WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 |

«высшего образования «Вятский государственный университет» Институт гуманитарных и социальных наук Факультет филологии и медиакоммуникаций ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА ...»

-- [ Страница 1 ] --

Минобрнауки России

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение

высшего образования

«Вятский государственный университет»

Институт гуманитарных и социальных наук

Факультет филологии и медиакоммуникаций

ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА

ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОЕ ПОЛЕ «КРЫМ»:

ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

(НА МАТЕРИАЛЕ ДНЕВНИКОВ И ВОСПОМИНАНИЙ И. Н. КНОРРИНГ)

Направление подготовки – 45.04.01 Филология Направленность (профиль) – Русский язык как иностранный Студент Воронова Елена Васильевна _______________

подпись Научный руководитель кандидат филологических наук, Злобин Андрей Александрович _______________

доцент подпись Рецензент кандидат филологических наук, Агалакова Татьяна Борисовна _______________

доцент подпись ВКР защищена с оценкой __________________________

Допущена к защите в ГАК Заведующий кафедрой ______________(______________) «______»_______________20____г .

Киров ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ………………………………………………………………………3

1. Основные параметры исследования…………………………………………..3

2. Жанрообразующие признаки автодокументальной литературы………….8

ГЛАВА I. СТРУКТУРА ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОГО ПОЛЯ

«КРЫМ»: АСПЕКТЫ АНАЛИЗА…………………………………………………16

1.1 Лексико-семантическое поле: понятие, признаки, типология……………16

1.2 Отражение семантики лексемы «Крым» в словарях русского языка и современной речевой практике………………………………………………………20

ГЛАВА II. СЕМАНТИЧЕСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ, СИМВОЛИКА И

ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ЕДИНИЦ ЛСП «КРЫМ» В

АВТОДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ПРОЗЕ И. Н. КНОРРИНГ………………………32

2.1 Структура лексико-семантического поля «Крым» в дневниках и воспоминаниях И. Н. Кнорринг……………………………………………………32

2.2 Семантика и функционирование географических номинаций Крыма…...49

2.3 Смысловой потенциал языковых единиц, отражающих социальноэкономические реалии Крымского полуострова……………………..……………80

2.4 Структурно-семантический и лингвокультурологический анализ лексики, характеризующей военно-политические аспекты Юга России…………………..113 ЗАКЛЮЧЕНИЕ………………………………………………………………121 БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК……………………………………124 ВВЕДЕНИЕ

–  –  –

Научно-исследовательская работа посвящена системному описанию лексико-семантического поля «Крым», представленному в автодокументальном дискурсе Ирины Николаевны Кнорринг, эмигрировавшей из революционного полуострова в 1920 г .

Крым в годы Гражданской войны стал последним плацдармом для Добровольческой армии и началом русского рассеяния. В ходе операции штаба П. Врангеля с 13 по 16 ноября 1920 г. из портов Крымского полуострова (Севастополь, Евпатория, Керчь, Феодосия, Ялта) вышло 126 судов, вместивших в себя около 146 тысяч человек, большинство из которых было сочувствующее белому движению гражданское население. Одними из эвакуированных с русской эскадрой была семья Кноррингов – штатный преподаватель истории в Морском корпусе Николай Николаевич, его жена Мария Владимировна и четырнадцатилетняя дочь Ирина. Ситуация переживания поражения, крушения последних надежд и изгнания с его бесприютностью, ощущением отверженности и неполноценности, тревоги, напряжения и страха, трагические условия беженского быта/бытия определили особое восприятие Крыма. Комплексный анализ наименований, входящих в лексико-семантическое поле «Крым», поможет осмыслению трансформации восприятия одной из опорных, пространственных, категорий эмигрантского образа мира .





Актуальность исследования связана с возросшим в последнее десятилетие в условиях антропоцентрической научной парадигмы интересом современного языкознания к изучению лексической репрезентации ключевых слов, формирующих языковую картину мира народа .

Лингвокультурологический комментарий помогает более глубоко и системно проанализировать представления об окружающем мире, отражённые в сознании носителей языка и культуры .

