WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 | 3 |

«и ссылки ИЗДАТЕЛЬСТВО ИМЕНИ ЧЕХОВА Нью-Йорк 1953 C o p y rig h t, 1953, b y CHEKHOV P U BLISH IN G HOUSE E a st E uro pea n F u n d, I n c. op t h e Printed in the ...»

-- [ Страница 1 ] --

P. В. ИВАНОВ-РАЗУМНИК

ТЮРЬМЫ

и ссылки

ИЗДАТЕЛЬСТВО ИМЕНИ ЧЕХОВА

Нью-Йорк 1953

C o p y rig h t, 1953, b y

CHEKHOV P U BLISH IN G HOUSE

E a st E uro pea n F u n d, I n c .

op t h e

Printed in the United States of America

Памяти

В арвары Николаевны Ивановой

( f 18 марта 1946 года в Рендсбурге),

вместе с которой мы сорок лет

переживали содержание этой книги .

ПРЕДИСЛОВИЕ

Имя писателя Р. В. Иванова-Разумника известно русским людям старшего поколения. Он был не толь­ ко современником эпохи расцвета русской духовной культуры и литературы XX столетия, но и деятельным ее участником .

Менее известен Иванов-Разумник молодому по­ колению русских читателей. Вот почему и хочется отметить основные вехи литературно-общественной биографии этого писателя .

Р. В. Иванов-Разумник (1878-1946) окончил Исто­ рико-философский факультет СПБ Университета. Ли­ тературной деятельностью начал заниматься в 1907 году. Никогда не был членом какой бы то ни было партии, но всю свою жизнь продолжал (а по мнению ГПУ даже возглавлял) то направление народничества, которое определяется именами Герцена, Чернышев­ ского, Лаврова и Михайловского. Имя Иванова-Ра­ зумника, конечно, занесено было на черную доску .

В период 1921-1941 гг. он был многократно арестован советскими властями, сидел по разным тюрьмам, был в ссылке. В августе 1941 г. был освобожден и времен­ но проживал в городе Пушкино (бывшем Царском Селе), которое в октябре 1941 г. было занято немцами .

Был вывезен в Германию и вместе с женой помещен за колючую проволоку в лагере Кониц (Пруссия) .

Летом 1943 г. Иванову-Разумнику вместе с женой удалось освободиться из немецкого лагеря и пере­ селиться временно на отдых в Литву. Вырвавшись на свободу, он торопился писать, и здесь за очень ко­ роткое время успел написать четыре книги. Весной 1944 г. Иванов-Разумник покинул Литву и вернулся в Кониц, где поселился уже на частной квартире, у друга. Зимой 1944 г. начались бесконечные скитания по разрушающейся Германии, которые окончились в г. Рендсбурге на Кильском канале. Во время этих скитаний и погибло большинство рукописей .

После продолжительной болезни, в марте 1946 г., скончалась жена Иванова-Разумника, за которой он самоотверженно ухаживал, поддерживая ее физиче­ ские и моральные силы. После смерти жены, которая была ему верным другом и спутником всей его жизни, он переезжает к родственникам в Мюнхен с уже силь­ но пошатнувшимся здоровьем .

Скончался Иванов-Разумник 9 июня 1946 г. от удара, проболев всего пять дней и не приходя в сознание .

В основе миросозерцания Иванова-Разумника ле­ жало характерное для дореволюционной интеллиген­ ции стремление осуществить свободное развитие и утверждение человеческой личности и создать такие формы общества, при которых это было бы возмож­ но. Считая какую бы то ни было партийную принад­ лежность ограничением независимой мысли, ИвановРазумник никогда не вступал в ряды какой-либо политической партии. Наиболее близким ему было «народничество» и он считал себя продолжателем духовных традиций идеологов этого течения обще­ ственной мысли. В продолжение всей своей жизни с редкой последовательностью, а впоследствии и с редким мужеством, он являлся непримиримым и не­ поколебимым противником марксизма и не раз вел ожесточенные дискуссии с наиболее выдающимся его представителем Георгием Плехановым. Такие его взгляды и послужили причиной пресечения его само­ стоятельной писательской деятельности уже начиная с 1923 года.





Повествуя о судьбах писателей в совет­ ской России за последние 25 лет, до Второй мировой войны, Иванов-Разумник делит их на три группы:

погибших (физически), приспособившихся («лакеи») и «задушенных»; к последним он причисляет и себя .

В настоящее время в печати уже появилось не­ мало свидетельских показаний, повествующих об ис­ тинном положении вещей в СССР. Однако, книга «Тюрьмы и ссылки» является не только повествова­ нием и человеческим документом огромной важности .

Она с необычайной силой вскрывает самую суть явле­ ний. Чтобы создать такую книгу, надо было обладать необычайной зоркостью, присутствием духа и глу­ бокой человечностью Иванова-Разумника .

В «Тюрьмах и ссылках» страшны не только личные судьбы людей, истязания, зверские расправы, — страшна возникающая с неотразимой убедительно­ стью общая картина полного и систематического уничтожения человеческой личности. Это тот «воз­ дух» советской действительности, в котором человек задыхается и за пределами тюрьмы .

Холодно рассчитанная жестокость и бесправие, возведенное в систему, являются методами и целью власти для подавления воли к сопротивлению через моральное унижение и лишение самого сознания человеческого достоинства. Это моральное уничто­ жение человека проводится по всему необъятному пространству СССР .

Нужно ознакомиться с трудом Иванова-Разумника, чтобы убедиться, что тюрьмы не могли сломать его волю и при всех обстоятельствах он оставался верным себе — человеком редкого благородства, который сохранил даже в «ежовские» времена свою полную духовную независимость .

Г. Янковский ОТ АВТОРА

У каждой книги — своя судьба, даже тогда, ког­ да она еще не книга, а только сырая рукопись. Судь­ ба рукописи этой книги была весьма необычной: це­ лый год лежала она закопанная в могиле, и если уце­ лела, то лишь благодаря стечению маловероятных случайностей .

Осенью 1933 года, после восьмимесячной одиноч­ ной камеры в Петербургском доме предварительного заключения, после кратковременной ссылки в Сибирь, попал я на трехлетнюю ссылку в Саратов, — на полную «свободу» (умеряемую ежемесячными семикратными явками в ГПУ), на полное безделье. Никакой работы найти не мог, да особенно и не искал ее: благодаря щедрой денежной помощи друга, жизнь была обеспе­ чена, и я имел свободных 24 часа в сутки. Стал по­ немногу писать свои житейские и литературные вос­ поминания, исписал две толстые тетради, всего листов 15 печатных; дошел в них до начала девятисотых го­ дов, до бурных лет нашей университетской жизни .

Стал писать большую книгу — «Письма без адреса­ тов», собрание статей на разные темы. Писал и еще многое — «в письменный стол», без надежды уви­ деть это в печати: я и до тюрьмы и ссылки был писа­ телем, исключенным из литературы, а ссылка нало­ жила печать окончательной отверженности .

Среди всех этих никчемных работ уделил время и тому «Юбилей», который теперь составляет главную часть настоящей книги: по свежей памяти записал все то, что случилось со мною в тюрьме, все свое «де­ ло», за которое попал сперва в узилище, а потом и в ссылку, все допросы следователей, весь быт тюрем­ ной жизни — «в назидание потомству»:

То старина славна, то и деяние, Старцам угрюмым на утешение, Молодцам на поучение, Всем на услышание.. .

Всем на услышание — хотя бы и через десятки лет: авось, рукопись эта сохранится и когда-нибудь узнают изумленные внуки, как в старину живали деды.. .

Знал, конечно, что очень рискую: если бы при но­ вом обыске и аресте (а их всегда можно было ожи­ дать) «Юбилей» попал в руки властей предержащих, то результатом была бы уже не ссылка, а концла­ герь или изолятор. Поэтому старался припрятывать рукопись так, чтобы при предстоящем обыске, буде таковой последует, всемерно затруднить ее нахож­ дение .

Но в Саратове ни нового обыска, ни нового ареста не последовало, и по окончании срока ссылки я в конце 1936 года благополучно увез свои рукописи на новое место жительства, в Каширу. В это время го­ ризонт уже омрачался, наступали «ежовские време­ на», и держать «Юбилей» у себя становилось все бо­ лее и более опасным. Я обратился к одному москов­ скому другу, который, казалось, (а потом и оказа­ лось), был вне возможных ударов «ежовщины», — с просьбой взять на хранение мою рукопись, содержа­ ние которой было ему совершенно неизвестно. Кста­ ти заметить — о «Юбилее» я ни единой живой душе (кроме жены) не сказал ни единого слова; и этому московскому другу, согласившемуся приютить мою рукопись, я отвез ее в запечатанном конверте, сооб­ щив только, что дорожу ею и не хотел бы, чтоб она пропала. Друг взял конверт, — но времена были та­ кие, что и он не рискнул держать у себя дома такое взрывчатое вещество, хотя и неизвестного ему содер­ жания. Он взял большую банку из-под консервов, уложил в нее конверт с рукописью, и ночью закопал банку в своем саду... Вот какие были времена и вот в каком унизительном страхе жили все мы в совет­ ском «раю» .

И времена эти становились все более и более мрачными, а наши настроения все более и более на­ пряженными: 1937 год показал нам такой размах тер­ рора, какого мы не испытывали и в годы военного коммунизма. Аресты шли не десятками и сотнями, а десятками и сотнями тысяч. Не было дома, не было семьи, не было знакомых, которые не оплакивали бы своих близких, невинных жертв дикого и безумного террора. Ведь надо было большевистской контррево­ люции сравняться с французской революцией 1793 го­ да! Да какое там сравняться! Не сравняться, а пре­ взойти: детские цифры жертв робеспьеровского тер­ рора не идут ни в какое сравнение с числом жертв террора ежовско-сталинского. Запуганность людей дошла до предела, страх и трепет царили во всех домах .

Я в Кашире все время ждал ареста: всех быв­ ших ссыльных подвергали новому заточению. Насту­ пал сентябрь 1937 года — разгар «ежовщины», — когда я вдруг получил от московского друга пись­ мо с просьбой приехать и взять у него мой экзем­ пляр Чехова (под таким псевдонимом скрывалась консервная банка с рукописью). Московский друг мой был запуган не менее других. Он выкопал мою руко­ пись из ее годовой могилы, вернул ее мне и дал по­ нять, что хорошо бы нам «некоторое время» вообще не общаться — ни лично, ни письменно. Я взял «Юбилей» и вернулся с ним в Каширу. Что было де­ лать с рукописью? Благоразумие требовало — немед­ ленно сжечь ее. Велика, подумаешь, потеря для по­ томства! Но — жалко было: материал все же был характерный. А потом: вдруг меня и минует новая чаша обыска, ареста, тюрьмы и всего последующе­ го? Я понадеялся на русский «авось» и оставил у себя рукопись .

В моей убогой каширской комнатке, где еле вмещались кровать, столик и стул, стоял, вместо бу­ фета, большой деревянный ящик, поставленный «на попа»; между двумя верхними досками его я и втис­ нул свой «Юбилей», прикрыв сверху доски скатертью .

И хорошо сделал, ибо «авось» не оправдался: через несколько дней свершилось неизбежное, явились агенты каширского НКВД по предписанию из Моск­ вы, произвели обыск, забрали все бумаги и рукопи­ си, — а «Юбилея» между двумя досками «буфета»

не заметили, — арестовали меня, отвезли в Моск­ ву — и начался новый круг тюремных испытаний, продолжавшийся почти два года. Только в середине 1939 года, когда Ежова уже убрали и началась эпо­ ха сравнительного террорного затишья — выпусти­ ли меня из московской тюрьмы с документом, что освобожден я «за прекращением дела», ввиду отсут­ ствия состава преступления.. .

Каким же образом уцелел «Юбилей», оставав­ шийся между двумя досками моего импровизирован­ ного «буфета»? Не могу не помянуть здесь добрым словом моего каширского соседа, бывшего железно­ дорожного кондуктора, Евгения Петровича Быкова .

Его долго трепали с допросами в каширском НКВД, требуя, чтобы он показал, какие «контрреволюцион­ ные разговоры» вел я с ним в течение года моей жиз­ ни в Кашире. Е. П. Быков имел стойкость вытерпеть ряд допросов с угрозами и показать чистую правду, что никаких подобных разговоров я с ним не вел .

А для такого показания надо было иметь большое мужество. Ведь показал же мой каширский сосед (и показания его мне были предъявлены следователем, как одно из обвинений), с которым я не был знаком и даже не кланялся при встречах на улице, ведь по­ казал же он по приказанию каширского НКВД, что он своими глазами видел, как ко мне приезжали из Москвы какие-то подозрительные люди, и что он своими ушами подслушал в вагоне поезда из Каши­ ры в Москву, как я, провожая этих подозрительных людей, вел с ними возмутительные разговоры. Нуж­ но заметить, что за весь год моей жизни в Кашире ко мне ни разу никто не приезжал. Несмотря на це­ лый ряд допросов и угроз, Е. П. Быков устоял и по­ казал только правду, — что, по советским нравам, должно рассматриваться, как редкое мужество .

После моего ареста жена приехала в Каширу за моими вещами, и тут, разбирая «буфет», случайно нашла между двумя досками тетрадь «Юбилея»: вид­ но не судьба была ему погибнуть ни в земляной, ни в дощатой могиле. Когда в середине 1939 года я вы­ шел из тюрьмы, а еще через год попал в Царское Село, то стал дополнять «Юбилей» новыми главами, описывающими жуткую тюремную эпопею 1937-1939 годов .

К началу войны, к середине 1941 года, я не успел закончить эту работу — и очень сожалею об этом, потому что тогда, по свежей памяти, я мог бы запи­ сать многое такое, что за последующие годы скита­ ний начисто выветрилось из памяти (например, де­ сятки фамилий сокамерников). Всегда ожидая ново­ го ареста — так мы жили! — я держал «Юбилей» за­ прятанным среди десятка тысяч томов моей библио­ теки — и случайно спас его после немецкого раз­ грома моей библиотеки осенью 1941 года. И здесь видно не судьба была ему погибнуть. О разгроме этом я рассказываю в другой книге («Холодные на­ блюдения и горестные заметы») и здесь не буду по­ вторяться .

Прошли года. Вместо советских концентрацион­ ных лагерей, война занесла нас с женой за проволоч­ ные заграждения немецких «беобахтунгслагер» в го­ родках Конице и прусском Штатгарте — на полтора года.

Работать в них было немыслимо. В середине 1943 года вышли мы на свободу и поселились у род­ ственников в Литве, где я в течение восьми месяцев успел написать, дописать и обработать три книги, частью привезенные в черновиках еще из России — «Писательские судьбы», «Холодные наблюдения» и «Оправдание человека». Окончательно обработать «Юбилей» все еще не приходилось. В начале 1944 го­ да вихрь войны погнал нас на запад, нашли приют и привет в семье новоявленных друзей, в городке Конице; там я теперь и дорабатываю многострадальный «Юбилей», дописываю свои воспоминания о тюрь­ мах и ссылках .

«Юбилей» остается основной частью всей книги .

Дописываю лишь страницы, посвященные тюремным переживаниям и впечатлениям 1937-1939 гг., а в ви­ де введения — рассказываю о двух первых моих тю­ ремных сидениях, имевших место задолго до «Юби­ лея». В тетрадях моих воспоминаний, погибших в чреве НКВД, рассказ был доведен до студенческих лет, до известной в истории русского революцион­ ного движения демонстрации 4 марта 1901 года у Ка­ занского собора, после которой я попал в Пере­ сыльную тюрьму и получил таким образом первое тюремное крещение. Теперь начинаю с рассказа о нем введение в настоящую книгу .

Прошло после этого первого крещения почти двадцать лет — и в 1919 году крещение повторилось уже в «самой свободной стране в мире», в стране Со­ ветов. Рассказ об этом «анабаптизме» составляет вто­ рое введение в предлагаемую книгу. Дальше идет дав­ но написанный многострадальный «Юбилей», чудесно избежавший и могилы в земле, и могилы среди досок «буфета», и сожжения в крематории НКВД. Заклю­ чает все этот рассказ о тюрьме 1937-1939 гг., надеюсь последней в моей жизни .

Я знаю, что все рассказываемое мною — мелко и ничтожно по сравнению с тем, что переживали де­ сятки и сотни тысяч сидевших в советских тюрьмах, концлагерях, изоляторах в течение долгих лет. Вели­ кое дело, подумаешь, в общей сложности года три тюрьмы и столько же лет ссылки неподалеку от куль­ турных центров России! Но мне кажется, что и тот тюремный быт, который я описываю, и те следствен­ ные методы, объектом которых был не я один, заслу­ живают описания и закрепления на бумаге — Молодцам юным на поучение, Всем на услышание.. .

Иванов-Разумник .

Апрель, 1944 .

Кониц .

ПЕРВОЕ КРЕЩЕНИЕ

I .

Время действия — полдень 4 марта 1901 года, место действия — площадь Казанского собора в Пе­ тербурге.

Площадь залита многочисленной толпой:

студенты «всех родов знания», главным образом уни­ версанты, но много и технологов, и горняков, и пу­ тейцев; молодые девушки — слушательницы Высших Женских Курсов. Много и штатских людей, среди них не мало и пожилых. Вижу в толпе седобородую и всегда весело-оживленную фигуру известного публи­ циста Н. Ф. Анненского; неподалеку от меня две вос­ ходящие марксистские звезды — ходившие тогда в социал-демократах П. Б. Струве и наш университет­ ский профессор М. И. Туган-Барановский. Но моло­ дежь — преобладает, заливает густою толпой всю громадную площадь. Тротуары Невского проспекта тоже залиты и просто любопытствующими и втайне сочувствующими зрителями: всем известно, что ровно в полдень, когда ударит пушка с Петропавловской крепости — студенты пойдут демонстрацией по Нев­ скому проспекту .

На демонстрацию эту созвал нас подпольный студенческий «Организационный Комитет», чтобы вы­ разить этим протест против мероприятий министра народного просвещения Боголепова, создателя «вре­ менных правил» о сдаче в солдаты студентов, наибо­ лее замешанных в бурнр развивавшемся студенческом движении. Боголепов был убит выстрелом бывшего студента Карповича 14-го февраля 1901 года, но «вре­ менные правила» не были отменены. В виде протеста мы объявили забастовку в стенах университета, а теперь заключали ее демонстрацией на улицах горо­ да; тысячи студентов отозвались на призыв Органи­ зационного Комитета. В этот день после демонстра­ ции арестовано было около полутора тысяч студен­ тов, в том числе и я .

II .

Итак — я в тюрьме! — в первый, хотя, как ока­ залось, к сожалению, и не в последний раз в своей жизни. С любопытством стал я осматриваться .

Большая светлая камера шагов в пятнадцать длиною; широкое, забранное решёткой окно, а из него — далекий вид на сады Александро-Невской Лавры и на южные кварталы Петербурга. Двери в коридор нет, ее заменяет передвигаемая на пазах решётка с толстыми прутьями, сквозь которые можно просунуть не только руку, но, пожалуй, и голову. По­ середине камеры — длинный узкий стол и две такие же длинные скамьи; несколько табуреток. Вдоль правой стены — двенадцать подъёмных коек, вдоль левой — восемь, а в левом углу — сплошная железная загородка в рост человека, за ней — уборная, культурные «удоб­ ства» с проточной водой, раковина и кран.

Какой-то остряк, пародируя наши студенческие «временные правила», уже вывесил в этом укромном уголке «вре­ менные правила» для пользования сим учреждением:

воспрещается входить в него за час до и за час после обеда и ужина. Койки — легкие, подъёмные:

холст, натянутый между двумя толстыми палками, и небольшая соломенная подушка; поднимал и при­ креплял к стене свою койку кто хотел. Тепло, — паровое отопление. Чисто, — ни следа тюремного би­ ча, клопов, им негде было завестись. Чистые стены, выкрашенные масляной краской. Вообще — тюрьма образцовая .

Зато поведение наше в этой тюрьме было далеко не образцовое, с точки зрения тюремной администра­ ции. С первых же дней нашего пребывания мы завоевали себе такие вольности, что тюрьма превра­ тилась в какой-то студенческий пикник. Шум, хохот, хоровые песни гремели по всем камерам; мы отвое­ вали себе право по первому же нашему желанию выходить в коридор и посещать товарищей в со­ седних камерах; коридорный страж то и дело гремел ключами, выпуская и впуская нас. На третий день начальству это надоело — и решётчатые двери в ко­ ридор были раз навсегда открыты и днем, и ночью;

мы могли свободно путешествовать по всему этажу, воспрещено было только спускаться во второй этаж, где сидели курсистки, отвоевавшие себе такие же права. В первый этаж согнали «уголовников», с кото­ рыми мы немедленно вступили в общение, спуская им из окна на веревках и записки, и папиросы, и всяче­ скую снедь .

Чем и как кормила нас тюрьма — совершенно не помню, да это и не представляло для нас ни малей­ шего интереса: уже на второй или третий день раз­ решены были неограниченные передачи с воли. Наша камера была особенно богатой, так как в ней оказа­ лось большинство петербуржцев и мало провинциа­ лов. Что ни день, то один, то другой из нас получал богатые передачи от родных и знакомых. Я получал огромные домашние пироги; семья милых друзей, Римских-Корсаковых, присылала мне целые корзины с фруктами — яблоками, грушами, апельсинами, ви­ ноградом. Другие товарищи получали столь же обиль­ ные дары.

Мы осуществили коммунизм потребления:

все получаемое складывалось на стол и староста делил на двадцать частей. Но съесть всё оказалось невоз­ можным; тогда мы связывали остатки в газетный пакет и спускали на веревочке в первый этаж, уголов­ никам, откуда тем же путем приходила благодарствен­ ная записка. Известный табачный фабрикант Шапшал, сын которого разделял нашу участь, прислал нам

10.000 папирос, время от времени повторяя такой подарок; выкурить всё было невозможно, и мы снова делились присланным с первым этажом, доказывая этим свою «сознательность» .

Через неделю были разрешены свидания, — и они тоже представляли собою нечто вполне необычное в тюремных условиях. В обширном зале первого этажа, заполненной столами и скамьями, собирались два раза в неделю после полудня родные, друзья и знакомые заключенных студентов и курсисток. Нас поименно выкликали по камерам — «на свидание»!;

мы спускались вниз и попадали в жужжащий улей, не сразу ухитряясь найти в нем родных и друзей;

усаживались за столами. Надзора никакого, да и ка­ кой надзор возможен в толпе из сотни посетителей и стольких же арестантов и арестанток? К студен­ там без родни в городе приходили фиктивные «неве­ сты», к курсисткам — такие же «женихи»; к одному из коллег пришли три невесты сразу, так что на­ чальник тюрьмы, вызвав к себе счастливого жениха, попросил установить его, какая же из трех невест — настоящая? Но в том-то и дело, что «настоящей»

среди них не было; тогда невесты эти решили ходить по очереди. Шум и веселье царили на этих необычных тюремных свиданиях, а если какая-нибудь старушка и утирала слезы, оплакивая заблудшего сына, то ста­ ралась делать это втихомолку. Час свиданья проходил незаметно, и мы веселыми группами возвращались в свои камеры, еще на лестнице начиная распевать песни .

Нечего сказать, «тюрьма»!

Но не всё же песни; были в камерах и установ­ ленные нами самими часы добровольного молчания после обеда — «мертвый час», когда не разрешалось не только петь, но даже и разговаривать: часы чтения и работы. Книг было передано нам множество и вы­ бор чтения был большой. В эти часы я сумел написать давно задуманную работу по исчислению конечных разностей, — «на воле» всё не хватало времени для этого. Мой сосед, филолог, по прозванию Юс Боль­ шой, копался в это время в санскритской грамматике, а один из юристов работал над кандидатской темой о величине воспроизводства в капиталистическом обороте. Но надо правду сказать, что мы плохо соблюдали поговорку — делу время, а потехе час, предпочитая, наоборот, предоставлять час делу, а остальное время отдавать потехе. В самой большой камере, так называемой «восточной», устраивались из столов настоящие подмостки для театра, где почти каждый вечер давались импровизированные представ­ ления, концерты, скетчи. Иногда представления заме­ нялись докладами и лекциями на разные темы, с по­ следующим горячим обменом мнений. Я повторил тут свой доклад «Отношение Максима Горького к совре­ менной культуре и интеллигенции»; доклад вызвал много споров и слухи о нем докатились до второго этажа. Курсистки послали делегацию к начальнику тюрьмы с просьбой, чтобы и им была дана возмож­ ность прослушать этот доклад. Разрешение было дано, и вот в какой курьёзной обстановке он состо­ ялся. В назначенный для него день, к семи часам ве­ чера всех курсисток «уплотнили» в самой большой камере второго этажа, входную решётку задвинули и заперли, а в коридоре перед нею поставили столик и стул для докладчика. Начальник тюрьмы пришел за мной, привел меня во второй этаж — и сам при­ сутствовал на чтении моего доклада, хотя и не при­ нял участия в последовавших прениях... Да, много курьезного было в нашей тюремной жизни!

Любители карт «винтили» с утра и до вечера .

Был устроен «общекамерный шахматный турнир Пе­ ресыльной тюрьмы», в котором приняло участие по­ сле строгого предварительного отбора пятнадцать человек: играя тогда в первой категории, я лег­ ко выиграл все 14 партий подряд и получил приз — красиво разрисованный диплом на званиие «шахмат­ ного тюремного чемпиона».. .

Да, нечего сказать, «тюрьма»!

В заключение расскажу, характеризуя ее, смешной анекдот, не очень умным героем которого был я сам .

В феврале этого года приехал на свои первые гастроли в Петербург Московский Художественный Театр; простояв ночь на морозе в очереди у кассы, я и другие студенты и курсистки добыли себе абоне­ ментные билеты на шесть предстоявших в марте спек­ таклей. До 4-го марта удалось повидать первый из них, «Дядю Ваню», который всех нас свел с ума;

«Доктора Штокмана», где потряс своей незабываемой игрой Станиславский, я увидел, насколько помню, уже после тюрьмы. Но так или иначе — пьесы шли, абонементный билет лежал у меня в кармане, а я сидел, как никак, в тюрьме, — такая обида! И вот я от великого ума отправился на аудиенцию к началь­ нику тюрьмы и держал ему примерно такую речь:

сегодня вечером в Художественном театре идет такаято пьеса (насколько помню — «Одинокие» Гауптма­ на), а у меня пропадает абонементный билет. Разре­ шите мне на этот вечер выйти из тюрьмы, — даю честное студенческое слово, что не подведу вас и не позднее двенадцати часов ночи снова займу свое место в камере .

Начальник тюрьмы — иронический был чело­ век! — вежливо и с наружной серьезностью объяснил мне, что он вполне верит честному слову господина студента, но не думает ли господин студент, что из сотен заключенных товарищей и товарок могут най­ тись многие десятки, в карманах которых лежат такие же абонементные билеты? Он охотно отпустил бы на честное слово господина студента, но тогда при­ дется на том же основании и туда же выпустить целый скоп людей; не думает ли господин студент, что это было бы во многих отношениях неудобно, а для него, начальника тюрьмы, даже и невозможно?

Я согласился с этими доводами и, несолоно хле­ бавши, возвратился в камеру. Воображаю, как хохо­ тал, выпроводив меня, начальник тюрьмы; да и я еще до сих пор со смехом вспоминаю эту свою глу­ пую эскападу. А все-таки: при каких других условиях тюремной жизни возможна была бы у заключенного самая мысль о такой дикой просьбе?

III .

Недели через полторы прибыли в тюрьму жан­ дармские офицеры, и нас пачками стали вызывать на допросы. Дошла очередь и до меня, — я предстал пред сухо-вежливым, неистово курящим и безмерно скучающим жандармским ротмистром. Он предложил мне заполнить анкету (сколько их я впоследствии заполнял в своей тюремной жизни!); в ней после обычных биографических вопросов ставился упор на два пункта: во-первых, состоите ли вы членом какойлибо партии или организации, и во-вторых, с какой целью явились вы на демонстрацию 4-го марта? Мы заранее решили отвечать на эти вопросы однотипно (чем, вероятно, и объяснялось скучающее выражение лица жандарма): в организациях и партиях не со­ стоим, на площадь Казанского собора явились 4-го марта с исключительной целью протестовать против сдачи в солдаты наших товарищей. Анкета была бы­ стро заполнена, жандарм бегло просмотрел ее и ска­ зал: «Вот и всё; можете идти» .

При таком порядке допросов неудивительно, что несколько сот человек были допрошены в три-четыре дня. Прошла еще неделя — в тюрьму явились те же жандармы и предъявили каждому из нас именную бумагу, гласившую, что имя рек такой-то исключен из университета и высылается из Петербурга; предла­ гается самому ему выбрать то место или город (за исключением университетских), в коем он желает иметь местожительство .

— Каков же срок этой ссылки? — спросил я .

— Это не ссылка, а высылка, — ответил жан­ дарм, — срок же будет определен дальнейшими по­ становлениями власти. Напишите здесь точный адрес места, какое вы избираете для жительства .

Я написал: имение Д-и, Н-ской губернии П-ского уезда; это было имение семьи моего кузена, профес­ сора П. К. Я., где я проводил почти каждое лето, а теперь мог встретить и весну. Жандарм сообщил нам, что завтра же все мы будем освобождены и должны будем дать подписку о выезде из Петербурга в не­ дельный срок; в случае невыезда будут приняты «решительные меры» .

Наступило «завтра». Шумное прощание с това­ рищами, овация начальнику тюрьмы (с речью одного коллеги: «Хоть вы и тюремщик, а все-таки хороший человек! Желаем вам перестать быть тюремщиком и остаться человеком!»). И всего-то нашего пребывания в этой необычайной тюрме было меньше трех недель.. .

Всей нашей очень сдружившейся камерой отпра­ вились мы прямо из тюрьмы к фотографу и снялись группой; фотография эта сохранилась у меня до раз­ грома моего архива войной 1941 года. Потом — по домам: объятия, слезы, соболезнования. Потом — на 10-ую линию Васильевского острова, в знаменитую нашу студенческую «столовку»: веселые встречи с то­ варищами, выпущенными из других тюрем. Потом — шумная неделя предотъездных сборов, ликвидация университетских дел, хождениие в полицию для вы­ правки «проходного свидетельства» .

И вот — я в деревне, отдыхаю от тюрьмы (было от чего!) и от бурно проведенного университеского года. Первый раз в жизни встречаю в деревне весну .

Конец марта, начало апреля, Пасха; жаворонки давно уже прилетели, стаивает последний снежок; через ме­ сяц распустится сирень и защелкают соловьи .

Но ни до соловьев, ни до сирени не привелось мне дожить в деревне. В апреле месяце министром народного просвещения был назначен генерал Ванновский, чтобы закончить собою кратковременную эпоху «сердечного попечения» о студенчестве. В кон­ це апреля я получил официальную бумагу: имя рек сим извещается, что он снова принят в университет и имеет право вернуться в Петербург для продолже­ ния учебных занятий и сдачи экзаменов .

И вот я снова в Петербурге, в университете, в «столовке», в шумном потоке студенческой жизни .

Генерал Ванновский обещает «серьезные реформы»

в университетской жизни с начала осеннего семестра .

Экзамены, снова деревня на все лето — и осень 1901 года в Петербурге, когда для университета долж­ на взойти «заря новой жизни».. .

IV .

