трамвайной остановки в Охотном ряду за аги­ тацию среди толпы .

Дело было вот в чем: пользуясь воскресным днем и хорошей погодой, он решил отправиться в гости к знакомым, которым давно уже обещали при­ везти показать имевшуюся у него Библию с извест­ ными иллюстрациями Густава Дорэ. Отправился и стал ждать трамвая у многолюдной остановки в Охот­ ном ряду, а так как нужный ему номер трамвая долго не приходил, то он сел на тротуарную тумбу и стал перелистывать Библию, рассматривая рисунки. Вскоре вокруг него столпилась группа любопытствующих, ему стали задавать вопросы, он стал показывать раз­ ные рисунки и объяснять их. Не успел он и огля­ нуться, как к нему подошли два «великодушных го­ родовых» в штатском, и, несмотря на его уверения, что он только «просто себя прогуливает» — отвезли его сюда на Лубянку. Дежурный отобрал у него кни­ гу, бегло просмотрел и небрежно бросил на пол за своим столом .

— Почему вы мне ее не возвращаете? — возму­ тился молодой человек .

— А потому, что она — вещественное доказа­ тельство .

— Доказательство чего?

— Того, что вы вели религиозную пропаганду среди воскресной толпы.. .

Потом дежурный позвонил по телефону и сказал кому-то:

— Петя, тут есть подходящий субъект по твоей специальности, дело идет о религиозной агитации .

Я сейчас его к тебе пришлю .

И молодого человека, совершенно ошарашенного, увели, а какой-то нижний чин понес за ним и «ве­ щественное доказательство». Сколько лет тюрьмы, ссылки или лагеря получил этот неосторожный моло­ дой человек, который так неудачно «пошел себя про­ гуливать» в воскресенье? И при какой другой юрис­ дикции, кроме самой свободной в мире «сталинской конституции», возможно что-либо подобное?

Пока все это происходило, в соседней комнате все время раздавались голоса. Вскоре дверь распах­ нулась и в дежурную комнату вошла целая толпа, человек тридцать молодых людей, кто в форме, кто в штатском, все с портфелями в руках. Возглавлял эту группу пожилой высокий и плотный человек, лет пятидесяти, начисто бритый, «Некто в желтом» — с головы до ног в желтой коже: желтые краги, желтые кожаные брюки, желтая кожаная куртка военного образца и на ней какой-то знак отличия.

Остановив­ шись, «Некто в желтом» сказал:

— Ну, на сегодня довольно. Надеюсь, что вы достаточно усвоили книжку товарища Ваковского .

В следующий раз — в воскресение продолжим за­ нятия .

Я догадался: молодые люди были следователями, «ежовский набор», которых насвистывал теткин сын старшего поколения. С этим желтым человеком я че­ рез месяц встретился при весьма необычных и очень памятных для меня обстоятельствах, имел с ним крат­ кую, но поучительную беседу. Тогда же я узнал, что это был начальник секретно-политического отдела областного московского НКВД товарищ Реденс. Но об этом — речь впереди .

Часов в шесть вечера за мной пришел нижний чин и повел меня с шестого этажа дежурной комнаты в подвал, в «распределитель».

Повторение пройденного:

личный обыск, отобрание столь опасных вещей, как чемоданчик, кашне, часы, спарывание с брюк столь опасных орудий, как металлические пуговицы, анкета .

Смешной разговор при заполнении анкеты дежурным:

он меня спросил:

— Фамилия?

— Иванов .

— Иванов?

— Иванов .

— Почему HBHOB? Иванов!

— Степан — Степанов, Демьян — Демьянов, Иван — Иванов; почему же Иванов?

Аргумент этот настолько поразил дежурного сво­ ею неожиданностью, что он не стал спорить, мой фи­ лологический довод, повидимому, его убедил. По крайней мере, поздно вечером, выкликая меня для посадки в «Черный ворон», он провозгласил: — Ива­ нов!

Из анкетной комнаты меня втолкнули (букваль­ но) в распределитель, густо населенную комнату ожи­ дания в том же подвале. Время шло к вечеру. Распре­ делитель все больше и больше наполнялся вновь при­ бывающими арестованными — мужчинами и женщи­ нами.

Одна из них, молоденькая, в легком платьице, с завистью сказала мне:

— Какой вы счастливый: и шуба и вещи... А меня взяли со службы, вот как есть.. .

Брали и со службы и с улицы, и из дома, и без обыска, и с обыском. Перепуганные лица, вытаращен­ ные от ужаса глаза... Картина незабываемая .

Надо вспомнить, когда все это происходило: это был 1937 год, когда во главе НКВД стал либо явно ненормальный, либо явный провокатор Ежов, когда по всему лицу земли русской аресты шли не тысяча­ ми и не десятками тысяч, а сотнями тысяч и миллио­ нами, когда все тюрьмы, центральные и провинциаль­ ные, были набиты до отказа, когда спешно строились (знаю это про Челябинск, про Свердловск) новые и новые бараки для новых табунов арестованных. Худ­ шего и подлейшего «вредительства» нельзя себе пред­ ставить, а участь совершенно ни в чем неповинных миллионов людей нельзя оправдать никакими госу­ дарственными соображениями. Явному дегенерату Ежову не за страх, а за совесть деятельно помогал явный мерзавец Заковский, прославившийся в 1937 го­ ду совершенно фантастической брошюрой о шпиона­ же, а в 1938 году сам арестованный (и расстрелян­ ный), как шпион... Интересно, вскроет ли когданибудь история подоплеку тех невероятных гнусно­ стей, которые совершались за эти два года (1937или виновникам удастся замести следы и сва­ лить вину на стрелочников?

Так или иначе, но я попал в волну массовых сентябрьских арестов — и прекрасно сознавал, что теперь это уже «всерьез и надолго».

Так и случилось:

просидел в тюрьме 21 месяц .

Поздним вечером — набитый до отказа «Черный ворон» забрал партию арестованных и повез нас в Бутырскую тюрьму. Здравствуй, старый знакомый 1933-го года, бутырский «вокзал»! И одиночная ка­ мера ожидания! И личный обыск по старинному ри­ туалу: «разденьтесь догола! встаньте! повернитесь!

нагнитесь!» и так далее, с одним лишь усовершенство­ ванием (всюду прогресс!): «раздвиньте руками зад­ ний проход!» Потом баня, потом перекличка — и группу человек в двадцать повели нас разными хо­ дами и переходами на оседлое местожительство в ка­ меру № 45, во втором этаже над банями (через год камеры были переномерованы). Я пробыл в ней пол­ года .

Если четырьмя годами ранее камера № 65 показа­ лась мне перенаселенной, когда в ней было семьдесят два человека на двадцать четыре места, то что же ска­ зать теперь о моем новом жилище, где нас набилось сто сорок человек? Днем мы сидели плечом к плечу;

ночью бок о бок впрессовывались под нарами (это теперь называлось: «метро»), и на щитах между на­ рами (называлось: «самолет»), на нарах. Градация была прежней: новички попадали в «метро», по мере увеличения стажа попадали на «самолет» и с течением времени достигали нар, мало-помалу передвигаясь на них от «параши» к окну. Движение это было столь медленным, что я два месяца спал в «метро» и лишь через полгода достиг вожделенных нар у окна. Об академике Платонове я больше не вспоминал: до него ли было, когда под нарами лежали и нарком Крылен­ ко, и многие замнаркомы, и важный советский гене­ рал, «четырехромбовик» Ингаунис (командующий всей авиацией Дальневосточной армии при Блюхере) и знаменитый конструктор аэропланов «АНТ» —- А. Н .

Туполев, и многочисленные партийные киты, и ломо­ вые извозчики, и академики, и шоферы, и профессо­ ра, и бывший товарищ министра генерал Ожунковский, и члены Коминтерна, и мальчики шестнадцати лет, и старики лет восьмидесяти (присяжный поверен­ ный Чибисов и главный московский раввин), и социа­ листы разных оттенков, и «каэры» (контрреволюцио­ неры), и мелкие проворовавшиеся советские служа­ щие, и летчики, и студенты, и... да всех и не пере­ числить! Полная демократическая «уравниловка». Нач­ ни я описывать все свои тюремные встречи, знаком­ ства, впечатления — описанию конца краю не было бы: ведь за двадцать один месяц путешествия моего по разным тюремным камерам передо мной прошло никак не менее тысячи человек. Однако кое о ком и кое о чем расскажу. Сперва — о быте тюрьмы, потом — о людях и встречах, а потом уже — и моем «деле» .

II .

Утром в шесть часов — оклик дежурного по ко­ ридору: «Вставать!», а иногда сразу же и другой, бо­ лее желанный: «Приготовиться к оправке!». Ибо, вставая, мы часто мечтали о том — когда же нас поведут в уборную? Но тюрьма была переполнена, в уборную мы попадали иногда и в первую очередь, сразу же после вставания, а иногда и в последнюю, перед самым обедом, также и вечером — иногда пе­ ред сном, часов в девять, а иногда будили нас для этого и в первом часу ночи. Наши сто сорок человек не вмещались в уборной, так что приходилось разби­ ваться на две группы. Староста выкликал: «Кому спешно?» При выходе из камеры в уборную дежурный выдавал каждому по маленькому листочку бумаги — разумеется, не газетной и вообще не печатной. Мы умели экономить ее для других надобностей, особен­ но для надобности корреспонденции, о чем речь будет ниже .

Перед семью устроенными в полу отверстиями с нарисованными рядом ступнями ног выстраивались очереди и, в нарушение указа Петра Великого, про­ исходило публичное оскорбление государственного орла. Тут же, в соседней комнате — ряд умывальных кранов. Очередь перед каждым из них .

В половине седьмого — окрик в дверную форточ­ ку: «Приготовиться к поверке!» Мы выстраивались на нарах в три ряда, еще один ряд стоял на полу. Отво­ рялась дверь, входил «корпусной», староста докла­ дывал: «В камере сто сорок человек, двенадцать на допросе, пять в лазарете, налицо сто двадцать три человека». Корпусной шел по узкому проходу (к то­ му же в середине его еще длинный стол мешал), мол­ ча пересчитывал нас, иногда путался в счете и начинал поверку сначала. Та же история повторялась и в по­ ловине десятого вечера, перед сном. Для чего проис­ ходила эта ежедневная двукратная процедура — неве­ домо: куда же мог испариться заключенный? Разве только — покончил самоубийством и лежал под на­ рами. Об одной из таких попыток к самоубийству еще расскажу .

Вскоре после поверки открывалась дверная фор­ точка и наш выборный камерный староста принимал фунтовые куски хлеба и миску пиленого сахара — по расчету 2V куска на человека, таков был дневной ра­ цион. Происходил дележ сахара и хлеба, причем по­ стоянно раздавались просьбы: «Мне горбушку! Мне горбушку!» Горбушки считались экономнее и пита­ тельней, но их было мало и получали их в порядке очереди. Появлялись два громадных, ведерных метал­ лических чайника с желтеньким настоем из сушеной моркови или яблочной кожуры. Каждому из нас была выдана кружка и староста разливал этот «чай» .