Актуальность настоящей работы обусловлена также обращением к лексико-семантическому полю, представляющему собой сумму лексических репрезентантов, обозначающих Крым и реалий, с ним связанных. Данное лексико-семантическое поле представляет собой одно из ядерных полей языковой картины мира, поскольку связано с семантикой пространства, которое, по мнению Ю. Лотмана «имеет исключительно важное, если не доминирующее, значение в создании картины мира той или иной культуры»

[56: 205] .

Кроме того, проблема исследования соответствует усиливающейся потребности современного гуманитарного знания в более глубоком осмыслении феномена русского рассеяния в тех его сферах, которые не становились предметом специального анализа. Не случайно в конце XX в .

лингвокультура эмиграции «приравнена в своём признании к делам государственной важности» [80] .

В обозначенном контексте изучение лексико-семантического поля «Крым»

на основе автодокументальной прозы отражает пристальное внимание личностно-ориентированных филологии и культурологии XX – начала XXI в. к автодокументальным жанрам как «инструменту реконструкции» событий внешней и внутренней жизни человека (в связи с всё возрастающей потребностью человека в автокоммуникации) .

Анализ современного состояния исследований по проблеме выпускной квалификационной работы. В настоящее время накоплен достаточно обширный материал в сфере исследования Крыма. Анализ специальной литературы, связанной с изучением Крымского полуострова, свидетельствует о том, что вектор поиска имеет, прежде всего, исторический и археологический (реконструкция крымской истории, выявление роли Крыма в истории Древней Руси, России и Украины – О. Романько [70], истории Древней Руси, России и Украины – Ю. Мешков [62], М. Земляниченко [33] и пр.), филологический (анализ поэтики и жанров, особенностей литературного быта, жизненного и творческого пути писателей-крымчан, художественного хронотопа, художественных текстов о Крыме – С. Афанасьева [8, 9], И. Богоявленская [13], С. Курьянов [48] и др.), искусствоведческий (изучение изобразительного искусства Крыма, а также образов полуострова в живописи, архитектуре, скульптуре, музыке – Л. Ефремова [30], Н. Кресальный [41] и др.), социологический (анализ условий жизни и жизненных стандартов, рабочей биографии и организации свободного времени крымчан и пр. – А. Малыгин [60] и др.), культурологический (исследование региональной идентичности, крупных курортов и усадеб Крыма, туризма – А. Люсый [57, 58], М. Лезинский [50] и др.), природно-географический (характеристика богатства природного ландшафта, экологии – В. Броневский [14] и др.) ракурсы. В качестве объекта исследования в работах выступают отдельные стороны истории, культуры или природно-экологических зон .

Содержание работ, посвящённых изучению автодокументальных текстов русского зарубежья, в том числе И. Н. Кнорринг, охватывает исторический (историческая реконструкция процессов исхода и интеграции в инокультурную среду – Н. Аблажей [1], М. Косорукова [40]), филологический (анализ поэтики и жанра, особенностей литературного быта, жизненного и творческого пути писателей, художественного хронотопа – Л. Бронская [15], Е .

Кириллова [36], Е. Снежко [75], О. Демидова [28], Н. Крюкова [43], Э. Резник [69]), психологический (выявление особенностей психологической адаптации и культурной идентификации изгнанников – Е. Салганик [72]), социологический (анализ миграционных процессов, правового положения апатридов, условий жизни и жизненных стандартов, рабочей биографии, наркомании и преступности и пр. – М. Раев [68]) и культурологический (изучение культурологии личности отдельных эмигрантов – Ю. Колобова [39]) ракурсы .

Некоторые вопросы восприятия Крыма И. Кнорринг затрагиваются учёными в историко-культурных комментариях к воспоминаниям. Среди работ такого плана особое место занимают исследования И. Невзоровой «Девочка с русой косой (Предисловие)» [134: 4–7] и В. Тюриной «Чрез врата изгнания .

Крым в судьбе и творчестве Ирины Кнорринг» [81] .