К началу учебного года была введена в универси­ тете обещанная реформа: был организован институт избираемых студенчеством старост; до этих пор каж­ дый студент рассматривался правительством как «от­ дельный посетитель университета», теперь студенче­ ство официально было признано организацией, была разработана университетская конституция (как и во всех высших учебных заведениях), был созван сту­ денческий парламент. Если бы в это время конститу­ ция и парламент были даны не студенчеству, а рус­ скому обществу — вся дальнейшая история России могла бы пойти иначе .

Наш университетский парламент состоял из пяти­ десяти шести человек; каждый курс каждого факуль­ тета избирал своих представителей, «старост». (К слову сказать — наш «совет старост» тоже снялся большой группой, и снимок этот до последних вре­ мён тоже сохранялся у меня). Выборы происходили по всем правилам конституционного искусства: речи кандидатов, борьба «академистов» — политически «правых» студентов — с либеральной и социалисти­ ческой частью студенчества, голосование шарами .

Правые потерпели полное поражение: от них прошел в старосты только один представитель второго курса филологов, Леонид Семенов, дальнейшая трагическая судьба которого отмечена в истории русской литера­ туры. От четвертого курса математического факуль­ тета в старосты был выбран я, — и началась для меня бурная зима 1901-1902 года .

Студенческий парламент разделился на крайнюю правую, немногочисленный либеральный «центр» и многочисленную «левую» из радикалов и социалистов .

Заседания, очень частые и на которые созывали нас официальными повестками, происходили под предсе­ дательством назначенного для этого университетом профессора философии А. И. Введенского; инициа­ тива собраний должна была исходить либо от пред­ седателя, либо от группы старост, числом не меньшим, чем треть старостата. Напрасно А. И. Введенский ста­ рался ввести заседания в академическое русло, увеще­ вая нас не выходить за пределы чисто университет­ ских требований. Куда там! Мы сразу же предъявили требования общегосударственные, в роде обуздания полицейского произвола, отмены административных ссылок и высылок, свободы слова в университете и за пределами его. Бедного профессора-председателя мы совсем затравили, — раз даже он упал в обморок после бурного заседания... От времени и до времени староста устраивал общее собрание своего курса (устраивалось и общее собрание факультета), на ко­ тором выступал с отчетом о деятельности старостата;

происходили жаркие споры и прения, голосование всегда давало победу «левому» громадному большин­ ству. Старостат, призванный успокоить студенчество, сыграл противоположную роль, — он революционировал и тех студентов, которые раньше оставались нейтральными, были «ни в тех ни в сих». Теперь гро­ мадное большинство оказалось «в сих», студенчество левело с каждым днем. Партии социал-демократов и социал-революционеров быстро пополняли свои ряды новыми агентами, а ряды «либералов» (будущих к. д.) редели, не говоря уже о «правых». А так как предъ­ являемые на заседаниях старостата требования явно выходили за пределы академического обихода и не могли быть приняты во внимание, то правительство понемногу переходило к испытанным полицейским мерам, а студенчество — к испытанным способам протеста: забастовкам и демонстрациям .

Снова образовались подпольные «организацион­ ные комитеты»; в них вошли многие из старост. Пер­ вый комитет, собравшись, сразу же намечал членов второго комитета, своего наследника, который при­ нимал бразды правления в случае ареста членов ко­ митета первого; точно также поступал второй коми­ тет относительно третьего — и так далее. В виду достаточного количества провокаторов в студенче­ ской форме, аресты организационных комитетов были только вопросом времени. Первый комитет был «лик­ видирован» в начале января 1902 года, а к началу февраля в действие вступил уже седьмой организа­ ционный комитет, одним из членов которого был и я .

И старостатом, и нашим комитетом была назначена новая демонстрация на 4 марта 1902 года, — как протест против новых и столь старых полицейских мер ничему не научившегося правительства .

V .

1-го марта был однако «ликвидирован» и наш седьмой комитет. Рано утром, в 5 часов, раздался звонок, — ко мне явился полицейский пристав с горо­ довым и двумя понятыми. Он ограничился тем, что предложил мне быть у него в участке ровно в восемь часов утра, а также решить к тому времени — в какой из городов Российской Империи (кроме универси­ тетских) желаю я быть высланным. Неявка грозила, конечно, «решительными мерами» .

Я был уверен, что высылка на этот раз не огра­ ничится одним месяцем, а потому не решился из­ брать на долгий срок своим местожительством глу­ хую деревню. И, действительно, когда я в восемь часов утра явился в участок, пристав предъявил мне бумагу: имя рек такой-то исключается из универси­ тета и высылается в (здесь оставлен был пробел для указания места) сроком на два года, с правом весною 1904 года подать прошение в университет о разреше­ нии держать выпускные государственные экзамены .

Срок для устройства всех дел дйется трехдневный; не позднее 3-го марта имя рек обязуется выехать из Петербурга в избранное им место жительства .

Я попросил пристава на месте пробела вписать:

«в город Симферополь», — и тут же получил про­ ходное свидетельство для предъявления его в сим­ феропольскую полицию, под надзором коей я должен был состоять. Симферополь я выбрал потому, что здо­ ровье мое настойчиво требовало юга, и потому, что в Симферополе обитал один из моих товарищей по старостату и мог помочь мне устроиться в чужом городе. Пристав предупредил, что за мной будут следить — исполню ли я предписание о выезде из Петербурга в трехдневный срок .

Описывать Симферопольскую ссылку не буду, скажу только, что очень похожа была она по своей вольности на наше тюремное сидение год тому назад .

Симферопольская полиция выдала мне взамен про­ ходного свидетельства паспорт — и больше меня ничем не беспокоила. Я не имел права выходить и выезжать за черту города, так мне сообщили в по­ лиции; а на деле — мы с товарищем-студентом, ко­ ренным тавричанином, надев рюкзаки, немедленно же отправились в путешествие по Крыму, исходили его вдоль и поперёк, сделали пешком с полтысячи верст, и вернулись в Симферополь, черные от загара, после месячного путешествия. Никто этим не интересовался, никто за мной не следил .

Нечего сказать — «ссылка»!

И первая моя тюрьма, и первая ссылка оказались одинаково опереточными. Много работал, много чи­ тал, много писал, много ходил по Крыму .

Ровно через тридцать лет мне пришлось познако­ миться и с настоящей тюрьмой и с настоящей под­ надзорной ссылкой. Рассказ о них — впереди, теперь было только введение, весёлое первое крещение .

ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Свершился дней переворот... Александр Блок

I .

Когда-то в очень ранней юности зачитывался я глупо-талантливым романом Александра Дюма “Vingt ans aprs" и в память этого заимствую у него загла­ вие, хотя и с небольшой натяжкой: от первой моей тюрьмы до второй прошло не двадцать, а лишь девят­ надцать лет. Потом расскажу в общих чертах о глав­ ных вехах на этом жизненном пути, а пока отмечу только, что события 1901-1902 года совсем перемени­ ли направление всей моей жизни .

был я студентом-математиком, очень увлекавшим­ ся физикой; профессор О. Д. Хвольсон относился ко мне благосклонно и собирался оставить меня при уни­ верситете по своей кафедре; я написал у него ряд специальных работ. Но в то же самое время прохо­ дил я курс и историко-филологического факультета, отдавая особенное внимание лекциям большого на­ шего ученого А. С. Лаппо-Данилевского по социоло­ гии (его курс назывался «Систематика социальных яв­ лений»), вел работу в его семинаре по комментариям к восьмой книге «Логики» Милля, читал доклады в его кружке; слушал лекции по истории литературы у профессора Жданова, по психологии и истории фило­ софии у профессора А. И. Введенского, по греческой литературе — у Ф. Ф. Зелинского, и целый ряд дру­ гих лекций. До сих пор удивляюсь, как у меня на все это сил и времени хватало!

Когда попал я в симферопольскую ссылку, то воз­ можность дальнейшей лабораторной работы по фи­ зике была начисто отрезана, зато занятия литерату­ рой могли продолжаться беспрепятственно: мне по­ счастливилось познакомиться в Симферополе с вла­ дельцем прекрасной библиотеки по русской литерату­ ре 18-го и 19-го века. Я стал подбирать материалы для давно уже задуманной книги, которую собирался озаглавить «История русской интеллигенции». На­ чал ее с конца этюдом «Отношение Максима Горько­ го к современной культуре и интеллигенции». Прове­ дя год в симферопольской ссылке, получил разреше­ ние переехать в глухую деревню Владимирской губер­ нии, в имение родителей моей невесты, ставшей в на­ чале 1903 года моей женой. Там я вплотную принял­ ся за книгу, которая вышла в конце 1906 года в двух томах под заглавием «История русской общественной мысли». Это определило мою дальнейшую писатель­ скую судьбу. Если бы не ссылка 1902 года, я, вероят­ но, не имел бы времени для такой обширной работы, продолжал бы интересоваться литературой, но вряд ли сошел бы со своего «физического» пути, был бы оставлен профессором Хвольсоном при университете, сам стал бы в конце концов почтенным профессором такой политически безобидной наук

и, как физика, и избежал бы, надо полагать, позднейших тюрем и ссы­ лок. Впоследствии О. Д. Хвольсон, изредка встре­ чаясь со мной, всегда упрекал за то, что я изменил ца­ рице наук, физике, для такой глупости, как литера­ тура. Но как быть! Не сам я выбрал этот путь, мою судьбу решило «сердечное попечение» правительства и длительная ссылка .

Не буду вспоминать здесь о своем дальнейшем литературном и общественном пути; скажу только, чго в борьбе марксизма с народничеством я примкнул к последнему, писал против марксизма, скрещивал оружие и с умнейшим его представителем Плехано­ вым: и с легкомысленнейшем — Луначарским. Все это припомнили мне в свое время — через четверть века — при допросах в ГПУ и НКВД. Но примкнув к идеологии народничества, я не пошел в партию, в то время политически его выражавшую, — в партию социалистов-революционеров: я был, говоря словами остроумной сказочки Киплинга, «кот, который хо­ дит сам по себе», — партийные шоры были не для меня. Это не мешало мне принимать ближайшее уча­ стие во всех литературных начинаниях этой партии .

Когда ее председатель, С. Г. Постников, организовал в Петербурге большой журнал «Завет», я вошел в его литературный отдел редактором. Когда в первые же дни революции 1917 г. родилась эсеровская газета «Де­ ло Народа», я опять-таки вошел в редакцию для заведывания литературным отделом. Когда осенью 1917 года эсеры разделились на правых и левых, мои симпатии были на стороне последних и я стал вести литературные отделы в их газете «Знамя Труда» и в журнале «Наш Путь». Все это было записано в чер­ ных книгах Че*ка и ГПУ, и за все это раньше или поз­ же предстояло поплатиться .

II .

Террор эпохи военного коммунизма был тогда в полном разгаре. Арестовывали и расстреливали «за­ ложников», открывали действительные и мнимые за­ говоры. Одним из таких был в феврале 1919 года «заговор левых эсеров», никогда не существовавший, но приведший к ряду «репрессий» — вплоть до рас­ стрелов. Тут волна арестов докатилась и до меня. В конце января 1919 года я заболел воспалением лег­ ких, а к середине февраля стал понемногу поправлять­ ся и мог уже ходить по комнате. Часов в шесть ве­ чера 13 февраля я мирно сидел в моем кабинете в Цар­ ском Селе, когда раздался звонок; В. Н. (терпеть не могу слова — «жена» — и заменяю его здесь и ниже инициалами имени и отчества) пошла открыть дверь — и тотчас же в мой кабинет рысью вбежал с револь­ вером в руке какой-то штатский низенький человечек восточного типа — оказался армянином — а за ним вошел молодой красноармеец с ружьем. Армянин, агент Чеки, предъявил ордер на обыск и арест, спря­ тал ненужный револьвер в карман, предложил мне не трогаться с места и приступил к обыску. Увидав биб­ лиотеку с тысячами томов, архивный шкап, набитый до отказа, письменный стол, заваленный рукописями и письмами — он пришел в уныние, совершенно рас­ терялся и, видимо, не знал, как быть. Стал рыться в письменном столе, отобрал наугад пачку писем, не заглядывая в них, отложил толстую тетрадь только что начатой мною книги «Оправдание человека». Она была озаглавлена тогда «Антроподицея», и слово это, очевидно, показалось ему подозрительным. Часа два подряд он беспомощно тыкался то туда, то сюда, ото­ брал в библиотеке несколько томов по анархизму, махнул рукой на архивный шкап, составил из всех со­ бранных материалов небольшую пачку, — и часам к восьми вечера этот «обыск» был закончен .

Закончив с обыском, армянин предложил мне со­ бираться в дорогу и следовать за ним на поезд в Пе­ тербург. Стал собираться: в небольшой ручной че­ моданчик положил полотенце, мыло, смену белья, кружку. Времена были голодные: В. Н. могла дать мне только краюшку хлеба фунта в полтора и коро­ бочку с двумя десятками леденцов — все наши продо­ вольственные запасы. Денег у нас было тоже в об­ рез, я взял с собою только две «керенки» по 20 руб­ лей. Сборы были недолгие; я простился с семьей, сго­ ворился с В. Н., что она завтра же сообщит о проис-* шедшем В. Э. Мейерхольду — и отправился на вок­ зал, эскортируемый слева чекистом и справа красно­ армейцем .

Прибыли в Петербург около девяти часов вече­ ра; оставив меня под охраной красноармейца, армя­ нин отправился вызывать по телефону чекистский ав­ томобиль; он прибыл довольно скоро — и меня по­ везли на «Гороховую 2», в здание бывшего градона­ чальства, в знаменитый центр большевистской охран­ ки и одновременно с этим — пропускную регистраци­ онную тюрьму для всех арестованных. Меня ввели в регистратуру, заполнили первую, чисто биографиче­ скую анкету, а затем отправили по черной лестнице куда-то «все выше, и выше, и выше»... Вскоре мне пришлось сидеть в подвалах Чеки, а теперь для нача­ ла я попал на чердак петербургской «чрезвычайки» .

Часть чердака представляла два обширных поме­ щения, соединенных между собой открытой дверью .

Конвоир сдал меня на руки хмурому, чердачному стра­ жу, который, загремев ключами, открыл дверь в эту поднебесную тюрьму и возгласил: «Староста! Номер сто девяносто пятый!». Староста-арестант подошел ко мне, юмористически приветствовал — «добро по­ жаловать», вписал меня сто девяносто пятым в список арестованных и повел разыскивать место для ночлега .

Две сотни людей густо населяли это чердачное поме­ щение, так что найти свободное место на нарах ока­ залось делом сложным; наконец, в глубине второй комнаты меня приняла в свою «пятерку» группа лю­ дей, сидевших на нарах. Электрические лампочки под потолком тускло освещали помещение, и я еще не мог как следует осмотреться в густой толпе заклю­ ченных. Впрочем, большинство уже спало; немногие сидели и беседовали, разбившись на группы .

Группа, принявшая меня, объяснила, что все за­ ключенные разбиты на пятерки; каждая пятерка — самостоятельная «обеденная единица»: ей подается к обеду и ужину одна миска на пятерых. При быстрой текучести населения этой чердачной тюрьмы каждый день составляются новые списки арестованных и про­ исходит новое деление на пятерки. Предложенное мне ложе состояло из голых досок, на них я тут же растянулся, утомленный путешествием и еще не окреп­ ший после болезни .

Состав моей пятерки оказался весьма разнооб­ разным:

Пожилой обрюзгший человек, бывший военный чиновник, волочивший левую ногу, недавно подстре­ ленный около границы Финляндии. Теперь его обви­ няли в попытке перейти эту границу; настроен он был мрачно и не ждал впереди ничего хорошего .

Толстенький, кругленький, сытенький и тоже не­ молодой еврей, приведенный на чердак незадолго пе­ редо мною, еще не допрошенный, но предполагавший, очевидно, не без оснований, — что обвинять его бу­ дут в спекуляции сахарином. Этот был настроен оп­ тимистично и все повторял: «Спекуляция! Ну, и что такое спекуляция? Простая торговля! Ну, и кто же теперь не займается этим?»

Молодой и бравый эстонец-солдат, вся вина ко­ торого была в том, что в разговорах с приятелями он не раз говорил, как хотел бы попасть на родину и как плохо, трудно и голодно живется теперь «в этом про­ клятом революционном Петербурге». Он сидел здесь уже больше недели и голодный блеск его глаз пока­ зывал, как нелегко дается ему такое сидение; говорил все больше о еде, рассказывал о национальных эстон­ ских блюдах и приговаривал: «Вот завтра сами уви­ дите, что здесь называется обедом: жуткое дело!»

Четвертый, бородатый новгородский мужик, цер­ ковный староста в своем селе; арестован и привезен в Петербург «по церковным делам», а по каким имен­ но, объяснить не мог, да и сам толком, повидимому, не понимал .

Пятым был я. А я за что сюда попал?

Пока я, лежа на досках, разговорился со своими соседями, ко мне подошли из первой комнаты два че­ ловека и назвали меня по имени и отчеству. Я их то­ же признал — рабочие, левые эсеры, не раз бывавшие по делам завода в редакции «Знамя Труда» и в петер­ бургском комитете партии. Они рассказали мне, что вот уже три дня идут аресты среди бывших левых эсеров по обвинению в заговоре, о котором никто из них решительно ничего не слыхал; они полагали, что и я арестован в связи с этим же делом. Это было вполне правдоподобно, и через несколько часов я убе­ дился, что так оно и было в действительности .

Чердак понемногу стихал, сонные всхрапы слы­ шались отовсюду. С непривычки было трудно за­ снуть, несмотря на всю усталость, и не только потому, что голые доски давали себя чувствовать, но и пото­ му, что задыхался в густом вонючем воздухе помеще­ ния, до отказа набитого людьми. А тут еще полчища клопов стали пиявить непереносно. К тому же часто открывалась тюремная дверь и страж зычно выкли­ кал чью-нибудь фамилию — «на допрос»! Старосте приходилось искать вызванного среди спящих, бу­ дить для этого чуть ли не всех поголовно. Не успе­ ешь задремать, как снова зычное «на допрос», и начи­ нается прежняя история. Так провел я между сном и полубдением добрую половину ночи; был уже третий час, когда я сквозь дремоту услышал свою фамилию .

Меня провели во второй этаж, в ярко освещенную комнату, где за письменным столом сидел следователь, молодой человек в военной форме. Я сразу его уз­ нал: год тому назад он ходил в левых эсерах, я часто его встречал обивающим пороги партийного комите­ та рядом с редакционной комнатой «Знамени Труда»;

знаком я с ним не был и он имел все основания пола­ гать, что я его не знаю или не узнаю. Незадолго до убийства Мирбаха он исчез с горизонта, перекинулся к коммунистам — и вот теперь всплыл одним из сле­ дователей Чеки. Как бывшему левому эсеру, ему и поручено было разобрать, а вернее — состряпать дело о несуществовавшем заговоре его бывших партийных товарищей. Кто он был — не знаю и фамилии его не помню; по его словам во время моего допроса, выхо­ дило, что он до революции был студентом универси­ тета, чему, однако, плохо верилось. После окончания моего допроса он сделал на его листе заключитель­ ную надпись, начинавшуюся словами: «Настоящим удостоверяю».. .

Предложив мне заполнить обычную анкету, сле­ дователь взял ее у меня, просмотрел, и, возвращая, сказал:

— Вы даете ложное показание. На вопрос, были ли вы членом какой-либо политической партии, вы ответили «не партийный» (так всегда писал я в анке­ тах, вместо обычного «беспартийный»). Зачеркните это и напишите правду: был членом партии левых социалистов-революционеров .

— Никак не могу этого сделать, — ответил я, — так как это было бы неправдой. Никогда членом пар­ тии не был .

— Десятки свидетелей покажут противное!

— За свидетелями недолго ходить, — сказал я, — в ваших тюрьмах сидит ряд членов центрального ко­ митета партии: они подтвердят вам, что вступая ре­ дактором литературного отдела их газеты, я заявил центральному комитету, приглашавшему меня прини­ мать участие в его заседаниях, что членом партии не состою .

— Но тем не менее вы постоянно бывали в цент­ ральном комитете. Ведь вы состояли его членом?

— Что же из того, что бывал? Вы ведь тоже по­ стоянно бывали в петербургском комитете партии, од­ нако же членом его не состояли?

Следователь густо покраснел, узнав, что я его уз­ нал, и стал вести допрос в более грубом тоне .

— Никакая ложь не поможет! Я вас выведу на чистую воду! Но были вы или не были членом пар­ тии, а участие в только что раскрытом заговоре ле­ вых эсеров принимали, а, может быть, и возглавляли его, мы до этого еще доберемся! Напишите здесь свое чистосердечное признание, оно может облегчить вашу участь .

В указанном мне месте я написал, что о заговоре левых эсеров впервые услышал от следователя, а зна­ чит никак не мог принимать в нем участия, буде такой заговор действительно существовал .

— Вам же будет хуже, — сказал следователь, про­ читав мой ответ, — советую вам еще пораздумать .

И он углубился в рассмотрение пачки взятых у ме­ ня при обыске писем, бумаг и книг. «Антроподицея»

остановила на себе его внимание. Помолчав, он всетаки решился спросить — что значит это слово? По­ том усиленное внимание обратил на мою записную книжку, а в ней — на адреса знакомых; фамилии и адреса эти он подчеркивал карандашом, а потом стал переписывать на отдельные листки бумаги. Это мне не понравилось, и, как оказалось потом, не без осно­ вания .

Прошел час, в течение которого следователь за­ нимался своей работой, а я должен был сидеть и «еще подумать».

Закончив работу и снова связав все бу­ маги и книги в пачку, следователь спросил:

— Ну что, надумались?

— Не имел этой возможности, — ответил я .

— Очень жаль. Мы с вами люди интеллигент­ ные, я ведь был студентом университета, мы могли бы понять друг друга. А вот вы не хотите меня понять, что ваше запирательство только отягчит вашу вину и самым печальным образом отразится на вашей дальнейшей судьбе. Подпишитесь под допросом — и ждите всего худшего .

— Буду надеяться на все лучшее, — сказал я, под­ писывая бумагу, после чего и он «настоящим удосто­ верил», потом позвонил и велел стражу отвести меня обратно на чердак .

Было четыре часа утра .

III .

В пять часов утра — как я потом узнал — ряд ав­ томобилей с чекистами подъезжали в разных частях го­ рода к домам, где жили мои знакомые, адреса кото­ рых я имел неосторожность занести в свою записную книжку (с этих пор никогда больше я этого не делал) .

Были арестованы и отвезены на «Гороховую 2»: поэт Александр Блок с набережной реки Пражки, писатель Алексей Ремизов, художник Петров-Водкин, историк М. К. Демке — с Васильевского острова; писатель Ев­ гений Замятин — с Моховой улицы; профессор С. А .

Венгеров — с Загороднего проспекта, — еще, и еще, со всех концов Петербурга, где только ни жили мои знакомые. Какая бурная деятельность бдительных ор­ ганов советской власти!

Лишь один из моих знакомых писателей, адрес которого, однако, значился в моей записной книжке, уцелел среди всей этой вакханалии бессмысленных арестов: Федор Сологуб. Когда позднее я спросил его, каким чудом он в ту ночь избежал ареста, он от­ ветил, что чудо это объясняется хорошим к нему от­ ношением управляющего домом. Автомобиль подъе­ хал и к их дому, чекист потребовал от управдома справки — живет ли в квартире номер такой-то, некий Федор Сологуб (не подозревая, что это не фамилия, а псевдоним). Управляющий, играя В наивность и уди­ вление, ответил, что в квартире номер такой-то живет гражданин Тетерников, а никакого Сологуба в вверен­ ном ему доме никогда не бывало. Поразмыслив не­ много, чекист сказал: «А ну его в болото!», — махнул рукой и уехал, не пожелав более разыскивать какоготО там Сологуба. Так последний и избежал удоволь­ ствия познакомиться с чердаком Чеки .

Всех остальных доставили на Гороховую, но не отправили из регистратуры на чердак, где они могли бы встретиться и сговориться со мною, а держали в других помещениях и стали поочередно вызывать на допросы. Там их огорашивали сообщением, что аре­ стованы они, как участники заговора левых эсеров .

Каждый из них реагировал на эту глупость соответ­ ственно своему темпераменту. Маститый профессор С. А. Венгеров спокойно сказал: «Много нелепостей слышал на веку, но эта — царица нелепостей». Е. И .

Замятин стал хохотать, что привело в негодование следователя, все того же малограмотного студента:

над чем тут смеяться? Дело ведь серьезное! Но как ни старался следователь внушить арестованным, что они — левые эсеры и заговорщики, ничего из этого не выходило; тогда он предложил каждому из них запол­ нить лист подробным ответом на вопросы: как и ког­ да они познакомились с левым эсером писателем Ивановым-Разумником? В каких отношениях и сноше­ ниях находятся с ним в настоящее время? Какие бе­ седы вел он с ними обыкновенно, а за последнее вре­ мя — в особенности?

Каждый из арестованных, кроме обычной анкеты, заполнил и лист ответов на эти вопросы, после чего этих опасных государственных преступников, продер­ жав на Гороховой меньше суток, стали отпускать по домам. Какая бессмыслица — и с каким серьезным ви­ дом она делалась!

Исключение составили два человека — писатель Евгений Замятин и поэт Александр Блок: первого вы­ пустили немедленно же после допроса, так что пре­ бывание его во чреве Чеки было всего часа два; вто­ рого задержали на целые сутки и отправили на чердак .

Е. И. Замятин так рассказывал мне о сцене до­ проса. Нахохотавшись вдоволь по поводу предъяв­ ленного ему обвинения, он подробно описал о нашем знакомстве и отношениях, а также заполнил лист не­ избежной анкеты, причем на вопрос — не принадле­ жал ли к какой-либо политической партии, ответил кратко: «Принадлежал».

После чего между ним и сле­ дователем произошел такой диалог:

— К какой партии принадлежали? — спросил следователь, предвкушая возможность политического обвинения .

— К партии -большевиков!

В годы студенчества Е, И, Замятин действительно входил в ряды этой партии, ярым противником кото­ рой стал в годы революции.

Следователь был совер­ шенно сбит с толка:

— Как! К партии большевиков?

— Да .

— И теперь в ней состоите?

— Нет .

— Когда же и почему из нее вышли?

— Давно, по идейным мотивам .

— А теперь, когда партия победила, не сожалеете о своем уходе?

— Не сожалею .

— Объясните, пожалуйста. Не понимаю!

— А между тем понять очень просто. Вы ком­ мунист?

— Коммунист .

— Марксист?

— Марксист .

— Значит плохой коммунист и плохой марксист .

Будь вы настоящим марксистом, вы бы знали, что мел­ кобуржуазная прослойка попутчиков большевизма имеет тенденцию к саморазложению, и что только ра­ бочие являются неизменно классовой опорой комму­ низма. А так как я принадлежу к классу мелкобур­ жуазной интеллигенции, то мне непонятно, чему вы удивляетесь .

Эта ироническая аргументация так подействова­ ла на следователя, что он тут же подписал ордер на освобождение, и Замятин первым из арестованных вышел из узилища .

Иное дело было с Александром Блоком. Он был явно связан с левыми эсерами: поэма «Двенадцать»

появилась в партийной газете «Знамя Труда», там же был напечатан и цикл его статей «Революция и интел­ лигенция», тотчас же вышедший отдельной брошю­ рой в партийном издательстве. В журнале левых эсе­ ров «Наш Путь» снова появились «Двенадцать» и «Скифы», вышедшие опять-таки в партийном изда­ тельстве отдельной книжкой с моей вступительной статьей. Ну как же не левый эсер? Поэтому допрос Александра Блока затянулся и в то время, как всех дру­ гих вместе с ним арестованных мало-помалу после до­ просов отпускали по домам, его перевели на чердак .

Меня он там уже не застал, я был уже отправлен в дальнейшее путешествие, но занял он как раз то место на досках, где я провел предыдущую ночь, и вошел в ту же мою «пятерку». Одновременно с ним попал на чердак и стал соседом Блока наш будущий «уче­ ный секретарь» Вольфилы А. 3. Штейнберг .

Через год после смерти Блока он напечатал в вольфильском сборнике, посвященном памяти покой­ ного поэта, свои очень живые воспоминания о том, как автор «Двенадцати» — «весь свободы торжество»

— провел этот день 14 февраля на чердаке Чеки. На следующий день Александр Блок был освобожден .

IV .

Вернувшись с допроса, я снова попытался вздрем­ нуть на голых досках, но уже с семи часов утра весь чердак проснулся и пришел в движение. Теперь, при дневном свете, я мог рассмотреть своих товарищей по заключению, потолкаться среди них, поговорить с ними. Вот уж подлинно — какая смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний! Русские, немцы, финны, украинцы, армяне, эстонцы, евреи, грузины, латыши, даже несколько китайцев; рабочие, крестьяне, быв­ шие офицеры, студенты, солдаты, чиновники, даже несколько «действительных статских советников», бес­ партийные и партийные, а из последних — главным образом социалисты разных толков, до анархистов включительно; политические и уголовные, а среди по­ следних группа «бандитов», так себя именовавших;

рваные тулупы и пиджачные пары, рабочие куртки и потрепанные остатки бывших пиджаков, френчи и тол­ стовки — все промелькнули перед нами, все побывали тут.. .

Во всех группах, к каким я ни подходил, разгово­ ры вращались вокруг одной и той же темы — возмож­ ной «интервенции» мифических «союзников» и неиз­ бежной тогда эвакуации Петербурга большевиками:

всю ночь глухо докатывались до нас орудийные уда­ ры. Придется большевикам уходить из Питера — что тогда они с нами сделают? Выпустят на волю? Пе­ рестреляют без разбора? Отберут овец от козлищ?

Надо сказать, что громадное большинство отвечало на эти сомнения бесповоротно: всех перестреляют!

Рано утром внесли громадные чайники с горячей жидкостью, именовавшейся чаем; выдали по восьмуш­ ке хлеба на человека. В нашей пятерке еврей-спе­ кулянт щедро подсластил чай сахарином, в изобилии имевшимся в его карманах, — и это было большой гастрономической роскошью. Солдат-эстонец, в один прием проглотив свою восьмушку хлеба, меланхоличе­ ски заметил: «И это на весь день». Но горячая жид­ кость все же немного меня подкрепила и разогнала сон­ ное настроение. Однако, настроение у большинства было подавленное. Какая разница с моей первой, сту­ денческой тюрьмой двадцать лет тому назад! Ни смеха, ни шуток, даже громких разговоров я не слы­ шал. Беседовали, разбившись на группы, и чаще все­ го вполголоса. Можно было подумать, что здесь со­ брано не две сотни, а десятка два человек, настолько тихо было в помещении, — раздавалось только бес­ прерывное жужжание голосов. Даже «бандиты» — и те, поддаваясь общему настроению, присмирели. Да­ же анархисты не выходили из общих рамок тревож­ ного ожидания. Все смотрели на себя, как на залож­ ников, кандидатов на расстрел, столь частой меры «со­ циальной защиты» в эту эпоху военного коммунизма и чекистского террора. Пониженное настроение объя­ снялось, быть может, также и острым чувством голо­ да у тех, кто просидел на этом чердаке уже несколько дней .

Действительно, когда в полдень подали «обед», я вспомнил вчерашние слова солдата-эстонца: жуткое дело! Сперва было много суетни, проверка «пятерок»;

потом от каждой пятерки отправлялся ее представи­ тель к тюремной двери и там получал миску с бурой жидкостью и пять деревянных ложек; после обеда он должен был сдать все это по счету обратно. Пятерки рассаживались вокруг своих мисок; каждый черпал ложкой и ждал, когда снова дойдет до него очередь .