В полдень подавался обед — вносились ведра с супом или борщом. Каждый имел металлическую мисочку, вместимостью тарелки в полторы, и дере­ вянную ложку. Староста разливал. Надо признать, что по сравнению с 1919 годом (и даже с 1933-им) прогресс был большой: порции были достаточны, а супы и борщи совсем не плохие и даже разнообраз­ ные. Каждый день меню менялось: по понедельникам бывал густой борщ из свеклы и капусты, с микроско­ пическими кусочками мяса; по четвергам — густой рыбный суп из трески; в остальные дни — разные супы, тоже густые, но в которых всегда поражал какой-то необычный вкус, как оказалось — от боль­ шого количества прибавленной соды. Для чего это делалось — объяснил мне сосед по нарам, доктор .

В своем месте упомяну о причине такой странной гастрономической приправы. Часов в шесть вечера подавался ужин — большие ведра каши, каждый день разной и опять-таки по строго выдержанному рас­ писанию: по понедельникам — гречневая размазня, по вторникам — пшенная каша, потом перловая, яч­ невая, манная и всякие другие. Каша бывала полита ужасным хлопковым или коноплянным маслом, пола­ галось ее, по тюремному расписанию, 200 грамм на человека. Не скажу, чтобы мы были сыты, но нельзя было и умереть от голода. Однако, цынгой заболева­ ли, особенно проведя в тюрьме год, два, три, (были и такие). И это, несмотря на то, что существовала возможность сильно пополнять свое питание про­ дуктами из «лавочки», о которой скажу ниже. — После ужина — вечерний «чай», такой же, как и утром .

В разные часы дня или даже ночи — прогулка .

Двадцать минут мы могли беспорядочно толкаться и бродить по тюремному двору, специально предназна­ ченному для прогулок. Иногда и в два часа ночи нас будили окриком: «Кто желает на прогулку!». А так как спали мы наполовину одетыми, то делать больших сборов не приходилось и желающих оказывалось всегда много .

Когда в тюремном режиме с весны 1938 года пошли разные строгости, то и прогулка была введена в строгие рамки: надо было молча ходить попарно, кругом, совсем как на картине Добужинского: посере­ дине круга, вместо паука в маске, стоял дежурный по прогулке и наблюдал за гуляющими. Вскоре было введено еще одно правило: гуляя, закладывать руки за спину. Мне не нравилось быть иллюстрацией в та­ кой паучьей картине, и я тогда совершенно отказался от прогулок: безвыходно просидел в разных камерах с весны 1938-го года по лето 1939-го года. Лишение прогулки было одним из тюремных наказаний за раз­ ные провинности: вступал в неуместные пререкания с дежурным, засиделся в уборной и не успел выйти из нее вместе с камерой, нагнулся и что-то поднял с земли во время прогулки, царапал на стене уборной какие-то условные знаки — и многое подобное. Вы­ пуская камеру на прогулку, корпусной со списком в руке возглашал ряд фамилий, прибавляя: «Без про­ гулки!» Таким образом, я добровольно сам себя под­ верг годовому наказанию, — «никем не мучим, сам ся мучил», — и нисколько не сожалел об этом: слиш­ ком противно было вертеться по собачьему кругу под окрики паука в маске: «руки назад! не разгова­ ривать! не нагибаться!». Правда, просидеть больше года в душных и вонючих камерах, особенно в паля­ щее лето 1938 года, без движения и без воздуха, дело было нелегкое, и я вышел из тюрьмы на волю «краше в гроб кладут». Но зато до чего же приятно было раз в день оставаться в просторной камере одному и либо гулять по ней, либо молча лежать на нарах в обществе лишь двух-трех очередно нака­ занных! Тишина, безмолвие, покой... Вот уж под­ линно — Царей и царств земных отрада, Возлюбленная тишина!

Только тот может ее оценить в полной мере, кто месяцы и годы провел в шумной камерной толпе, впрессованный в нее и лишенный возможности хоть на миг уйти в одиночество. Я ходил по камере, либо ложился на нары и наслаждался симфонией тишины больше, чем на воле наслаждался любимыми симфо­ ниями в исполнении лучшего оркестра. Возвращалась с прогулки камера — и прощай, возлюбленная тиши­ на, до следующей прогулки!

Около десяти часов вечера — окрик в дверную форточку: «Приготовиться к поверке!» — и снова по­ вторение утренней процедуры: доклад старосты, мол­ чаливый подсчет коридорного. И вскоре приказ: «Ло­ житься спать!». День кончен; наступает ночь .

Как спали мы на голых досках нар в дикой тесно­ те? Ко всему человек привыкает, даже к синякам на боках от твердых досок. Ночь была томительным временем. Заснешь на боку, подложив под голову мешок с вещами, накрывшись шубой и тесно впрессовавшись между правым и левым соседом; лежать на спине не приходилось, места для этого не было. Че­ рез полчаса-час проснешься от боли в костях — от­ лежал себе бок; встанешь, поворачиваешься на своей оси на 180 градусов — и снова впресовываешься дру­ гим боком между двумя спящими соседями. Попро­ буешь подложить шубу под бок — нечем накрыться, холодно; опять встаешь, опять поворачиваешься, опять впрессовываешься, засыпаешь. Но тут сосед справа начинает проделывать такую же операцию и этим будит тебя; чуть заснешь — этим же начинает заниматься и сосед слева. А через полчаса начинаешь и сам вновь проделывать всю эту процедуру сначала .

Какой уж тут сон! К тому же поминутно то один, то другой из обитателей нар встает и шествует по на­ рам к «параше», через ноги и по ногам густо лежа­ щих товарищей. Раздаются сонные ругательства раз­ буженных. Иногда шествующий (раз это случилось и со мной) спотыкался и падал всем телом на спресо­ ванную массу спящих — можете себе представить, что тут происходило! В этом отношении счастливее были обитатели «метров»: по крайней мере никто не мог пройти ночью по их телам. Какой уж тут был сон! Так проходила ночь. Наконец — побудка: «Вста­ вать!» Слава Богу, ночь прошла. Встаешь, нисколько не освеженный сном, точно весь избитый, с мутной и туманной головой. А впереди — длинный день то­ мительного безделья и утомительного торчанья на тычке скамейки, бок о бок и плечо к плечу с такими же сонными соседями. И подумать только, что это будет продолжаться изо дня в день из ночи в ночь — неделю, месяц, год.. .

Забегая несколько вперед, скажу, что такая ску­ ченность населения камеры продолжалась лишь до нового года. Сентябрь-декабрь 1937-го года были вершиной волны массовых арестов; сразу же началась и массовая фильтрация забранных. На допросы — теперь не только ночью, но и днем — водили людей пачками.

Раз в неделю, вечером по субботам, являлся корпусной со списком в руках и оглашал фамилии:

такие-то и такие-то — «собираться с вещами!». Обык­ новенно партии эти заключали в себе человек двад­ цать и были предназначены к отправке в дальние ла­ геря. Отправляли их из разных камер в большую рас­ пределительную «этапную камеру» — в здании быв­ шей тюремной церкви посередине двора, и оттуда уже, большой партией в сотни человек — на поезда, для следования по этапу в лагеря. О том, что девя­ носто девять и девять десятых процента из них были люди ни в чем не повинные — говорить не прихо­ дится. Осуждены были они быстрым Шемякиным су­ дом после двух-трех допросов, чаще всего по статье 58 пункту 10: за контрреволюционные разговоры. До­ статочно было доноса соседа по коммунальной квар­ тире, зарившегося на комнату оговоренного, доста­ точно было любой анонимки, написанной по злобе, чтобы людей хватали направо и налево: потом раз­ беремся! И разбирались в два счета. На волю не вы­ ходил никто, быть может, один из тысяч, а остальные шли партиями этапным порядком дополнять собою число египетских рабов в далеких лагерях .

Приток новых арестованных происходил ежеднев­ но; но утечка превышала этот приток: в течение трех последних месяцев 1937 года число обитателей нашей камеры № 45 постепенно уменьшалось: из ста сорока на первое октября нас стало через месяц лишь сто десять, а к новому 1938-му году число наше стабили­ зировалось: нас осталось восемьдесят, крепко засев­ ших в тюрьме по более серьёзным обвинениям: «шпи­ онаж», «вредительство», «троцкизм», «терроризм», «организации»... Число это незначительно колеба­ лось — то от прихода новых заключенных, то от ухо­ да старых. Так продолжалось все то время, пока я пробыл в этой камере № 45, до начала апреля 1938 года .

Восемьдесят человек после ста сорока — да ведь это земля обетованная! Есть старый — престарелый анекдот о бедном местечковом еврее, обитавшем с женою и шестью детьми в тесной халупе и жаловав­ шемся раввину на свою горькую и тесную жизнь. Муд­ рый раввин приказал: возьми в свою халупу еще и козу и приходи через неделю. Еврей взял козу и через неделю пришел к раввину с еще горшей жало­ бой. Раввин велел: возьми в халупу еще и корову .

Взял — через неделю пришел в полном отчаянии:

жить стало совсем невозможно! Тогда раввин сказал:

убери козу. Убрал, немного полегчало. Еще через неделю раввин велел: убери и корову. Убрал — и пришел к раввину сияющий: так просторно и хорошо стало жить ему с семьей в прежней тесной халупе — точно в землю обетованную попал!

Когда я в 1933 году мимолетно попал в общую камеру Бутырской тюрьмы, густо населенную семидесятью двумя несчастными людьми, то мне она по­ казалась с непривычки одним из кругов Дантова ада .

Тогда я еще не испытал на себе, что значит жить в камере такого же размера с населением вдвое боль­ шим. Теперь же, когда нас осталось всего (всего!) человек восемьдесят (это на двадцать-то четыре нор­ мальных места!) — как стало просторно и хорошо!

Правда, попрежнему приходилось и впрессовываться, и поворачиваться на 180 градусов (ибо разрядилось главным образом население «метро»), но какое же сравнение с прежним! «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее» — возгласил около этого времени товарищ Сталин во всесоветское всеуслышание. А к тому же — к новому году администрация тюрьмы сделала нам неожиданный подарок: в один прекрас­ ный вечер широко распахнулась дверь камеры и де­ журный но коридору стал бросать нам тюфяк за тю­ фяком! Радость была неописуемая. Нам выдали мо­ чальные тюфяки в холщевых мешках по расчету два тюфяка на трех человек и по одеялу на каждого человека. Мы густо устелили тюфяками нары. Спать было по прежнему тесно, но бока уже не болели .