Анализ научного материала показывает, что, несомненно, историкокультурное наследие Крымского края нуждается в более глубоком и комплексном осмыслении с помощью современного междисциплинарного научного инструментария. Лингвокультурологический, компонентно-полевый анализ лексических значений единиц, входящих в лексико-семантическое поле «Крым», может помочь восполнить проблему отсутствия комплексных исследований, посвященных особенностям трансформации образов полуострова в сознании русских эмигрантов, в частности И. Кнорринг, и оценить перспективы их использования в качестве ресурса социальнокультурного развития региона .

Объектом работы являются лексические единицы лексикосемантического поля с общим значением «Крым», вербализированные в автодокументальной прозе эмигрировавшей из революционного полуострова И. Кнорринг .

Предмет исследования – семантический потенциал, символика, особенности функционирования лексем, репрезентирующих ЛСП «Крым» в автодокументальном дискурсе И. Кнорринг .

Цель диссертации. Исследование направлено на выявление репрезентирующей системы ЛСП «Крым» и описание её функционирования в эмигрантских мемуарах и дневниках Ирины Николаевны Кнорринг 1920–1943 гг .

Комплексность исследования предполагает последовательное решение следующих задач:

1) рассмотреть понятие «Лексико-семантическое поле», определить его признаки, представить типологию;

2) выявить параметры словарной дефиниции, позволяющие осуществить выборку лексики ЛСП с общим значением «Крым»;

3) выстроить иерархическую структуру лексико-семантического поля «Крым», определить его ядро и периферию в эмигрантской автодокументальной прозе И. Кнорринг;

4) изучить семантику и функционирование географических номинаций Крыма;

5) проанализировать смысловой потенциал языковых единиц, отражающих социально-экономические реалии Крымского полуострова;

6) выполнить структурно-семантический и лингвокультурологический анализ лексики, характеризующей военно-политические аспекты Юга России;

7) соотнести состав и структуру поля с «глубинными целевыми установками» эмигрировавшей И. Кнорринг, рассмотреть лексикосемантическое поле как фрагмент картины мира русского рассеяния .

Источниковую базу исследования составляют:

1) материалы толковых, этимологических словарей, словообразовательных словарей, словарей синонимов и словаря антонимов, энциклопедических и географических словарей;

2) автодокументальные прозаические тексты Ирины Николаевны Кнорринг, эмигрировавшей в Европу из Крыма в 1920 г. Обращение к художественно-документальной прозе И. Кнорринг неслучайно: болезненно переживаемый разрыв с Россией и предшествующее этому крымское лихолетье нашло яркое отражение в дневниковых записях тринадцати-, четырнадцатилетней девушки. Фиксируя непосредственно в ходе судьбоносных испытаний или вслед за ними события внешней и внутренней жизни, И. Кнорринг создаёт одновременно достоверный и субъективный образ крымского периода скитаний .

Материалом исследования являются 2009 лексических единиц, входящих в ЛСП «Крым», извлечённых методом сплошной выборки из автодокументальной прозы И. Кнорринг «О чём поют воды Салгира .

Беженский дневник. Стихи о России» .

Хронологические рамки исследования ограничиваются 1920–1943 гг. и обусловлены тем, что именно в данный период происходило формирование крымского дискурса в эмигрантской прозе И. Кнорринг (21 марта 1920 г., Керчь

– первая запись после приезда в Крым; 28 октября / 10 ноября 1920 г. – последняя запись перед эвакуацией из Крыма, до 1943 – воспоминания о крымском изгнании) .

Теоретическую основу диссертации составляют труды, представленные следующими направлениями:

1) исследования, посвящённые проблемам семантического анализа лексики и полевой организации лексических единиц (Ю. Апресян, В. Гак, И. Кобозева, Ю. Караулов, С. Кацнельсон, Э. Кузнецова, И. Куликова, З. Попова, А. Стернин, А. Уфимцева, А. Шмелёв, Д. Шмелёв и др.);

2) работы по лингвокультурологии (С. Аверинцев, М. Бахтин, Д. Лихачев, А. Лосев, М. Лотман, А. Потебня и др.);

3) исследования по языку художественного текста (В. Виноградов, Г. Винокур, Е. Вольф и др.) .