Что представляла собою жидкость, именовавшаяся су­ пом или борщом, описать довольно трудно, а дать по­ нятие о вкусе и совсем невозможно. Немного мелко искрошенной Свекольной ботвы и черных листьев ка­ пусты, две-три ложки какой-то крупы, очень мало ку­ сочков картофеля, очень много горячей воды, запах селедки: на каждую миску полагалось по небольшой селедке, уже разрезанной на пять частей. С трудом проглотил я доставшийся мне гниловатый кусок, а упитанный еврей-спекулянт, очевидно более избало­ ванный чем я, сейчас же вынул изо рта недожеванный кусок, удивленно заметив: «Ну, и это называется се­ ледка!» Солдат-эстонец голодными глазами посмот­ рел на недоеденный кусок селедки, попросил разреше­ ния взять и мгновенно проглотил. Я достал из чемо­ данчика краюшку хлеба и разделил ее на пять частей;

хоть и немного пришлось каждому, но все же мы мог­ ли слегка утолить голод. В шесть часов вечера пред­ стоял такой же ужин. Но я не подозревал, что ужи­ нать буду только через пять суток .

Прошло немного времени после обеда, когда за дверью послышалось движение, шум шагов, бряцание оружия. Вошло несколько чекистов, у одного из них был в руках список. Чекист стал выкликать фамилии, вызываемые выходили («с вещами», было сказано) и становились у дверей. Скоро и я услышал свое имя .

Всего собрали нас шестьдесят человек, повели вниз по лестнице, пропустили через проверочную регист­ ратуру и вывели на двор. Там командующий этим па­ радом чекист отчеканил, что поведет нас в тюрьму на Шпалерную улицу и что того, кто во время пути вый­ дет за черту цепи охраны, пристрелят тут же на месте .

Без других инцидентов дошли мы до Шпалерной .

Пересекая Литейный проспект около обгорелых раз­ валин здания Окружного суда, шедший рядом со мной анархист проворчал: «Жгли, да не дожгли!» Через несколько лет на месте этих развалин поднялось мас­ сивное девятиэтажное здание ГПУ. Когда его будут жечь?.. На Шпалерной ввели нас в ворота ДПЗ (До­ ма предварительного заключения), сдали на руки тю­ ремной администрации — и началась обычная реги­ страционная процедура. Усатый тюремщик, очевид­ но опытный служака царских времен, был груб, дело­ вит. Быстро сам заполнил мою анкету, в которой ме­ жду прочим был пункт: «состав преступления».

Я крат­ ко ответил «писатель», на что усач грубо сказал:

— Не о профессии тебя спрашивают, а о твоем преступлении .

— А я тебе и говорю, что преступление мое имен­ но в том, что я писатель .

Усач не стал настаивать дальше, что-то записал и угрожающе протянул:

— Ничего, голубчик, разбере-емся!

После регистрации нас развели по камерам. Я по­ пал в одиночную камеру № 163 на четвертом этаже .

Много лет спустя мне пришлось долгие месяцы про­ вести именно в этой камере, так что описание этой тюрьмы я отложу до предстоящего рассказа о том вре­ мени. Приятно было попасть в тихую одиночку после хоть и не шумной, да все же толпы. Было два часа дня. Отдыхать в одиночестве мне пришлось только до семи часов вечера .

Часов в шесть вечера мне принесли ужин — ка­ стрюльку какого-то пойла. Попробовав, я отложил ложку в сторону и вернул ужин нетронутым: это было нечто еще более жуткое, чем чердачный обед. Огра­ ничился на ужин несколькими леденцами и запил их водой из крана .

В восьмом часу вечера отворилась дверь и меня потребовали «с вещами» в регистратуру. Тот же усач проэкзаменовал меня, глядя в анкетный лист: фами­ лия, имя, отчество, год и день рождения, местожи­ тельство, партийность, состав преступления.

Дойдя до последнего пункта и получив от меня прежний от­ вет, усач снова многообещающе посулил:

— Ничего, голубчик, уж тебе там покажут!

Там! Где это «там»? Куда это собираются ме­ ня отправить?

Усач сдал меня на руки конвойным, трем молодым парням-красноармейцам, с ружьями в руках и с туго набитыми заплечными мешками. Во дворе нас ждал автомобиль. Я и конвой уселись — и покатили по темным улицам на Николаевский вокзал .

Меня везли в Москву .

V .

Весь этот день 14 февраля был для В. Н. исполнен тревог и хлопот. Утром отправилась она в ТЕО к В .

Э. Мейерхольду. Узнав о моем аресте, он пришел в негодование и немедленно же принял со свойственной ему энергией самое деятельное участие во всей этой истории: стал звонить в разные высокие места по те­ лефону, куда-то сам ездил, и к середине дня выяснил положение дела — меня должны были в тот же вечер отправить с девятичасовым скорым поездом в Моск­ ву. В. Э. Мейерхольд тут же распорядился выдать В. Н. специальную бумагу, что она командируется в Москву по делам ТЕО (без командировочного доку­ мента нельзя было в те времена получить проездной билет), дал ей указания — к кому в Москве надо об­ ратиться, сам немедленно написал в Москву ряд пи­ сем. В. Н. успела съездить в Царское Село, устроить домашние дела, вернулась в Петербург — и в девять часов вечера тронулась в Москву, уверенная, что и ме­ ня везут туда же в одном из вагонов этого скорого поезда .

Приехав утром 15 февраля в Москву, В. Н. стала искать меня по московским тюрьмам, а главным об­ разом — на «Лубянке 14», в распределителе областной Чеки, куда меня должны были доставить прямо с по­ езда и где меня уже поджидали. Однако, меня там не оказалось. Пять дней прошло в тщетных поисках. В .

Н. побывала с письмами В. Э. Мейерхольда во всех ин­ станциях, кои ведали моей судьбой. Ей обещали все выяснить, звонили по телефону в Петербург, — меня и там не было, петербургская Чека сообщила, что я был отправлен под конвоем в Москву со скорым по­ ездом 14 февраля. Искали по всем московским тюрь­ мам — меня и в них не было. Так прошло 15 февра­ ля, и 16-е, и 17-е, и 18-е и 19-е. Что случилось со мной — об этом никто не мог дознаться ни в Петербурге, ни в Москве .

Случилось же вот что .

На Николаевский вокзал конвой доставил меня за полчаса до отхода девятичасового скорого поезда .

В нем, как я узнал потом, было «забронировано» Че­ кой четырехместное купе для меня и троих моих кон­ воиров. Два из них с ружьями остались сторожить меня в зале, третий отправился со всеми документами раздобывать билеты. Все эти три мушкетера были молокососы, необломанные парни деревенского вида и, как оказалось, великие растяпы. Ушедший за би­ летами Ванюха долго тыкался по разным местам, ни­ чего не мог узнать толком, вернулся несолоно хлебав­ ши, передал все документы товарищу и сказал: «Нука, Петруха, потолкайся теперь ты!» Петруха ушел, где-то пропадал, потом вернулся и растерянно сооб­ щил: «А ведь поезд-то тю-тю — уже ушел!» Тогда третий, Гаврюха, с ругательствами отобрал у Петрухи бумаги и в свою очередь пошел куда-то, потом вер­ нулся, потом забрал на подмогу Ванюху и они вдвоем куда-то бегали, потом перебрали все комбинации из трех по два — и с ругательствами возвращались об­ ратно. Вся эта канитель продолжалась часы. Все ве­ черние поезда на Москву уже отошли, вокзал опустел .

Было уже далеко за полночь, когда, наконец, Ванюхам удалось выяснить нашу судьбу. Они повели ме­ ня по каким-то дальним платформам, потом по полу­ темным рельсовым путям куда-то во мрак. Где-то, далеко на запасных путях, стоял состав товаро-пасса­ жирского поезда, готовясь к отбытию в Москву. Впро­ чем, товаро-пассажирским состав этот можно было на­ звать лишь с натяжкой: среди трех десятков товарных вагонов сиротливо стоял один летний вагон третьего класса. Мы взобрались в него и заняли одно из от­ делений. Низенькие спинки между ними позволяли видеть весь вагон, в котором сидело уже с десяток пассажиров. Как я потом узнал, в поезд этот стреми­ лись попасть люди, не имевшие никаких «мандатов»

и удостоверений, никаких проездных документов и да­ же никаких билетов: дело улаживалось частным со­ глашением с главным кондуктором поезда .

Понемногу вагон стал наполняться и вскоре не ос­ талось ни одного свободного места. Публика была все простая, «не командировочная»: группа артельщиков заняла соседнее отделение, партия ходоков-крестьян возвращалась в родную Окуловку, семья татар проби­ ралась через Бологое на Волгу; много женщин с ма­ лыми ребятами и с бесчисленными узлами и котом­ ками .

Ровно в два часа ночи на 15 февраля поезд тро­ нулся — и шел черепашьим ходом до рассвета, часами останавливаясь на станциях, и на полустанках, и в по­ ле между ними, перед закрытыми семафорами. Све­ тало, когда мы доползли до Тосны, всего в несколько десятках верст от Петербурга. Здесь нас перевели по соединительной ветке с Николаевской дороги на Ви­ тебскую. Пассажиры об этом и не подозревали. Кон­ дуктора при нашем вагоне не было, из поездного на­ чальства никто к нам не показывался. Лишь в сере­ дине дня, когда ходоки-крестьяне стали беспокоиться, что все еще желанная Окуловка не показывается, а та­ тары соображали, что близко уже и Бологое — мы подъехали к станции Сольцы, и тут только пассажи­ рам стало известно, что мы едем по совершенно дру­ гой кружной дороге, и хотя попадем в ту же Моск­ ву, но сделав большой крюк в несколько сот верст .

Ехавшие в Москву отнеслись к этому известию спо­ койно, но те, целью которых были промежуточные между Петербургом и Москвой станции по Николаев­ ской дороге — пришли в ярость: раздались крики, ру­ гательства, слезы женщин, рев детей. Всю эту «про­ межуточную» публику высадили на станции Дно, что­ бы переправить через Старую Руссу на Бологое, а мы поехали дальше, тем же черепашьим ходом, через Дно, Ново-Сокольники, Великие Луки, Ржев — в Мо­ скву. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело де­ лается: этот путь в какую-нибудь тысячу верст мы та­ щились ровно пять суток и прибыли в Москву в ночь на 20-е февраля .

В первое же утро нашего пути Ванюха на ближай­ шей большой станции принес чайник кипятку и кон­ воиры мои расположились завтракать. Развязали за­ плечные мешки, битком набитые всяческой снедью .

В какой-такой дальний путь снарядили моих конвои­ ров — неведомо. Во всяком случае, меня тюремное начальство не снабдило никаким продовольствием. Да его и не требовалось: скорый поезд выходил из Пе­ тербурга вечером, приходил в Москву рано утром .

Кто же мог предполагать, что я пробуду в пути ровно пять суток! Весь мой продовольственный запас со­ стоял из полутора десятков леденцов .

Когда Ванюхи разложили на скамьях обильные свои припасы и стали смачно закусывать, я думал, что в их мешках имеется провизия и на мою долю. Одна­ ко, они завтракали, мне ничего не предлагали, а я не спрашивал. Видя, что завтрак подходит к концу, я вынул из чемодана кружку и попросил у одного из Ванюх налить мне кипятку, достал леденец — и по­ завтракал горячей водой с леденцом. Они молча по­ смотрели на мой завтрак, ничего не сказали и убра­ ли свои припасы. Меня это заинтересовало — я ре­ шил и впредь не обращаться к ним ни с какими про­ довольственными просьбами и посмотреть, что из этого выйдет .

В середине дня, за обедом, снова повторилась со­ вершенно такая же история: разложенные припасы, накромсанные ломти хлеба, раскупоренные банки кон­ сервов, нарезанные селедки — и полное игнорирова­ ние моего присутствия. Разница была лишь в том, что Ванюха, обратившись ко мне — без малейшего следа иронии — великодушно предложил: «Хошь кипяточ­ ку?» Я снова выпил кружку горячей воды с леден­ цом. Это был мой обед. Полное повторение этой исто­ рии и к ужину. Три кружки кипятку и три леденца были моим питанием за целый день .

Следующий день повторил картину предыдущего, с одной впрочем разницей. Во время моего «обеда»

я спросил сидевшего рядом со мной Ванюху:

— Не продадите ли мне кусок хлеба? Вот у меня двадцать рублей .

— Не, — пробурчал с набитым ртом Ванюха, — хлеба самим не хватит. Вот хошь за керенку коробку папирос?

Но от папирос я отказался — боялся курить на пустой желудок .

Так — три кружки кипятка и три леденца в день — прошло 15-ое февраля, и 16-ое, и 17-ое, и 18-ое, и 19-ое. Интересно, если бы эти парни везли меня та­ ким образом не в Москву, а во Владивосток, то в те­ чение месяцев двух пути столь же равнодушно смо­ трели бы они на мою голодовку, или в их первобыт­ ных душах шевельнулось бы, наконец, человеческое чувство?

Относился я ко всему этому юмористически, знал, что путь предстоит всего в несколько дней, и что от голодовки за такой короткий срок, да еще голодов­ ки с кипятком и леденцами, никто не умирал. Но все же на пятый день пути ослабел сильно .

Вечером 19 февраля мы были уже недалеко от Москвы. Конвоиры принялись за свой последний ужин, а я — за кружку кипятку, с последним леден­ цом. В соседнем отделении ужинали артельщики .

Один из них, седобородый, тронул меня за плечо:

— Хотите хлеба?

Очевидно, он давно уже стал замечать нечто не совсем обычное в моей системе питания. Я поблаго­ дарил и взял большой ломоть хлеба, но есть его не мог: кипяток я уже выпил, а сухой хлеб при всем моем желании не проходил в горло. Я спрятал хлеб в чемоданчик.

Мои конвоиры хмуро покосились и один из них отрывисто заметил:

— Запрещено разговаривать с арестованным!

— А морить его голодом не запрещено? — сер­ дито спросил старик .

— Не ваше дело, гражданин! Арестованный сам ничего не просил .

— Он-то не просил, а вы-то чего глазели? Ох, парни, что-то с вами в жизни будет, коли вы в моло­ дых годах столь звероподобны?

И он отвернулся .

А конвоиры молча увязали свои заплечные мешки и закурили, сплевывая на пол и о чем-то вполголоса переговариваясь. Как оказалось, темой разговора бы­ ло опасение: а вдруг арестованный нажалуется, что его пять суток голодом морили, — не вышло бы нам, Ванюхам, от этого худа?

VI .

В два часа ночи на 20-ое февраля, час в час через пять суток после отбытия из Петербурга, наш поезд дополз-таки до Николаевского вокзала в Москве. Ванюхи, никогда не бывавшие в Первопрестольной, не знавшие где находится Лубянка, а на ней Чека, не умевшие даже, как оказалось, говорить по телефо­ ну, — просили меня оказать им содействие во всем этом; они вдруг стали очень ласковыми и услужли­ выми. Довели меня до телефонной будки, я позвонил и попросил дать мне «Лубянку»; соединили .

— Алло!

— Привезли из Петербурга арестованного, — сказал я, — конвой просит выслать автомобиль для доставки .

— Звоните в областную Чеку, на Лубянку 14. —

Позвонил туда; ответили:

— Да что вы, с неба свалились, что ли? Все ноч­ ные поезда из Питера давно уже пришли .

— Мы ехали поездом особого назначения, — сказал я. — Нужен автомобиль для доставки аресто­ ванного .

— Все автомобили в разгоне, в ночной работе .

Пусть ведут его пешком .

— Да идти-то он не может .

— Болен, что ли?

— Не болен, а ослаб .

— Конвоя сколько?

— Трое .

— Пусть понесут!

Ванюхи внимательно слушали весь разговор, и услыхав «идти он не может», «ослаб» — не на шутку струхнули; им казалось, что близится час расплаты .

Все трое наперебой стали просить меня:

— Барин, уж вы нас не выдавайте, ведь это мы по глупости.. .

— Сами вы, барин, не просили, а нам и невдомек было.. .

— Вот вам крест, барин, что мы это не со зла.. .

Они думали, что чем чаще будут употреблять слово «барин», тем мне будет приятнее .

— Стыдно, ребята, — сказал я. — Ну, да что там много говорить: автомобиля за нами не пришлют, сам идти я не могу по вашей же милости, значит берите меня под руки и ведите, я буду показывать вам до­ рогу .

Ванюха и Петруха подхватили меня под руки, Гаврюха услужливо схватил мой чемоданчик — и мы поплелись на «Лубянку 14», куда заявились около трех часов ночи .

Областная Чека помещалась в обширном двух­ этажном здании в глубине большого сада, выходив­ шего на улицу. Через несколько лет на этом месте выросло многоэтажное здание областного москов­ ского ГПУ. У ворот стоял охранник с ружьем, в глу­ бине сада у входной двери — другой. Меня ввели в регистратуру. Там в одиночестве за столом восседал дежурный чекист в военной форме, пожилой, толстый и сонный армянин, — везло мне на армян.

Получив от конвоя сопроводительные документы и взятую у ме­ ня при обыске пачку бумаг и книг, он громко прочел мою фамилию и сказал с типичным акцентом:

— Ну, вот, скажи пожалуйста, наконец-то при­ ехал! Тут уже сколько дней две гражданки все хадют да хадют, тебя ищут!

Я не очень удивился, так как догадался, что В. Н .

приехала в Москву. Вместе со своей родственницей она, что ни день, ходила на Лубянку и справлялась о бесследно исчезнувшем муже .

Подписав какую-то бумагу, чекист вручил ее моим конвоирам и отпустил их. В полном восторге Ванюхи немедленно исчезли, причем один из них бро­ сил мне на прощание: «Счастливо оставаться!» — Какой иронический смысл приобретает при некото­ рых обстоятельствах обычно отнюдь не ироническое выражение!

Армянин позвонил и сдал меня вместе с сопро­ водительным пакетом другому чекисту. Тот повел меня по ряду освещенных комнат первого этажа в правый конец здания. Комнаты были уставлены сто­ лами, за ними сидели люди в военной форме, что-то писали, шумно переговаривались. У некоторых сто­ лов чинили допросы обвиняемым. Ночная жизнь ки­ пела. В Чеке, а позднее в ГПУ и НКВД, вся работа шла ночью. Лишь впоследствии я на опыте понял причи­ ны такого обстоятельства, — но об этом я расскажу впоследствии. В последней небольшой комнате стоя­ ло четыре следовательских стола, за тремя из них ве­ лись допросы. На четвертый стол, за которым никто не сидел, конвоир положил мой сопроводительный пакет, а мне предложил пройти в дверь, распахнув ее передо мною. Дверь вела во мрак. Чекист предупре­ дил: «три ступеньки!» — и захлопнул за мной дверь .

Мрак был неполный: под потолком тускло горе­ ла электрическая лампочка, но после яркого освеще­ ния следовательских комнат надо было еще приучить свои глаза к полутьме. Когда я немного огляделся, то увидел мрачный и темный полуподвал, по двум сте­ нам которого были настланы деревянные нары. На го­ лых досках спали заключенные. Их было, как я узнал утром, сорок пять человек, но что ни день, число ме­ нялось, население было очень текучее. Посредине стоял стол; вправо от двери было тусклое зарешечен­ ное окно в уровень от земли, с широким подоконни­ ком. У окна сидел на стуле какой-то человек, закутан­ ный в длиннополую шубу, хотя в подвале было со­ всем не холодно .

— Только что взяты? — спросил он меня .

— Нет, только что привезен из Петербурга, — ответил я .

— Ого! Значит важная шишка, если затребовали в Москву! Позвольте узнать вашу фамилию?

Я назвал себя, он был знаком со мной по книгам, а я в свою очередь был знаком с его фамилией: кто же не знал знаменитых московских Прохоровских ма­ нуфактур? Передо мной был последний их владелец, Иван Прохоров, молодой фабрикант с европейским образованием. Днем я его разглядел: это был человек лет тридцати, настоящий богатырь, «косая са­ жень в плечах», русский красавец с окладистой русой бородкой. Я спросил его, почему он не спит на нарах, как другие, и почему сидит в шубе, когда в подвале совсем тепло?

— По одной и той же причине, — ответил он — на нары не ложусь потому, что там вошь кипит; в шу­ бе сижу потому, что вошь меха не любит. А вот на стене и объявление висит, вы полюбопытствуйте!

Я «полюбопытствовал» — и увидел вырезанное из газеты объявление, прикрепленное к стене каким-то мрачным юмористом. В объявлении указывалось, что сыпной тиф развивается, что для борьбы с ним необ­ ходимо соблюдать чистоту, не жалеть мыла, менять почаще белье; объявление заканчивалось по больше­ вистскому трафарету: «Все как один на борьбу с вошью!» Утешительно было читать это объявление в подвале Чеки, где даже на полу под сапогами хру­ стели эти отвратительные насекомые. Прохоров ска­ зал, что вот уже третью ночь проводит он на этом стуле; впрочем полагает, что не сегодня-завтра пере­ ведут его в Бутырскую тюрьму, как и раньше быва­ ло. Я спросил его, часто ли это с ним бывало раньше;

он ответил, что этот раз — шестой, и рассказал о се­ бе целую курьезную историю .

— Месяца через три после Октября захотелось мне взглянуть — что делается на моих мануфактурах?

Пришел, окружили меня рабочие: «Иван Николаевич!

(за отчество не ручаюсь). Что же это делается? По­ смотрите — сплошной развал!» — и начали выклады­ вать про все фабричные непорядки, а потом: «Иван Николаевич, скоро ли к нам вернетесь дело налажи­ вать?» Я им говорю: «Нет, братцы, теперь ладьте де­ ло своим умом!» — и вскоре домой. Ну, разумеется, в ту же ночь меня забрали, посадили в этот подвал, на третий день перевели меня в Бутырку и там стали до­ прашивать о моей контрреволюционной агитации среди рабочих. Однако сами видят — никакой агитации я не вел, ну, через недельку и выпустили меня, стро­ го-настрого приказав, чтоб не смел совать носа в быв­ шие мои мануфактуры. Терпел я месяц-другой — сно­ ва любопытство овладело: что-то теперь там делает­ ся? Не наладилось ли? Пошел тихонечко посмо­ треть — опять прежнее: «Иван Николаевич, совсем развал, когда же вы к нам!» Конечно, опять меня забрали, опять сюда в подвал, опять в Бу­ тырку, опять выпустили. Зарекся ходить — не вытерпел: чере два-три месяца — прежняя исто­ рия. Но в последний, в пятый раз, следователь ме­ ня предупредил: «Хотя агитации никакой вы не ведете, но самое появление ваше на бывших ваших фабриках — прямая агитация. Смотрите, в следующий раз дело добром не кончится». Долго терпел я, но вот четыре дня тому назад снова не вытерпел и снова по­ пал в этот подвал. Теперь жду по старой памяти пе­ ревода в Бутырки, и чем на этот раз дело кончится — сам не знаю.. .

В тот же день Прохорова, действительно, взяли из подвала и перевели в Бутырку. Я думал, что никог­ да уже больше ничего о нем не услышу и не узнаю .

Но лет через десять, в конце двадцатых годов, при разговоре с нашим царскосельским соседом, старичком-виолончелистом Бров-Суриным, узнал я с удивле­ нием, что «Ванюша Прохоров» — его крестник и что он знает про его судьбу. Почему Чека относилась к нему столь терпеливо — понять трудно. Единствен­ ное объяснение: быть может, считались с отноше­ нием к нему рабочих бывших его мануфактур. Во вся­ ком случае, ни Чека, ни позднее ГПУ не расстреляли Ивана Прохорова, даже не сослали его, даже не вы­ слали из Москвы. В конце двадцатых годов он забо­ лел крупозным воспалением легких и скончался, чу­ десным образом избежав концлагеря или расстрела .

Доживи он до ежовских времен — ему было бы обес­ печено либо одно, либо другое .

Во время разговора он спросил меня, ужинал ли я? Услышав про мою дорожную эпопею — искренно взволновался, вытащил какие-то лепешки, указал мне на подоконное ведро с остатками ужинного борща. Не знаю, был ли этот московский подвальный борщ съедобнее петербургского чердачного, или долгоднев­ ный пост сыграл тут свою роль, но только этот жи­ денький холодный борщ показался мне вполне при­ емлемым и я с удовольствием поужинал. Или позав­ тракал? Ведь было уже четыре часа утра .

VII .

Только закончил я этот ужин-завтрак, как отво­ рилась подвальная дверь и кто-то назвал мою фами­ лию. Я поднялся по ступенькам и был ослеплен ярким светом после полутемного подвала. Меня пригласили к столу, на котором часом ранее были положены мои бумаги, за которым уже сидел просмотревший их сле­ дователь, совсем еще молодой человек интеллигент­ ного вида: вот этот мог быть студентом и уж, конеч­ но, «настоящем» не удостоверял. Так и оказалось .

Стоя у стола, он тихим голосом, чтобы не слышали другие следователи, сказал мне, что еще в универси­ тете читал мои книги, давно хотел познакомиться и очень сожалеет, что знакомство это происходит в та­ ких условиях, и что вряд ли я хорошо чувствую себя в подвале .

— Я сейчас ухожу, — прибавил он, — мое крес­ ло остается свободным. Займите его, может быть, вам удастся подремать; работа здесь скоро закончится .

Я поблагодарил и не отказался от предложения .

Спать мне не хотелось, да и не на нары же было ло­ житься. Пришлось бы просидеть на табуретке рядом со стулом Прохорова до утра. А тут, в следователь­ ской комнате, было и удобное кресло и, главное, ред­ кая возможность присутствовать при следователь­ ских допросах, которые продолжали идти своим че­ редом .

Следователь попрощался и ушел, а я уселся на его кресло и, как говорится, открыл глаза и навострил уши. За соседним столом только что начинался допрос какого-то человека вполне приказчичьей наружности .

Сесть ему не предложили, он стоял у стола в почти­ тельной позе и предупредительно отвечал на зада­ ваемые вопросы.

На вопрос, признает ли себя винов­ ным, с готовностью ответил:

— Вполне сознаюсь, согрешил против социали­ стического отечества .

Обвинялся он в том, что откуда-то достал такой «дефицитный товар», как дюжину гроссов катушек с нитками и распродавал эти катушки в розницу по спекулятивным ценам. («Ну, и что та­ кое спекуляция? Простая торговля! Ну, и кто же те­ перь не займается этим?» — вспомнились мне слова спекулянта сахарином). Этот факт установлен, обви­ няемый сознался, что согрешил против социалисти­ ческого отечества, но следователя интересовало дру­ гое: откуда и от кого именно достал обвиняемый та­ кую большую партию катушек? Тут обвиняемый стал плести явно выдуманную историю, что сам не знает, от кого достал, что он случайно познакомился с одним «человечком», который предложил ему ежедневно в полдень встречаться на углу Кузнецкого моста и Пе­ тровки. Там они встречались, обменивались товаром и деньгами.

Следователь записал это показание и по­ том сказал:

— Сегодня к полудню вы пойдете на угол Куз­ нецкого моста и Петровки. Надзор за вами будет та­ кой, что со стороны никто ничего не заметит. Если вы встретите этого «человечка» — мы вам поверим, его арестуем, а вашу участь смягчим, если не встре­ тите ни сегодня ни завтра, ни в следующие дни — значит вы все это выдумали, а тогда уж не взыщите!

Обвиняемый клялся, что встретит, найдет, пред­ ставит, с чем и был отпущен обратно в подвал. Он еще раз повторил, очевидно, понравившуюся ему фразу: «Горько каюсь, согрешил против социалисти­ ческого отечества!» Когда перед полуднем он в на­ шем подвале приготовлялся к экскурсии на поимку злоумышленника, то все повторял: «Ну, скажите на милость, ну, как же я его там встречу, когда его там и отродясь не бывало!» И тут же рассказал нам, что катушки привозит ему раз в месяц брат, заведывающий складом на нитяной фабрике в Ярославле. Вер­ нулся с поднадзорной бесплодной прогулки на Куз­ нецкий мост, ночью получил разнос от следователя, потом каждый день нарочно водили его в полдень на это место мифических свиданий с несуществующим «человечком» и совсем замучили его этим. Но вдруг на пятый день дали ему очную ставку с арестованным в Ярославле и привезенным оттуда братом .

— И от кого только могли узнать! — наивно уди­ влялся и плакался разоблаченный спекулянт .

— От тебя же, дурня, — флегматично заметил хохол-телеграфист из Нижнего Новгорода .

— Как так от меня! Н етто я следователю это говорил?

— Ни, следователю не казав, а чи нам не казав?

— Ну и что?

— Ну и то. Як ты годуешь: нам, сюди, у подвал, не пидсодили курю, щоб яйки клала?

Курица — шпион, яйцо — донос: этот тюремный жаргон сохранился еще с царского времени. Чем по­ платились достойные братья — мне неизвестно; ка­ тушечного спекулянта увели из подвала раньше меня .

За другим столом шел допрос другого рода .

Обвиняемый, бородатый мужик, ломал дурака и на все явные улики отвечал по поговорке — я мол не я, и лошадь не моя, и я не извозчик. Однако, он, дей­ ствительно, был ломовой извозчик, нанятый перевез­ ти вещи и пользуясь недосмотром хозяев, он скрыл­ ся с вещами и лишь случайно был обнаружен, а вещи обнаружены не были. С ним следователь не церемо­ нился и обкладывал его ассортиментом самых забо­ ристых ругательств, стуча по столу кулаком, угрожая расстрелом.

Тот тупо повторял все одно и то же:

«Ваша это воля, а мы неповинны» .

У третьего стола горько плакал какой-то велико­ возрастный парень, имевший неосторожность при ссоре с охранником-чекистом сказать ему: «Эх ты, советская сволочь — жандармерия!» Это было явной контрреволюцией и парню грозили немалые неприят­ ности .

По мере приближения утра допросы стали идти все более и более медленным темпом, все более и бо­ лее вяло. Следователи видимо утомлялись от ночной работы, позевывали, потягивались. Часов в шесть утра закрыл свою лавочку и ушел один из них, двое других досидели до семи часов и тоже ушли. Я остал­ ся один сидеть за четвертым следовательским столом в пустой комнате, стал подремывать и крепко заснул .

Разбудил меня в девять часов утра какой-то че­ кист в военной форме, с недоумением стоявший пе­ редо мной:

— Что вы здесь делаете?

— Сижу и сплю .

— Кто вам позволил здесь быть?

— Следователь этого стола .

— Кто вы такой? По какому делу?

Вместо ответа, я указал ему на мои документы, так и остававшиеся лежать на столе.

Он просмотрел их, пожал плечами и с прежним недоумевающим видом отрывисто сказал:

— Извольте отправляться к остальным заключен­ ным, а с товарищем следователем я сам поговорю .

И я отправился в свой подвал после столь странно проведенной ночи .

— Ну, однако и допрашивали же вас! — встретил меня Прохоров. — С четырех до девяти! Очень устали?

— Наоборот, — ответил я, — отдохнул в мягком кресле, слегка соснул и провел очень интересную ночь .

- А я все дивился, — сказал катушечный спеку­ — лянт, — что это за чудной следователь сидит: штат­ ский, никого не допрашивает, молчит и слушает .

— Вот кабы все следователи такие были! — от души вздохнул ломовой извозчик .

VIII .