Вообще должен отдать полную справедливость администрации тюрьмы: она образцово справилась с трудной поставленной перед ней ежовскими сынами задачей — организовать жизнь в тюрьме, в былые времена вмещавшей не более двух-трех тысяч чело­ век, а теперь вынужденной вместить в себя двадцатьтридцать тысяч одновременно. Вопросы размещения, питания, чистоты свалились на тюремное начальство, как снег на голову, и оно блестяще справилось с по­ ставленной перед ним задачей. Прибывшие к нам из провинциальных тюрем рассказывали, что творится там. Эти кошмарные рассказы и вспоминать не хо­ чется: вши, клопы, клоака, теснота. Наша перенасе­ ленная Бутырка казалась им землей обетованной — точь в точь как еврею в анекдоте о козе и корове .

Чистота! Соблюдать ее среди такой массы людей было задачей нелегкой, но она была разрешена в полной мере. Насекомых на нас не было, с клопами велась неутомимая борьба. Раз в десять дней нас во­ дили в баню, отсутствие наше из камеры продолжа­ лось часа два. За это время в камеру приходили дезинфекторы и спрыскивали каким-то пахучим рас­ твором все щели между досками, все углы и закоул­ ки в камере, все скамьи и табуретки, и даже обеден­ ный стол. Правда, весь следующий день у каждого из нас трещала голова от запаха ядовитой жидкости, но зато клопы пропадали, чтобы снова понемногу появляться в течение недели и снова исчезнуть при очередной бане .

Баня! Это всегда было для нас великим праздни­ ком, когда бы она ни происходила — утром, днем, или ночью. Нас вели в нижний этаж, вводили в жар­ кий предбанник, свободно вмещавший сотни полторы человек. Мы раздевались на изразцовых скамьях, все платье, пальто, шубы, одеяла, холщевые мешки для тюфяков, всё, кроме белья, вешали на выдававшуюся каждому металлическую вешалку — и становились в очередь перед широкими окнами, ведущими в дезин­ фекционное отделение, где какой-то усатый старик (мы его прозвали «банным дедом»), окруженный не­ сколькими нижними чинами, принимал от нас вешал­ ки и вставлял их за кручья внутрь огромных металли­ ческих шкапов. Шкапы наглухо запирались, через них пропускался сухой пар, насыщенный дезинфекцией, потом температура в них поднималась до ста граду­ сов — и по окончании мытья мы получали обратно наши вешалки (как трудно было найти свою среди сотни других!) с горячим и продезинфецированным платьем. Белье мы брали с собой в баню .

Не баня, а рай: обширное ярко освещенное поме­ щение с четырьмя каменными столбами по середине и с изразцовыми скамьями вдоль стен. В столбы вде­ ланы попарно краны с горячей и холодной водой .

Каждый из нас, входя в баню, получал металлическую шайку и кусочек мыла: надо было не только вымыться самому, но и выстирать свое белье. У большинства из нас не было сменной пары белья. Мы стирали в шайках — на эту процедуру давалось полчаса — а потом развешивали выстиранное на специальных пе­ редвижных высоких вешалках на колесах, и «банный дед» увозил их в сушильное отделение .

Стирка для неопытного мужчины — дело хитрое .

Я начал первый свой опыт с того, что заварил белье крутым кипятком, а потом удивлялся, почему же это мое столь тщательно выстиранное белье — не отсти­ ралось? В следующий раз мне помог своими указа­ ниями молодой китаец. Он работал в Москве в пра­ чечном заведении, и теперь с недоумением повторял о себе: «Был пирлачка, стал шипиона!». Так вот, этот самый «Пирлачка-шипиона» (как мы его прозвали) и научил меня всем тонкостям прачечного искусства, так что белье выходило у меня на редкость чистое .

Впрочем, с течением времени белье это стало обра­ щаться в жалкие лохмотья.. .

На стирку нам давалось полчаса, а пока белье сохло, мы имели еще полчаса для мытья и прочих банных развлечений и удовольствий, а именно: в пред­ баннике появлялся голый парикмахер (свой же брат Исаакий), вооруженный машинкой для стрижки волос, и желающие могли стричься и бриться. Впрочем, «бриться» — это сказано условно: бритв, разумеется, не было и волосы с подбородка снимались той же ма­ шинкой.

Тут же рядом можно было и обстричь ногти:

на изразцовой скамье в предбаннике лежал с деся­ ток — не ножниц, избави Бог! — а щипчиков-кусачек, которые не то чтоб обстригали, а как бы обгрызали ногти. Научиться искусству владеть этими кусачками было нелегко, но «повторение — мать учения», и мы, в конце концов, научились владеть этими странными инструментами .

Пока все это происходило, а наше платье дезинфецировалось и белье сохло, мы не теряли времени даром: баня была почтовым отделением всей тюрьмы .

Переписка велась со всеми камерами, мужскими и женскими, и как ни бился тюремный надзор, но за­ ключенные всегда умели перехитрить его. Строго бы­ ло запрещено иметь в камерах карандаши, их беспо­ щадно отнимали при обысках, а виновных в хранении сажали в карцер, — ничто не помогало: в каждой камере имелись карандаши, чаще всего — кусочки графита, тщательно припрятываемые в стельках баш­ маков, во всех швах пальто и шуб. И вот по стенам бани, часто даже на высоте двойного человеческого роста, пестрели многочисленные и часто сменявшие­ ся надписи: «Дора Никифоровна — 10 лет концлаге­ ря»; «Писатель Пильняк приговорен к расстрелу»;

«Щуренок, отзовись — где ты?»; «Валя ждет письма»

— и многие подобные. Но кроме этой стенной лите­ ратуры, шла и настоящая переписка, так что Валя не напрасно ждала письма: попав в предбанник и баню, мы быстро и незаметно обшаривали пол под изразцовыми скамьями и находили там хлебные ка­ тышки разных размеров. В изжеванный мякишь хле­ ба вкладывались записки, иногда целое письмо, хлеб скатывался шариком, шарик засушивался — предо­ ставлялся на волю случая под изразцовыми скамья­ ми предбанника и бани. Первый нашедший «распеча­ тывал» это письмо, если адресат находился в этой же камере — письмо сразу доходило по назначению .

Если же нет, то письмо снова «запечатывалось» тем же манером и оставалось ждать своей судьбы под скамьей. А так как за одной камерой немедленно же шла в баню другая, третья, и так вся тюрьма прохо­ дила баню в одну десятидневку, то письма чаще всего безотказно доходили по своему назначению. «Почто­ вое отделение № 2» — так мы называли баню. Номе­ ром первым была уборная, где камеры бывали два раза в течение суток и где таким образом переписка происходила быстрее и интенсивнее, но зато не со всей тюрьмы, а лишь с камерами нашего коридора .

Но вот закончены все процедуры — стирка, мы­ тье, стрижка волос и ногтей, почтовые хлопоты — и банный дед выкатывает в предбанник вешалки с го­ рячим и сухим бельем. Потом мы толпимся перед окнами выдачи платья — и получаем его тоже горя­ чим и пропахнувшим острым дезинфекционным за­ пахом. Выстраиваемся попарно и отправляемся «до­ мой», в свою камеру, освеженные и развлеченные .

Кстати — о банном деде. Прошел уже год моего пребывания в тюрьме, я сидел в камере № 79, в треть­ ем этаже другого коридора, как вдруг однажды от­ крылась дверь и в камере появился собственной пер­ соной — банный дед! Кто же из нас не знал его!

Изумленные, мы стали спрашивать — какими судь­ бами попал он в наше общество? Оказалось, что в разговоре со своими помощниками по дезинфекцион­ ной камере, нижними чинами, он имел неосторож­ ность сказать: «При Ленине этого бы не было»... Он, старый коммунист, имел ввиду ежедневно проходив­ шие перед его глазами рубцы на спинах от резиновых палок при допросах, синяки от кулачных ударов, и вобще разные видимые результаты физических ар­ гументов ежовской юридической системы. Среди ниж­ них чинов один (а, может быть, и не один) оказался «наседкой», высидевшей донос — и банный дед стал нашим товарищем по камере. Судьба его была решена скоро: месяца через два он получил пять лет концен­ трационного лагеря .

Мы с интересом расспрашивали банного деда о разных неизвестных нам подробностях администра­ тивного тюремного распорядка, и с удивлением узна­ ли между прочим, что во время купанья женских ка­ мер он продолжал исполнять свои обычные банные функции, только молодые нижние чины заменялись женским персоналом из уголовниц. На вопрос, не стыдились ли его женщины, он отвечал: «Чего меня стыдиться, я старик». Его спросили, много ли бывало избитых женщин, он кратко сказал: «Бывали!». А когда ему задали вопрос, как же сам он не стыдился, то он махнул рукой: «Кабы была одна голая баба — ну это точно, было бы совестно, а сто голых баб — вполне не впечатлительно!». .

III .

Баня была праздником — и отдыхом, и развле­ чением. Но развлечения бывали у нас и другие. Вот, например: каждую пятницу — обход камер комендан­ том, помощником начальника тюрьмы, для приема заявлений и жалоб. Рано утром корпусной предлагал старосте выяснить число желающих писать заявления .

Число это бывало всегда очень большим — не менее трех четвертей камеры. Когда число было выяснено — дежурный по коридору выдавал такое же количество четвертушек бумаги, три-четыре чернильницы, с де­ сяток ручек с перьями. (И как это не боялись выда­ вать нам такие опасные острые орудия, когда даже металлические пуговицы спарывались с платья при первом же обыске!). Вплоть до обеда камера погру­ жалась в сравнительную тишину: перья скрипели, раз­ говоры шли шопотом, ожидавшие очереди получения перьев молчаливо обдумывали предстоящие заявле­ ния.

Писать вы могли о чем угодно и кому угодно:

своему следователю, начальнику отдела, начальнику тюрьмы, прокурору НКВД, прокурору республики, наркомам, Политбюро, «самому Сталину». (Вот толь­ ко нельзя было писать письма жене, дать ей знать о своем существовании...) И писали, писали, писали:

жаловались на методы допросов, просили о свидании с больной женой (тщетные просьбы!), указывали на свою полную невинность, на оговоры, отказывались от ранее сделанного вынужденного сознания... Камер­ ные «наседки» пользовались случаем и строчили до­ носы, сообщали о разговорах в камере, называли ряд фамилий. Одну из таких «куриц» удалось разоблачить:

дальнозоркий сосед по писанию прочел несколько фраз в изготовлявшемся доносе. Произошел скандал, «курицу» изрядно потрепали, и начальство немедлен­ но перевело эту «курицу» в другую камеру, а мы че­ рез почтовое отделение № 1 и № 2 поспешили опо­ вестить об его фамилии всю тюрьму .

Но вот — заявления написаны, обед пришел .