Применяемые в исследовании методологические принципы .

Исследование выполняется в рамках дискурсивно-когнитивной научной парадигмы и опирается на антропоцентрический принцип, что способствует выявлению специфики ментальных образований, образов, представлений и ассоциаций, которые возникали в сознании эмигрировавшей И. Кнорринг при восприятии и осмыслении Крыма. Изучение лексико-семантического поля «Крым» как фрагмента языковой картины мира автора носит междисциплинарный характер, находится на стыке лингвистики, культурологии, антропологии, философии, психологии, истории .

Методологическая основа научной работы обусловлена комплексным характером исследования и опирается на описательный, типологический методы, элементы метода компонентного анализа в сочетании с полевым, приём сплошной (из словарей и текстов автодокументальной прозы представительницы русской эмиграции И. Н. Кнорринг) выборки и количественно-статистического анализа .

Научная новизна работы определяется недостаточной изученностью проблемы и заключается в том, что впервые предпринята попытка анализа основных репрезентантов лексико-семантического поля «Крым» и описания её функционирования в автодокументах русской эмиграции «первой волны», в частности, И. Кнорринг) .

Теоретическая значимость работы обусловлена её актуальностью и новизной, возможным вкладом результатов проведённого исследования в теорию изучения лексико-семантического поля. Теоретические результаты могут послужить вкладом в развитие таких направлений, как лингвокультурология, когнитивная лингвистика .

Практическая значимость работы заключается в возможном использовании результатов исследования в лекционных курсах по лексикологии русского языка и лингвокультурологии, в современной лексикографической практике .

Апробация работы. Основные положения диссертационного исследования были представлены на Международных и Всероссийских научных конференциях в гг. Новосибирск, Киров и изложены в 3 научных публикациях. Настоящее исследование получило грантовую поддержку Федерального государственного бюджетного учреждения «Российский гуманитарный научный фонд» (грантовое соглашение №16-34-01083/16) .

Структура работы включает введение, две главы, заключение, библиографический блок, состоящий из списка источников, списка научной литературы, списка словарей .

2. Жанрообразующие признаки автодокументальной литературы

Ирина Николаевна Кнорринг (1906–1943 гг.) актуализировала автодокументальную литературу. Жанры автодокументального творчества оказались в центре литературного процесса всего русского рассеяния. К «egoдокументам» в условиях изгнания обращались, помимо Ирины Николаевны, такие представители творческой интеллигенции русского зарубежья, как Н. Берберова, И. Бунин, А. Валентинов, М. Вишняк, Г. Газданов, 3. Гиппиус, Р. Гуля, Б. Зайцев, Г. Иванов, Г. Кузнецова, А. Ладинский, Г. Махрова, В. Набоков, Л. Нелидова-Фивейская, И. Одоевцева, Б. Поплавский, И. Савин, В. Смоленский, Н. Туроверов, Н. Тэффи, В. Ходасевич, М. Цветаева, З. Шаховская, И. Шмелёв и другие поэты и прозаики, художники, танцоры, театральные деятели, певцы, а также военные, философы, религиозные деятели, врачи, шофёры, рабочие и даже дети .

Думается, что причины повышенного внимания И. Кнорринг и русской диаспоры к документальности и «фотографическому» видению мира – в потребности осмыслить трагедию кардинальной ломки привычного мира, преодолеть катастрофизм разрушения жизненной «почвы» человека, в которую он «врос», в которой происходило становление его «Я» и которая составляла его собственный микромир. По словам М. Пришвина, «дело человека высказать то, что молчаливо переживается миром. От этого высказывания, впрочем, изменяется и самый мир» [21:15], а по мнению А. Тартаковского, «мемуаристика (в широком смысле слова) суть овеществленная историческая память, одно из средств духовной преемственности поколений и один из показателей уровня цивилизованности общества, eгo сознательного отношения к своему прошлому, а следовательно, к своему бытию вообще» [21:15]. Кроме того, по мнению Т. Симоновой, возросшее желание эмигрантов к автокоммуникации было вызвано «огромной потребностью в достоверном знании о мире, полностью удовлетворить которую невозможно за счёт обычных средств информации, … осознанием ценности индивидуального начала … и внутрилитературными творческими исканиями, когда возможности классического реализма оказались недостаточными для создания представления о современном состоянии человека и мира» [21:16]. По словам С. Великовского, интерес к «человеческим документам» был вызван и «неуклонно нарастающим в литературе XX века расщеплением, поляризацией вымысла и правды, зачастую столь мирно неразлучных в бальзаковсконатуралистическую пору» [21:16] .