Подвал давно уже проснулся, дежурный собирал­ ся идти за так называемым чаем; я стал знакомиться со своими товарищами по подвалу, в котором мне предстояло, как оказалось, провести целых пять су­ ток. Правда, за эти дни многие ушли, многие новички появились. А почему я оставался здесь пять дней — было мне непонятно: ведь меня давно уже, именно пять дней, «искали», наконец, «нашли» — так в чем же дело? Почему меня никуда не вызывают, ни о чем не допрашивают? Почему мой любезный студентследователь как сквозь землю провалился? — я его больше не видел и ничего о нем больше не слышал .

Потом выяснилось, что все это происходило от «ма­ леньких недостатков механизма» еще только оформ­ лявшейся Чеки: на «Лубянке 14» рассматривались лишь мелкие дела, мое же дело было в руках следо­ вателя по особо важным делам, находившегося в до­ ме через улицу. Но если я мог из Петербурга в Москву ехать пять суток, то нет ничего удивительного и в том, что мое «дело» в течение пяти дальнейших дней не могло перейти через улицу, из дома 14 в дом 11 .

И если бы не одно случайное обстоятельство, о ко­ тором расскажу ниже, то я мог бы просидеть в этом подвале не пять, а пятью пять дней. Об этом — речь впереди, а пока два слова о делах и людях в нашем подвале за это время с 20 по 25 февраля .

Прохорова увезли в Бутырку; я остался наслед­ ником единственного находившегося в подвале стула и провел на нем пять бессонных ночей. После пяти дней без еды — пять ночей без сна: это было новое и довольно острое впечатление. Первые две ночи я ни на минуту не сомкнул глаз, на третью ночь усталость взяла свое и я крепко заснул — и тут же свалился со стула. Приходилось только дремать, «клевать но­ сом», и тут же просыпаться от стука двери, вызо­ вов на допросы, разных ночных инцидентов. Так, на­ пример, на четвертую ночь мой полусон-полубодрствование были прерваны необычным шумом: в под­ вал ввалилась толпа в восемь человек, мужчин и жен­ щин, с ругательствами мужчин — и наперебой, с чи­ сто южным темпераментом, стали мне, единственно не спящему, рассказывать о постигшем их злоключении .

Это не были «нувориши» — НЭП’а тогда еще не су­ ществовало, — это были упитанные и хорошо одетые коммунисты из среднего слоя власть имущих, какиенибудь начальники отделами по старой терминоло­ гии, жены их были в потрясающих манто и шляпках .

После театра они целой компанией отправились на чьи-то именины, изрядно там выпили и, выйдя на улицу, имели несчастье столкнуться с такой же ком­ панией подвыпивших чекистов и их дам сердца; име­ ли неосторожность затеять с ними уличную ссору, перешедшую потом в драку. Рассвирепевшие чекисты при помощи милиции отправили своих уличных вра­ гов не в милицейский участок, а в свое чекистское царство, обещая показать им кузькину мать, и втолк­ нули их в наш подвал. Мужчины негодовали, кричали, потрясали своими партийными билетами, жены пла­ кали, упрекали мужей и с брезгливостью смотрели на проснувшихся обитателей нашего подвала; потом понемногу успокоились и уселись на краю нар. Я по­ советовал им внимательно рассмотреть, на что они садятся. Разглядев стада ползающих насекомых, да­ мы с визгом, а мужчины с ругательствами вскочили на ноги и простояли так, плача, ругаясь и причитая, до утра, когда всех их освободили. Вперед наука — не спорь с чекистами!

Ночи были трудные, а дни шумные. Уводили одних, приводили других. На пятый день нас, длитель­ ных жильцов подвала, осталось наперечет. Увели спекулянта-катушечника, увели молодого извозчика, увели и многих других; на смену приходили новые люди, рассказывали о своих бедах, ругались, негодо­ вали или трусили. Всего не расскажешь. За эти дни более всех понравился мне спокойный хохол-теле­ графист из Нижнего Новгорода: с добродушным украинским юмором рассказывал он, как дошел он до жизни такой.

Давно мечтал он съездить на отпуск в Москву — вот и приехал: прямо с поезда зашел к родственникам, а у них на квартире оказалась засада:

«от-це и влип я»! Хозяина квартиры обвиняли в том, что у него — явочное место для эмиссаров Колчака из Сибири, вот телеграфист и попал в их число .

«Я кажу: я-ж нэ з Сибири, я — з Волги, а оны мене: а як-жешь и приехать з Сибири до Москвы, як не чрез Волгу? Бачите, яко дило!»

Хохол этот был бессменным дежурным по подва­ лу и признанным нашим старостой. Часов в девять утра уходил он с конвойным на кухню за кипятком;

в полдень — туда же за ведром борща, который по­ вторялся и на ужин в шесть часов вечера. Хлеба да­ вали вдвое больше, чем на петербургском чердаке — по четверть фунта в день; зато мисок не было и ели все мы, водружившись ложками и разбившись на оче­ редные группы, стояли вокруг ведра и черпали из не­ го буроватую свекольную жижу. Ни мясным, ни се­ ледочным наваром жижа эта не пахла, зато давали ее вволю: нехватало одного ведра, можно было полу­ чить и второе. Утром и вечером на обязанности ста­ росты лежало выносить неизбежную тюремную «па­ рашу», а днем — составлять постоянно меняющиеся списки заключенных для подчисления хлебных ра­ ционов .

Из кого состояла вся эта подвальная толпа? На­ половину из таких «политических», как Прохоров или хохол-телеграфист, наполовину из уголовников в ро­ де спекулянта-катушечника или ломового извозчика .

В центре Чеки, на «Лубянке 2», были сосредоточены более крупные политические дела, с ней мне пред­ стояло познакомиться много позднее; а пока что — я застрял в текучей толпе этого подвала и не знаю, сколько бы еще просидел в нем, если бы не одно слу­ чайное обстоятельство, как я упомянул уже выше .

В ночь на 25 февраля я обычно сидел и дремал на своем стуле. К слову сказать — стул этот не мог спасти меня от кишевших и на полу отвратительных насекомых, но все же на мне было их не такое коли­ чество, как на обитателях нар. Было уже за полночь, когда в соседней следовательской комнате послыша­ лись более шумные, чем всегда, голоса.

Через неко­ торое время дверь в подвал распахнулась и чей-то го­ лос прокричал:

— Имеющие сделать заявление — к комиссару!

Я «имел сделать заявление», и так как сидел я на стуле у самой двери, а остальные спали на нарах, то я первый и вышел в следовательскую комнату. Посе­ редине ее группа чекистов окружала комиссара, кото­ рого я сразу узнал: это был сам Дзержинский, возглавитель Чеки: мне приходилось встречать его и в 1917-ом и в 1918-ом году. Я назвал себя и сказал, что «имею сделать заявление» .

Заявление мое заключалось в том, что вот уже скоро две недели, как был я арестован в Петербурге по совершенно дикому обвинению, был везен в диких условиях пять суток из Петербурга в Москву, и в ди­ ких условиях продолжаю сидеть пять дней в этом подвале, кишащем насекомыми. Думаете ли вы, что это — достойное обращение с русским писателем?

И могу ли я надеяться, что вы распорядитесь немед­ ленно расследовать это дело?

Дзержинский сдержанно ответил, что ему извест­ но мое дело, что оно уже закончено следствием и что мое пребывание здесь является непонятным для него недоразумением. Он вынул записную книжку, чтото отметил в ней и сообщил, что завтра же я буду вы­ зван к следователю по особо важным делам, товари­ щу Романовскому .

Я удовлетворился этим ответом, мы сделали друг другу полупоклон, — и я вернулся в подвал, откуда уже тянулся хвост «имеющих сделать заявление» .

IX .

Наступило и «завтра», 25-ое февраля. Утро про­ шло, как обычно, прошел и обед; начинало уже тем­ неть — никто меня никуда не вызывал. Я уже думал, что придется еще неопределенное время ожидать в подвале решения своей участи, несмотря на записную книжку товарища комиссара, как вдруг, около шести часов вечера, меня вызвали в следовательскую и пред­ ложили собираться «на допрос». Конвоир с ружьем уже дожидался. Мы пошли, конвоир предъявлял стра­ жам дверей и ворот ордера на пропуск; мы вышли на Лубянку, пересекли ее наискось, вошли в подъезд че­ тырехэтажного дома, охраняемый часовым с ружьем;

предъявили пропуск и ему. Поднялись на третий этаж, конвойный приоткрыл дверь какой-то комнаты, ска­ зал: «заключенного доставил!» — и пропустил меня в комнату, а сам остался стоять на часах в коридоре у двери .

Следователь по особо важным делам, товарищ Романовский, поднялся из-за стола и встретил меня буквально с распростертыми объятиями.

Он знал, что руки я ему не подам, а потому и не пытался протянуть свою, но с театральным жестом распростертых рук, точно хотел обнять меня, он воскликнул:

— Ну, наконец-то! Вот уже сколько дней, как мы вас по всей Москве ищем, а вы затерялись, точно иголка в сене! Где мы только вас не переискали: и в центральной Лубянке, и в Бутырке, и в Таганке, и в Лефортове.. .

— Незачем было далеко ходить, — сказал я. — Вот уже скоро неделя, как я сижу на Лубянке 14 в под­ вале, наискось от вас.. .

— Да, да, теперь мы знаем, но это только счаст­ ливый случай, что товарищ Дзержинский увидел вас там вчера. Нам и в голову не приходило, что вас мог­ ли оставить в этой клоаке!

Недурное признание! Видно, были еще весьма ве­ лики «маленькие недостатки механизма» — не только потому, что возможна была в сердце Москвы такая чекистская клоака, но и потому, что человек мог за­ теряться среди этих клоак, как иголка в сене .

Товарищ Романовский с изысканной любезно­ стью предложил мне сесть и театральным жестом при­ двинул стул. Вообще в нем было много актерского .

Я уверен, что до революции он играл роли первого любовника во второстепенных провинциальных теат­ рах. Человек еще молодой, черные волосы до плеч, пышный галстук, синяя пиджачная пара, нечто назой­ ливо актерское в жестах и интонациях. Он, видимо, играл теперь новую в своем репертуаре роль — лю­ безного следователя, но, конечно, тут же мог обра­ титься в следователя трагического, завращать глаза­ ми, застучать кулаками, взреветь рыкаловским басом .

Сегодня роль его была идиллическая .

— Мы очень, очень огорчены, что все так слу­ чилось. Мы поторопились: вызвали вас в Москву, а вскоре выяснилось, что этого совершенно незачем было делать. Но раз вы уже в Москве, то давайте оформим все до конца. Нам известны ваши петер­ бургские показания (папка с моими бумагами лежала перед ним на столе), может быть, вы пожелали бы что-либо к ним прибавить?

— Нет, не имею такого желания .

— И прекрасно! Все это дело теперь уже закон­ чено, виновные понесли должную кару, а в вашем не­ участии мы уже убедились. Сейчас составим обыч­ ную анкету, напишем маленький протокольчик, вы дадите нам небольшую подписку — и вы свободны!

Мне поручено заверить вас, что таким недоразуме­ ниям вы впредь подвергаться не будете и сможете свободно и спокойно работать на благо нашей социа­ листической родины!

Почти слово в слово, как катушечный спекулянт!

Les beaux esprits se rencontrent.. .

Началась обычная процедура анкеты, следователь быстро заполнил «протокольчик» допроса, в кото­ ром я подтверждал свое петербургское показание о том, что ни о каком заговоре левых эсеров ничего не слышал (да и слышать не мог, ибо его не было) и что политикой вообще не занимаюсь. С этим всем было быстро покончено, оставалось дать «неболь­ шую подписку», текст которой был уже написан; сле­ дователь предложил мне ознакомиться с ним.

Не мо­ гу теперь через столько лет привести его текстуаль­ но, но главный смысл его был таков:

Нижеподписавшийся обязуется — ни в какие пар­ тии и контрреволюционные организации не вступать, ни в явной, ни в скрытой форме противосоветской агитации и антимарксистской пропаганды не вести, оказывать всемерную поддержку при разоблачении известных ему контрреволюционных элементов об­ щества .

Последний пункт сильно смахивал на завуалиро­ ванное предложение стать «сексотом» — секретным сотрудником — Чеки. Я сказал следователю, что в такой форме подписка эта для меня неприемлема.

Он сыграл огорченное недоумение и спросил, в какой же форме я могу дать это необходимое для них обяза­ тельство? Я предложил ему — опять-таки привожу не текстуально, но твердо помню основные пункты — следующее заявление:

Я, писатель такой-то, вел, веду и буду вести ис­ ключительно литературную работу, политикой не за­ нимаюсь; в партии никогда не входил и впредь вхо­ дить не собираюсь. Что же касается направления ли­ тературной работы, то, не будучи марксистом, не мо­ гу ручаться за совпадение ее с официальным миро­ воззрением; но для пресечения нежелательных идей­ ных направлений существует РВЦ (Революционная Военная Цензура, — другой тогда еще не было), ко­ торой и надлежит блюсти интересы правительственной точки зрения .

Следователь Романовский долго меня уговаривал подписаться под его редакцией, и в ответ на мой ка­ тегорический отказ — театрально развел руками, ска­ зал — «ну что же с вами поделаешь!», и согласился на мою формулировку. Этим была исчерпана вся на­ ша беседа, продолжавшаяся не больше часа. Стоило из-за этого везти меня в Москву, морить голодом пять суток в вагоне, кормить мною пять суток насе­ комых в грязном подвале, и вообще весь огород го­ родить!

Окончив всю процедуру, следователь сложил взя­ тые у меня при обыске бумаги и книги в пачку и вру­ чил мне, пожелав успешно продолжать «Антроподи­ цею». (Уверен, что слова этого он также не понимал, как и петербургский следователь).

Потом он при­ бавил:

— Для вашего освобождения нужны еще кое-ка­ кие формальности, а сейчас уже вечер. Уж извините, вам придется у нас провести еще одну ночь, но даю вам слово, что завтра в 10 часов утра вы будете на свободе .

Написал какой-то ордер, позвал из-за двери кон­ воира, в его присутствии официально простился со мной (кивнул головой, я ответил тем же), сказал:

«Можете увести арестованного». Конвойный повел меня в недалекий путь к месту последнего ночлега .

И не думал я, что ночлег этот мог бы стать послед­ ним в буквальном смысле этого слова .

X .

Толстый армянин-чекист сидел на обычном сво­ ем месте за столом регистратуры. Он отпустил кон­ войного, взяв у него ордер, бесстрастно поглядел на ордер и на меня, непонятно сказал: «Ну, сегодня харашо спать будешь!» — и велел вызванному звонком охраннику сопровождать меня. Тот повел меня не в правое, а в левое крыло здания. Мы прошли цепью полупустых и полутемных комнат, только последняя была ярко освещена и в ней за столом с бумагами сидела за стаканами чая целая семья чекистов-латышей: седоусый старик, человек средних лет, третий помоложе и мальчишка лет пятнадцати, все в воен­ ной форме, с револьверами в кобурах. Это были дед, сын и два внука, как я узнал из их полурусского, полулатышского разговора между собой. Нехватало здесь для полноты коллекции только бабушки и ма­ тери в этой почтенной чекистской семье. Перегово­ рив между собой, они велели моему конвоиру вер­ нуться в подвал, где я просидел столько дней, и при­ нести оттуда мой чемоданчик. Через несколько ми­ нут он принес его и вручил мне. Тогда мальчишкачекист встал, загремел ключами и открыл металличе­ скую дверь в место уготованного мне «последнего ночлега». Я полагал, что это будет такой же мрач­ ный подвал, перешагнул через порог — и увидел пе­ ред собой нечто совсем другое .

Ярко освещенное матовым шаром под потолком помещение. Окон нет. Пола нет, — то есть он есть, но не на уровне пола комнат всего этажа, а метрами четырьмя ниже; десятка полтора ступеней крутой витой лестницы вели вниз. И стены и пол — израз­ цовые и блещут чистотой. На уровне обычного пола всего этажа — узкая, с ажурной решеткой металли­ ческая галерейка вокруг всех четырех стен комнаты .

Не знаю, что раньше было в этом помещении — ка­ кая-нибудь несгораемая кладовая банка или страхо­ вого общества: в старом справочнике Москвы мож­ но узнать, что было в царские времена в этом здании на Лубянке 14 .

Спустившись вниз по крутой лестнице, я очу­ тился на изразцовом полу помещения, которое и под­ валом называть не приходилось, слишком оно было для этого светло и парадно. Внизу, вдоль всех четы­ рех стен, было устроено десятка полтора деревянных стойл, отделенных друг от друга стенками. В каждом стойле — нары, на них тюфяк и набитая сеном по­ душка. Посередине — небольшой квадратный стол и несколько табуреток. Пять человек сидели вокруг стола и пили чай; я пришел шестым .

Навстречу мне приветливо поднялся пожилой че­ ловек невысокого роста с широкой бородой, отреко­ мендовался «старостой нашего корабля» и предло­ жил принять участие в чаепитии. Я пожал руки осталь­ ным путешественникам, представился им и уселся за стол, радушно угощаемый «чем Бог послал». Спро­ сил старосту, где я нахожусь и что это за привиле­ гированное тюремное помещение .

— Действительно, привилегированное, — сказал он, — разве вы о нем ничего не слышали? Это — Ко­ рабль Смерти .

— Какой Корабль Смерти?

— Значит, ничего не слышали. Корабль Смер­ ти — помещение для смертников, приговоренных к расстрелу и ожидающих окончательного решения своей участи .

— А вы?

— И я, и все мы — здесь смертники. А раз вы сюда попали.. .

Должен признаться — кусок остановился у меня в горле. Староста осторожно стал расспрашивать о моем деле, за что я попал сюда, когда и как меня судили. Я рассказал им короткую свою эпопею, вклю­ чая и недавнюю беседу со следователем Романовским .

Староста недоверчиво усмехнулся:

— Две недели тому назад обвинили в контррево­ люционном заговоре, а завтра утром на свободу! Это­ го в Корабле Смерти при мне не бывало. Уводят все больше ночью. Если скажут «с вещами» — значит пе­ реводят куда-нибудь, если «без вещей» — ну, зна­ чит... На днях увели «без вещей» троих, «с веща­ ми» взяли только одного с неделю тому назад, да и то ночью .

— А сами вы, — спросил я старосту, — давно здесь сидите?

— Второй месяц пошел, — ответил он мне .

В голове у меня все перепуталось. «Даю вам слово, что завтра в 10 часов утра будете на свобо­ де» — а Корабль Смерти! Быть может, актер Рома­ новский играл заранее выученную роль, а теперь бар­ хатно посмеивается, воображая себе мое положение и вспоминая, как он меня одурачил? Может быть, «дело» мое вовсе не закончено? А может быть, и сов­ сем закончено? А что если, действительно, в 10 ча­ сов утра или вечера — «без вещей»?.. Конечно, все это нелепость. Суда надо мной никакого не было, но и то сказать — какие там суды в эпоху чекистско­ го террора! А с другой стороны, — все это слишком невероятно и нелепо. Может быть, следователь Рома­ новский и вправду хотел только предоставить мне с удобством провести «последнюю ночь» в Чеке? Бла­ годарю за такое внимание! Ночь на стуле во вшивом подвале казалась мне теперь недосягаемым идеалом!

Должно быть, все эти мысли ясно читались на моем лице, так как староста мягко сказал:

— А вы бросьте думать обо всем этом и положи­ тесь на судьбу: думами тут делу не поможешь .

Я последовал его совету, постарался «бросить ду­ мать» и принялся за прерванное чаепитие. Но не мо­ гу сказать, чтобы «бросить думать» мне удалось. О чем бы я ни говорил, в подсознании все время одна и та же мысль: Корабль Смерти! Чтобы заглушить ее, я стал расспрашивать спутников по кораблю, дав­ но ли они свершают в нем свое плавание и как в него попали. Должен признаться, что смутно помню все их рассказы: слушал вполуха, думая о своем. Но все же кое-что доходило до сознания и осталось в памяти .

Вот только фамилии начисто забыл .

Староста — бухгалтер в каком-то большом уч­ реждении — и в царские времена и в революционные был одинаково далек от какой бы то ни было поли­ тики. Как-то пришел к нему уезжавший на время в Сибирь знакомый и попросил приютить его чемодан с особенно ценными для него вещами, который он боялся оставить в своей холостой комнате. Уехал — и исчез, а вскоре к бухгалтеру нагрянули ночные го­ сти, произвели повальный обыск, забрали чемодан и его самого. Держали на Лубянке 2, подвергали стро­ жайшим допросам, обвиняя в принадлежности к ши­ роко разветвленной контрреволюционной «колчаков­ ской» организации, эмиссаром которой был его зна­ комый, а он, бухгалтер, якобы был московским явоч­ ным центром этой организации. Не к нему ли попал в засаду и мой хохол-телеграфист? Я спросил — ока­ залось: к нему! На его постоянные уверения, что он ни сном ни духом не причастен к этому делу, отве­ тили кратко: «Все равно расстреляем», и отправили ждать решения своей участи — в Корабль Смерти .

Молодой солдат, партийный эсер, принимавший участие в восстании какого-то из волжских полков, — в Самаре? в Саратове? После подавления восста­ ния — бежал, скрывался, был пойман. Если не рас­ стреляли сразу, то лишь оттого, что требовали точ­ ного указания, где находятся другие, тоже скрыв­ шиеся и еще не пойманные главари восстания, с ко­ торыми он якобы был связан и в бегах. Указать он не мог, — думали, что не хотел, — сказали: «Не ми­ новать тебе расстрела!» и посадили — в Корабль Смерти .

Тоже молодой человек, называвший себя анархистом. После разгрома советской властью анархи­ стов в Москве, в апреле 1918 года, он скрылся в про­ винцию и организовал там анархистские группы с боевыми заданиями. Чем его идейный анархизм от­ личался от простого бандитизма — в кратком раз­ говоре я усвоить не мог; во всяком случае, после нескольких удачных «эксов» (экспроприаций), груп­ па его была «ликвидирована» и он сравнительно не­ давно очутился — в Корабле Смерти .

Четвертый — матрос, хмурый и неразговорчивый .

Его рассказа о себе совсем не помню. Помню только, как он вскользь бросал отрывочные фразы: «Ничего, всех не перестреляют!», или: «Пожди, мы еще себя покажем!» Когда ровно через два года вспыхнуло Кронштадтское восстание, я вспомнил этого матроса с его уверенным «мы». Сидел и в петербургском ДПЗ и на «Лубянке 2».

С месяц тому назад ему сказали:

«Ну, теперь скоро!» и отправили — в Корабль Смерти .

Наконец, пятый — истовый старик крестьянин, староста какого-то подмосковного села, в котором очень «безобразничал» поставленный из Москвы «комиссар». Мужики долго терпели, безрезультатно жаловались, но однажды «комиссар» был убит выстре­ лом из ружья в окно. Виновного не нашли, старосту взяли как заложника, сказали: «Найдем виноватого — тебя отпустим, а не то — не взыщи!» — и вот теперь сидит он в Корабле Смерти .

А шестой — я. Какими судьбами попал я в Ко­ рабль Смерти, что мне предстояло впереди? Дейст­ вительно ли, это моя «последняя ночь» (какая бес­ смыслица думать об этом!), или это только любезная услуга, чорт бы его побрал, следователя Романов­ ского?

Как будто бы в ответ на эти мои мысли староста сказал: «Утро вечера мудренее» — и предложил всем нам ложиться спать .

XI .

Улегся в указанном мне стойле на соломенном тю­ фяке, — надеялся наверстать пять бессонных ночей .

Насекомых здесь не было (кроме тех, что я принес с собой). Тюфяк, по сравнению с жестким стулом, был мягкий. Сверху засаленной подушки я положил по­ лотенце — и собирался заснуть. Не тут-то было!

Соседи мои крепко спали. Я изумлялся внешнему спокойствию этих людей, каждый из которых в лю­ бую минуту ночи мог ждать вызова «без вещей» .

Я был уверен, что мне не грозит подобная участь и то не мог заснуть.

А впрочем — кто ее знает, чекист­ скую юстицию! Могут и расстрелять безданно и бес­ пошлинно, а потом объявят в газетном сообщении:

«Подвергнут высшей мере социальной защиты за уча­ стие в левом эсеровском контрреволюционном заго­ воре». Поди, опровергай! Через два с половиной го­ да так и расстреляли поэта Гумилева за участие в за­ говоре монархическом. Кратко сообщили об этом в газетах — и верь на слово!

На «капитанской рубке» — так звали галерейку над нашими головами — стал мерно ходить, отбивая шаги и позвякивая ружьем, часовой — все из той же латышской семейки: сперва дед, потом через два ча­ са его сменил младший внук, потом старший, потом их отец, — а я все еще не спал, тщетно уговаривая себя попытаться заснуть. Матовый шар под потол­ ком ярко освещал наш «трюм» — так назывался наш подвал — и тоже мешал приходу сна. И яркий свет, и ночные часовые были для того, как мне объясни­ ли утром, чтобы «смертники» не могли покончить самоубийством... Мне рассказали за чаем, что та­ кой же Корабль Смерти находится и на Лубянке 2, но только там он значительно обширнее и времена­ ми густо заселен. Когда нехватает места на том Ко­ рабле, присылают на этот .

Латыши-часовые безостановочно ходили или присаживались на стул в углу галерейки; матовый шар неистово светил; навязчивая идея безустанно сверлила мозг. И все-таки я к самому утру забылся сном — и проснулся от шума шагов и голосов: пасса­ жиры трюма уже встали и готовились к чаю. Чеки­ сты-латыши перестали ходить по капитанскому мо­ стику: этим они занимались только ночью. Встал и я, но голова была в тумане .

Пили чай и разговаривали спокойно, тем более, что ночь — опасное время — миновала.

Староста на­ писал что-то на клочке бумаги и, подавая его мне, сказал:

— Знаете что, ведь и невероятное иной раз слу­ чается: а вдруг вас сегодня и взаправду выпустят?

Тогда просьба к вам: вот номер телефона моей же­ ны — не позвоните ли вы ей? Скажите только, что здоров и пока жив. Если вам не трудно.. .

— Труда здесь нет, — ответил я, пряча запис­ ку, — а только после наших вчерашних разговоров мало что-то верится, что я сегодня выйду на свобо­ ду. Вот и десять часов уже скоро.. .

— Кириллов день еще не прошел, — улыбнулся староста, показывая этой цитатой из Алексея Толсто­ го, что и он не чужд литературного образования .

И чуть только произнес он эти слова, как наверху от­ ворилась дверь и латышский мальчишка-чекист с ка­ питанской рубки прокричал в трюм мою фамилию, прибавив:

— Собираться... с вещами!

В регистратуре сидел все тот же вечный армянин, спросил меня: — «Хорошо спал?», исполнил все анкетные формальности, вручил удостоверение на право выезда из Москвы и — что еще важнее — ордер на право ухода из Чеки. В яркое солнечное утро 26 февраля вышел я на улицу. С большим трудом — и голодовка и бессоница сказались — доплелся до дома одних знакомых и застал там и В. Н. Отмылся в ванне, отоспался, подкормился, так что на следую­ щий день мог уже простоять часы в очередях за би­ летами. В последний день февраля вместе с В. Н. по­ кинули мы Москву, на этот раз не в товарно-пасса­ жирском, а оба в скором поезде, и 1-го марта были уже дома в Царском Селе .

Целых пятнадцать лет после этого меня не трогали и позволяли, хоть и на больших тормозах, двигаться в литературе. Нс видя все, что творилось кругом, я нико­ гда не верил в прочность своего дома, построенного на песке: знал, что для ГПУ я — «идеолог народниче­ ства» и убежденный противник марксизма, хотя бы противник и с заткнутым ртом. Ждали только случая, искали только повода, только предлога, а когда уси­ ленно ищут, то чаще всего и находят .

Но все это было еще впереди: двадцать лет от первой тюрьмы до второй прошло, пятнадцать лет до третьей тюрьмы осталось. И если первая тюрьма была только веселым предисловием, а вторая — ни­ чуть не веселым введением, то третью и последующие тюрьмы можно охарактеризовать старинной русской поговоркой: «раньше были только цветочки — ягод­ ки будут впереди» .

Май 1944 год .

Кониц .

ЮБИЛЕЙ*)

–  –  –

I .

Литература — жизнь, но жизнь — не литера­ тура .

Да, но в то же время (и именно потому) жизнь умеет создавать такую мелодраматическую литера­ турщину, что в повести или романе никто не пове­ рил бы плохой выдумке и неудачному домыслу столь вяще изломившегося автора. Поэтому часто, боясь «литературы», умудренные авторы ограничиваются лишь «оттенками», сознательно или бессознательно утончая жизнь: писатель должен-де давать “rien que la nuance”, ибо “tout le reste est littrature” .

A вот сама жизнь — она поступает не по-дека­ дентски, она не боится самых нарочитых и грубых ли­ тературных эффектов; она, вместо «оттенков», пре­ подносит изумленным зрителям такой необузданный тяп-да-ляп, что любо дорого смотреть, а тем паче — самому переживать. Всё это думалось мне в связи с устроенным жизнью празднованием моего житей­ ского и литературного юбилея в 1933 году — и рас­ сказ об этом праздновании будет очень удачным (ибо *) Писано в Саратове, в ссылке, в 1934 году .

«продиктованным жизнью самой») введением к тем житейским и литературным воспоминаниям, которые я всё еще собираюсь написать .

В очаровательной книге «Жизнь Бенвенуто Чел­ лини», им самим написанной, есть такое всегда восхи­ щавшее меня место:

«Все люди всяческого рода, которые сделали чтолибо доблестное или похожее на доблесть, должны бы, если они правдивы и честны, своею собственной рукой описать свою жизнь. Но не следует начинать столь благого предприятия прежде, нежели минет со­ рок лет... Вспоминаю о кое-каких благих отрадах и коекаких неописуемых бедствиях, каковые, когда я обора­ чиваюсь назад, ужасают меня удивлением, что я до­ стиг до этого возраста пятидесяти-пяти лет, с како­ вым, столь счастливо, я, благодаря милости Божьей, иду вперед» .

Так вот, не единожды после революции, когда мне как раз минуло сорок лет («не следует начинать столь благого предприятия прежде»...), садился я пи­ сать воспоминая.

Однако, подобно одному чеховско­ му герою, никак не мог пойти дальше первой фразы:

«Я родился в...». И не потому не мог пойти дальше (каюсь), чтобы меня останавливала мысль — «а кому это интересно, когда и где именно ты родился?»; и не потому тоже, что не сделал в жизни ничего «доблест­ ного или похожего на доблесть». Кто из нас посмеет назвать свою жизнь — доблестной? Довольно и того, если она была просто честной; а если к тому же она была еще и интересной, то такому человеку и перо в руки. А у кого же могла быть неинтересна жизнь в нашу водоворотную эпоху? Нет, смело садись, бери перо и пиши: «Я родился в...» .

Однако не писалось. И житейская суета-сует ме­ шала, и не было какого-то последнего толчка, власт­ но усаживающегося за письменный стол.. .

Вот уже минуло мне и пятьдесят лет, пора бы оглянуться назад. Вот пришел и 1933 год, когда, еще раз говоря словами Челлини, «я достиг до этого воз­ раста, пятидесяти пяти лет», — год для меня вдвойне знаменательный: год двойного моего юбилея, лите­ ратурного и житейского. Литературного — потому, что ровно тридцать лет назад, в январе-феврале 1903 года, написал я первые строки первой моей книги;

житейского — потому, что ровно тридцать лет назад, 20 января, а по новому стилю — 2-го февраля 1903 года, была наша с В. Н. свадьба. Вот мы и собирались, праздновать 2-го февраля 1933 года наш тридцатилет­ ний двойной юбилей. Но как же быстро прошли эти тридцать лет!