Часа в два раздавался окрик: «Встать!» — и в камеру входил в сопровождении корпусного помощник на­ чальника тюрьмы, молча проходил по рядам, молча принимал заявления. Их по счету должно было быть ровно столько же, сколько было выдано четвертушек бумаги. Во время этого обхода можно было делать и устные заявления, — например, о недостаточном количестве получаемых камерой книг из тюремной библиотеки, о плохом качестве пищи, о недостаточ­ ном времени для прогулок (дежурные по прогулкам часто уменьшали наш «прогулочный паек») — и о тому подобных мелочах тюремного обихода. Выслу­ шав эти жалобы и приняв письменные заявления, по­ мощник начальника покидал камеру, чернила и перья отбирались — и наш писательский зуд проходил до следующей пятницы. Как никак, а все же это было развлечением .

Я ни разу не написал ни одного заявления: знал, что это решительно ни к чему. Полагаю, что и боль­ шинство писавших прекрасно знало, что заявления эти не пойдут дальше следовательского стола, или, вернее, корзины под столом. Следователи прочиты­ вали их и бросали в корзину для сорных бумаг. Был такой случай: одни из заключенных, московский пе­ дагог, написал на имя прокурора республики очень яркую жалобу на действия своего следователя. Он был приглашен к последнему, получил от него не­ сколько затрещин, а разорванное тут же на клочки его заявление было брошено ему в лицо. Все это знали — и все-таки писали, писали, писали, быть мо­ жет надеясь на русский «авось», а может быть, и ни на что не надеясь, просто для развлечения. Только один род этих заявлений приносил немедленные пло­ ды: заявление об отказе от прежних показаний, вы­ нужденных физическими аргументами следователя .

Тогда взбунтовавшегося тюремного раба немедленно вызывали к следователю — и система допросов на­ чиналась сначала. Плохое это было развлечение .

Но вот уже не развлечение, а настоящее событие, происходившее три раза в месяц: «Лавочка»!

Никаких личных передач не полагалось, да они были и невозможны при создавшихся условиях. Ког­ да в тюрьме сидело три тысячи человек, как это было в 1933 году — еще можно было устраивать передачи продуктов и белья; но теперь, когда в той же тюрьме было скучено 30.000 человек — о возможности таких передач не приходилось и думать, вместо них, были разрешены денежные передачи. Каждый заключенный имел право получать от семьи (буде таковая остава­ лась на воле) по 50 рублей в месяц. Получки эти могли происходить и не единовременно, а различ­ ными суммами. Надо сказать, что это обстоятельство давало возможность получать некоторые известия с воли. Например, — уходит из камеры «с вещами»

один из заключенных: куда? в другую камеру, в ла­ герь, или на волю? Если на волю, то он дает обещание какому-нибудь своему товарищу, остающемуся в на­ шей камере, выслать ему в счет месячной суммы три рубля. Этого оставшегося товарища мучает вопрос:

арестована ли его жена, или еще на свободе? Услав­ ливаются: если она на свободе, то она пришлет мужу не три, а семь рублей, а если на свободе и старший сын, то восемь. И так далее, условия бывали многоразличиы. Но к середине 1938 года тюремное началь­ ство дозналось через своих «наседок» обо всей этой телеграфической махинации, и прием денежных пе­ редач был ограничен условием: можно было переда­ вать или сразу 50 рублей, или два раза в месяц по 25 рублей. Это сузило телеграфические возможности, но не прекратило их, так как уславливались по ново­ му: если сумма будет передана сразу — это значит то-то, если в два приема — означает то-то и то-то .

Получаемые деньги на руки не выдавались, а вно­ сились в тюремную кассу. Заключенный получал на руки только квитанции с указанием имеющейся у не­ го «на текущем счету» суммы. Он имел право расхо­ довать ее на покупки из тюремной «лавочки», не бо­ лее 16-17 рублей в десятидневку. В квитанции после каждой «лавочки» отмечался произведенный расход и остававшаяся на текущем счету сумма .

День «лавочки» был днем великого волнения .

Утром староста получал от корпусного прейскурант тюремной лавочки и оглашал нам его во всеуслыша­ ние. Прейскурант делился на две части — продукто­ вую и мануфактурную. Оглашался список имеющихся на этот раз в лавочке товаров и цены на них. Неко­ торые запомнились: белые батоны — 1 р. 40 к., мар­ гарин 12 р. килограмм, конфеты — 5 р. кило, пиленый сахар — 10 р. кило, осенью яблоки — 60 к. кило .

Можно было получить черный хлеб, бублики, сушки, иногда селедки, соленые помидоры или огурцы, лук;

всегда — махорку, спички и папиросы разных сортов, от 35 к. за четверть сотни до двух рублей. Из мякиша черного хлеба мы ухитрялись выделывать прекрасные трубки для куренья махорки, и после каждой «лавоч­ ки» дым столбом стоял в камере .

Мануфактурная часть прейскуранта состояла из разных вещей: рубашки — 10 р., кальсоны — 12 р., носки — 4 р., ватная куртка — 16 р., калоши — 10 р., башмаки — 45 рублей. Чтобы купить такие дорогие вещи, надо было копить деньги и поголодать. Напри­ мер, чтобы купить башмаки — надо было пропустить две «лавочки» и лишь на третью позволить себе этот расход .

Каждый может покупать что ему угодно в преде­ лах 16-17 рублей, накупать хоть двенадцать штук бе­ лых булок, хоть три кило конфет, хоть полсотни па­ чек папирос самого дешевого сорта, — полная сво­ бода выбора, может накупать хоть на семнадцать рублей, хоть на один рубль. Но — при одной на­ грузке «обязательного ассортимента»: каждый поку­ пающий на любую сумму должен непременно приоб­ рести 200 грамм чеснока. Можете себе представить, какой чесночный аромат стоял в камере! Однако мы его не замечали: когда каждый ест чеснок, то не чув­ ствует его запаха из уст другого .

Этот обязательный ассортимент объяснялся антицынготными свойствами чеснока. Мой сосед по нарам, доктор, указал однако, что другое свойство чеснока находится в полном противоречии со свойствами той соды, которою так обильно приправляли наши супы .

Чеснок, хорошее противоцынговое средство, имеет однако свойство сильно возбуждать половую деятель­ ность, а сода в больших количествах имеет свойство эту деятельность погашать. Так in anima vili и про­ изводился этот опыт борьбы соды с чесноком .

Прейскурант оглашен. Староста записывает на выданном ему листе бумаги все заказы каждого по­ именно. Потом пять-шесть наиболее дюжих товари­ щей отправляются во главе со старостой и пред­ шествуемые тюремным стражем в тюремную лавочку в первом этаже тюрьмы — и возвращаются, сгибаясь под тяжестью мешков. За это время расчищаются на нарах места, куда складываются все покупки — и староста производит дележ по именному списку. На­ чинается пир горой.. .

Все это, вместе взятое, занимало добрую полови­ ну дня, который считался настоящим праздником .

Лишение же «лавочки» за какие-либо тюремные про­ винности камеры — было одним из самых больших наказаний. Наш доктор подсчитал, что дневной тю­ ремный рацион плюс средний лавочный «приварок»

составляют в день по 1.600 калорий на человека, ко­ личество достаточное при условии сидячей и бездея­ тельной жизни, какою мы жили. Вот только расходы нервной энергии при допросах не входили в этот подсчет.. .

Не все заключенные, однако, имели денежные пе­ редачи. Были «бедняки», не получавшие денег или потому, что некому было их посылать (например — если вся семья арестована), или потому, что следова­ тель по своим соображениям лишал узника этого права. Я принадлежал к числу последних: следствен­ ные органы категорически отказались сообщить В. Н., где я нахожусь, и она в течение почти полутора лет ничего не знала о моей судьбе, а значит и не могла пересылать мне деньги. Таких по разным причинам «бедняков» или «лишенцев» бывало в камерах обык­ новенно процентов десять, и камера приходила им на помощь, организовав так называемый «комбед» (ко­ митет бедноты). Было принято за правило, по добро­ вольному соглашению, отчислять десятую часть «ла­ вочных» денег в пользу комбеда. Расчет происходил, примерно, таким образом: нас в камере 80 человек, из них — 8 человек «бедноты», каждый из имеющих деньги покупает в эту «лавочку» рублей на 16-17, а значит все они вместе — на тысячу сто, тысячу двести рублей, так что на долю «комбеда» приходится руб­ лей сто десять или сто двадцать, а на долю каждого «лишенца» по 14-15 рублей. Иначе говоря, мы, «бедня­ ки», могли покупать каждый раз почти на такую же сумму, как и наши богатые товарищи. Случалось, что число «лишенцев» в камере возрастало — тогда на долю каждого приходилось меньше. Наоборот, если число их падало настолько, что каждому из них при такой системе распределения пришлось бы получить более семнадцати рублей, то процент отчисления по­ нижался до семи и даже до пяти процентов. Вообще организация была продуманная .

Староста каждый раз сообщал общую сумму поку­ пок по «лавочке», вычислял долю «комбеда» и каждо­ го из нас и принимал наши заказы. Должен сказать, что не испытывал никакой горечи от такой товари­ щеской помощи, ибо делалась она обычно от чистого сердца. За все тюремное время помню только один случай, когда прибывший в нашу камеру коммунист Золотухин отказался отчислять в пользу «комбеда», заявив, что он — против всякой личной благотвори­ тельности. Когда вскоре после этого его, избитого следователем, привели с допроса в камеру и он по­ просил у соседа по нарам воды, сосед имел жесто­ кость ответить, что и он тоже — против всякой лич­ ной благотворительности. После этого Золотухин стал отчислять в «комбед», но все «лишенцы» отказались принимать его отчисление .

Надо прибавить ко всему этому, что ежемесяч­ ная передача в 50 рублей была далеко не у всех един­ ственным источником расходов: у многих камерных «богачей» иной раз лежало на текущем тюремном счету и по несколько сот, и по несколько тысяч, а у одного нашего миллиардера — даже целый капитал в 17.000 рублей. Это были те сотни и тысячи, которые находились при них во время ареста, или намеренно были захвачены с собою в тюрьму. Пои вступителъ' ном обыске деньги отбирались и отправлялись в тю­ ремную кассу на именной текущий счет, а обладатель этих тысяч видел себя богатым, яко же во сне, ибо все равно не мог истратить в месяц на «лавочку» бо­ лее пятидесяти рублей, как и все прочие, менее бога­ тые товарищи .

IV .

Баня и «лавочка» были событиями. Какие же еще развлечения были в нашей гиблой тюремной жизни? — «Газеты» !

Не подумайте однако, что мы действительно, по­ лучали газеты, нет, приток каких бы то ни было но­ востей в тюрьму был глухо-на-глухо закрыт. Никаких свиданий никому не полагалось, ни о каких газетах и помину не было. «Газетою» мы называли каждого новоприбывшего в нашу камеру. Иногда он почемуто переводился к нам из другой камеры, или, что бывало чаще, приходил из другой тюрьмы, — тогда мы узнавали новости из соседнего или вообще из тюремного мира. Иногда, что бывало еще чаще, он приходил «с воли» — и тогда мы узнавали новости из мира свободного. Можете себе представить, с ка­ кой жадностью набрасывались мы на «газету», как расспрашивали обо всем, что происходит на свете!