В условиях повышенного внимания к автодокументалистике в эмиграции и особенно у И. Кнорринг происходило интенсивное развитие жанровых особенностей «ego-документов». В связи с этим рассмотрим специфику метажанровой природы прозы факта, останавливаясь на особенностях жанровых структур документалистики русского рассеяния, в том числе И .

Кнорринг .

Понятие автодокументалистика не имеет на данном этапе строгого терминологического определения. Под автодокументалистикой разные исследователи понимают «автодокументальный текст», «автодокументальную прозу», «документальную литературу», «документалистику», «документальное», «литературу факта», «художественно-документальную прозу», «историко-документальную прозу», «человеческий документ»

(«литературу человеческого документа»), «литературу нон-фикшн» («nonfiction»), «эго-документ» («ego-документ», «я-документ»), «наивное письмо», а также «литературу сточных труб», «правдивую летопись», «хронику событий», «фотографию с натуры», «разговор с собой» (см. подробнее: [21: 14–17]) .

Анализ значений терминологического ряда «автодокументалистика, документальная литература, литература факта, человеческий документ, egoдокумент» свидетельствует о том, что при существующих смысловых различиях термины содержат единый доминирующий компонент – «литературу с главенствующим документальным началом» .

В настоящей работе слово-доминант – автодокументалистика, так как наиболее точно отражает авторские документальные свидетельства эмигрировавшей И. Кнорринг о стремительно меняющихся событиях первой половины XX столетия. Слово состоит из двух частей: авто (от греч. – сам) и документ (от лат. documentum – свидетельство, доказательство) – и означает не всякую «прозу, исследующую исторические события и явления общественной жизни путём анализа документальных материалов, воспроизводимых целиком, частично или в изложении» (Цит. по: [21: 16]), не реконструкцию прошлого на основе документальных источников, что характерно для исторических текстов, а личностное повествование, рассказывающее «о реальных событиях и лицах с привлечением документальных свидетельств» (Цит. по: [21: 17]). Предметом изображения документальной литературы выступают «исторические лица, подлинные судьбы, реальные коллизии, воссозданные при опоре на документ» [85]. Иными словами, автодокументальная литература ценна не столько сведениями о достоверных фактах, сколько сведениями об их переживании (важны психолого-культурный фактор, установка жанра на индивидуально-личностное восприятие действительности) .

Анализ автодокументалистики как метажанра, то есть, по словам Н.

Лейдерман, некоего «ведущего жанра», «некой принципиальной направленности содержательной формы..., свойственной целой группе жанров и опредмечивающей их семантическое родство» [74: 15], свидетельствует, что основополагающими жанровыми особенностями литературы факта являются:

документальность: «достоверно воспроизводятся не только основополагающие факты, но и частности, детали действительности»

[Симонова, с. 6], «фактографическая точность описания фактов, подлинность в описании событий сочетается с достоверностью и непосредственностью отражения впечатлений жизни» [17, с. 2], «текст, как правило, одномерен и однопланов, действительность реальна и объективна» (Цит. по: [21:16]);

информативная точность, «открытость авторских суждений порождают суховатую сдержанность стилевой манеры, когда слово используется в его прямом значении и фактически исключается образное, переносное его истолкование. … Проза лишена яркой эмоциональной окраски, но это обстоятельство не означает, что читатель совсем не испытывает эмоционального воздействия. Оно достигается определенным отбором фактов, их соотнесением, комментированием, интерпретацией» [73];

личностное начало, которое обусловливает индивидуальный характер повествования, ценный своей неповторимостью и субъективностью. По словам Е. Местергази, «“документальная литература” представляет читателю бесконечное множество людских “правд”, в котором жизнь зачастую дробится, разбиваясь на отдельные кусочки» (Цит. по: [21:16]); по мнению Д. Минец, «“эго” (функционально-семантическая категория самости и концепты идентичности, ее реализующие) является центральной категорией автодокументального текста» (Цит. по: [21:16]);

публицистичность: «авторское мнение, оценка изображаемого выражены открыто и представляют собой развернутое суждение» [73] .