Вот осенью 1906 года выходит первая моя кни­ га — и я «вхожу в литературу». Так как в ней прохо­ дит вся следующая жизнь, то не здесь вспоминать об этом, хотя и есть о чем вспомнить. Блестящий период расцвета русской литературы и искусства начала XX века прошел перед глазами, с лучшими его предста­ вителями и выразителями судьба дала мне возмож­ ность стать в близкие и дружеские отношения .

Семья, дети, друзья, литература, искусство, обще­ ственная деятельность победы и поражения, жизнь, полная борьбы. Пусть это был только быт, пусть под­ линные события пришли позднее, но одни и те же люди связали быт с событиями. Быт, люди и собы­ тия — вот поэтому три части будущих моих воспо­ минаний .

И вот пришли события: война и революция; пол­ ное неприятие первой, полное приятие второй, снова победы и поражения. Не здесь об этом рассказывать, но есть о чем порассказать, есть о чем вспомнить. По­ том — напряженная работа пять лет (1919-1924) в «Вольфиле» — «Вольной философской Ассоциации», о чем рассказываю в другом месте*); потом — ра­ бота над Салтыковым и работа над Блоком, о чем ) В предисловии к книге «Оправдание человека» .

скажу ниже: обе были в разгаре, когда подошел 1933 год. Можно бы и подвести итоги .

Худо ли, хорошо ли, работал тридцать лет, но на­ писал два десятка томов и работал честно; худо ли, хорошо ли, жил, но прожил жизнь интересно; есть что благодарно вспомнить, есть чему (и кому) благо­ дарно поклониться. И если жизнь эстетически закон­ чена и справедлива, то и этот двойной юбилей мой должна она ознаменовать (для меня) чем-либо, отме­ чающим новую веху на жизненном пути. А жизнь — внутренне всегда справедлива, или, говоря по-книж­ ному, всегда действует она по непреложным законам субъективного телеологизма: в этом и заключается ее справедливость.. .

С такими «подсознательными» думами и чувст­ вами встретили мы с В. Н. наступивший новый 1933 год, год двойного нашего юбилея. Казалось бы — че­ го проще: ознаменуй сам для себя этот юбилей тем, что примись, наконец, за книгу воспоминаний. Не тут-то было! Как раз в 1933 год вступал я в разгаре увлекательной двойной работы, поглощавшей всё мое время. Так как работа связана (как вскоре оказа­ лось) с юбилейными моими празднествами 1933 года, то здесь надо сказать два слова и о ней .

После смерти Александра Блока десять лет соби­ рал я материалы, связанные с его поэтическим твор­ чеством, так что когда осенью 1930 года «Издатель­ ство Писателей» в Ленинграде предложило мне соста­ вить план полного собрания сочинений Блока и ре­ дактировать его — я охотно принял это предложе­ ние. В течение двух лет вышли первые семь томов, за­ ключающие в себе всё поэтическое наследство Алек­ сандра Блока; в течение 1933 года должны были вый­ ти остальные пять томов, соединяющие в себе всю его прозу. Большую работу эту я мог выполнить в такой сравнительно короткий срок только потому, что все эти два года деятельно помогал мне в ней приятель мой, Дмитрий Михайлович Пинес, прекрас­ ный и тонкий знаток Блока, а кроме того, и исключи­ тельно сведующий библиограф. Все эти два года (1931-1932) он почти каждый день самоотверженно приезжал ко мне в Детское — бывшее Царское — Село, где мы работали над хранившимися у меня на дому рукописями Блока. Два тома прозы тоже были уже в наборе к началу 1933 года. И мне казалось, что две­ надцатитомное собрание сочинений Блока — не пло­ хой литературный памятник, которым я ознаменовал свой тридцатилетний литературный юбилей. Правда, под сильным давлением одного высокого учрежде­ ния — ГПУ — и при подобострастном «чего изволи­ те» двух его сотрудников, «пролетписателей» Чумандрина и Лаврухина, возглавлявших правление «Изда­ тельства Писателей», это издание весною 1932 года было кастрировано: из него были вырезаны все уже набранные, а отчасти и отпечатанные фактические примечания мои (около 50 печатных листов), заклю­ чающие в себе до пяти тысяч неизвестных строк из черновиков стихотворений Блока. Но подробней об этом — ниже .

Вторая большая работа, которой я был занят в это же время, была связана с творчеством Салтыко­ ва-Щедрина. Над этим писателем работал я с 1914 года, хотя и с перерывами, изучая сперва первопе­ чатные тексты, а позднее — рукописи и архивные материалы. В 1925 году мне было предложено Госу­ дарственным Издательством прокомментировать юби­ лейное шеститомное собрание избранных сочинений Салтыкова; труд этот занял у меня два года и резуль­ татом его были 30 печатных листов комментариев к основным салтыковским циклам. После всей этой мно­ голетней работы я счел себя достаточно подготов­ ленным для большой монографии о жизни и твор­ честве Салтыкова-Щедрина; первый том ее вышел (с большими препятствиями) в 1930 году, второй и тре­ тий тома подготовлялись (без больших надежд) к печати, а тем временем в том же году в «Издатель­ стве Писателей» вышла собранная мною небольшая, но острая книжка — «Неизданный Щедрин». Но вот осенью 1931 года Государственное Издательство пред­ ложило мне составить план издания полного собра­ ния сочинений Салтыкова и принять ближайшее уча­ стие в его редактировании. План был составлен, ра­ бота началась; к 1933 году она была на полном ходу .

И мне думалось, что и эти работы — моя моногра­ фия и многотомное собрание сочинений Салтыко­ ва — были не плохими литературными памятниками тридцатилетнего моего литературного юбилея .

Блок и Салтыков (какие, однако, полюсы!) — вот в какой напряженной работе встретил я 1933 год .

Итак — работа была напряженная, мне было не до воспоминаний, не до юбилеев. К тому же, не при­ мыкая к официальной идеологии, я не мог подверг­ нуться мытарствам официального юбилея — и сла­ ва Богу! Знаю я эти юбилеи, навидался, в устройстве одного из них сам принимал близкое участие (Фе­ дора Сологуба, в 1924 году) — благодарю покорно!

«Юбилей — репетиция похорон», сказано про такие юбилеи с надгробными (то-бишь приветственными) речами; а кому же весело присутствовать на репети­ ции собственных похорон! Нет, лучше в одиночестве и радостном труде провести этот день 2 февраля 1933 года, чтобы вечером, за стаканом вина, благодарно вспомнить минувшее тридцатилетие жизни и работы, чокнуться с В. Н. за прошлое и бодро встретить бу­ дущее, каким бы оно ни пришло .

Но тут-то и начались юбилейные празднества .

II .

Весь день 2 февраля я с увлечением работал в своем кабинете — сперва над гранками VIII тома сочи­ нений Блока, потом («отдых есть перемена работы») над материалами VIII тома сочинений Салтыкова. Ча­ сов в 9 вечера, довольный рабочим днем, закончил я работу, чтобы за стаканом чая, в тихом уюте отпра­ здновать вдвоем с В. Н. общий наш юбилей .

В это время пришли гости — престарелый писа­ тель Вячеслав Шишков с молодой женой, — «на пять минут», по какому-то бытовому делу.

Они уже соби­ рались уходить, когда я сказал:

— Хоть вы и торопитесь домой, а придется вам остаться, когда вы узнаете, какой у нас с В. Н. сегод­ ня день .

И, переглянувшись с В. Н., рассказал им, полушу­ тя, о двойном нашем юбилее .

Гости ахнули: им «молодоженам», показались чуть ли не невероятными тридцать лет нашей семей­ ной жизни; да и тридцать лет литературной работы — тоже «впечатляющее» число. Сели мы вокруг само­ вара и бутылки вина, чокнулись — и уютно провели этот юбилейный вечер. Вячеслав Шишков между про­ чем спросил, почему мы этот наш юбилей держали в секрете от друзей и знакомых, надо-де было устро­ ить широкое и многолюдное чествование .

— А вот погодите, — сказал я, — чествование еще может состояться. Уйдете вы домой, ляжем мы спать, а тут как раз явится тетка с поздравлениями .

«Теткой» прозвали мы в небольшом писатель­ ском кругу — ГПУ, а поводом к этому послужили две строчки из поэмы «Комсомолия» замечательного поэ­ та земли русской Безыменского:

Комсомол — он мой папаша, ВКП — моя мамаша.. .

Этот запоминающийся дистих, без ведома автора очаровательно пародирующий пародию Глеба Успен­ ского («который был моим папашей, который был моим мамашей»...) как-то, к случаю, позволил мне ска­ зать, что хотя не у каждого из нас есть трехбуквенная мамаша, но зато у каждого имеется трехбуквенная тетка ГПУ; еще Фамусов о ней знал, грозя сослать дочь — «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!»

Визита этой тетки я не удостаивался с 1919 года, но за последние ночи она усиленно навещала моих близких и далеких знакомых. В конце января аресто­ ван был упомянутый выше Д. М. Пинес, к большому ущербу для издания томов прозы Блока и библио­ графии о нем; были взяты и, кроме него, два-три зна­ комых — всё бывшие эсеры, правые и левые; но тог­ да же арестованы были в Царском Селе и еще знако­ мые, не имевшие никакого отношения к политическим партиям. Один из них, Г. М. Котляров, библиотекарь Академии Наук, милый человек и любитель-шахма­ тист, нередко заходивший ко мне сыграть в шахматы партию-другую; второй, писатель А. Д. Скалдин (автор острого романа «Странствия и приключения Никоди­ ма старшего») в последний раз был у меня два года то­ му назад. Я не поверил своим ушам, когда вскоре уз­ нал (уже в апартаментах тетеньки), что оба они аре­ стованы за принадлежность к моему «кружку». И хо­ тя никакого кружка не было — обоих их сослали в Алма-Ату. Но всё это еще впереди .

На слова мои Вячеслав Шишков рассмеялся и ска­ зал, что таких совпадений в жизни не бывает .

— Если даже и допустить, что тетенька нанесет вам визит (чему я не верю), то уж сегодняшнюю ночь вы будете во всяком случае спать спокойно: такое юбилейное совпадение слишком невероятно, его не встретишь даже в плохом романе неумелого автора .

Жизнь — умнее .

— Дорогой мой, она — смелее, — ответил я — литература — жизнь, но жизнь — не литература .

Далее — смотри первые строки этой части: то, что я сказал тогда, я записал теперь .

Около полуночи мы проводили гостей, посидели и поговорили еще немного, а в половине первого я потушил у себя в кабинете электричество и собрался было заснуть. В это время в саду раздался лай Сулхана (чудесный друг дома, дворянин-гордон), потом топот многочисленных ног по лестнице, потом стук в дверь. Стало смешно: хотя я только что и отстаивал «жизнь» против «литературы», но, сказать по правде, никак не думал, что окажусь таким блестящим про­ роком и что тетка явится с поздравлениями именно в эту ночь .

Наскоро одевшись, я вышел в переднюю и встре­ тил вышедшую из своей комнаты В. Н .

— Все-таки явилась! — сказала она .

Спросив для проформы — «кто там?» и получив ожидавшийся ответ, я открыл дверь и был* поражен количеством юбилейных поздравителей, явившихся под командой молодого гепеушника, оказавшегося особоуполномоченным секретно-политического отде­ ла ГПУ, неким Бузниковым .

Несомненно, что секретное (для меня) политиче­ ское преступление мое было очень велико, раз понадо­ билась целая армия для обыска, а потом и конвоиро­ вания. Одни, во главе с Бузниковым, заняли мой каби­ нет, другие — комнату В. Н., третьи отправились в сад обыскивать дровяной сарай. Что там могло у меня храниться? — пулеметы? склад бомб? печатный ста­ нок? — Не знаю, да и вообще ничего не знаю о по­ дробностях обыска, так как Бузников попросил меня не покидать кабинета, где он уселся за мой письмен­ ный стол, раскрыл ящики и занялся чтением лежащих на столе и в ящиках писем и бумаг .

Я закурил трубку, сел в кресло и просидел, не вста­ вая, все время шумного обыска — до пяти часов утра .

Курил, молчал и думал. Очень о многом думается в такие часы ночного обыска .

И вот первая, юмористическая мысль: что если бы тетенька знала о двойном моем юбилее — явилась ли бы она именно в эту ночь, или нанесла бы свой визит несколькими ночами раньше или позже? Думается, что юбилейные соображения не остановили бы ее, скорее наоборот: а, ты празднуешь свои тридцатилет­ ние юбилеи? ну, вот, и я явлюсь поздравить тебя в эту самую ночь и создам эстетически-законченную рамку для дальнейших юбилейных празднеств .

А обыск шел своим чередом. Входили и выходи­ ли разные тетушкины адъютанты, пугливо косясь на десяток больших книжных шкапов с десятками тысяч книг — работы-то сколько предстоит! Спрашивали — где чердак? где дровяной сарай? Спускались в подвал, ходили по саду. В комнате В. Н. работа тоже кипела: опустошали ящики комода, рылись в белье, переворачивали матрацы. Одним словом — все по старой, классической форме, так хорошо известной .

Все это было мало интересно, ибо слишком из­ вестно. Горазде интереснее было мне следить не за людьми, возбуждавшими только жалось, а за живот­ ными, молчаливо присутствовавшими всю ночь при обыске. Это были — пес Сулхан и кот Мишка .

Читая житейские воспоминания художников сло­ ва, не один раз удивлялся я — как мало места отво­ дится в них четвероногим друзьям человека. Да и во­ обще — велика ли посвященная им художественная литература? Из наших писателей только один Миха­ ил Пришвин вплотную и любовно подошел к «психо­ логии собаки». Не художникам за такую тонкую те­ му лучше и не браться. И все-таки не могу не рас­ сказать здесь о друге дома Сулхане, так как глубоко поразило и тронуло меня его поведение в эту мою юбилейную ночь .

Бенвенуто Челлини в красочном своем жизнеопи­ сании рассказывает, как сидел он в римской тюрьме св. Ангела, а пес его разделял с ним одиночество каме­ ры. Ночью пришли тюремщики и палачи вести Бен­ венуто на казнь, — и вдруг пес, всегда добродушный, с яростью бросился на вошедших; они едва отбились от его нападений .

Сулхан вел себя совершенно иначе. Добрейший, но всегда настороженный и враждебный к незнако­ мым людям (как и подобает уважающему себя цепно­ му псу, спускаемому с цепи на ночь), он и теперь, при первом появлении юбилейных поздравителей, кинул­ ся на них с грозным лаем, но обнюхав среди них зна­ комого соседа, обывателя-понятого, молча ворвался вместе с поздравителями в комнаты, подбежал ко мне, и все пять часов обыска (удивительно!) простоял у моего кресла не двигаясь, уткнув нос в мои колени и поджав хвост. Люди входили, выходили, хлопали дверью, разговаривали — он ни на что не обращал ни малейшего внимания, и это поразительно отличалось от его обычного поведения. Каким это верхним со­ бачьим чутьем учуял он, что на долю хозяина выпало юбилейное чествование?

Но если уж рассказал я об этой трогательной со­ бачьей интермедии, то отчего бы заодно не расска­ зать о случившейся тут же юмористической интерме­ дии кошачьей? Тем более, что о «психологии кош­ ки», существа куда более сложного, чем собака, нет ровно ничего в художественной литературе.. .

Не для восполнения пробела, а просто потому, что к слову пришлось, скажу я здесь о нашем чудес­ ном черном Мишке, ласковом и нежном со своими, но гордом и самолюбивом, как и всякий уважающий се­ бя кот. Он спал на отоманке в моем кабинете и не обратил никакого внимания ни на вошедших с шумом чествователей, ни на своего друга и приятеля Сулхана. Ночь подходила уже к концу, когда один из гепеушников бросил на отоманку какую-то пачку бу­ маг, слегка задевшую Мишку. Мишка медленно встал, выгнул спину, презрительно обвел глазами всех при­ сутствовавших, затем отправился, задрав хвост, в угол к камину, и тут он — вежливейший и воспитаннейший кот, за все четыре года своей жизни всегда просив­ шийся выйти в сад, — с демонстративным громом и шумом свершил crimen lesae majestatis, после чего величественно прошествовал к двери и попросился выйти .

Мне, конечно, совестно за введение этих интерме­ дий — слегка сентиментальной собачьей и вполне непристойной кошачьей, — но из песни слова не выки­ нешь, а юбилейная ночная кантата включала в себе и такие ноты. К тому же я рассказываю теперь то, о чем думал тогда, и в мои серьезные и несерьезные мысли тех часов входило все то, о чем пишу теперь .

III .

Юбилейная ночь подходила к концу. Часам к пя­ ти утра теткины сыны собрали большой мешок писем и рукописей; никогда в жизни не подозревал я, что являюсь обладателем такого большого количества не­ легальной литературы. Что было в этом мешке — для меня это до сих пор покрыто мраком неизвестно­ сти. Случайно знаю, что взяты были со стола все пи­ сьма ко мне такой серьезной преступницы, как Вера Фигнер; взята была обработка для сцены «Истории одного города», сделанная Евг. Замятиным; взят был, конечно, и мой дневник за годы революции, на девять десятых — чисто литературный, без которого я уже не смогу теперь в своих воспоминаниях написать как следует об Александре Блоке, Андрее Белом, Сологу­ бе, Есенине, Клюеве, о многом другом (тогда это пи­ салось под свежим впечатлением). Взято было все без всякой описи — и, повторяю, я до сих пор не имею представления о том, какие же пудовые историко-ли­ тературные материалы перешли из моего архива в ар­ хив тетушки. Но все это — в порядке вещей .

Затем — мне было любезно предложено соби­ раться в путь. Кабинет был опечатан. (В скобках ска­ зать — через два месяца он был без всякого повтор­ ного обыска распечатан в один прекрасный апрель­ ский день). В. Н. наспех приготовила мне чемодан­ чик с необходимыми вещами и вышла проводить меня до автомобиля, поджидавшего в липовой алее перед домом. Это был так называемый (всюду — от Моск­ вы до Владивостока) «черный ворон»: тюремная без окон камера на автомобильных колесах. Кстати ска­ зать: месяца через три я встретил в Москве, в Лубян­ ском изоляторе, человека, арестованного за то, что он сказал на улице: «А вот и черный ворон едет». Оче­ видно, термин этот не является официально утверж­ денным. Попрощавшись с В. Н., я сел в эту тюрем­ ную камеру в сопровождения трех конвойных с вин­ товками, — как и где ехала остальная армия и ее пред­ водители мне неизвестно. — Ворон каркнул и поле­ тел .

Менее, чем через час, влетел он в просыпающий­ ся город: слышны стали звонки трамваев, грохот ко­ лес о мостовую.

Потом — плавный ход по торцам:

значит едем по Загородному проспекту, пересекаем Невский; еще через несколько минут круто заворачи­ ваем: Шпалерная и ДПЗ (Дом Предварительного За­ ключения, в просторечии — предвариловка). Ворон прилетел в свое гнездо и привез корм воронятам .

На третий этаж, в регистратуру. Там дежурный, слегка уже уставший от кипучей ночной работы, за­ полняет обычный анкетный лист; затем приглашают в соседнюю комнату для производства личного обы­ ска, и нижний чин со скучающим видом (сколько де­ сятков раз в ночь надо проделывать все то же самое!) приступает к процедуре .

Но тут — маленькое лирическое отступление. Ров­ но через сутки, во время первого «допроса», следова­ тель Лазарь Коган (вместе с упомянутым выше Бузниковым ведший мое «дело») без всякой иронии сооб­ щил мне, с каким «глубоким» уважением они ко мне относятся; они вполне готовы предоставить мне те исключительные условия, которыми три года тому на­ зад пользовался академик С. Ф. Платонов во время своего пребывания в ДПЗ. Он сидел не в камере, а в отдельной комнате со всеми удобствами; и даже (да­ же!) у него в шкапчике стояла бутылка водки — в ви­ ду его многолетней привычки выпивать рюмочку пе­ ред обедом.. .

От всех предлагаемых льгот я категорически отказался; но не без юмора часто проводил потом па­ раллели между собой и «академиком Платоновым», — и первую параллель я провел бы, если бы знал ее тог­ да, в первые же минуты пребывания в ДПЗ, в комнате личного обыска .

Скучающий нижний чин тщательно осмотрел спер­ ва все содержимое чемоданчика — и конфисковал та­ кие опасные предметы, как кашнэ, роговой фрукто­ вый ножичек, запасную вторую трубку и, наконец, са­ мый чемоданчик; к этим вещам он присоединил и зо ­ лотое обручальное кольцо, предложив мне снять его с пальца. Золотое пенснэ почему-то не подверглось конфискации. Затем он отрывисто сказал: «Раздень­ тесь догола!», и по мере того, как я раздевался, внима­ тельно осматривал и ощупывал платье и белье. Кон­ трабанды не оказалось; но с брюк моих он срезал стя­ гивающий их сзади клапан с застежками: у заключен­ ного не должно быть «ничего острого». Это, конеч­ но, верх идиотизма, нисколько не мешающий постоян­ ным случаям самоубийства в тюрьме. И мало ли «ост­ рого» может найтись у заключенного, начиная с ос­ колков оконного стекла, которое так не трудно бес­ шумно выдавить в камере!

Пока происходил медлительный осмотр платья и белья, я сидел в этой весьма прохладной комнате в виде арестованного Адама.

Когда же осмотр кончил­ ся, то нижний чин все тем же скучающим тоном (бед­ няга) сказал мне:

— Встаньте! — Откройте рот! — Высуньте язык!

(Чорт побери, что же я мог туда спрятать? Но даль­ ше пошло еще неожиданней) .

— Повернитесь спиной! — Нагнитесь! — Пока­ жите задницу!

— Раздвиньте руками задний проход! — Повер­ нитесь лицом! — Поднимите...!

Древние греки в своих комедиях не только не ста­ вили здесь трех точек, но даже снабжали персонажей хора огромными «двумя точками с запятой» (говоря словами Пушкина). Под ними, действительно, можно было бы пронести любую контрабанду. Но в нашей советской действительности!? Решительно недоуме­ ваю. Но факт остается фактом: et voil o la contre­ bande va-t-elle se nicher!

И еще недоумеваю: как же было дело с «акаде­ миком Платоновым»? К нему отнеслись со столь же «глубоким уважением»? Во всяком случае юбилей­ ное чествование мое было закончено на этот раз реми­ нисценцией из Аристофана. Я оделся и был отведен в предварительную камеру ожидания, размером два на два шага, где и просидел без всякой еды с шести утра до двух часов дня .

Немного прерву рассказ о дальнейших юбилей­ ных чествованиях и вообще о тюремном быте следу­ ющими арифметическими соображениями, которыми я забавлялся в этой камере «два на два». ДПЗ, наби­ тый до отказа, вмещает в себе единовременно до 3000 обитателей*); можно считать, что состав этот, вечно текущий, полностью обновляется 3-4 раза в год (кто сидит — месяц и два, кто — полгода и более). Таким образом, цифрою в 10.000 человек преуменьшенно оп­ ределится приблизительное число ежегодно-прохо­ дящих через этот изолятор (вероятно — гораздо боль­ ше). Кипучая деятельность учреждения, населяюще­ го ДПЗ и прочие четыре подобных же «дома» в Пе­ тербурге их временными обитателями, продолжается после революции уже лет пятнадцать. Умножив де­ сять тысяч на число «домов» (пять) и на число лет (пятнадцать) — преуменьшенно, вероятно, исчислим, что за это время через эти «дома» прошло три чет­ верти миллиона человек. А если — тоже преумень­ шенно — предположить, что у каждого из них было в семье только три-четыре человека, тесно связанных *) Примечание 1939 года: Тысяча девятьсот тридцать седь­ мой и восьмой годы показали, что эта детская цифра нуждается в прибавлении еще одного нуля .

с каждым «сидельцем», то общее число людей, кров­ но затронутых существованием в Петербурге ДПЗ и прочих подобных «домов», определится умножением трех четвертей миллиона на четыре. Получим в круг­ лых числах — 3.000.000, число, с избытком покрыва­ ющее количество жителей в нашей северной столице .

Один безвестный депезетовский поэт — впрочем я знаю его фамилию — следующим четверостишием охарактеризовал такое положение дел, когда каждый обыватель города либо был, либо будет временным гостем в этом «доме»:

On nous dit que l’homme propose, On nous dit que Dieu dispose;

Proposez ou disposez — Tous nous sommes en De-Pe-Ze .

Все это — шутка, но за ней кроется и вполне серьезное соображение, а именно следующее: в каж­ дом большом городе СССР (да и в каждом малом) имеется такое учреждение и такие дома отдыха, всегда переполненные. Через восемь месяцев мне при­ шлось познакомиться с таким же учреждением в Но­ восибирске: целый квартал! многоэтажные домины!

кипучая деятельность! В Саратове — то же самое .

О Москве я уж и не говорю .

Помножьте же петербургские три миллиона чело­ век на число крупных центров СССР, да и вообще на все города, уменьшая каждый раз эти три миллиона пропорционально числу жителей города — и вы по­ лучите десятки миллионов людей. Иначе говоря — это явление типичнейшее, охватывающее добрую по­ ловину населения нашей страны. Цифра достаточно импозантная. И при этом — никем до сих пор у нас в СССР не зарисована типичнейшая бытовая сторона такого явления! Как жаль, что до сих пор ни один подлинный художник не прошел личным опытом че­ рез этот быт, чтобы потом красочно зарисовать его для потомства. «Балтийско-Беломорский канал» — казовая сторона; но где же и кем же зарисована его же обратная и просто бытовая сторона? Какая бога­ тая тема, какой богатый фон для повести, для рома­ на! Конечно, такой роман нельзя было бы напечатать в настоящую минуту, но он остался бы в наследство будущему бесклассовому (и значит и бесцензурно­ му?) обществу .

Но — на нет и суда нет. Материал все же остается богатейший. Вот почему я, совсем не художник, все же хочу подробно записать этот быт — такой харак­ терный, такой всеэсэсэсэрский и такой в то же время исключительный. Конечно, я смогу описать его толь­ ко очень розовыми красками — в виду того «глубо­ кого уважения», с которым ко мне относились (и при­ мер которого уже дан выше). Но все же можно пред­ ставить себе и более общий случай, сделав поправку на обычное «неуважение». Впрочем, пожалуй, и по­ правки делать не надо: ведь ясно, что когда я говорю «уважение» или «юбилей», то, по Чехову, произношу это, как «издевательство» .

IV .

Итак, сначала — исключительно о «быте», и лишь потом — о самом моем «деле» .

В два часа дня за мной пришел некий чин (ужас­ но скучающий вид у всех у них) и повел меня вну­ тренними переходами в канцелярию, где ему дали бумажку с «направлением»; затем он повел меня в святая святых — в самый ДПЗ, построенный еще при Александре II, по последнему слову тогдашней тюремной техники. Подробно описывать это зда­ ние — не приходится: оно ни в чем не изменилось за эти десятилетия и слишком часто было уже описано в ряде воспоминаний политических заключенных прежнего времени. Поэтому лишь в двух словах .

Всем известно, что на Шпалерную выходит лишь «фальшивая стена», являющаяся стеной коробки, в ко­ торую заключено само тюремное здание. Шагах в де­ сяти от этой стены воздвигнута уже настоящая стена с пробитыми в ней (железными) дверьми одиночных камер. По всем этажам бежит паутина металлических галереек (в шаг шириной), до верху забранных про­ волочными сетками. Узенькие ажурные лестнички, по восемнадцать ступенек, в разных местах перекинуты от этажа к этажу, от галерейки к галерейке. Над че­ твертым этажом — потолок, являющийся, однако, по­ лом для следующего этажа, за которым есть и еще один. Эти этажи — пятый и шестой, — так называе­ мый «первый корпус», для особо строгого содержа­ ния преступников нераскаявшихся, к которым отно­ сятся без «глубокого уважения»: там месяцами сидят на голодном пайке (300 грамм хлеба, болтушка к обе­ ду и ужину, три раза в день кипяток), без свиданий, без передач, без прогулок, без книг и в строгом оди­ ночестве. Сидят по полгода и больше. Нижние четыре этажа — так называемый «второй корпус», где чаще всего в одиночных камерах сидят по двое, а в зимние месяцы перенаселенности — и по‘ трое, и по пятнад­ цати человек. Здесь, обычно раза два-три в месяц, раз­ решаются свидания, четырежды в месяц — передачи (по строго нормированному списку), прогулки (пят­ надцать минут в день), книги (четыре тома на камеру в десятидневку), табак и спички, и даже газеты. Кро­ ме того, здесь выдается усиленный «политпаек», за­ ключающий в себе 400 грамм хлеба, обед из селедоч­ ной болтушки и каши, такой же ужин, 600 грамм са­ харного песка в месяц, 25 грамм чая, четыре кусочка мыла и три коробки спичек. Mein Liebchen, was willst du noch mehr?

Меня ввели в камеру № 7 первого этажа (всех та­ ких камер в обоих корпусах — около трехсот), где сидел изможденный юноша, отныне мой «сокамер­ ник». Но о нем и о другом юноше, через месяц сме­ нившем первого — потом, теперь же о внешнем и о быте. Кстати: об общих камерах, с многими десятка­ ми обитателей, ничего не говорю, потому что не при­ шлось побывать в них .

Впрочем, ниже пробел этот восполнится — в Москве и Новосибирске .

Размер камер — приблизительно одинаков: восем на четыре шага. Впрочем, полугодом позднее я сидел в третьем и четвертом этажах, где размер был семь на три шага. Против двери — окно; подокон­ ник — на высоте подбородка человека среднего ро­ ста — идет вверх под углом градусов в 30-40; за ним — двойная рама окна с массивной чугунной ре­ шеткой; окно снаружи забрано железным щитом по­ чти до самого верха, так что свет проходит через узкую серпообразную щель. Кто же не помнит карти­ ны Ярошенко в Третьяковской галерее, с заключен­ ным, влезшим на приставленную к окну табуретку (или стол?), чтобы сквозь щель окна и железного щита взглянуть на свет божий? Впрочем — никаких «движимых» столов в камерах ДПЗ нет: к стене при­ делан опускной железный столик-доска, размером с квадратный аршин, и небольшое, тоже опускное, же­ лезное сидение. Если в камере сидят двое и более, то по числу сидящих прибавляются и деревянные табу­ ретки. Около стола — высокая колонка парового отопления. На другой стене — железная койка с тю­ фяком из стружек, поднимающаяся на день; вторая железная койка, если в камере сидят двое, становится под первую на день, а на ночь отодвигается к проти­ воположной стене. Около двери — двухярусная же­ лезная полочка для продуктов и посуды; последняя состоит из металлической мисочки, деревянной ложки и объемистой кружки для кипятка. В углу около окна — «уборная», рядом — небольшая раковина с во­ допроводным краном. Над столиком, на пол-аршина над ним, электрическая лампочка; рядом с нею — обширный печатный лист с изложением прав и обя­ занностей заключенного. Жаль, что нельзя было за­ помнить наизусть этот продукт тюремного творчест­ ва. Наконец — чтобы кончить началом, — массивная, обитая железными листами дверь, в которой на вы­ соте полуроста прорезана деревянная форточка — путь общения заключенного с миром сменяющихся дежурных; несколько выше, на высоте роста, проре­ зан «волчок» или «глазок», закрывающийся снаружи;

в него через каждые 10-15 минут круглые сутки за­ глядывают уныло бродящие от камеры к камере де­ журные, сменяющиеся трижды в сутки. Около две­ ри — кнопка звонка (вы подумайте) для вызова де­ журного по коридору .