«Газеты», очень частые в конце 1937-го года и в пер­ вой половине 1938-го года, становились потом все более и более редкими, а для меня и совсем прекра­ тились с 6-го ноября 1938 года, по одному необычно­ му случаю, о котором расскажу в своем месте .

Зато, кроме «газет», были у нас книги. Раза два в месяц тюремный библиотекарь приносил нам стопу книг — по расчету одной книги на трех человек, — а выбранный нами камерный «библиотекарь» распреде­ лял книги «по стажу»: первым выбирал себе книгу дольше всех сидевший в тюрьме, за ним в порядке такой же очереди и остальные. К концу 1938 года стаж мой был уже настолько велик, что я мог выби­ рать себе книгу из первого десятка, хотя передо мной были люди, сидевшие в тюрьме уже третий и четвер­ тый год (всё еще в периоде «предварительного след­ ствия!»). Книги были главным образом по перевод­ ной беллетристике, затем русские классики, несколько книг по математике и технике, но ни в коем случае не иностранные книги и не самоучители языков. Сре­ ди книг попался однажды том воспоминаний Аполло­ на Григорьева, вышедший в издательстве «Академия»

под моей редакцией и с моими статьями — недосмотр тюремного библиотекаря! Том этот привлек особен­ ное внимание камеры: всякий хотел прочитать книгу своего сокамерника .

Кроме книг, помогали проводить время и много­ численные «кружки по самообразованию». Таких кружков в камере обыкновенно существовало несколь­ ко: кружки по изучению французского, немецкого и английского языков, по низшей и высшей математике, по астрономии (это вел я), по автомобильному делу и даже по бухгалтерии. Самыми многочисленными были кружки бухгалтерский и автомобильный. Каким образом можно было вести эти кружки без бумаги и карандаша — дело загадочное, но однако оно ве­ лось целыми неделями. Свой «курс астрономии» я за­ кончил в шесть недель при ежедневных занятиях часа по два между обедом и ужином. Кружки языков были еще более продолжительными. Конечно, они велись по «звуковой системе», всё бралось только на слух и на память. Один только руководитель автомобильно­ го кружка лепил из мякиша черного хлеба детали автомобиля, конфискованные при первом же обыске (об этих обысках — речь особая). Как никак, а время проходило .

А тут еще дополнительные развлечения, преры­ вавшие наши занятия. Ежедневно между обедом и ужином появлялся в коридоре фельдшер с тележкой лекарства. Мы заранее слышали скрип ее колес, и бо­ лящие выстраивались в хвост перед дверной форточ­ кой. Диагнозов фельдшер не ставил, а просто давал по просьбе каждого какие-либо немудрящие лекар­ ства: таблетку аспирина или салола, зубные капли (смочив ими кусок ватки), пригоршню ромашки, сма­ зывал иодом порезы (и откуда только брались!), а главное — записывал в книжку тех, кто просился к врачу той или иной специальности. За все время мое­ го пребывания в тюрьме никаких серьёзных эпидемий не было. Лишь в начале 1938 года все мы поголовно переболели гриппом, которым нельзя было не зара­ зиться при нашей скученности от одной больной «га­ зеты» .

И еще ежедневное развлечение — кормление го­ лубей, десятками слетавшихся на наши подоконники .

Голубей мы кормили остатками каши и хлебными крошками. Кормление это было строго воспрещено и каралось, но тем не менее происходило. Ходили тю­ ремные легенды, что какие-то одиночные камеры при­ учили голубей и связались между собой голубиной почтой. Так это или не так, но тюремное начальство запрещало нам кормить голубей, а мы всё же кор­ мили — и не один раз были за это лишены прогулок, а один раз и «лавочки» .

Что же еще? Нас поочередно водили фотографи­ ровать. Затем — нововведение! — водили даже в дак­ тилоскопический кабинет, где мы оставляли отпечат­ ки своих пальцев. При миллионах преступников дело совсем бессмысленное, но — чем бы дитя не теши­ лось.. .

Наконец, последнее: когда камера несколько по­ редела, козу и корову увели, и остались мы в ком­ плекте около восьмидесяти человек закоренелых пре­ ступников, то утром после сна и вечером перед сном желающие занимались массовой физкультурной гим­ настикой: утренняя зарядка и вечерняя зарядка. На нарах выстраивались в затылок и повторяли по ука­ занию «физкультурника» многоразличные движения, вплоть до «бега на месте», что производило на дере­ вянных нарах потрясающий грохот. Начальство спер­ ва не препятствовало, но вскоре, когда пошли разные режимные строгости, всякая гимнастика, массовая и индивидуальная, чтобы легче было бы сломать мо­ ральное сопротивление заключенного, была строжай­ ше воспрещена .

При столь разнообразных наших занятиях и раз­ влечениях (не считаю допросов) наш тюремный день был достаточно заполнен. Но вот наступал длинный вечер, осенний или зимний. Читать было невозмож­ но — одна тусклая, слабосильная лампочка бледно мерцала под потолком. Тут приходило время деятель­ ности выбранного камерой «культпросветчика»: его задачей было организовать между ужином и сном ряд культурно-просветительных развлечений: лекций, докладов, литературных вечеров. Тюремное началь­ ство сперва не только снисходило, но даже и поощря­ ло: не один раз дежурный по коридору и сам госпо­ дин (то бишь товарищ) корпусной, открыв дверную форточку, прислушивались к происходившему на сце­ не. Впрочем, сцены никакой не было, а просто на на­ ры водружалась табуретка и на ней восседали лекто­ ры, докладчики, декламаторы. Каждый вечер между ужином и сном камера нетерпеливо ждала очередных выступлений, всегда очень разнообразных. Бывали и научные доклады. Один табаковед прочел очень инте­ ресную для нас, курильщиков, лекцию о культуре и способах выработки табака (в камере — все закурили, даже и те, кто не курил на воле). В другой раз инже­ нер-конструктор поделился с нами сведениями о кон­ струкции аэропланов и их истории. Его лекции допол­ нил летчик по прозванию «Миллион километров»

(столько налетал он), рассказав о практике летного дела. И так далее. По средам я читал популярный курс истории русской литературы. Серьезные доклады перемежались выступлениями легкого жанра: артист какого-то второстепенного московского театра Гре­ ков рассказывал довольно живо разные сценки и анек­ доты; опереточный актер по прозвищу «Дальнево­ сточник» пел и исполнял в лицах целые оперетки;

выходили любители-декламаторы и читали на память стихи, иной раз целые поэмы. Один из видных дея­ телей ГПУ (жаль, что не припомню его фамилии), попавший на наш бал прямо с корабля, из трехлетне­ го кругосветного путешествия, совершенного по зада­ ниям Коминтерна, увлекательно рассказывал нам о своих путевых впечатлениях. Но самым большим ус­ пехом пользовались живые лекции помощника ди­ ректора Зоологического Сада, профессора Сергея Яковлевича Калмансона, о жизни животных: это был блестящий курс популярной зоологии и все с нетер­ пением ждали отведенных для этих докладов дней .

Один из наших сокамерников, шофер, сказал как-то раз: «Вот думал — дураком умру, не до книг нашему брату! Спасибо, Сталин и НКВД позаботились, поса­ дили в тюрьму!». .

Однажды «культпросветчик» устроил интересный литературный вечер-чтение стихов «на всех языках мира»: в нашей камере (еще в ноябре, когда в ней было более ста человек) была поистине такая смесь языков, племен и наречий, что хоть и не на всех языках мира, а на двадцати двух такое чтение уда­ лось устроить. А камера должна была большинством голосов решить какому языку по его яркости и благо­ звучию она отдает пальму первенства.

Началось с «мертвых языков» греческого и латинского: я прочел начальные десять строк «Одиссеи» и оду Горация о памятнике; потом пошли живые языки — украинский, русский, польский, чешский, сербский, болгарский, румынский, финский, эстонский, латышский, венгер­ ский, французский, английский, немецкий, итальян­ ский, персидский, турецкий, арабский, китайский и древне-еврейский (впрочем — тоже «мертвый язык»:

на нем была прочтена знаменитая «Песнь Деворы») .

Вот какой конгломерат языков был в нашей камере!

Особенно отличался кругосветный путешественник по заданиям ГПУ-Коминтерна: каких только языков он ни знал! Ему же была присуждена и пальма первен­ ства за декламацию стихов на арабском языке .

Баня, «лавочка», прогулки, книги, кружки само­ образования, лекции — всё это были розы нашей тюремной жизни; но как известно — нет розы без шипов. Правда, настоящие шипы и тернии ждали нас в следовательских комнатах, но и в тюремном быту был среди других такой острый шип, который время от времени больно вонзался в тело каждого из нас .

Я говорю об о т в р а т и т е л ь н ы х и оскорбитель­ ных обысках, неожиданно производившихся два раза в месяц .

Дело происходило так. В самой середине ночи, обыкновенно между часом и тремя, открывалась двер­ ная форточка и нас будил окрик: «Все с вещами!» .

Сонные поднимались мы, собирали все свои вещи — и выходили в коридор, там выстраивались парами — и нас вели через двор на «вокзал». Там загоняли нас в обширную изразцовую камеру, из которой вводили по восемь человек в соседнюю комнату, ярко освещен­ ную и со столами посередине. На столы мы вытряхи­ вали все свои вещи, раздевались догола (а в комнате бывало иной раз и очень холодно), и каждый смотрел, как один из восьми нижних чинов производит тща­ тельный осмотр всех его вещей — платья, белья, про­ дуктов. Обыск был артистический: вспарывались на­ удачу швы платья и шуб, наудачу выдирались стельки из башмаков, отдиралась в разных местах подкладка пиджаков и пальто, протыкались иглою шапки и пла­ тье, осматривались калоши, исследовались каблуки .

Вся эта процедура продолжалась для каждого от чет­ верти до получаса, смотря по усердию сыщика, а мы, голые, стояли и смотрели, дрожа от холода. Затем начинался унизительный «физиологический обыск» по старому ритуалу: «Откройте рот! высуньте язык! повернитесь! нагнитесь! раздвиньте руками задний про­ ход!» — и так далее, до аристофановского много­ точия включительно. Четырьмя годами ранее я насчи­ тал таких тюремных теткиных крещений девять за почти девять месяцев, — детское число! За повтори­ тельный курс тюремной выучки в 1937-1939 году об­ ряд этот совершили надо мною по меньшей мере раз пятьдесят .

Обряд окончен, обыск тоже. Нам разрешают одеться, собрать разгромленные вещи — и выпрова­ живают в третью комнату, а новую восьмерку вводят для нового обыска. Когда нас в камере было человек восемьдесят, то вся эта процедура занимала часа тричетыре. Затем нас сонных, злых, оскорбленных снова вели через двор в нашу камеру. Начинало уже све­ тать .

Пока нас обыскивали на «вокзале», наша пустая камера подвергалась такому же разгромному обыску:

дежурные по коридору переворачивали в ней всё вверх дном, поднимали нары, перевертывали столы и скамьи, исследовали каждую щель — и мы находили в камере картину такого полного разгрома, «точно шел Мамай войной»; поэтому и весь обыск носил на­ звание «Мамаева побоища». Приходилось приводить в прежний порядок всю камеру, а с утра требовать от дежурного по коридору иголку и ниток, чтобы по очереди зашивать распоротые швы и отодранные под­ кладки. Иголка, иногда и две, выдавались старосте под его ответственность и подлежали сдаче до ужина .

Весь день уходил на зашивание швов, подшивание подкладок, — для того, чтобы старая история повто­ рилась при новом обыске. Он мог произойти через неделю, через две, через месяц (это уже обязатель­ но), но несколько раз случалось, что следующий обыск происходил через две-три ночи после преды­ дущего, а один раз даже и на следующую ночь .

С проклятиями поднимались мы среди ночи и шли на очередное издевательство, Такое быстрое повторение обыска значило, что теткины сыны желают поймать нас врасплох, или что «наседки» спешно высидели очередное яйцо .

Чего же искали — столь тщательно и столь тщетно? Тщетно потому, что за все десятки подобных обысков происшедших при мне, ни разу не обнару­ жили в наших вещах и платьях ничего запрещенного, в то время как это самое запрещенное было у целого ряда заключенных. Искали главным образом четыре вещи: карандаши, бумагу, иголки и лезвия бритв, искали и никогда не находили, хотя и велели «откры­ вать рот», «высовывать язык», «раздвигать руками задний проход» — а вдруг найдется там огрызок ка­ рандаша или завернутая в бумажку иголка? Но, ко­ нечно, никто не прятал их туда, зная обычный риту­ ал обыска, и всё же припрятывали, что хотели. Вопервых, владельцы всех этих сокровищ старались по­ падать в одну из последних «восьмерок» при обыске, когда производившие его нижние чины будут утомле­ ны трехчасовой работой и станут менее вниматель­ ными. Впрочем, начальство вскоре дозналось (через «куриц», конечно) о таковой хитрости и предписало производить обыск в алфавитном порядке фамилий .

Но и это не помогло. Действительно, не самые каран­ даши, а мелкие обломки графита и тонкие рулончики бумаги зашивались в швы платья, — но ведь не все же они распарывались, и вероятность открыть один сантиметр графита во многих метрах швов была со­ всем ничтожна, едва ли равнялась и одной тысячной .

Лезвия бритв и иголки ловко запрятывались под кор­ ки краюшек черного хлеба, где усмотреть их было почти невозможно. Впрочем мне не приходилось за­ ниматься подобными ухищрениями — ни карандашей, ни бумаги, ни бритв, ни иголок я не имел, они были мне ни к чему. А многомесячный сосед мой по нарам доктор Куртгляс, обладавший всеми этими сокрови­ щами и еще многими иными, в роде карманного рус­ ско-немецкого словарика, ухитрялся сохранять все это крайне простым способом: на черной ниточке длиною аршина в полтора, прикрепленной к оконной раме он выбрасывал за окно драгоценный пакетик и спокойно шел на обыск, а вернувшись с идиотского обыска благополучно выуживал этот пакетик обратно. Но эти шипы тюремного быта были ничто по сравнению с терниями, произраставшими в это лее время в следо­ вательских камерах Бутырки и Лубянки. Пора перей­ ти к рассказу и о них .

V .

Был конец октября 1937 года. Я, еще «новичок», спал в «метро», под нарами (вернее не спал, а зады­ хался, так как воздух под нарами был с непривычки — невыносим): только месяц сидел в тюрьме. Мы соби­ рались укладываться спать. На дворе было довольно тепло и фрамуга (верхняя часть окна) была откину­ та. Вдруг в камере наступила мертвая тишина и все стали прислушиваться.

Откуда-то из-за окна доноси­ лись заглушенные крики:

— Товарищи, товарищи, помогите! Изверги, что вы делаете? Товарищи, помогите, убивают!

И после короткого молчания — нечленораздель­ ный вопль:

— А-а-а-а-а!

Потом опять короткое мертвое молчание — и снова исступленные крики:

— На помощь! Спасите! Товарищи!

Вопли и крики эти с перерывами продолжались минут пять, нам показалось — целую вечность.. .

Староста наш, профессор Калмансон, очнулся пер­ вым — сорвался с места, схватил табуретку и стал неистово колотить ею металлическую дверь, вся каме­ ра вопила. Сбежались дежурные со всего коридора, прибежал корпусной. Соседние камеры тоже неистов­ ствовали. Нас старались успокоить заверением, что кри­ ки эти идут из окна камеры душевнобольных. Насту­ пила тишина — крики прекратились. Молча улеглись мы спать, но вряд ли многие могли заснуть в эту ночь... .

Прекрасно понимали мы, что душевнобольные тут не при чем, что здесь мы были свидетелями — non oculis, sed auribus — следовательского допроса .

Надо прибавить, что случай этот был первым и по­ следним: следователь, вероятно, получил нагоняй за неумелое ведение допроса (еще бы — забыл закрыть фрамугу!) и за произведенный этим бунт в тюрьме .

С тех пор избиения в следовательских камерах стали производиться при закрытых окнах .

Что в тюрьме бьют — об этом до нас и на воле доходили слухи, что в тюрьме пытают — тоже слы­ хали мы за достоверное. Но здесь впервые услышали мы собствеными ушами вопль истязуемого. Следова­ тельские комнаты были в третьем этаже над нами .

Из открытой форточки одной из таких комнат и до­ неслись до нас эти вопли .

Пытки применялись, несомненно, и раньше, в ГПУ, но как исключительное явление, если не считать пре­ словутых массовых «парилок», в которых выпаривали у «буржуев» золото и доллары в середине двадца­ тых годов. Но вот в те же годы поэт Николай Клюев попал на три дня в «пробковую комнату» петербург­ ского ГПУ и потом с ужасом рассказывал о своем там пребывании. Для чего-то и для кого-то была устроена ведь эта комната, не миф, а доподлинная правда .

Рассказывали о разных формах пыток, например, о системе допросов «конвейером», но все это были только рассказы. Теперь же нам суждено было стать свидетелями, а многими и страдательными участниками ряда ничем не прикрытых пыток: ими, по приказу свыше, ознаменовал себя «ежовский набор» следо­ вателей .

Впрочем, должен сразу оговориться: пыток в бук­ вальном смысле — в средневековом смысле — не было. Были главнным образом «простые избиения» .

Где, однако, провести грань между «простым из­ биением» и пыткой? Если человека бьют в течение ряда часов (с перерывами) резиновыми палками и потом замертво приносят в камеру — пытка это, или нет? Если после этого у него целую неделю вместо мочи, идет кровь — подвергался он пытке, или нет?

Если человека с переломленными ребрами уносят от следователя прямо в лазарет — был ли он подвергнут пытке? Если на таком допросе ему переламывают ноги и он приходит впоследствии из лазарета в ка­ меру на костылях — пытали его, или нет? Если в ре­ зультате избиения поврежден позвоночник так, что человек не в состоянии больше ходить — можно ли назвать это пыткой? Ведь всё это — результаты толь­ ко «простых избиений»! А если допрашивают чело­ века «конвейером», не дают ему спать в течение семи суток подряд (отравляют его же собственными ток­ синами!) — какая же это «пытка», раз его даже и пальцем никто не тронул! Или вот еще более утон­ ченные приемы, своего рода «моральные воздей­ ствия»: человека валят на пол и вжимают его голову в захарканную плевательницу — где же здесь пытка?

А не то — следователь велит допрашиваемому от­ крыть рот и смачно харкает в него как в плевательни­ цу: здесь нет ни пытки ни даже простого избиения!

Или вот: следовательь велит допрашиваемому стать на колени и начинает мочиться на его голову — неу­ жели же и это пытка?

Я рассказываю здесь о таких только случаях, ко­ торые прошли перед моими глазами, но спорить о словах не буду: пусть это были не пытки со сложны­ ми средневековыми инструментами, пусть таких пы­ ток не было. Буду говорить поэтому не о пытках, а об истязаниях: под это слово одинаково подходят случаи и «простого избиения», и лишения сна, и пе­ релома ребер, и плевания в рот, и перелома ног, и об­ ливания головы мочей. Свидетельствую: никаких ору­ дий пыток ни на Лубянке, ни в Бутырке я не видел и о них не слышал (они были, судя по рассказам, в Лефортовой тюрьме).

Но одновременно с этим заявляю:

все те случаи физических и моральных истязаний, которые десятками прошли перед моими глазами, сво­ дились к той же цели, что и пытки — вынудить со­ знание в несовершенном преступлении. Средневековой «ведьме» надевали на ноги «испанские башмаки», утыканные внутри гвоздями, и раскаляли их, ведьма «сознавалась» и ее сжигали на костре. Современного «шпиона» или «вредителя» бьют резиновыми палками, плюют ему в рот, неделю не дают спать — он во всем «сознается» и идет на расстрел или в лагерь. Велика ли разница? Все дороги ведут в Рим!

Повторяю: все перечисляемые мною случаи — не рассказы, слышанные из третьих и десятых уст, — а в п е ч а т л е н и е о ч е в и д ц а. Несколько случаев из многих десятков — приведу, выбирая наиболее типичные. Оговорюсь только: далеко не все фамилии истязуемых остались в моей памяти, чаще помню прозвища, под какими они слыли в наших камерах, — но это дела нисколько не меняет .

В жаркое лето 1938 года распахнулась дверь на­ шей камеры № 79 —и дежурный впустил нового за­ ключенного, средних лет человека в военном френче, на костылях.

Он представился:

— Позвольте познакомиться, товарищи: Гармо­ нист!

Помню, я удивился: такое типично русское лицо и такая типично еврейская фамилия! Но я ошибал­ ся — это была не фамилия, а профессия: он был баянистом в знаменитом московском «Красноармей­ ском хоре песни и пляски». Мы набросились на новую «газету», и хотя не узнали от него никаких полити­ ческих новостей, так как он пришел к нам не «с воли», а из этапных скитаний по разным тюрьмам, однако с немалым интересом выслушали мы одиссею «Гар­ мониста»: — это стало его камерным прозвищем .