Все это — внешняя обстановка. Теперь — о вну­ треннем быте. В шесть часов утра (может быть, в семь — заключенному иметь часов не разрешается) дежурный обходит камеры, стучит в двери и про­ возглашает: «Вставать»! Не успеешь одеться, как гре­ мит форточка, в нее просовывается щетка и совок для собирания сора. Пол подметен, щетка и совок отданы, можно и умываться. Тут снова гремит фор­ точка и дежурный просовывает 400 грамм хлеба — дневной паек. Вскоре и еще раз гремит форточка: при­ несли кипяток, который наливают в вашу кружку, куда вы предварительно уже опустили несколько пы­ линок чаю (выдававшийся «чай» был неизменно чай­ ной пылью). Итак — чаепитие. Мудро дели свой хлеб­ ный паек, чтобы не увлечься утренним аппетитом и не остаться без хлеба к ужину. С чаепитием надо торо­ питься: уже раздаются шаги специальных «прогуль­ щиков», стук в двери и возгласы: «Готовься к про­ гулке!». Каждый «прогульщик» ведет на прогулку одновременно две камеры, причем дело дежурного — следить (по данным ему спискам), чтобы заключен­ ные по одному и тому же «делу» не вызывались «про­ гульщиком» одновременно. Шествие: впереди гусь­ ком двое (или трое) заключенных из одной камеры, за ними — «прогульщик», за ним — двое (или трое) заключенных из другой камеры. Выходят на внутрен­ ний двор тюрьмы .

Двор этот — сколько раз измерял я его шага­ ми! — имеет сто шагов в длину, шестьдесят в шири­ ну. Слепые, забранные щитами окна камер выходят на этот двор. Зрелище исключительно. Стены с этими окнами «покоем» закрывают двор; в восточной стене — по 24 окна в каждом из всех шести этажей, в север­ ной по шестнадцати окон, в южной — по четыр­ надцати; западная стена, замыкающая куб, более раз­ нообразного вида: в ней есть и обыкновенные окна — канцелярии, коридоров, следовательских ком­ нат. Боюсь, что я здесь перепутал румбы компаса, но не в них и дело. Посредине двора, но ближе к север­ ной стене — место для прогулок, асфальтированное и обнесенное сквозным зеленым забором в сажень вы­ соты, представляющим собою правильный восемнад­ цатиугольник, периметр которого равен 120 шагам, а, значит, диаметр — около сорока шагов. В середине этой загородки — деревянная восьмиугольная баш­ ня, приземистая и толстобрюхая, 45 шагов в перимет­ ре; над ней — конусообразный колпак, защищающий от стихий дежурного красноармейца с винтовкой в руке .

В этой загородке, в каждой половине ее, должны описывать эллипсы «гуляющие». Камера от камеры на расстоянии не меньшем десяти шагов. В полном молчании, не обмениваться никакими знаками с гуляю­ щими во второй половине загородки двумя другими «камерами». За загородкой, по мощеному булыжни­ ком двору, в это же время совершают прогулку еще и еще «камеры», так что одновременно гуляет до де­ сяти камер, двадцать-тридцать человек. Много раз видел я на таких прогулках заключенных по моему же «делу» — Д. Ж. Пинеса, А. И. Байдина, А. А. Гизетти (о которых — ниже), и считаю это маленькими недостатками механизма: заключенные, конечно, не дожны видеть друг друга .

Это верчение на одном месте двадцати-тридцати человек вокруг оси — толстобрюхой башни — каждый раз заставляло меня вспомнить картину М. В. Добужинского «Дьявол»: посредине огромной, с собор ве­ личиной, тюремной камеры возвышается гигантский мохнатый паук с огненными глазами и в маске. Между мохнатых лап его маленькие люди замкнутым кругом совершают свою прогулку. Здесь, вместо паука, воз­ вышалась башня с караульным, а маска — совершенно не нужна: во всех режимах, при всяком строе под ней скрывается одна и та же сущность — лицо государ­ ства. Художник метил, конечно дальше: тюремная ка­ мера — мир, заключенные — человечество, маска пау­ ка — Дьявол. Но, гуляя по двору ДПЗ, охотно сужи­ ваешь смысл этой картины .

«Прогульщик» сидит у ворот загородки и погля­ дывает на часы-браслет: срок прогулки — четверть часа, потом — обратным порядком в камеры. Уже во­ семь-девять часов утра: кипучая утренняя жизнь за­ кончена, теперь до ночи камера предоставлена самой себе. Впрочем — незадолго до обеда — развлечение:

открывается форточка и дежурный просовывает в нее навощенную плоскую щетку; асфальтированный пол камеры должен быть натерт ею до блеска. Заключен­ ные превращаются в полотеров; сверху, справа и сле­ ва слышится шарканье щеток о пол .

В полдень — кормление заключенных. Открыва­ ется форточка, в нее подаешь металлическую мисоч­ ку и тут же получаешь ее обратно, изобильно напол­ ненную чаще всего — селедочной болтушкой; на­ столько изобильно, что иногда большой палец дежур­ ного омывается этой селедочной жижей. За все пре­ бывание мое в ДПЗ четыре раза — не шутите! — был мясной суп. Это можно было заключить из того, что он не пах ни селедкой, ни треской (тоже иногда попа­ давшей в меню «супа»). Суп съеден — или вылит в «уборную», смотря по аппетиту и по вкусу заключен­ ного. Надо успеть вымыть под краном мисочку, что­ бы получить второе блюдо — почти всегда пшенную размазню без малейшего признака масла и в коли­ честве, далеко не столь изобильном, как первое блю­ до. Еще раз гремит форточка: кружка кипятка. Обед кончен .

После этого заключенный имеет право лечь на кровать. Во все прочее время дня не то что лежать, но и сидеть на кроватях строго воспрещается. «Мерт­ вый час» продолжается полтора часа, потом дежур­ ный снова обходит камеры с возгласом: «Вставать!» .

Затем — надо ждать ужина. Чаще всего в это время появляется некий нижний чин, открывающий фор­ точку с приятным сообщением: «Газеты!». У кого есть деньги — может купить. Денег при себе разрешается держать до пяти рублей, остальные должны лежать «на текущем счету» в канцелярии ДПЗ и заключен­ ный может их выписывать через «корпусного» по ме­ ре надобности .

В шесть часов вечера — ужин: повторение обе­ денного блюда и кипяток. Получающие «политпаек»

пользуются привилегией иметь и к ужину — два блюда, то есть ту же селедочную болтушку на пер­ вое. Не знаю, как другие «политзаключенные», но ни я, ни мои «сокамерники» никогда не пользовались этой привилегией .

День подходит к концу. В девять (может быть в десять?) часов вечера дежурный обходит камеры, возглашая: «Ложиться спать!». Минут через десятьпятнадцать он снова обходит камеры, заглядывает в «глазок», чтобы убедиться, улеглись ли заключенные, и тушит свет (выключатель — разумеется на наруж­ ной стене камеры). «Тюрьма погружается в сон»... Че­ рез каждые десять минут дежурный зажигает свет, смотрит в «глазок» и снова щелкает выключателем — тушит свет. И так всю ночь до утра. А кроме того на­ до сказать, что «тюрьма погружается в сон» — выра­ жение шаблонное беллетристическое и ни мало не отвечающее тюремной действительности: ночь — как раз самое оживленное время в жизни ДПЗ .

То и дело раздается отовсюду лязг ключей и гро­ lo i хот открываемых и захлопываемых дверей: заклю­ ченных водят на допросы, происходящие почти исключительно ночью. Число допросов — варьируется в широких рамках: меня, например, допрашивали в течение первых трех месяцев — шесть раз, а осталь­ ные месяцы я просидел в dolce fa r niente днем и в нетревожимом сне ночью. А вот технического дирек­ тора завода «Большевик» (с этим измученным чело­ веком я провел полночи и день в мае месяце в Моск­ ве) в течение четырех месяцев допрашивали, по его подсчету, сто три раза, то есть сто три ночи. Немудре­ но, что каждую ночь в ДПЗ со всех сторон беспре­ станно слышатся возгласы дежурных «к допросу!», топот шагов, звон ключей и выстрелы захлопываемых дверей. Жизнь бьет ключом. Где уж тут — «тюрьма по­ гружается в сон».. .

V .

Чай, обед, ужин, сон. Но чем же заполняется вре­ мя заключенного между этими размеренными вехами ежедневного обихода?

Говорю, конечно, только о жизни «второго кор­ пуса», где есть книги, и газеты, и прогулки, и переда­ чи, и свидания. В условиях «первого корпуса», где ни­ чего этого нет, где жизнь течет в условиях строгой изоляции, где единственным развлечением являются ночные допросы — о какой «жизни» можно говорить?

Надо иметь большой запас «внутренних ресурсов», чтобы выдержать такой искус. Нечему удивляться, если неприспособленные люди после немногих меся­ цев, а то и недель такой изоляции — совершенно па­ дают духом, теряют самих себя и готовы на допро­ сах показать, что угодно. Бывают случаи и нервных заболеваний, и душевных расстройств, и покушений на самоубийство .

Как-то раз, в августе, когда я «сидел» уже много месяцев совсем один, был болен, не ходил на прогулки и почти весь день лежал (по предписанию врача) — пришло мне от скуки в голову испробовать, как про­ веду я ровно неделю добровольной самоизоляции .

У меня было много книг, каждый день покупал я две газеты — и, казалось, тем труднее будет выдержать этот искус. Однако я справился с ним легко, как ни тянуло каждый день заглянуть в свежую газету (я их потом просмотрел залпом — четырнадцать газет в один день), и думаю, что мог бы продолжать свой искус ad libitum .

Но это — исключительно благодаря хорошей па­ мяти и разнообразию «внутренних ресурсов». Вот как я проводил время все эти семь дней, мысленно «задернув траурной тафтой» полку с непрочитанными книгами и газетами .

Между утренним чаем и обедом я «занимался классиками». Когда-то, в гимназические годы, я знал наизусть — от первого стиха до последнего — все «Горе от ума» и значительную часть «Евгения Онеги­ на». Интересно было, через сорок лет, вновь сделать попытку припомнить наизусть максимум из них. Два утра занимался я этим — и не замечал, как пролетало время. Остальные пять «утр» ушли на стихотворения Пушкина, Боратынского, Лермонтова, Тютчева, Фе­ та — вплоть до Бальмонта, Сологуба, Брюсова (по­ эму «Царю северного полюса» до сих пор помню на­ изусть), Белого, Блока — и дальше вплоть до Клюева и Есенина. Запас казался неисчерпаемым, особенно если прибавить поэтов, от Гомера и Горация до Бод­ лера и Верлена — и сколько еще других. А попытка воскресить в памяти мастерскую конструкцию объе­ мистых романов Диккенса! А вообще вся мировая ли­ тература!

После такой «утренней зарядки» можно было доб­ росовестно заснуть в послеобеденный «мертвый час» .

Время до ужина я употреблял потом на осуществле­ ние юмористического замысла — самому «написать роман» («написать» — разумеется в голове). Задание было такое: написать большой роман, полуавантюр­ ный, полупсихологический, для самого «широкого читателя», которому осточертела современная беллет­ ристическая продукция. Через неделю был «дописан»

до последней точки большой роман: «Жизнь Полто­ рацких», и мне теперь оставалось бы лишь пере­ вести его на бумагу, от чего, конечно, избави меня Бог. Совершенно уверен, что «широкий читатель» чи­ тал бы его взасос (для него и «написан»). Выйдя на «свободу», я раза три-четыре сделал, шутки ради, опыт: в разных кругах, куда забрасывала меня ссыл­ ка, от типично обывательских до более «квалифи­ цированных», я подробно рассказывал этот, якобы недавно прочитанный мною роман. И с каким же за­ хватывающим вниманием меня слушали! «Широкий читатель» на тысячи верст не дошел еще до послед­ них романов Андрея Белого. Читателю этому — как раз по плечу «Жизнь Полторацких» .

После ужина вечер посвящался музыке. Я — лю­ битель дилетант, с очень развитой музыкальной па­ мятью. Благодаря ей, я мог каждый вечер устраивать себе симфонические концерты, исполняя (разумеет­ ся — весьма и весьма «про себя») изысканную про­ грамму из произведений от Баха до Прокофьева (из­ вините за сопоставление). Раза два-три устроил се­ бе оперу, исполняя про себя со словами такие люби­ мые вещи, как «Садко», «Китеж» и «Мейстерзинге­ ры». Каждая из них заняла около трех часов, так что до окрика «спать!» время прошло незаметно*) .

*) Здесь необходимо упомянуть о необыкновенных свой­ ствах памяти Разумника Васильевича .

В мае 1946-го года, после тяжких потрясений, уже 68 лет от роду, Р. В. вновь приступил, после долгого перерыва, к пи­ санию своих воспоминаний. Писал он обычно стоя за моим чер­ тежным столом. Когда я входил к нему утром, чтобы позвать его к завтраку, он захлопывал свою тетрадочку и говорил: «Ну, а я успел уже немного поработать. Теперь можно и позавтра­ кать». После этой фразы тетрадочка и чернила со стола им уби­ рались и лишь мой чертеж оставался пришпиленным .

Что же впоследствии оказалось? В эту тетрадочку он пе­ Но и после этого оклика вечер не кончался: как же заснуть в девять (или в десять) часов! Лежа с от­ крытыми глазами в темноте, я пользовался тем, что юношеские годы не совсем плохо играл l’aveugle в шахматы, и вообще отдавал этому полуразвлечению, полуискусству больше времени, чем следовало бы (и до сих пор люблю его, как отдых). Долго бился я, два-три «предночия», пока не восстановил в памяти ход за ходом всю первую партию из матча Алехин-Капабланка. Когда вышел на «свободу» — проверил, и оказалось, что все в точности верно. С та­ кими шахматными партиями, задачами, этюдами — мирно засыпал, до первого выстрела соседней дверью и возгласа: «На допрос»!

Так незаметно пролетели семь дней. Конечно, не могу ручаться, что так же незаметно пролетели бы и семь месяцев .

Раз в неделю получали мы передачи с воли — по строго установленной продовольственной норме .

Дежурный открывал дверь и вносил в камеру объеми­ стый мешок с приложением записки, написанной ру­ кою В. Н., и заключавшей в себе опись посылаемого .

реписывал с небольшими переделками 3-ью часть своих воспо­ минаний — «Юбилей», написанную им еще в 1934-ем году в Советской России, переписывал м ы с л е н н о. Прежняя руко­ пись, большого формата, хранилась в чемоданчике. А между тем новый текст сошелся слово в слово с первоначальным, на­ писанным за 12 лет до того! (Работа эта остановилась на 3-ей главе) .

Однажды мы с Р. В. сыграли партию в шахматы, причем он играл в «слепую», т. е. диктовал мне ходы, не смотря на доску. Я же играл на доске. Партия была мною проиграна. Я тогда не обратил на это должного внимания и лишь теперь оце­ нил столь редкую способность сосредоточения. Кроме того, почти ежедневно я находил по возвращении домой с работы ожидав­ шую меня шахматную доску с расставленной на ней очередной задачей или этюдом, которые мне предоставлялось решить. За­ дачи или этюды эти подготовлялись Р. В-чем также лишь по памяти и, казалось, были неисчерпаемыми .

Г. Я .

Посылать можно было — хлеб и булки (нарезанные), масло, сахар; колбасу и сыр (тоже нарезанные кусоч­ ками), жареное мясо, котлеты (непременно нарезан­ ные), лук, фрукты, конфеты, яйца (непременно кру­ тые). Если хлеб, колбаса или котлеты посылались не нарезанными, то тюремная администрация сама про­ изводила эту операцию, выискивая в этих продуктах запрещенные для передачи вещи, — какие-нибудь записки, или бритвенные лезвия, или иголки и тому подобные опасные предметы. Яйца передавались в раздавленном виде, так как была открыта уловка «уголовных» — получать под видом яиц чистый спирт в яйцах, на вид нетронутых. К нам, «политическим», можно было бы и не применять такой меры, — да где уж тут разбирать! — Кроме продуктов в переда­ че пересылалось еще белье. Приняв все это и сверив с описью, я клал в мешок отправляемое в стирку белье, и на обороте описи расписывался в полном получении передачи; эту записку немедленно же по­ лучала, вместе с мешком В. Н., ожидавшая среди дру­ гих жен заключенных в тюремной канцелярии — и, увидев мою подпись, знала, что я все еще нахожусь в этой тюрьме и никуда еще не переведен .

Впрочем, это доказывали и свидания, разрешав­ шиеся раз в десятидневку. Приходил за мной некий страж, приглашал «на свидание» и вел паутинными галерейками вниз, потом банными коридорами, по­ том снова наверх в следовательские комнаты. В од­ ной из них уже ожидала меня В. Н. — и приставлен­ ный к нам для надзора какой-нибудь молодой по­ мощник следователя. Он усаживался по середине сто­ ла, с одного края которого садился я, с другого В. Н., и мы могли беседовать о чем угодно, только не о моем «деле» и связанных с ним людях и обстоя­ тельствах. Следователь читал газету, мы разговари­ вали через стол — обо всем, но не о том, о чем хо­ телось бы. Полчаса проходило незаметно, после че­ го страж отводил меня обратно в камеру .

Что же еще? Раз в десять дней водили в баню — небольшую камеру в нижнем этаже, с ванной и ду­ шем. Раз в месяц можно было в одной из камер чет­ вертого этажа, обращенной в парикмахерскую, по­ стричься и побриться. Раз в неделю обходил наши ка­ меры доктор с запасом элементарных лекарств. На­ секомых в камере не было, с клопами велась жесто­ кая война .

Надо однако вернуться к началу моего пребыва­ ния в этой тюрьме, к тому времени, когда я был в камере не один, а с «сокамерниками» — сперва с од­ ним, потом с другим. Первым был некто Михайлов, студент последнего курса математического отделения ЛГУН'а (что означает — Ленинградский Государст­ венный Университет). Арестован был он еще в сен­ тябре (1932 года) по обвинению в организации «ОРФ», что расшифровывается, как «Общество рус­ ских фашистов»; четыре месяца сидел в одиночке «первого корпуса» и, совершенно истощенный, падав­ ший в обмороки, за месяц до моего прибытия был пе­ реведен во «второй корпус». Он порассказал мне мно­ го интересного об «ОРФ», участия в котором не от­ рицал на следствии, и о составе этого общества, в которое входили и студенты и служащие, и простые смертные и коммунисты (один из последних и ока­ зался, конечно, теткиным сыном). Еще более инте­ ресные вещи рассказал он мне о спортивном движе­ нии — области для меня мало известной. Сам он ока­ зался профессиональным «бегуном» на 100 метров, и в конце двадцатых годов был даже отправлен с ка­ кой-то спортивной командой в Ригу на состязания, так что портрет его был тогда напечатан в наших специальных спортивных изданиях. Весь этот мир — и нравы его, и сама техника «бега», и методы трени­ ровки, и все тому подобное — был для меня неве­ домым миром, так что я часами и с интересом слушал его рассказы. Много рассказал он мне и об универси­ тетской жизни, о преподавании математики — и сам я, бывший студент-математик, мог сравнить, насколь­ ко шагнуло это преподавание за прошедшие тридцать лет; шагнуло сильно, но, увы, не вперед, а назад — по общему уровню развития и успеваемости студентов и по объему необходимых курсов. Впрочем, по его сло­ вам, за последние годы наблюдалось значительное улучшение .

Больше всего интересовало меня, однако, совсем другое в общении с этим юношей следующего за на­ ми поколения: его общее развитие, его этический уровень, его конечные цели и идеалы (простите за старомодные слова). Но тут результат оказался очень невеселым. Нельзя сказать, чтобы это был юноша совсем неразвитой. Напротив, в своем кругу — по его словам — он считался и развитым, и начитанным .

Кое-что (очень немногое) он, действительно, про­ чел — и даже пытался дойти до построения фило­ софской системы собственного производства, кото­ рая, однако, являлась не чем иным, как детской по­ пыткой обоснования наивного реализма. При этом он все же утверждал, что «читал Канта». Все это было, конечно, довольно обычно и мало интересно. Инте­ ресное для меня было другое: его этические нормы, его социально-политические взгляды и путь, как «до­ шел он до жизни такой», — до теории русского фа­ шизма. Тут он оказался плотью от плоти и костью от костей самого рядового большевизма, с приятием на веру всех его истин, с одной лишь «небольшой раз­ ницей»: диктатура должна принадлежать не «проле­ тариату», а «мелкой буржуазии», которая восполь­ зуется всеми методами коммунизма. Никаких «сво­ бод», террор и насилие над всеми инакомыслящими .

И при этом — полное не то что непонимание, а ка­ кое-то невосприятие элементарных этических норм .

Помню* как поразил меня один случай уже в конце нашего общего с ним сидения. Как-то раз был я вы­ зван на «допрос» необычно рано, сразу после ужи­ на, и необычно рано же возвращался в камеру, еще до вечернего возгласа «спать!» В следовательском коридоре больно задела меня одна сценка: молодень­ кая девушка типа комсомолки уходила с допроса, поддерживаемая под руку «дежурной» — сама она идти не могла. Останавливаясь на каждом шагу и за­ хлебываясь слезами, она бессильно ударяла кулачка­ ми в стену и недоуменно вскрикивала: «за что? за что?» Ее увели. Взволнованный этой сценой, я, вер­ нувшись в камеру, рассказал Михайлову о виденном .

Не забуду, как изумило меня его поведение: он стал весело хихикать, как будто бы я рассказал ему очень забавный случай. Подумалось: неужели же это ти­ пично для современной молодежи?

Как это часто бывает — ответ явился сам собою через несколько дней. 10-го марта Михайлов был увезен для дальнейших допросов в Москву, а через четверть часа после его ухода ко мне был переведен из другой камеры (где сидело трое) новый сожи­ тель — тоже молодой человек, тоже кончающий сту­ дент (гидротехник), некто Анатолий Иванов, пред­ ставлявший решительно во всем полный контраст с первым моим соседом. Насколько тот был мрачным и озлобленным, настолько же этот оказался веселым и жизнерадостным. Насколько тот был ниже элемен­ тарного этического уровня, настолько этому далеко не были чужды основные этические запросы. И да­ же в мелочах: хотя оба они происходили из одного и того же социального слоя (отец первого — доктор, второго — юрисконсульт), но насколько первый был неотёсан и «невоспитан», настолько второй был да­ же изысканно вежлив и церемонен. В шутку я про­ звал его «графом», а за веселость и юмор — пароди­ руя Островского — «комиком ХХ-го столетия». С этим «графом» мы прожили без малого два месяца — на этот раз уже до моего отбытия в Москву в начале мая .

«Граф» попал в ДПЗ, за месяц до меня, по обви­ нению в организации «ССС», что означает — «Союз социалистического студенчества». Это было для меня, конечно, понятнее «Общества русских фашистов», но что было еще приятнее — так это серьезные нравственные запросы, стоявшие перед юношей. На­ читан он был не больше первого (и это, повидимому, общее свойство всего современного «молодого поколения»), но в то время как первый уже достиг полной истины и не искал больше ничего, второй был весь в поисках «системы социальной этики», но бес­ помощно не знал, куда же за ней обратиться. Тут бы мне, «главному идеологу народничества» (по любез­ ному утверждению следователя), и завербовать се­ бе еще одного «последователя», но я сделал дру­ гое — подвел юношу к истокам более крайней эти­ ческой и социальной системы: выписал из тюремной библиотеки сочинения Льва Толстого. Юноша часами читал мне вслух (вполголоса, конечно) «Так что же нам делать?» и другие подобные произведения Тол­ стого, вдумчиво разбираясь в прочитанном, то не соглашаясь, то восторгаясь. А когда он требовал мое­ го суждения, то никогда его не получал: дойди сво­ им умом! Не думаю, чтобы я сделал из него «толстов­ ца», но полагаю, что посодействовал ему кое в чем разобраться и указал пути дальнейших поисков в обл°сти свободной мысли. Оставил я его во всяком случае в период еще не изжитого увлечения Тол­ стым. — На Пасху (она была 16-го апреля) мы сде­ лали друг другу съедобные подарки (из очередных передач), а, кроме того, обменялись поздравитель­ ными стихами. До сих пор помню мои вирши:

Анатолия Иванова Посадили в каземат;

В нем он бродит в роде пьяного Свету божьему не рад .

Но привычка — дело знатное:

И полгода не прошло — У сидельца казематного Прояснилося чело .

по Уж не бродит он по камере, Хныча жалкие слова, И душою так и замер он — Весь ушел в Толстого Льва .

Вряд ли ушел надолго и окончательно, но мне приятно было видеть, что в современном поколении есть не только нашедшие или принявшие на веру, но и упорно ищущие социально-этических путей. Вто­ рой мой сокамерник был приятным ответом на до­ вольно грустный вопрос, каким был мой сокамерник первый .

VI .

Пора, однако, возвратиться к «делу» .

Проведя без сна юбилейную ночь с 2-го на 3-ье февраля, просидев потом с шести утра до двух ча­ сов дня в камере «два на два шага», где невозможно было заснуть, поужинав (первая еда за целые сут­ ки) в камере № 7, я не без удовольствия услышал ве­ черний возглас «спать!». Но не успел заснуть, как раздался грохот двери и не весьма приятный для сон­ ного человека новый возглас: «К следователю! Оде­ вайтесь!»

Два следователя, Бузников и Лазарь Коган, жда­ ли меня в самой большой комнате из следователь­ ских, в кабинете начальника ДПЗ, — вероятно, ради почета и «глубокого уважения». Я имел удовольствие просидеть с ними в этой парадной комнате до 5-ти часов утра, после чего мог вернуться в свою камеру и заснуть на часок-другой до возгласа «вставать!» .

Особоуполномоченный Бузников, он же следователь, производивший у меня обыск, надо полагать пре­ красно выспался днем, мне же пришлось проводить вторую бессонную ночь подряд. Тут я понял, почему все допросы ГПУ происходят по ночам: игра на утом­ лении и нервах допрашиваемых. Такое юбилейное чествование производилось, разумеется, намеренно;

I ll но, к слову спросить, как же было дело с «академи­ ком Платоновым»? И его тоже засадили, без всякой еды, на восемь часов в камеру «два на два», и тоже не давали спать двое суток подряд? Этот шутливый рефрен — «академик Платонов» — стал сопровож­ дать меня впредь во все время тюремного сидения, начиная как раз с этого первого «допроса», ибо имен­ но на нем следователи заявили о своем «глубоком ува­ жении» ко мне и предложили мне такой тюремный ре­ жим, которым пользовался «академик Платонов» .

Чувствительно благодарен, пользоваться благами та­ кого режима не желаю, но отчего было, без всяких во­ просов и предложений, не избавить писателя, до­ стигшего тридцатилетия литературной деятельности, от слишком подчеркнутых юбилейных чествований?

Особоуполномоченный секретно-политического отдела Бузников и следователь Лазарь Коган — мо­ лодые люди, которым в совокупности вряд ли боль­ ше лет, чем мне. Они вполне корректны и вежливы (бывает при допросах и диаметрально противополож­ ное обращение), вполне осведомлены в своей специ­ альности — программах разных партий, оттенках по­ литических разногласий; гораздо менее знакомы с историей мысли, — оба твердо убеждены, что Чер­ нышевский был «марксист»; наконец — совсем бес­ помощны в вопросах философских, о которых, од­ нако, пробовали говорить со мной в эту ночь. Во­ просы были наивны, что возбуждало лишь улыбку .

Так например, один из следователей спросил меня — разделяю ли я «философское учение», изложенное в Х-м томе собраний сочинений Ленина? А на мой от­ рицательный ответ — сделал заключение: «значит вы — идеалист, а не материалист?» Когда же я отве­ тил, что я — не метафизик, а материализм и идеа­ лизм одинаково метафизические течения, то этот элементарный ответ оказался для обоих следователей настолько непонятным, что впредь они уже не возоб­ новляли бесед со мной на подобные темы .

Не надо думать, что эти ни к селу, ни к городу не идущие вопросы были промежуточными и случай­ ными в этом всенощном разговоре: наоборот, весь он только и состоял из таких ненужностей и само­ очевидностей. Следователям надо было установить в протоколе, закрепленном моею подписью, что я — не марксист, что в течение всей своей литературной дея­ тельности я развивал идеологию «народничества», со­ циально-философское учение, родоначальниками ко­ торого последовательно являлись Герцен, Чернышев­ ский, Лавров и Михайловский. Когда я иронически спросил, не были бы арестованы и они, доживи они до наших дней, то Лазарь Коган с апломбом ответил, что Чернышевский — марксист, за что ему и постав­ лены памятники, а вот Михайловского — «пришлось бы побеспокоить». И это — с ясным лицом и с мед­ ным лбом .

Разговор всей ночи был сжат следователями в написанный ими небольшой — в полстраницы — «про­ токол», начинавшийся словами: «я — не марксист»;

далее повествовалось, что всю свою литературную жизнь был я «знаменосцем» народничества и что от этого знамени не отказываюсь и сейчас. Что же каса­ ется отношения моего к «советской власти», то, не имея никаких причин скрывать что бы то ни было, я тем не менее отвечать на этот вопрос в условиях тюремного заключения считаю ниже своего досто­ инства .

Стоило ли тратить всю ночь до пяти часов утра, чтобы придти к столь самоочевидным результатам?

Но этот первый «допрос» был только установкой трамплина для последующего прыжка следователей .

На следующую ночь (третья ночь подряд! а как же было дело с «академиком Платоновым»?) они резво разбежались и использовали трамплин первого про­ токола .

Народничество, как социально-философское ми­ ровоззрение, Герцен и Михайловский — все это пре­ восходно. Но есть еще неотделимая от первой и вто­ рой сторона вопроса — социально-политическая: есть народничество, как мировоззрение, и есть социали­ сты-революционеры, как политическая партия. Был ли я социалистом-революционером? Нет, не был. Вопервых, я — «кот, который ходит сам по себе» (сказ­ ка Кипплинга), человек, не приемлющий подчинения «партийной дисциплины» какой бы то ни было пар­ тии. Это, говоря современным жаргоном, весьма «мелко-буржуазное» свойство. Мой первый сосед по камере слепо верил в эту жаргонную дичь — и он, разумеется, типичен для всего поголовья омарксиченной молодежи. Спорить с этим не буду, но самый факт подтверждаю. Он даже печатно зафиксирован в протоколах ноябрьского съезда (1917 года) партии социалистов-революционеров. Не будучи членом пар­ тии, я был до августа 1917 года одним из редакто­ ров партийной газеты «Дело Народа», заведуя в ней литературным отделом, — и вышел из редакции пос­ ле июльского восстания, когда мне было указано на необходимость подчинения в статьях обязательной для всех «партийной дисциплине». Не будучи членом партии, я не имел оснований ей подчиняться, что позднее и было отмечено в печатных протоколах но­ ябрьского съезда 1917 года. К тому времени образо­ валась партия левых социалистов-революционеров .

В их газете «Знамя Труда» и в журнале «Наш Путь»

я редактировал литературные отделы, и, как редак­ тор, был кооптирован в Центральный Комитет пар­ тии, заявив однако, что членом партии не являюсь .

Заявление мое было принято к сведению .