Он был знаменитым виртуозом на баяне, первым из шести баянистов «Красноармейского хора песни и пляски». Хор этот недавно, летом 1937 года, совер­ шил триумфальную поездку в Париж, на всемирную выставку. Вернувшись на родину, часть хора отправи­ лась в турнэ по Сибири. В Хабаровске Гармонист имел несчастье крупно поссориться с председателем «мест­ кома» хора, приставленным к хору видным агентом НКВД. Дело дошло до взаимных оскорблений дей­ ствием. На другой же день Гармонист был арестован и полгода подвергался допросам в хабаровском за­ стенке. Его надо было в чем-то обвинить, но в этом отношении теткины сыны никогда не испытывают ни­ каких затруднений; тюремная поговорка гласит: «был бы человек, а статья пришьется». Вот к Гармонисту и «пришили» обвинение по одному из параграфов пресловутой статьи 58-ой: обвинение в «индивидуаль­ ном терроре». По его рассказам несколько лет — подряд, в Москве, вызывали его на вечеринки, то к Сталину, то еще чаще к Ворошилову: эстетические вкусы в Кремле стоят как раз на таком уровне, чтобы услаждаться игрою виртуоза на баяне. За последние перед арестом два-три года Гармонист, по его словам, приглашался к кремлевским владыкам не менее раз шестидесяти. «Бывало по вечерам, а то и в середине ночи — за мной автомобиль: везут на домашнюю ве­ черинку к Климу (Ворошилову), либо к самому Ста­ лину. Поиграешь им, а потом с ними же да с гостями за одним столом и ужинаешь»... Хабаровский НКВД обвинял Гармониста по этому поводу в террористи­ ческом умысле: он-де ездил к Ворошилову и Сталину каждый раз с револьвером в кармане, и если не про­ извел террористического акта, то лишь потому, что каждый раз мужества нехватало — все шестьдесят раз подряд. Чтобы Гармонист сознался в этом «заду­ манном, но не совершенном преступлении», к нему обратились с обычными аргументами в виде резино­ вых палок, а он заупрямился и сознаться не пожелал .

Били его нещадно. Пыток не применяли: было простое избиение. Во время одного из таких «допросов» ему переломили обе ноги ниже колен и замертво отнесли в лазарет. Вышел он оттуда на костылях — и был этапным порядком отправлен в Москву, ни в чем не сознавшийся. В нашей камере Гармонист каждую пят­ ницу неустанно строчил заявления на имя Ворошило­ ва, в твердой надежде, что «Клим не выдаст и выру­ чит». С одинаковым успехом он мог бы адресовать послания и на луну. Следователь, конечно, просто от­ правлял их в сорную корзину. Месяца через три меня увели из этой камеры и дальнейшая судьба Гармони­ ста мне «еизвестна .

Но эти «допросы» имели место в далеком Хаба­ ровске. Нам незачем было ходить так далеко: эти юридические методы были у нас перед глазами .

В апреле 1938 года меня из камеры № 45 повезли на допрос из Бутырки на Лубянку, где я неделю про­ вел в битком набитом «собачнике». Рядом со мной на голом каменном полу лежал мой сокамерник, по­ жилой русский немец, коммунист, «красный директор»

треста «Пух и перо» (я прозвал его, по Кузьме Прут­ кову, — “Daunen und Federn” ). Обвиняли его по пунк­ ту 6-му статьи 58-ой — в шпионаже, а заодно уж и во вредительстве, и стали его ежедневно водить из собачника на допросы в следовательскую камеру .

Возвращался он оттуда иногда на собственных ногах, а иногда и на носилках. Пыток не было, было простое избиение. В собачнике была дикая жара и теснота, мы лежали в одних рубашках, я — спиной к спине с несчастным “Daunen und Federn". Моя рубашка стала прилипать к телу, я думал — от пота, оказалось — от крови, обильно сочившейся из его исполосованной спины. Нас вместе с ним отвезли на «Черном вороне»

обратно «домой», в Бутырку, где поместили в новой камере № 79, откуда его немедленно же отправили в лазарет. Недели через две-три он снова появился в камере — тенью прежнего человека, ходил с трудом, кашлял кровью, сломанные ребра еще не срослись .

Пришлось снова положить его в лазарет, откуда он уже не вышел: месяца через два мы узнали из нашей банной почты о его смерти .

Майор охранных войск НКВД, приволжский не­ мец Сабельфельд, сидевший в это же время в камере № 79, подвергался таким же «допросам» уже в самой Бутырке — зачем так далеко возить! Еще не так давно сам он, хотя и по-иному, крутобойничал, а теперь пришлось испытывать все это на собственной шкуре .

Обвинялся в шпионаже в пользу Германии. С «допро­ сов» возвращался в камеру избитый и даже со следа­ ми юридических методов допроса на лице, что, вооб­ ще говоря, редко бывало: следователи предпочитали работать над менее виднымгі частями тела, а Сабель­ фельд иной раз возвращался из следовательской с опухшим лицом, и с синяками под глазами, с исца­ рапанными щеками. Долго терпел, не сознавался — и, наконец, доведенный до отчаяния, решил объявить голодовку.

Голодал дней десять (очень трудное дело в общей камере, где кругом едят) и был вызван к следователю:

— А, ты голодовкой запугать нас вздумал! Не надейся, голубчик, не запугаешь! Издыхай с голода!

А впрочем — открой рот!

И густо харкнул в рот Сабельфельда:

— Вот тебе питание!

Вернувшись в камеру, Сабельфельд решил покон­ чить самоубийством.

Когда вся камера ушла на про­ гулку и остались в ней только я да двое очередно наказанных «без прогулок», он подошел ко мне и тихо проговорил, что «покончил самоубийством»:

только что проглотил кусочек стекла, незаметно по­ добранный на дворе во время прогулки. В ответ я рассказал ему о случае, когда за несколько лет перед этим мой хороший знакомый, писатель, пытаясь по­ кончить самоубийством в тифлисском застенке, раз­ бил на кусочки, разжевал и проглотил электрическую лампочку, окровавил рот, исцарапал пищевод и киш­ ки, и остался жив. (Эту изумительную историю я рас­ сказываю в другой книге). Посоветовал я Сабельфельду не думать о самоубийстве и прекратить голо­ довку, что он и исполнил. Вскоре был взят «с веща­ ми» и бесследно исчез с нашего горизонта. Почему-то думали, что он переведен в Лефортово .

К слову о самоубийствах: в моих камерах, кроме случая с Сабельфельдом, знаю еще две попытки и обе неудачные. В самом начале 1938 года, в камере № 45, как-то раз за вечерним чаем, среди сравнитель­ ной тишины, нас поразили какие-то странные хрипы, доносившиеся из «метро». Бросились смотреть — и вытащили из-под нар полумертвого руководителя нашего бухгалтерского кружка. Тоже доведенный до отчаяния «допросами», он придумал такой род само­ убийства: завязал шею жгутом носового платка, про­ сунул у затылка между платком и шеей деревянную ложку и стал ее вращать, туго затягивая жгут. Если бы мы не услышали его хрипов, то, может быть, он и довел бы до конца свою попытку .

Другой случай произошел через полгода в ка­ мере № 79. В августе месяце меня вызвали на допрос, причем я был весьма удивлен способом моего эскор­ тирования. Бывало — приходил дежурный из следо­ вательского коридора, выкликал фамилию и предла­ гал идти, сам шествуя сзади. Теперь же явились за мною три архангела, двое крепко схватили меня с двух сторон за руки и повлекли, а третий замыкал шествие. Вернувшись с допроса в камеру, я рассказал об этом удивленным товарищам, но с этого дня всех стали водить на допросы с таким же церемониалом .

И еще одно событие случилось в тот же день: не вернулся с допроса в камеру полковник Лямин, давно уже измученный истязаниями на допросах. Так мы его больше и не видали, но из банной почты узнали, в чем дело. Оказалось вот что: Лямина вел дежурный на допрос, надо было спуститься по лестнице в ниж­ ний этаж. Лестницы в Бутырке, как и во всех тюрь­ мах, обтянуты проволочными сетками, чтобы не бы­ ло соблазна броситься в пролет. Но полковник Ля­ мин избрал другой способ: он ринулся по лестнице вниз и с разлета ударил лбом о радиатор центрального отопления на лестничной площадке. (Незадолго до этого он прочел у нас «Трое» Максима Горького) .

Удар был недостаточно силен, он не разбил головы, но всё же Лямина замертво отнесли в лазарет, а по выздоровлении перевели в другую камеру. С этих пор и был введен новый церемониал с тремя архангелами .

VI .

Возвращаюсь однако к истязаниям. О «простых избиениях» я рассказал достаточно, перейду теперь к другим, более утонченным приемам пыток .

Соседом моим по «метро» и нарам в камере № 45 был военный доктор Куртгляс. Не очень твердо ру­ чаюсь за фамилию, но ее можно было бы установить по телефонной книжке Москвы за 1937 год: послед­ ние годы доктор Куртгляс занимал должность стар­ шего санитарного врача московского военного окру­ га. Обвиняли его в прикосновении к известному за­ говору Тухачевского. Допросы с истязаниями, изде­ вательствами, оскорблениями не привели ни к чему — доктор упорствовал и не желал «сознаться». Возвра­ щаясь в камеру с допросов, измученный физически и морально, он часто говорил мне: — «Ну что там мучитель Достоевский! Мальчишка и щенок Федор Михайлович!». — Вскоре ему пришлось проделать опыт, который был бы, действительно, «сюжетом, достойным кисти» Достоевского .

Рано утром, сразу после побудки, в понедельник 3 декабря 1937 года, его увели’ на допрос, продолжав­ шийся шесть часов подряд и заключавшийся в том, что он все это время молча простоял около стены («не сметь опираться»!), а следователь сидел за пись­ менным столом, разбирал бумаги, перелистывал дела, занимался, и лишь изредка приговаривал: — «Ну, что, мерзавец, не хочешь сознаться? Ничего, стой у сте­ ны, стой! Дай срок, скоро запоешь!». — В полдень дежурный отвел доктора к нам в камеру на обед, с приказанием быть готовым через четверть часа, а сам все это время наблюдал в «глазок». Доктор на­ скоро пообедал — и его снова увели на допрос .

Вернулся он к ужину, часам к шести вечера, и рас­ сказал, что «допрос» заключался в прежнем стоянии у стены, только следователь был другой, сменивший первого. Это называлось системой допроса «конвей­ ером»: следователи сменялись через каждые шесть часов, днем и ночью, и пропускали через такой свое­ образный конвейер свою жертву .

После спешного ужина снова отведенный в сле­ довательскую камеру доктор простоял в ней у стены всю ночь, двенадцать часов подряд, до шести часов утра вторника 4-го декабря, когда был снова отпущен в нашу камеру на четверть часа — пить чай. Истом­ ленный сутками стояния у стены без сна, доктор по­ пробовал прилечь на нары — и был сейчас же под­ нят окриком следившего за ним в «глазок» специаль­ ного дежурного: «не сметь ложиться!» — после чего был немедленно же уведен в следовательскую для продолжения пытки конвейером .