Значит ли все это, что я хочу сложить с своих плеч ответственность за всю деятельность этих пар­ тий? — Нимало. Несу всю ответственность полно­ стью, но не хочу, чтобы меня делали тем, чем я не был. Всю свою литературную жизнь развивал я со­ циально-философское мировоззрение Герцена. В юно­ шеской своей «Истории русской общественной мыс­ ли» я выяснил для себя тот путь, который и по сей­ час считаю правильным. В более зрелой книге «О смысле жизни» развивается и углубляется (не без Канта) основа мировоззрения Герцена: «человек-са­ моцель». Подходили или не подходили все эти соци­ ально-философские воззрения для партии социалистов-революционеров и ее социально политических идеологов — никогда этим не интересовался. Когда в 1912 году был основан «толстый журнал» социалистов-революционеров «Заветы», я, однако, стал в нем, как один из редакторов, заведывать литературным отделом. А через два-три года, в начале мировой войны, я не стал интересоваться, как относится к ней партия социалистов-революционеров (— какое мое дело?), но написал совершенно еретическую статью «Испытание огнем», отвергающую войну и призыва­ ющую революцию, — статью, встреченную в штыки со всех сторон (Циммервальд и Кинталь были дале­ ко). Напечатали ее, когда пришла революция. И в статьях 1917 года «Год революции» я шел «своим пу­ тем» (заглавие одной из статей); продолжаю своим путем, пусть совершенно одиноким, идти и поныне .

Все это говорится (и говорилось мною следова­ телям в «третью ночь») вот к чему: ни от какой от­ ветственности за свои социально-философские и со­ циально-политические взгляды — не отказываюсь, но ставить на себя штамп «партийного эсера» — не поз­ волю. Мое мировоззрение — не «партийное», оно — само по себе, и с ним предоставляю кому угодно сво­ дить счеты .

Но следователям все это было совсем ненуж­ но — все это был уже установленный прошлой ночью трамплин.

Теперь нужно было им совсем другое, а именно:

«Я, Иванов-Разумник, являюсь идейно-организа* ционным центром народничества, вокруг меня за по­ следние годы организационно группировались следущие правые и левые эсеры»... Дальше шел составлен­ ный следователями (за все время «допросов» они ни разу не предложили мне самому назвать какое-либо имя) список пяти-шести имен, весьма фантастически скомбинированных; о них — ниже. Разумеется, сле­ дователи прекрасно знали, что никакой организации не было, однако — position oblige. Раз начальство велело, то найти необходимо .

Сделаю, однако, крайне маловероятное предпо­ ложение; допущу, что бывшие партийные эсеры дей­ ствительно создали «организацию», но лишь не сооб­ щали о ней мне, как человеку непартийному. Совер­ шенно неправдоподобно, так как среди фантастичес­ кого «списка» значилось лицо, теснейшим образом связанное со мной и знакомством и ежедневной рабо­ той — упомянутый выше Д. М. Пинес. Но, еще раз — допустим. Однако — при чем же тут я?

Как при чем? — отвечали мне: да вы же главный и единственный идейный центр, хотите вы этого или не хотите. Вы многолетний знаменосец социальной фи­ лософии народничества. Известно это вам, или не­ известно — дела нисколько не меняет. Вот, напри­ мер, в Воронеже, в Херсоне, в Тамбове, еще и еще, —* существовали кружки молодежи, собиравшейся вме­ сте, чтобы читать и обсуждать народническую лите­ ратуру в том числе и ваши книги. Вам известно было о существовании таких кружков? Конечно, нет.

Но разве это в чем либо меняет дело? И вот пример:

двое юношей, друг с другом совершенно незнакомые, на допросах отозвались о вас, что читали ваши книги, знают даже, что вы живете в Детском (бывшем Цар­ ском) Селе, и — каково совпадение! — оба вырази­ лись совершено одинаково, что Детское Село являет­ ся теперь для них Меккой народничества.. .

Вот оно до чего дошло: нет Бога, кроме Бога, и Магомет пророк его! Ни минуты не сомневаюсь, что оба юноши с их Меккой любезно выдуманы следовате­ лями, но в выдумке этой концы плохо вяжутся с на­ чалами. Пусть существуют эти мифические юноши в разных городах и весях благоденствующего СССР; не ясно ли в таком случае, что мое пребывание в ДПЗ — вода на мою же мельницу? Не ясно ли, что для таких юношей, буде они существовали бы, чем выше кара, тем выше и Мекка? И если Мекка — Детское Село, то какой-же сверх-Меккой станут Соловки, если вы меня сошлете, или безвестная могила, если вы меня расстреляете?

Но Мекка — это только любезная шутка. Я — не Пер Гюнт и не Хлестаков. Вот почему не могу я под­ писать в протоколе: я, имярек, являюсь идейно-орга­ низационным центром народничества. Во-первых — организационного центра никакого нет, а если он и есть (пусть существует!), то он мне неведом; вовторых — никаким «центром» чего бы то ни было, хо­ тя бы только идейным, назвать себя не могу, не буду­ чи болен хлестаковщиной; пусть другие считают и на­ зывают меня кем и чем угодно, но мне невместимо го­ ворить о себе в таких хлестаковских тонах .

VII .

Когда «третья ночь» кончилась бесплодно (то есть — беспротокольно), то на следующую ночь меня оста­ вили в покое. (А бывает, что допросы идут много и много ночей подряд). Очевидно, следователи сове­ щались с высшим начальством о дальнейшем методе действий.

На новом ночном допросе итог этих сове­ щаний вполне для меня выяснился, когда один из сле­ дователей обратился ко мне со следующей, шитой бе­ лыми нитками, речью:

— Нас с вами: разделяет только терминология .

Вы говорите: «со мной знакомы...», мы говорим: «во­ круг вас группируются»... Из ложной скромности вы отказываетесь принять вторую формулировку, мы же только ее считаем соответствующей действительности .

Каждый протокол подписываете не только вы, но и мы. Вы не можете подписать нашей формулировки, мы — вашей.

Поэтому предлагаем вам такой выход:

параллельно будет вестись два протокола, один — вы­ ражающий точку зрения следствия, другой — выра­ жающий вашу точку зрения на те же самые вопросы .

По старой терминологии — первый будет суммиро­ вать в себе взгляд «прокуратуры», второй — взгляд «адвокатуры». Оба протокола будут подписываться обеими сторонами. По совокупности таких протоко­ лов А и Б — высшая инстанция будет иметь возмож­ ность объективно взвесить все дело .

На такой способ ведения «дела» я (конечно, на­ прасно) согласился: если мне дается возможность вы­ сказывать свои взгляды на точку зрения следствия и всецело отвергать ее — то отчего же и не закрепить эти свои взгляды? Конечного результата всего «де­ ла» решительно ничто не изменит: он уже предрешен .

Когда тетушка в январе 1933 года (почему именно в это время — скажу ниже) решила начать «дело об идейно-организационном центре народничества», то ее адъютанты получили твердые задания, которые им надлежало выполнить. Анахронизмом звучат слова

Некрасова:

На Литейной есть страшное здание, Где виновного ждет наказание, А невинен — отпустят домой, Окативши ушатом помой .

Так было в добрые старые времена. Теперь «не­ винных» не отпускают домой, а сажают в изоляторы, в концентрационные лагеря, ссылают в Алма-Ату или Чимкент (знаю об этом как раз по «делу об идейно­ организационном центре народничества»). «Винов­ ных» — тоже. Эта «уравниловка» и делает четверо­ стишие Некрасова анахронизмом .

Значит — шитая белыми нитками хитрость следо­ вателей ни На минуту не ввела меня В заблуждение: я прекрасно знал, что им нужны протоколы «А», то есть собственная их заранее установленная точка зрения («твердое задание»!), и что протоколы «Б» не будут иметь ни малейшего веса и даже интереса для «высшей инстанции». Но не все ли это равно, раз дело и без того предрешено? Протоколы «Б» имеют вес — для меня, и этого мне довольно .

Теперь, когда все это «дело» имеет за собой уже годичную давность, я иногда жалею, что не избрал бо­ лее простого пути — короткого письменного заявле­ ния, что, прекрасно уясняя себе задачи и цели всего этого «дела», от всяких дальнейших разговоров ре­ шительно отказываюсь. Конечно, это ни на волос не изменило бы результатов и итогов, — но при таком методе действий я был бы избавлен от всяких «прото­ колов» (и «А», и «Б»), и от сомнительного удовольст­ вия ночных бесед со следователями, очень любезны­ ми молодыми людьми, но пустыми и сухими, как вы­ жатая губка .

Перехожу однако к этим протоколам «А» и «Б» .

Первый же из них совершенно ясно вскрыл «твердое задание», полученное следователями: создать фиго­ вый листок, который позволил бы стыдливо прикрыть тот факт, что в стране пролетарской диктатуры ссы­ лают за идеологию и «неблагомысленность» совершен­ но так же, как и в странах диктатуры буржуазной. И тут и там стыдливость требует фигового листка, ка­ ким является «организационная группировка»: если ее нет, то ее надо выдумать .

И вот пример из первого же протокола «А». С первых месяцев революции 1917 года я дружески сбли­ зился с М. А. Спиридоновой; октябрьские дни еще бо­ лее закрепили эту дружбу. Когда после долгих лет советской тюрьмы М. А. Спиридонова очутилась в ссылке — в Самарканде, в Ташкенте, потом в Уфе, — мы стали обмениваться письмами, чаще всего — от­ крытками, раз-два в год всего-навсего. Я посылал ей новые свои книги. Раз или два, узнав о ее болезни и трудном финансовом положении, послал ей неболь­ шой денежный перевод. Делал все это нисколько не таясь, прекрасно зная, что все до одного письма на­ ши внимательно читают перлюстрационные тетушки­ ны «красные кабинеты», находящиеся при каждом поч­ товом отделении. Но считал бы постыдным для себя отказываться от былого знакомства и былой дружбы страха ради иудейска, — и теперь, хоть без всякого удивления, но и без всякого уважения смотрю на бы­ лых знакомых и «друзей», того же страха ради тру­ сливо вильнувших в кусты, когда я очутился в ссылке .

Но не в этом дело, а в том, как же формулировал про­ токол «А» изложенные выше факты? А вот как: «в течение ряда последних лет поддерживал постоянную связь с М. А. Спиридоновой и организовывал пере­ сылку ей денег». Недурно? Слово «организовывал»

я отказался принять, и следователь заменил его сло­ вом «устраивал». Bonnet blanc, blanc bonnet .

И еще пример, особенно характерный тем, что вскоре вскроет последние глубины «обвинительного акта». С видным представителем «центрального» эсерства Е. Е. Колосовым я случайно встречался лишь не­ сколько раз, в переписке с ним не состоял. Поэтому меня очень удивила настойчивая просьба следовате­ лей — припомнить, с кем именно заходил ко мне Е. Е .

Колосов (еще до изоляторов и ссылок) в Царском Се­ ле в середине двадцатых годов? Вспомнить я не мог .

Тогда следователи сами напомнили мне: с А. В. Прибылевым, старым народовольцем и каторжанином .

Вспомнил — верно. Следователи откуда-то и на этот раз были хорошо осведомлены! Но все же меня удив­ ляло — отчего они так подчеркнуто занесли в прото­ кол этот факт? Что в нем было особо криминально­ го? И отчего особый протокол был посвящен допро­ су о моих знакомствах со старыми народовольцами — милым и вечно молодым душою А. В. Прибылевым, первомартовкой А. П. Прибылевой-Корба, В. Н. Фиг­ нер, М. П. Сажиным и другими? И отчего были взя­ ты у меня письма В. Н. Фигнер? Все это анекдотиче­ ски разъяснилось лишь впоследствии .

Не буду умножать примеров, приведенных доста­ точно. Скажу лишь еще об одном обстоятельстве, то­ же немало меня удивлявшем. Следователи сами со­ ставили список левых, центральных и правых эсеров, с которыми я был знаком (а с кем из них я не был знаком в 1917-1918 годах?), и с которыми «поддержи­ вал связь» (то есть попросту — был знаком) и в на­ стоящее время; среди этого списка из пяти-шести че­ ловек первым, конечно, значился Д. М. Пинес, но тут же за ним, к моему удивлению, шел А. И. Байдин, о котором поэтому здесь несколько слов. Этот очень симпатичный человек, отбыв за свое эсерство сроки си­ дения в изоляторах, получил в конце двадцатых годов разрешение жить в Петербурге. Он и служил здесь библиотекарем сперва в одном, потом в другом сель­ скохозяйственном институте, одно время проживал в Царском Селе. Но даже проживая в соседстве со мной — бывал у меня крайне редко, а переселившись в Пе­ тербург — и совсем исчез из вида. Зная, однако, его страстную любовь к цветам (как и к книгам), я был уверен, что непременно увижу его в каждом мае ме­ сяце, когда в нашем саду вокруг дома пышно расцве­ тала сирень. И действительно, в это время он всегда появлялся на нашем горизонте и уезжал, обремененный огромным букетом. В остальное время года бывал у меня раз или два, а до моего юбилейного чествования я не видал его около года — с прошлого мая. Очень меня удивляло поэтому, отчего следователи не раз и не два упорно допытывались о моей «связи» с А. И .

Байдиным; ничего интересного не мог им сказать, кро­ ме эпизодов с букетами сирени, которые, однако, не попали в протоколы «А». Разгадка появилась тогда же, когда и разгадка интереса следователей к народо­ вольцам. Тогда выяснилось, почему следователи до­ прашивали меня о «связи» с А. А. Гизетти, который в это время был уже два года в ссылке в Коканде (с удивлением увидел я его уже в марте месяце в кори­ доре перед следовательскими комнатами, — привез­ ли из Коканда!). Никогда не был я с ним в перепи­ ске, а после революции, когда он обрушился на меня сердитой статьей за мою «левизну»», отношения на­ ши были вполне прохладные; за последние годы они выправились, но без всякой близости. Бывал у меня раза два-три за лето, когда все бывают в Царском Се­ ле. Характерно, что за все эти годы у нас с ним ни единого раза не было разговора на политические те­ мы, — разговоры велись исключительно на темы ли­ тературные. Тем не менее, в протоколах «А» была тщательно зафиксирована моя «связь» с А. А. Гизетти .

VIII .

В протоколах «Б» я имел возможность самым ре­ шительным образом отвергать — не факты, а освеще­ ние фактов в протоколах «А». Поддерживал ли я «связь» с пятью-шестью бывшими эсерами? Совер­ шенно настолько же, насколько и с десятками бывших меньшевиков, анархистов, кадетов — вплоть до боль­ шевиков и до беспартийных, так как знакомых у каж­ дого из нас много. Но называть эту «связь» — «орга­ низационной группировкой» столь же бессмысленно, как вечерний чай в кругу семьи и друзей называть не­ легальным подпольным собранием. Могут быть и та­ кие «чаи», но ни у меня, ни у моих знакомых никогда их не бывало. «Организационная группировка» по отношению ко мне — бездарно вырезанный фиговый лист, который никого не обманет. И к чему такая стыдливость? Пролетарская диктатура должна была бы поступать смелее, заявляя открыто: да, сажаю в тюрьмы и ссылаю не только за «организацию группи­ ровок», но и за идеологию, за инакомыслие .

Инакомыслия своего я никогда и ни перед кем не скрывал,'— не имел основания умалчивать о нем и в протоколах «Б». И как раз третий «протокол» был целиком посвящен этому моему инакомыслию. Кста­ ти сказать: протоколы третий, четвертый и пятый бы­ ли исключительно протоколами «Б» и не имели своих двойников «А»: там, где дело шло об идеологии, а не о мифической «организационной группировке» — пе­ ро, чернила и бумага предоставлялись в исключитель­ ное мое распоряжение. Первый протокол («трамп­ лин») наоборот, не имел своего двойника «Б». Нако­ нец, протоколы второй, а также шестой и седьмой (на­ писанные в Москве, о чем ниже) были двойными. Ин­ тересно отметить, что следователи (все те же Бузников и Коган), писавшие шестой и седьмой московские протоколы «А», с таким трудом составляли их, так много вычеркивали и перечеркивали, что, утомившись к концу ночи, просили меня перебелить их начисто. Я это сделал, после чего тут же написал и протокол «Б» .

Каюсь в своей наивности: лишь потом мне подума­ лось, что причиной следовательского утомления мог­ ло быть желание представить эти написанные моею рукою протоколы «А» — за протоколы «Б», а послед­ ние просто бросить в корзину. Но и то сказать — кто мог помешать им и без этого кунстштюка бросить в корзину протоколы «Б»? Их рука — владыка .

Возвращаюсь однако к третьему протоколу, в ко­ тором должна была быть обнаружена моя неблагомысленность. Говорить в условиях тюремного сидения о моем «отношении к советской власти» — я отказался еще на первом допросе; но на вопрос, почему с точки зрения моей «идеологии» неприемлемы многие пути и методы современной социальной системы — мог от­ ветить с полной определенностью. Я сделал лишь од­ ну оговорку: я — не политик и никогда им не был, политический жаргон мне совершенно чужд, а потому говорить я буду тем языком, которым вот уж трид­ цать лет говорю в своей литературной деятельности .

И о четырех основных пунктах современной жизни — диктатуре, коллективизации, индустриализации и куль­ турном строительстве — я высказываюсь со своей ос­ новной точки зрения, являющейся фундаментом со­ циальной философии Герцена, Чернышевского, Лав­ рова и Михайловского. Это основное положение — «человек-самоцель», критерий, прилагаемый ко всем практическим вопросам .

Конечные цели коммунизма — бесклассовое об­ щество, уничтожение государства — вполне соответ­ ствует норме «человек-самоцель»; методы и пути боль­ шевизма для достижения этой цели — резко ей проти­ воречат, а поэтому для меня и неприемлемы .

Диктатура? — Несомненная гибель десятков мил­ лионов для проблематического будущего благоденст­ вия человечества. Коллективизация? — Родная дочь диктатуры. Индустриализация? — Машинофобия на­ столько же далека от нормы «человек-самоцель», как и машиномания. Но когда в жертву последней при­ носится человек, когда в жертву национальному бо­ гатству приносится народное благосостояние, то ин­ дустриализация становится в противоречие с основ­ ной нормой. Все дело — в методах и путях для дости­ жения конечной цели. Представьте себе, что с целью увеличить народонаселение страны, государство ввело бы во все большие города дивизии войск и велело бы солдатам изнасиловать всех девушек города. Цель была бы достигнута, но что сказать о пути к ней?

Видно не всегда цель оправдывает средства .

Наконец, последний пункт — культурное строи­ тельство. Если в первых трех вопросах может казать­ ся спорным — достигнет или не достигнет такими путя­ ми государство поставленных целей, то в вопросе о культурном строительстве и спора быть не может о полной безнадежности построить культуру методами диктатуры. Само большевистское правительство убе­ дилось в этом, когда вынуждено было в апреле 1932 года уничтожить всяческие РАПП‘ы — ассоциации пролетарских писателей, — пытавшиеся «администри­ ровать» в области литературы: плоды таких попыток оказались кислыми и горькими. То же самое было и в области музыки и в живописи; искусство — сво­ бодно и на штыках сидеть не умеет. Можно декрети­ ровать в области культурного строительства все, что угодно, но собрать лишь горькие плоды лакейства, бездарщины и всяческого приспособленчества. Нор­ ма «человек-самоцель» оправдывает себя в этой об­ ласти с бьющей в глаза очевидностью .

То, что здесь я суммирую в нескольких строках — в третьем «протоколе» изложил я на четырех ли­ стах, прибавив на пятом, в виде заключения, и некото­ рые практические выводы, вытекающие из этих тео­ ретических положений. Действительно, если все это так — «так что же нам делать?» Сложить руки или бороться? А если бороться — то как? Устраивать «организационные группировки»? Подпольные круж­ ки? Террористические организации? Вести неле­ гальную пропаганду среди разных слоев населения?

При создавшихся в Европе (и во всем мире) условиях, все эти былые методы борьбы одинаково бесплодны и даже вредны .

Мы привыкли мыслить все еще старыми, «довоен­ ными» категориями, в то время как мир перевернул­ ся на своих основаниях, сошел со своей оси — и лишь Гамлеты от революции могут думать, что прежними методами можно прийти к каким-либо результатам .

«Народничество — это социализм, социализм — это демократия», а в итоге войн и революций нашей эпо­ хи демократия погребена, быть может, на весь ХХ-ый век под обломками рухнувших миров. Все политиче­ ские партии сыграли свою роль — и, впредь до во­ скресения демократии, не воскреснут; воскреснет же она лишь в итоге ряда новых мировых войн. Миро­ вая война можду двумя станами диктатуры — неизбе­ жна, но наше место — au dessus de la mle. Стан фашизма — буржуазной диктатуры — враждебен нам и по целям и по методам действий; стан коммунизма неприемлем по методам. Бесплодно вести с этими ме­ тодами борьбу путем старых приемов; говоря словами Герцена — нелепо ставить себя в положение челове­ ка, желающего подняться по лестнице в то самое вре­ мя, когда с нее сходят сплошным и сомкнутым строем шеренги солдат. Значит — стать в сторонке и сло­ жить руки? Нет, но делать свое дело. Это дело те­ перь, при новых условиях и задачах, заключается един­ ственно в работе над старыми и вечными культурны­ ми ценностями. Надо не лакействовать, не приспособ­ ляться, не чегоугодничать, а делать в своей области ту работу, которая переживет и диктатуру, и комму­ низм, ибо оба они — лишь переходные формы (что оба и сознают в наиболее видных своих представите­ лях). О себе скажу: как ни скромно мое дело, но в области «культурного строительства» оно ближе к подлинной духовной революции, чем устройство де­ сятка «организационных группировок» .

Мысли эти я высказывал всегда и всем, в том чи­ сле и тем немногим молодым людям, не мифическим меккопоклонникам, — которые спрашивали меня:

«Так что же нам делать?» Написал я это и на заклю­ чительном пятом листе третьего «протокола». Но этот последний лист следователь отказался «принять», заявив, что это им «неинтересно». Позвольте — как это так: неинтересно? Для объективного следствия это был бы самый интересный пункт. Не говорю уже о том, что этим нарушалось основное условие: про­ токолы «Б» выражают мою точку зрения, а вовсе не то, что интересно или неинтересно для следователя .

Но я не стал настаивать: к чему, раз вообще все про­ токолы «Б» могут быть отправлены в сорную корзи­ ну? Однако, мне захотелось сделать с этим вопросом (о «практике») experimentum crucis, — и я сделал его в следующем же протоколе .

Впрочем нет, не в следующем, так как следующий — не и в счет: это был маленький «протокольчик», в котором излагалось, с кем именно из старых народо­ вольцев я знаком (почему, однако, «знаком», а не «поддерживаю связи»?), давно ли познакомился, ча­ сто ли вижусь и переписываюсь. Меня все еще удив­ ляло это никчемное любопытство. Знаком давно с В .

И. Фигнер — с 1912 года, с А. В. Прибылевым и с дру­ гими — позднее, в переписке состою, письма взяты при обыске. Чего же еще надо? Лишь через месяц выяснились глубокомысленные причины этого непо­ нятного любопытства .

Через несколько дней последовал протокол чет­ вертый. Третьим высшее начальство осталось неудо­ влетворено: слишком необычный язык, слишком стран­ ная формулировка, какие-то «нормы», какой-то «че­ ловек-самоцель». Нужно совсем другое: подчеркну­ то политическое выражение тех же самых основных мыслей .

«Ваш единомышленник, Д. М. Пинес, написал це­ лый ряд листов на эти же темы, но с политической, а не социально-философской точки зрения; то же самое мы желали бы получить от вас», — сказал мне следо­ ватель .

Не без иронии я предложил ему следующий вы­ ход: пусть он даст мне эти листы, а я, прочитав их, припишу в конце: «сию рукопись читал и содержание оной одобрил», — и подпишусь. Следователь обра­ довался такому выходу, но все же побежал совето­ ваться с начальством; вернулся немного сконфужен­ ный и заявил, что такой образ действий признан не­ удобным. Все-таки он очень просит меня хотя бы не­ сколько, развить точку зрения предыдущего прото­ кола. — Отчего бы и не развить? На эти темы мож­ но написать не один том. И я стал писать «протокол четвертый» .

Боюсь, что и этим своим писанием я совершенно не удовлетворил следователя: форма четвертого про­ токола была отнюдь не протокольная. Я припомнил содержание одного ночного разговора именно на та­ кие темы (диктатура, коллективизация, индустриали­ зация, культурное строительство); он имел место с год или два тому назад. И вот теперь, в четвертом про­ токоле, я изложил сущность этого разговора, даже на­ звал имена собеседников. Последнее сделал намерен­ но и тоже не без иронии: пусть эти собеседники за­ служат за свою благомысленность, если и не орден Красного Знамени, то, по крайней мере, доброе мне­ ние тетушки .

Дело было так. В декабре 1930 года, на именины В. Н., собрались к нам многочисленные «друзья и зна­ комые»; вечерний чай и ужин затянулись до трех ча­ сов ночи, так как добрых четыре часа подряд продол­ жался оживленный спор на те самые темы, которые теперь столь интересовали следователей. Гостей бы­ ло много, но деятельное участие в этом споре прини­ мали только четверо царскоселов. Прежде всего — Андрей Белый, проживавший с женою у нас весь этот год. Давняя дружба соединяла нас, но за последнее время стали омрачать ее непримиримые политические разногласия; не то, чтобы черная кошка пробежала между нами, но черный котенок не один раз уже про­ бовал просунуться, — с тех пор, как в книге «Ветер с Кавказа» Андрей Белый сделал попытку провозгла­ сить «осанну» строительству новой жизни, умалчивая о методах ее. Вторым был Петров-Водкин, старый приятель, самый большой из наших художников, но в области мысли социально-политической — путанная голова. К тому же — «трусоват был Кузя бедный», и потому приспособлялся, как мог, ко всем требовани­ ям минуты, стараясь найти какое-нибудь теоретиче­ ское оправдание для своей трусости. Третьим был ни друг, ни приятель, ни даже просто хороший знакомый — Алексей Толстой. Этот заплывший жиром человек, талантливый брюхом, ходячее подтверждение мнения Пушкина о поэзии, совершенно беспомощный в во­ просах теоретических, всю жизнь однако умел пре­ красно устраивать свои дела, держал нос по ветру и чуял, где жареным пахло. Разумеется, он был теперь самым верноподданейшим слугою коммунизма. Чет­ вертым собеседником был, как принято говорить, «пи­ шущий эти строки». Вмешивались в спор и другие гости, но я их не называю, во-первых, потому, что ограничивались они немногими словами, а, во-вторых, и потому, что не все их высказывания были достойны ордена Красного Знамени. Спор вели четверо, и при­ том — трое против одного. Что говорили трое — ясно из приведенных выше их характеристик. Что го­ ворил четвертый — об этом можно сказать подроб­ нее .

Говорил же я следующее. Честный писатель, че­ стный художник не имеет права лгать ни публике, ни самому себе. Но говорить половину правды — значит именно лгать. Вот не так давно явились ко мне четы­ ре начинающих писателя, авторы коллективной книги о Мурманском крае. Они узнали, что я отрицательно отнесся к их полупублицистическому, полухудожест­ венному произведению и приехали ко мне поговорить на эту тему. Я сказал им, что бывают эпохи, когда писатель не имеет права быть публицистом, ибо если можно сказать только полуправду, то она будет вред­ нее и постыднее полной лжи. Уж лучше тромбонно провозглашать «гром победы раздавайся!» — как это и делают девять десятых современных писателей, — чем монотонно расхваливать лицевую сторону меда­ ли, не имея возможности сказать хотя бы одно слово об оборотной стороне .

«Индустриализация» лицевая сторона медали, «коллективизация» и миллионы ее жертв — сторона оборотная. Ты ничего не смеешь сказать о послед­ ней? Молчи же и о первой: бывают эпохи, когда пи­ сатель обязан не быть публицистом .

Но все, что касается публицистики, относится и вообще к литературе, и вообще к искусству. Худож­ ник должен быть целомудренным в выборе темы и в формообразовании ее. Порнография — детская иг­ рушка по сравнению с тем разлагающим души соци­ ально-политическим ядом, который особенно заман­ чив в художественных произведениях и может отра­ вить иной раз целое поколение молодежи. Вот где именно евангельское слово о соблазне малых сих: луч­ ше бы жернов повешен был на шее его и потонул бы он в пучине морской. Лучше бы потому, что ведь впо­ следствии, когда придет время суда истории, жернов осуждения будет повешен на имени этого художника .

Кукольники и Булгарины, источая яд патриотической лжи, благоденствовали при жизни, но кто позавидует их участи? Но полуправда — хуже лжи: она зали­ вает гноем души несчастной молодежи. Зачем же вам, художникам слова и кисти, вступать на этот гибель­ ный путь? Для персональных пенсий, для тетушки­ ных пайков, для житейского благоденствия? Все это — тлен и прах; да много ли нам всем осталось жизни?

Ведь нам четверым уже больше двух сотен лет. Всем нам вместе не осталось быть может прожить и пол­ столетия. Да и не в этом дело, а в том лице каждого из нас, которое мы предаем и продаем за чечевич­ ную похлебку житейского успеха; а оно — дороже не только всякого благоденствия, но и самой жизни .

И — заключение: надо ли нам, писателям и худож­ никам, не имеющим возможности рисовать обратную сторону медали, вообще складывать руки и отказы­ ваться от работы? Конечно, нет. Андрей Белый мо­ жет писать не «Ветер с Кавказа», а следующие тома романа «Москва»; Петров-Водкин может писать не «Смерть комиссара», а превосходные свои натюр-морты; Алексей Толстой может писать «Петра», а не бес­ помощные публицистические статейки. Что касается меня, то мне цензурой заказаны пути критической, публицистической, социально-философской работы, но остался путь историко-литературных исследова­ ний. Если цензура преградит мне и этот путь — пе­ рестану писать, сделаюсь корректором, техническим редактором, сапожником, кем угодно, но только не писателем, который готов поступиться своим «я» ра­ ди мелких и временных интересов. Ведь «временно бремя и бременно время!» Останьтесь же сами собой .

Не будем ни Личардами верными, бегущими у стре­ мени хозяина, ни Дон-Кихотами, воюющими с ветряными мельницами. Политическая борьба с комму­ низмом бессмысленна и вредна: но ликующая осан­ на — позорна и постыдна .

Так говорил я тогда, так написал (гораздо по­ дробнее, чем здесь) и теперь, в четвертом протоколе .

Прочитавший его следователь — вновь «не принял»

последней страницы, где речь шла о ненужности и вредности борьбы с коммунизмом: «Не представляет интереса». Неправда ли — интересный факт? Ехреrimentum crucis блестяще удался. Я решил при слу­ чае повторить его и в третий раз .

Случай представился очень скоро. Через несколь­ ко дней я вновь был приглашен на беседу со следо­ вателями, которые предложили мне написать свое мнение по следующему неожиданному вопросу: ка­ кими путями народничество может проникать и про­ никает в широкие круги молодежи? Отвечать было очень нетрудно. Прежде всего — совершенно ясно, что при современных политических условиях целиком отпадают всякие возможности пропаганды и агита­ ции, устной и письменной; если же где-либо такие ручейки и пробиваются, то они так ничтожны, что вряд ли с ними можно серьезно считаться. Этого ма­ ло (и тут я намеренно поставил в третий раз свой поучительный проверочный эксперимент): если бы даже такая политическая борьба была возможна, то она была бы в то же время никчемна и даже вредна .