Так прошли и понедельник, и вторник, и среда — в сплошном стоянии и б е з м и н у т ы с на. Когда истязуемый невольно задремывал стоя и начинал ша­ таться (опираться на стену было запрещено), то сле­ дователь вскакивал, дергал его за бороду, приводил в сознание и осыпал ругательствами и угрозами .

В пятницу утром, простояв без сна полных четверо суток, доктор был как всегда приведен на четверть часа в нашу камеру. Он сказал мне: «Какой молодец моя жена! Ведь ухитрилась же пробраться в Бутырку и незаметно от следователя сунула мне в карман чет­ верку трубочного табака! Только куда же я задевал ее, эту четверку?» — и он стал растерянно шарить руками по карманам. Такие галлюцинации повторя­ лись всю пятницу, пятый день конвейера и потом прекратились. Как доктор, он нашел средство хоть чем-нибудь поддерживать свои сломленные бессон­ ницей силы: он набивал карманы кусками пиленого сахара, которым мы снабжали его в изобилии — и незаметно от следователя клал в рот кусок за куском, этим только поддерживаясь .

Суббота 8-го декабря и воскресенье 9-го прошли без всяких перемен — и все же доктор стойко выдер­ живал пытку (вот где, действительно, подходит сло­ во «стойко»!) и ни в чем не пожелал «сознаться». Как долго еще могло продолжаться это истязание?



Pages:     | 1 || 3 |


Похожие работы:

«А.Ю. Серегина ЧЕМ ПАХНЕТ ДЬЯВОЛ?ОДЕРЖИМОСТЬ, ЭКЗОРЦИЗМ И РЕЛИГИОЗНАЯ ПОЛЕМИКА В АНГЛИИ КОНЦА XVI — НАЧАЛА XVII ВВ. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: демонология, одержимость, экзорцизм, конфессиональная полемика,...»

«Шамсутдинов Р. Г., Колесник М. В. О диалектике патриотизма// Электронный научно-методический журнал Омского ГАУ. 2019. – Спецвыпуск № 6. URL http://e-journal.omgau.ru/images/issues/2019/S06/00681.pdf. ISSN 2413-4066 УДК 1 Шамсутдинов Руслан Галимович Магистрант 1 курса ФГБОУ ВО Омский ГАУ, Омс...»

«Федеральное агентство по культуре и кинематографии Российская ассоциация электронных библиотек (НП ЭЛБИ) Методические рекомендации по разработке "Положения о библиотечном фонде электронных документов"...»

«САМОХОДНЫЙ ОПРЫСКИВАТЕЛЬ С ПЕРЕДНИМ РАСПОЛОЖЕНИЕМ ШТАНГИ GUARDIAN™ SP380F 02 Общее Описание Никогда не оглядывайся поднимитесь в самоходный опрыскиватель Guardian™ с передним расположением штанги от New Holland и больше можете никогда не оглядываться на...»

«Музей Андрея Белого 2019-03-21 Моника Львовна Спивак У нас сегодня большое событие. Было бы, наверное, слишком пафосно сказать, что мы отмечаем 70-летие смерти, у нас очередные Ивановские радения. Всегда очень приятно видеть дружный, бурлящий, неспокойный коллектив, занимающийся Вячеславом Ивановым. Мы...»

«Информационная грамотность МИГ Медиаграмотность Медиаграмотность – Информационная грамотность – это способность человека: это способность человека: Понимать роль и функции СМИ; Выражать свои информационные потребности; Критически анализировать и оценить медиа-контент; Находить и оцен...»

«Министерство культуры Ростовской области ГБПОУ РО "Ростовский колледж искусств" Положение Открытого Областного конкурса хореографического искусства "Пируэт" 16-17 марта 2019 г.1.Введение Настоящее Положение определяет организационные основы, порядок проведени...»

«Управлени е культуры администрации города Рязани Муниципальное учреждение культуры "Централизованная библиотечная система города Рязани" Центральная городская библиотека имени С.А. Есенина РЯЗАНКИЙ ВЕНОК ЕСЕНИНУ Методическое пособие Рязань, 2016 НОМИНАЦИЯ "Учащиес...»

«ЮЖНО-УРАЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ УТВЕРЖДАЮ Директор института Институт спорта, туризма и сервиса _В. В. Эрлих 15.05.2018 РАБОЧАЯ ПРОГРАММА практики к ОП ВО от 27.06.2018 №007-03-1974 Практика Преддипломная практика для направлен...»

«Powered by TCPDF (www.tcpdf.org) I ЧЕМПИОНАТ ПАВЛОДАРСКОЙ ОБЛАСТИ (далее Чемпионат) по смешанному боевому единоборству ММА (Mixed Martial Arts). Чемпионат проводится в соответствии с требованиями и правилами Федерации ММА Казахстана, утвержденными Министерство...»

«"Магьарамдхуьруьн район" МР-дин общественнополитический газет. Общественно-политическая газета МР "Магарамкентский район". Тешкилайди: "Магьарамдхуьруьн район" МР. Газет 1951йисалай акъатзава. № 41 (7698) киш, 23-август, 2014йис. Къимет 3 манат. МР-дин АДМИНИСТРАЦИЯДА ФИКИР ТАГАНВАЙ МЕСЭЛАЯРНИ АМА МУНИЦИПАЛЬНЫЙ районра, аялрин б...»

«НАЦИОНАЛЬНАЯ СТРАТЕГИЯ РАЗВИТИЯ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ на 2018-2040 годы Бишкек ноябрь, 2018 год Оглавление Введение I . Картина будущего. Цели развития II. Человек – семья – общество 2.1 Социальное развитие Здравоохранение, отвечающее потребностям человека Качественная система образования и науки Потенциал м...»

«Одеський нацiональний унiверситет iменi I. I. Мечникова (повне ваймекування вищого навчал:ьного закладу) Фiлософський факультет (повне найменуванн.я iнституту/факультету) Кафедра фiлософi1 та методологil пiзнання (повна назва кафедри) Дипломна робота Бакалавра (освiтнъо-квалiфiкаuiйний р...»

«А.С. Алешин ОТРАЖЕНИЕ ОСОБЕННОСТЕЙ КУЛЬТУРЫ В ПАРЕМИЯХ О ЛЮБВИ (на материале шведского, немецкого, английского и русского языков) Паремиологические единицы аккумулируют в себе народную мудрость, фиксируют традиционную картину мира народа и осуществляют, по выражению В.Н. Телия, "межпоколенную трансляцию культуры". Пробл...»

«"УТВЕРЖДАЮ": "СОГЛАСОВАНО": Вице-президент Всероссийской Министр физической культуры и федерации эстетической гимнастики спорта Свердловской области _П.В . Ночевнова "_" 2019 г. _Л.А. Рапопорт М.П. "_" 2019 г. М.П. "СОГЛАСОВАНО": Президент Свердловской областной общественной Утверждено в соответствии с организации "Федерация эстетическ...»

«ЗАЯВКА НА УЧАСТИЕ В КОНКУРСЕ НА СОИСКАНИЕ ГРАНТОВ ГУБЕРНАТОРА БЕЛГОРОДСКОЙ ОБЛАСТИ, НАПРАВЛЕННОМ НА РАЗВИТИЕ СЕЛЬСКОЙ КУЛЬТУРЫ 1.1. Название проекта: "Через библиотеку – к профессии"1.2. Ф. И. О. руководителя проекта: Посохов Иван Михайлович, глава...»

«Национальная система развития научной, творческой и инновационной деятельности молодежи России "Интеграция" Министерство просвещения Российской Федерации Министерство юстиции Российской Федерации Мини...»

«Научно – производственный журнал "Зернобобовые и крупяные культуры" №2(30)2019 г.4. Валовые сборы и урожайность сельскохозяйственных культур по Российской Федерации в 2017 году. Часть 1. 2018. URL: http:// www. кu/ wps/ wem/ cohhekt/ rosstat_ main /rosstat/ ru /statistics /publications catalog/ doc_1265196018516 размещено 30 03 5. Каракотов С.Д. Система...»

«1 Департамент культуры Приморского края ГАПОУ "Приморский краевой колледж искусств" ХII Региональный конкурс ансамблевой музыки струнно-смычковых инструментов "имени Заслуженного работника...»

«Извещение отдела культуры и информации Генерального консульства Японии в Санкт-Петербурге Санкт-Петербург, Миллионная ул., 30 тел.: 336-76-74, факс 703-54-63 www.st-petersburg.ru.emb-japan.go.jp bunka@px.mofa.go.jp 51-Й ФЕСТИВАЛЬ СОВРЕМЕННОГО ЯПОНСКОГ...»

«"УТВЕРЖДАЮ" "УТВЕРЖДАЮ" Директор Начальник управления по физической ООО "Спортактив" культуре и спорту администрации муниципального образования город Краснодар _Н.Е. Соколов _А.Н. Мирошников " "2019 год " "2019 год ПОЛОЖЕНИЕ о проведении легкоатлетического забега "5000 метров с Высшей лигой" 1. ЦЕЛИ И...»

«169 ПРОБЛЕМЫ МУЗЫКАЛЬНОЙ ФОЛЬКЛОРИСТИКИ Светлана Валуевская ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ПОХОРОННО-ПОМИНАЛЬНЫХ ПРИЧИТАНИЙ В НАРОДНОЙ ТРАДИЦИИ СРЕДНЕГО ТЕЧЕНИЯ РЕКИ СУХОНЫ Бассейн среднего течения реки Сухоны охватывает восточную часть Воло­ годской области: Тотемский, Баб...»

«Пример 5. Хоровое причитание "Воля". Ой, покричим(ы)-те ка, ой, покричим(ы)те-ка вол(и)ную волюшку. Ой, куда волюшка, ой, куда волюшка потерялася Ой, в грязи грязнаю, ой, в грязи грязнаю умывалася, Ой, в шелкавой травушки, ой, в шелкавой травушки заплеталася Архив ФЭЦ СПбГК, ОАФ № 4163-17. Псковская об...»

«А. ЛУНАЧАРСКИЙ Путь Рихарда Вагнера (К 50-летию со дня смерти) Вновь и вновь ставится перед всем человечеством вопрос о Рихарде Вагнере в связи с 50-летием со дня его смерти. Но для нас уже слишком ясно, что решать этот вопрос с точки зрения "современного человечества" никоим образом нельзя, ибо н...»

«Приложение № 1 к приказу Муниципального бюджетного учреждения культуры города Магадана "Централизованная библиотечная система" от 24.10.2018 г. № 145-осн ПОЛОЖЕНИЕ об официальном сайте Муниципального бюджетного учреждения культуры города Магадана "Централизованная библиотечная система" Общие положения 1.1....»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.