Мотивировка — та самая, которая была в конце (не принятого) протокола третьего. Однако, имеются на деле не ручейки, а полноводнейшие реки, которые до сих пор безвозбранно текут по равнине русской ли­ тературы и из которых может утолять жажду каж­ дый желающий. Это — ни мало, ни много — вся рус­ ская литература второй половины XIX века. Во всех библиотеках, во всех читальнях можно получить по­ ка еще не запрещенные сочинения таких величайших представителей народничества, как Герцен или Чер­ нышевский. Михайловский — запрещен и изъят; те­ перь — благодарю за честь! — изъят и запрещен также и я: жалкая компенсация! Запретите тогда уж и Глеба Успенского, и Салтыкова-Щедрина, либо по­ старайтесь перекрасить их в «марксистов» (этим ту­ поумным делом уже заняты юные марксистские ли­ тературоведы). А Лев Толстой, анархизм которого так близок к левому народничеству! Попробуйте-ка преградить плотиной эту Ниагару! Вам надо изъять из библиотек всю русскую литературу от Герцена до Льва Толстого включительно; а если не можете или стыдитесь (почему бы, однако, не изъять, стыд не дым, глаз не выест), то и не удивляйтесь, что народниче­ ство проникает и будет проникать в широкие круги молодежи .

Таков был протокол пятый (и пока что послед­ ний). Как я и ожидал — на этот раз следователь от­ казался «принять» начало его, где речь шла о ненуж­ ности и вредности политической борьбы против ком­ мунизма. Мотивировка — прежняя: «Это нам не ин­ тересно и к делу не относится».. .

Очаровательно, неправда ли?

Перечитывая в те же дни «Войну и мир», я с удо­ вольствием отметил описание Л.

Толстого француз­ ского военно-полевого суда над поджигателями Моск­ вы в 1812 году: как это изумительно похоже на те­ тушкину юрисдикцию! Закончу этой цитатой:

«... Впрочем эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на су­ дах, имели целью только подставление того желоб­ ка, по которому судящие желали, чтобы потекли от­ веты подсудимого и привели его к желаемой цели, т. е. к обвинению. Как только он начинал говорить что-нибудь такое, что не удовлетворяло цели обви­ нения, так принимали желобок, и вода могла течь, куда ей угодно... Единственная цель этого собрания состояла в том, чтобы обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нуж­ но было и уловки, и суда. Очевидно было, что все от­ веты должны были привести к виновности» .

До чего же этот военно-полевой суд маршала Даву похож на суд теткиных сынов!

IX .

Согласно юрисдикции маршала Даву и тетуш­ ки — обвинительный акт не вручается обвиняемому, который остается в полном неведении о его содержа­ нии. Однако, последнее мне стало известно: завершив круг допросов (скольких десятков неизвестных мне человек, прикосновенных к моему «делу»?), следова­ тели собрались ехать в Москву для доклада всего «дела» в высших тетушкиных инстанциях. Это было уже месяца через два после моей юбилейной ночи .

В самый вечер отъезда следователи пригласили меня для разговора на тему — не имею ли я против них лично каких-либо заявлений или жалоб. Что же мог я иметь против двух этих несчастных молодых лю­ дей, добросовестно выполнявших данное тетушкой «твердое задание»? Разговор поэтому был краткий .

Но тут же следователи порадовали меня сообще­ нием, что «дело» для них теперь «совершенно ясно» .

Ясным было оно и для меня; с тем большим интере­ сом выслушал я дальнейшее сообщение следовате­ лей, — и услышал вещи поистине удивляющие не­ ожиданностью и богатством фантазии. Точки зрения «А» и «Б» должны были расходиться, это само со­ бою разумеется, но лишь в пределах разницы между формулами «поддерживал связь» и «был знаком» (ес­ ли ограничиться этим случайным примером). Оказа­ лось однако, что на этой разнице можно вышить та­ кие богатейшие узоры фантазии, что им позавидова­ ла бы сама Шехерезада.

Вот это «дело об идейно-ор­ ганизационном центре народничества» в сжатом из­ ложении следователя, и вот, значит, содержание не врученного мне обвинительного акта:

Народничество продолжает свое существование, и притом не только в мировоззрительном содержании, но и в форме организационно-групповой. Основными передатчиками идейного, социального и политическо­ го содержания от старого народничества к новому являются старые народовольцы, носители народниче­ ских традиций. Эти основные истоки приходится од­ нако оставить в покое, ибо неудобно трогать вете­ ранов с такими заслугами перед революцией. К то­ му же — почти все они люди восьмидесятилетние, скоро и сами сойдут со сцены, можно и подождать .

Но остается фактом — нежелательное влияние их идей и представляемой ими традиции на людей сле­ дующего за ними поколения. И не случайно то об­ стоятельство, что главный идеолог народничества XX века, писатель Иванов-Разумник, состоит в близ­ ком знакомстве и «поддерживает связь» с рядом наи­ более выдающихся старых народовольцев .

Этот писатель является идейно-организационным центром целой сети разветвляющихся на весь СССР группировок.

Организация эта может быть представ­ лена в общих чертах следующим образом:

Идейный центр ее — в Детском Селе, в доме названного писателя. С ним организационно связана центральная группа в пять-шесть человек бывших ле­ вых и правых социалистов-революционеров. Кроме того, он поддерживает личные и письменные связи с видными эсерами, находящимися в Москве, загра­ ницей и в ссылке. Центральная группа в пять-шесть человек делит между собой ряд основных организа­ ционных функций. Так, личный секретарь названного писателя, Д. М. Пинес, бывший левый эсер, поддер­ живает постоянную связь с бывшими левыми эсера­ ми, а также и с заграницей; «центральному» эсеру, А. А. Гизетти, поручено поддерживать связь с эсера­ ми своей группировки. Но главный нерв всей этой организационной работы — практический: связь с беспартийными и руководство вредительской рабо­ той в тысячах колхозов и совхозов. Это звено связи поручено А. И. Байдину, который далеко не случайно выбрал себе работу и службу — библиотекаря в сель­ скохозяйственном институте. Здесь он имел возмож­ ность ежедневно общаться с десятками, а ежегод­ но — с тысячами студентов, оказывать на многих из них разлагающее народническое влияние, а затем — направлять их вредительскую работу в колхозах и совхозах. Совершенно не случайно срыв колхозной работы в 1932 году, начиная с сверхраннего сева и кон­ чая хлебосдачей, выявил ряд народнических настро­ ений среди руководителей — и вредителей — низо­ вого колхозного и совхозного аппарата, главным об­ разом, среди агрономов. Совершенно не случайно так­ же, что в целом ряде провинциальных центров об­ наружены народнические группировки молодежи, как не случайно и то, что два незнакомых между собой представителя этой молодежи охарактеризовали од­ ними и теми же словами местожительство незнако­ мого им лично писателя Иванова-Разумника, как Мек­ ку современного народничества .

Кроме того, названный писатель группировал во­ круг себя не только партийно-эсеровские, но и вооб­ ще беспартийно-народнические элементы — под ви­ дом случайных своих знакомых и гостей. Влияние его шло, конечно, и дальше — к знакомым его знако­ мых, к гостям его гостей; но это были уже группи­ ровки не организационные, а идейные.

Что же каса­ ется группировки идейно-организационной, то она представляется, на основании всего изложенного, в виде следующей схемы:

На периферийной высоте — старое народоволь­ чество, от которого идет непосредственная традиция и живая связь с народничеством второй половины XIX века. В центре — идеолог народничества XX ве­ ка, писатель Иванов-Разумник, со штабом из пяти­ шести человек, между которыми разделены различ­ ные организационные функции. Одно звено этого штаба в свою очередь является центром охватываю­ щей весь СССР народнической группировки для вре­ дительской работы в колхозах и совхозах; это — звено практической социально-политической работы .

Наконец, в периферийных низинах — многочислен­ ные подпольные кружки народнической молодежи, связанные с центром если и не организационно, то идейно .

Когда Лазарь Коган закончил это изложение сущности обвинительного акта по делу «об идейно­ организационном центре народничества», то спросил меня, что я думаю об этой точке зрения «А»? Я от­ ветил, что в лучшем случае — это сказка из тысячи и одной ночи допросов, в худшем — бред сумасшед­ шего. Нисколько не обидевшись, он возразил: «А для нас — это совершенно ясно, это совершенно ясно».. .

Но ведь и мне тоже все было здесь — «совершенно ясно» .

Очевидно, что из двух «совершенно ясных» и диаметрально-противоположных точек зрения («А» и «Б») одна является истинной, а другая ложной. Не задаваясь пилатовским вопросом «что есть истина?», можно спросить однако — где же здесь истина? Вся­ кий непредубежденный читатель найдет ответ на этот вопрос очень просто и легко. Ведь «читатель» этот, для которого я пишу — читатель очень далекого бу­ дущего, когда на свете не будет ни меня, ни тетки .

Для этого далекого будущего я мог бы, ничем не рискуя, пышно распустить павлиний хвост, приделан­ ный мне в «обвинительном акте», и пред лицом дале­ ких потомков «признаться» во всем том, что теперь является для меня «обвинением», а тогда послужит восхвалением. Так что в этих моих воспоминаниях мне не было бы причины отвергать ту арабскую сказ­ ку, которая делает меня всероссийским центром на­ роднической группировки и посылает ко мне со всех концов страны тридцать пять тысяч курьеров. Но курьеров этих я не принимаю, павлиний хвост отвер­ гаю, лестную сказку называю ее подлинным име­ нем — глупой ложью; хочу быть тем, чем я был, писателем и гражданином, а не оходуленным «вож­ дем», каким представляет меня тетушкина филькина грамота. Где истина — решить после этого нетрудно .

Мало того, я совершенно уверен, что и сама те­ тушка превосходно знает, что ее обвинительный акт по делу об идейно-организационном центре народни­ чества — сплошной фантастический бред и глупая фальшивка; но «твердое задание» — должно быть выполнено, десятки людей — должны быть законо­ пачены в тюрьмы и ссылки. О подлинных причинах этого я еще скажу ниже. Все это меня нисколько не удивляет, все это в порядке вещей и в порядке систе­ мы управления; но удивляет только одно, повторяю еще раз: для чего столько церемоний, трудов, хло­ пот, попыток придать акту чистого произвола вид «революционной законности»? Для чего эта стыдли­ вость, этот фиговый лист? Эти попытки придумать несуществующие организационные группировки?

Царская охранка была менее стыдливой и более сме­ лой: она прямо заявляла, что карает не только за не­ благоидейность, но и за неблагонамеренность. Те­ тушка же не имеет мужества признаться, что ее кары распространяются даже и на неблагомысленность .

А насколько упростилась бы вся процедура, насколь­ ко облегчилась бы работа самих теткиных сынов, на­ сколько разгромоздились бы ночные допросы! Но именно все это и невыгодно теткиным сынам, у ко­ торых всегда хлопот быть должен полон рот .

Возвращаюсь к «обвинительному акту». Сколько десятков (или сотен?) совершенно невинных людей попало в эту трудами бессонных ночей сплетенную сказку — мне неизвестно. Знаю о судьбе моего «шта­ ба»: Д. М. Пинес заключен на два года в ВерхнеУральский изолятор, А. И. Байдин — на три года в изолятор Суздаля, А. А. Гизетти — на три года в изо­ лятор Ярославля. Сам я, после ряда юбилейных чест­ вований, попал в ссылку — и куда же? «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!?» (о, бессмертный Фаму­ сов!). Совершенно случайно знаю о судьбе еще не­ многих (из сколь многих!) заговорщиков. Так, упо­ мянутый выше библиотекарь Академии Наук Котля­ ров заслужил пять лет ссылки сперва в Алма-Ату, а потом в Чимкент, — за то, что был знаком со мною и этим самым ясно выразил свои народнические сим­ патии. Правда, симпатии эти оказались мифом даже для следователя, но зато ясно выявилась неблагомысленность оного Котлярова: на вопрос — верит ли он в построение царства подлинного коммунизма большевиками, Котляров ответил: «Не верю!»; и на вопрос, верит ли он в народнический социализм Иванова-Разумника, отвечал: «Тоже не верю!» Так сооб­ щил мне (если не выдумал) сам следователь на од­ ном из допросов. И хотя Котлярова, этого добросо­ вестного и опытного работника, нельзя было обви­ нить ни в народничестве, ни во вредительстве, его все же за неблагомысленность (под каким фиговым листком — не знаю) отправили на край света. «Иванову-Разумнику мы устроим почетную ссылку, — за­ явил ему следователь, — а вас за знакомство с ним и за мысли отправим куда Макар телят не гонял!»

Глубоко виноват перед ни в чем неповинным Г. М .

Котляровым и приношу ему здесь искреннее изви­ нение за мое знакомство с ним. Совершенно анало­ гичный случай произошел и с писателем А. Д. Скалдиным, о котором я тоже упоминал выше. Арестован­ ный за народнические симпатии (ибо отец его был — крестьянин) и за знакомство со мной, Скалдин тщет­ но указывал следователю, что никаких симпатий к народничеству не питает, и хотя живет в Детском Селе, в двух шагах от «главного идеолога народни­ чества», но не был у него уже полтора или два года .

«Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», — мог ответить ему следователь, Аргумент неопровер­ жимый — и Скалдин отправился на пять лет в ссылку в Алма-Ату*) .

Мне кажется, что всех этих примеров более, чем достаточно, и что все дело, по совершенно справед­ ливому мнению следователя, более чем ясно .

–  –  –

Я был вполне уверен, что «дело» подошло к сво­ ему естественному концу, и что высшие тетушкины инстанции скоро вынесут решение и сообщат свой ре­ волюционно-законный приговор всем прикосновен­ ным к этому «совершенно ясному» делу. Последняя бе­ седа со следователями, сообщившими мне содержание «обвинительного акта», происходила в самых первых числах апреля. Весь апрель месяц я спокойно спал по ночам, никем не тревожимый, и со дня на день ожи­ дал последнего «вызова» в следовательскую для со­ общения мне окончательного тетушкиного решения .

Я жестоко ошибался: подлинное юбилейное чество­ вание мое только еще начиналось .

Ровно через три месяца после начала юбилейных торжеств, 2-го мая, часов в восемь вечера, меня, нако­ нец-то, пригласили в следовательскую, где сообщили однако совсем не то, что я предполагал: высшими инстанциями признано необходимым отправить меня в Москву; поезд отходит через полтора часа, надо спешно собраться. Вернувшись в камеру, я «спешно собрался», споспешествуемый в этом корпусным над­ зирателем, производившим внимательный осмотр всех укладываемых вещей. Затем меня повели с разными процедурами пропусков. Во дворе ДПЗ ждал меня «Черный ворон», в котором сидели уже два молодых *) Позднейшее примечание: Г. М. Котляров в «ежовские времена» был снова арестован в Чикменте и отправлен в один из сибирских концентрационных лагерей, где и скончался в 1938 году. А. Д. Скалдин продолжает пребывать в ссылке в Алма-Ата;

о нем — смотри в моей книге «Писательские судьбы» .

человека, один в форме, другой в штатском, как ока­ залось — оба следователи. Им поручено было доста­ вить меня в Москву. Железная дверь захлопнулась, ворон каркнул — и partie de plaisir в Москву на­ чалась .

Очень странно было сразу после тихой камеры очутиться на шумном вокзале, «свободно» идти ря­ дом со своими двумя спутниками, потом сидеть вме­ сте с ними в мягком купе, стоять в коридоре вагона, смотреть в окно, сталкиваться с десятками проходив­ ших людей. Молодые люди (военный — с «ромбом»

на воротнике) были, как водится, очень любезными, занимали меня разговорами о литературе, уложили спать на верхнее место, а сами вдвоем улеглись вни­ зу, — купе было двухместное. Очень странно было утром в Москве сесть вместе с ними в трамвай и «сво­ бодно» ехать до Лубянской площади, где высится громадина бывшего страхового общества «Россия», ныне являющаяся всероссийским центром ГПУ. В бо­ ковой подъезд этого здания ввели меня мои спутни­ ки и вручили комендатуре. Было 11 часов утра 3-го мая; начиналась московская часть юбилейных тор­ жеств .

Началась она, конечно, с анкеты, а потом и с личного обыска. Тщательнейше осмотрены были все вещи, из которых тут же конфискованы такие опас­ ные орудия и оружия, как золотое пенснэ и карман­ ный гребешок. А затем — знакомая процедура: «раз­ деньтесь догола! встаньте! повернитесь спиной! нагни­ тесь!» — и так далее, вплоть до многоточия и до ре­ минисценций из Аристофана. Снова припомнился «академик Платонов» .

По совершении этого обряда (нечто в роде об­ ряда «крещения» в теткиной религии) некий нижний чин повел меня через двор в помещение «для прибы­ вающих» и сдал с рук на руки дежурному надзира­ телю. Тот немедленно ввел меня в первом же этаже в камеру № 14. Она была без окон, с электрической лампочкой у потолка, с обычным «глазком» в двери;

вся меблировка этой камеры (размера четыре на пять шагов) состояла из двух небольших колченогих железных кроватей, с досками вместо матрасов; в углу металлическая «параша». Народонаселения в этой камере не было и я довольно долго пребывал в ней один. Но к середине дня камера мало-помалу за­ полнилась, и к вечеру в ней было уже шесть чело­ век, тесно сидевших трое на каждой из застланных досками кроватей. Все пять моих соседей были толь­ ко что привезены из какой-то провинциальной тюрь­ мы, куда они попали по обвинению в колхозном «вре­ дительстве». Это были — заведывающий хозяйством колхоза, бухгалтер, агроном, кооператор и «живот­ новод»: не мои ли ученики, связанные с практическим звеном организационной группировки народничества?

Достаточно было взглянуть на эти перепуганные ли­ ца, чтобы сразу убедиться в полной идеологической невинности их обладателей .

В середине дня был сервирован обед — похлеб­ ка и каша; часов в восемь-девять вечера загремели соседние двери, открылась и наша. Нижний чин про­ кричал: «В баню собирайся!» В баню, на том же дво­ ре, повели сразу человек двадцать. Бросилось в гла­ за, что среди этих двух десятков не было ни одно­ го пожилого человека. Пока мы стояли под горячи­ ми душами, все наше белье и платье отправлено бы­ ло в дезинфекцию и ко времени одевания вернулось горячим и пропахнувшим какими-то неблаговонными парами. Баня была жаркая: когда я оделся — я был уже в седьмом поту. Нас повели обратно, но меня ввели не в прежнюю камеру, а наискось от нее от­ крыли дверь в камеру № 4. Я вошел и с любопытством огляделся .

Это была сравнительно довольно большая ком­ ната неправильной формы, шагов по десяти в дли­ ну и ширину. Против двери — большое и настеж открытое окно, забранное решёткой и металлическим щитом. Единственная мебель — «параша» в углу. Ни кроватей, ни нар, ни стола, ни табуреток, — только стены, потолок и пол. Но на полу вдоль стен тесно жались тела двух десятков людей, лежавших на по­ достланных под себя пальто. Ни подушек, ни вещей .

Один я, с вещами и одеялом подмышкой, выделял­ ся своим буржуазным имуществом среди этой бес­ призорной толпы. Помолчали .

— Ну что ж? выбирайте себе место и ложитесь, — посоветовал мне чей-то голос .

Это легче было сказать, чем исполнить. Люди ле­ жали вповалку вдоль стен, опираясь на стены голо­ вами; свободных мест не было.

Впрочем — было два:

одно — рядом с протекавшей «парашей» в углу, дру­ гое — под самым окном, откуда попархивали, не­ смотря на третье мая, снежинки и дул морозный ве­ тер. Я выбрал это второе место под окном, хотя был еще весь в поту после бани и хотя чувствовал надви­ гающуюся лихорадку. Но что было делать? Не рас­ стилать же одеяло около «параши» и ее ручейков?

Я положил свои вещи под окном и сел на них среди порхающих снежинок; как всегда — иронически по­ думалось: «как бы почувствовал себя «академик Пла­ тонов» при столь явных знаках «глубокого уваже­ ния» ?

Не знаю, кончилась ли бы для меня эта ночь вос­ палением легких или нет, но тут произошло собы­ тие, сразу предоставившее мне лучшее место в ка­ мере. Один из лежавших на полу спросил меня голо­ сом довольно безнадежным, точно заранее ожидая отрицательного ответа: «А что, не найдется ли у вас при себе папирос? Мы здесь уже второй день не ку­ рили». Папирос у меня не было, но зато в вещах ле­ жал довольно большой — фунтовый — мешочек с табаком: ни табак, ни трубка не подвергались кон­ фискации при обыске. Когда выяснилось, что я охот­ но поделюсь табаком, все вскочили и окружили меня; в камере нашелся и староста, который сейчас же приступил к «организованной» дележке. Я отсыпал две-трети мешочка, и «староста» стал делить спичеч­ ной коробкой табак между всеми желающими. Же­ лающими оказались все, — все курили, а кто и не ку­ рил — закурил в тюрьме. Через минуту камера на­ полнилась клубами дыма, а «староста» тут же пред­ ложил улечься рядом с ним, в противоположном углу камеры, одинаково далеко и от «параши» и от окна .

Он и его сосед немного потеснились, и я разостлал свое одеяло в «теплом» углу камеры. Так мешочек табака спас меня от вероятного воспаления легких .

Мы улеглись и курили, и тем временем «староста»

рассказывал мне, новичку, что это за камера и кто эти, населяющие ее люди. Эта камера, и соседние с нею, весь этаж — «распределитель» всех вновь аре­ стованных и заключенных в сей Лубянский изолятор (так называемая Лубянская «внутренняя тюрьма» при ГПУ). Таким же «распределителем» является он и для всех других тюрем Москвы. Все арестованные, пройдя через баню, ждут в этих камерах решения своей участи — куда их направят дальше. Сидят в этой распределительной камере разное время, кто сутки, а кто и неделю; некоторых отсюда вызывают и на допросы, чтобы выяснить, куда «распределить»

их далее. Каждый вечер, часов в одиннадцать, приез­ жает «железный ворон» и развозит свою добычу по разным тюрьмам Москвы. Как раз во время этого рассказа под окном каркнул прилетевший «ворон», — и через несколько минут из нашей камеры было вы­ звано пять человек. «Ворон» снова каркнул, — увез добычу. Камера немного освободилась, но на сле­ дующее же утро снова стала заполняться вновь при­ бывающими. Мне рассказали, что в «горячее» время года, осенью и зимою, в эту камеру набивается по много десятков человек, и тогда приходится не толь­ ко занимать вповалку всю площадь пола, но и лежать лишь поочередно .

В этой камере я пробыл только сутки — до но­ чи 4-го мая, когда прилетевший «железный ворон»

унес и меня с собою. Но если бы я вздумал подробно описать эти сутки — понадобилась бы не одна гла­ ва, и на этот раз не для описания быта, а для рассказа о людях. Быт — обычный, с тем лишь московским ухудшением, что в камере нет уборной, а стоит толь­ ко «параша», предназначенная для малых дел. Все же дела высшего порядка должны свершаться дважды в день — в 9 часов утра и в 9 часов вечера. А если ты не умеешь и не можешь соразмерить отправлений сво­ его организма с вращением земли вокруг оси, то это дело твое: справляйся, как знаешь. Как-то справлял­ ся с этим делом «академик Платонов»? Или ему бы­ ло дозволено, в знак «глубокого уважения» к нему, «ходить на час» по часам собственного организма, а не солнечным?

Вот и все о быте камеры № 4, потому что надо перейти к рассказу о людях, хотя бы самому кратко­ му. И первое: почти все они были взяты не из дому, а с улицы — и вот почему ни у кого не было с собой вещей. Один — шел на службу и по дороге был оста­ новлен некиим штатским с предложением «пожало­ вать», куда надобно; другой — возвращался со служ­ бы и был арестован у ворот собственного дома; тре­ тьего арестовали на бульваре, четвертого — при вы­ ходе из магазина, и так далее, и так далее. Общим во всех случаях было только одно: дома ничего не знали об их судьбе — ушел человек и пропал. «Это тебе не Англия!» — как сказано у Чехова .

Столь же разнообразны были и причины, по ко­ торым люди эти очутились в одной камере. За день я наслушался рассказов, которых хватило бы на том .

Вот сосед мой, технический директор одного из мос­ ковских заводов. С неделю тому назад шел он с од­ ним своим знакомым, видным инженером, по Красной площади. У инженера, на днях только, бессмысленно погиб единственный и уже взрослый сын. В гибели этой инженер обвинял советскую власть и, глядя на Кремль, сказал: «Взорвать бы все это одной бомбой» .

Технический директор промолчал, уважая горесть отца и понимая, что это говорит она, а не он. На сле­ дующее утро, когда директор отправлялся на завод, некий штатский, поджидавший его у подъезда дома, предложил директору несколько изменить маршрут — привел его на Лубянку. Вот уже шестой день сидит он теперь в камере № 4, спит на летнем пальтеце, на­ крываясь полой его и опираясь головою о стену, вме­ сто подушки. Каждый день его вызывают на корот­ кий допрос — по делу о заговоре, имевшем целью взрыв Кремля, причем сообщают, что инженер «уже во всем сознался». К делу привлечен еще целый ряд лиц, общих их с инженером знакомых .

Сосед мой с другой стороны — летчик в военной форме, учащийся в московской авиационной школе, юноша лет двадцати. Отец его, польский еврей, эми­ грировавший из Польши ввиду своих коммунистиче­ ских убеждений, ныне со всей семьей живет в Москве, получая персональную «политпенсию». Юноша попал на Лубянку прямо из школы по весьма удивительной причине: его обвиняют в том, что он развращал своих товарищей антисемитскими анекдотами. «Вы только подумайте: я, еврей, буду рассказывать глупые анек­ доты о самом себе!» — плакался он горько. Фамилия его была — Левитан .

Рядом с ним лежал человек, попавший сюда, как он говорил, «за птицу». Несколько дней тому назад, проходя по улице со своим знакомым он сказал: «А вот черный ворон летит». Некий штатский, услышав эти слова, предложил ему немедленно пожаловать на Лубянку. На допрос его еще не вызывали .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«I. Пояснительная записка Рабочая программа по курсу истоки для 6А, 6Б, 6В классов разработана на основании нормативных документов: Федерального государственного образовательного стандарта основного общего образования ( утвержденный приказом Минобразования РФ от 17. 12. 2010 года № 1897);основной...»

«Traektori Nauki = Path of Science. 2018. Vol. 4, No 8 ISSN 2413-9009 "Песнопения Божественной Литургии" Порфирия Демуцкого для смешанного хора: жанровые и стилистические особенности “The Chants of the Divine Liturgy” by Porfiriy Demutskiy for the mixed choir: genre and style features Маричка Марущ...»

«Электронный архив УГЛТУ У Д К 630.228.7 В. М. Соловьев, Ф. Р. Соловьева, П. Д. Чукаров РОСТ И ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ ЕЛИ В КУЛЬТУРАХ НА ВЫРУБКАХ ШИРОКОЛИСТВЕННО-ХВОЙНЫХ ЛЕСОВ ПРЕДУРАЛЬЯ На вырубках широколиственно-хвойных лесов естественное во­ зобновление хвойных пород крайне затруднено и единственно надежным способом быстрого их восста...»

«АУ "Республиканский центр народного творчества "ДК тракторостроителей" Минкультуры Чувашии Информационно-аналитический отдел Серия "Копилка опыта" Вып. 2 Пространство креатива Сборник работ республиканского ко...»

«ЭТНОС И КУЛЬТУРА © 1995 г., ЭО, № 1 Э. Ф р а т к и н ПРОБЛЕМЫ ПАСТУШЕСКОГО ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЯ В КЕНИИ (1950—1990) * Введение Сегодняшние подвижные скотоводы Кении стоят перед проблемой нега­ рантированное™ и риска в отношении их животноводства в гораздо больше...»

«1 УДК 81'11 Аветян Нарине Самвеловна аспирант. Пятигорский государственный лингвистический университет 19Narina90@mail.ru Narine S. Avetyan graduate student. Pyatigorsk State Linguistic University 19Narina90@mail.ru Этнокультурна...»

«ФЕДЕРАЦИИ МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ НАУКИ РОССИЙСКОЙ И Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования Нижегородский государственный университет им. И.И. Лобачевского (ННГУ) ПРИКАЗ ЗJ-1-ov f::;. 9. WIЧ № О Нижний Новгород О конкурсном отборе заявок на разра...»

«ІНФОРМАЦІЙНІ ТЕХНОЛОГІЇ В ТУРИЗМІ Навчальний посібник Київ 2017 © Укладач В. М. Лисенко, асистент кафедри менеджменту туризму, Відкритий міжнародний університет розвитку людини "Україна", Київ, 2017 П...»

«ПОЛОЖЕНИЕ О КОНКУРСЕ на участие в тематической образовательной программе ФГБОУ "МДЦ "Артек" "ДВЕРЬ СИНЕГО ЦВЕТА" Общие положения 1.1.1. Настоящее Положение регулирует процеду...»

«ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Рабочая программа учебного предмета "Технология" составлена на основе приказа министерства образования науки России от 17.12.2010 №1897 "Об утверждении Федерального государственного образовательного стандарта" в действующей редакции, на основании основной образовательной программы, основного общ...»

«Вестник Чувашского университета. 2018. № 4 УДК 811.512.111’04’373.23 ББК Ш12=635.1*03{4}*316.2 Э.В. ФОМИН, А.М. ИВАНОВА ЧУВАШСКИЙ АНТРОПОНИМИКОН XVIII ВЕКА: К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ* Ключевые слова: личные им...»

«159 10. Pokrovskaya, Y. A. reflection in the language aggressive. : Volgograd, 1998. P. 188.11. Shmelev A.D. Russian language and extra-linguistic reality . M.: languages of Slavic culture, 2002. P. 403Borisovskaya I.V., Zimovets...»

«АННОТАЦИЯ Цзин Байлян сопоставительный анализ глагола в русском и китайском языках: грамматика и семантика.– Челябинск: ЮУрГУ, ИМО-201, 2016 г. 47 с., библиогр. список наим . Курсовая работа выполнена с целью выявить своеобразие глаголов в рус...»

«Кондратьева 1966 — Русские народные песни Поморья / Сост. и собир. С.Н. Кондратьева. М., 1966. Лапин В.А. Напевы свадебных песен Поморского берега Белого моря // Фольклор и этнография: Обряды и обрядовый фольклор. Л., 1974. С. 18...»

«МИНИСТЕРСТВО СПОРТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ" Физическая культура, спорт и здоровье в современном обществе Сборник научных статей Всероссийской с междунар...»

«Неформалы среди нас После окончания пленарной части конференции состоялись заседания секций. "Неформальные молодежные организации и национальный экстремизм в молодежной среде: причины активизации и пу...»

«1 Пояснительная записка. Начальное обучение – очень ответственный этап в формировании музыканта – исполнителя. Здесь и сейчас закладываются основы, прививаются навыки и вкус, которые фиксируются в психике ребенка на всю жизнь. Музыкальное образование имеет большое значение для эстетического воспит...»

«ISSN 0513-1634 Бюллетень ГНБС. 2018. Вып. 129 12. Опанасенко Н.Е. Скелетные почвы Крыма и плодовые культуры. – Херсон, 2014. – 336 с.13. Фурса Д.И., Корсакова С.П., Амирджанов А.Г., Фурса В.П. Радиационный и гидротермический режим Южного берега Крыма по данным агрометеостанции "Никитский сад" за 1...»

«"А.Байтрсынов атындаы останай РГП "Костанайский государственный мемлекеттік университеті" университет имени А.Байтурсынова" РМК Протокол заседания комиссии Костанайского государственного университета имени А.Байтурсынова по присуждению образо...»

«ПРОГРАММА ПО МУЗЫКЕ для общеобразовательной школы (5–7–кл) Составители: Дуйшеналиев Жумабек Сапаралиевич – ст. научный сотрудник Кыргызской академии образования. Муратбек Касей – и.о. доцента Кыргызской Национал...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.