Однако в литературе творческой части рассеяния, и том числе И. Кнорринг, жанровые черты «человеческих документов» претерпели изменения. Анализ преобразований свидетельствует, что эмигрировавшие художники слова вносили в собственные свидетельства образность, создавали условный художественный мир. Автодокументы русской диаспоры, являясь частью не художественной, но «настоящей» реальности, становились близки художественной прозе. Так, Д. Лобанов и В. Устюгова пишут, что литература факта творческой эмигрировавшей интеллигенции, в отличие от аналогичных образцов, созданных не художниками, характеризуется «языковым своеобразием культуры (модернизма XX в. – Е. В.), склонностью к символам, мифам, лицедейству» [52: 40], то есть художественному преображению реального .

Установка художников-эмигрантов на фактографическую достоверность и одновременно использование приёмов художественного письма способствовали формированию в ego-текстах как Ирины Николаевны, так и русской диаспоры в целом таких дополнительных к основным и неизменным жанрообразующим чертам автодокументалистики признаков, как:

образность, которая «обеспечивает конкретно-типизированное изображение мира» [73]. По словам Н. Валгиной, «текст строится по законам ассоциативно-образного мышления. … жизненный материал преобразуется в своего рода “маленькую вселенную”, увиденную глазами данного автора .

Поэтому … за изображенными картинами жизни всегда присутствует подтекстный, интерпретационный функциональный план, “вторичная действительность”» (Цит. по: [21:16]). По мнению Т. Симоновой, литературные автодокументы – это «произведения искусства, которые, несмотря на иллюзию правдоподобия, несут в себе элемент условности. … не фотографичны .

Свидетельства, документы, факты (при всей их самоценности) для них средство создания желаемого впечатления, выражения определенной авторской концепции. Писатель воспринимает факт эмоционально, сквозь призму своего индивидуального видения, что не может не сказаться на его отражении» [73];

наличие эстетической функции;

мифологизм, мифотворчество: автор строит собственные теории, создавая миф (в основе мифа – образы); присутствие художественного воображения, фантазии и связанного с этим искажения описываемой действительности: факт «расцвечивается, распространяется, дополняется, уточняется, т. е. претерпевает необходимую трансформацию» [73];

синтез лирического, эпического и драматургического начал;

экспрессивность и эмоциональность;

имплицитность содержания (наличие подтекста): «избираемая автором “форма жизнеподобия” служит материалом для выражения иного, другого содержания, например, описание пейзажа может оказаться не нужным само по себе, это лишь форма для передачи внутреннего состояния автора, персонажей. За счет этого иного, другого содержания и создается “вторичная действительность”. Внутренний образный план часто передается через внешний предметный план. Так создается двуплановость и многоплановость текста» (Цит. по: [21:16]);

ассоциативность: «важен не столько предметно-понятийный мир, сколько представление – наглядный образ предмета, возникающий в памяти, в воображении. … Разные ассоциации вызывают разные “наращения смысла” (термин В. В. Виноградова). Даже одни и те же реалии предметного мира могут восприниматься разными художниками по-разному, вызывать разные ассоциации» (Цит. по: [21:17]);

не сдержанность и «сухость» повествования-хроники, а использование художественно-выразительных и изобразительных средств языка .

В качестве примера «синтеза» документальной и художественной прозы можно привести отрывки из дневника эмигрировавшей вместе с семьёй И. Кнорринг, воссоздающие одновременно достоверный и субъективный образ крымского периода скитаний (22 марта – 28 октября 1920 г.).

Автор детально запечатлевает болезненные мучения от «страшного беженского сыпняка» [135:

151], головные боли, сильную слабость, усталость, мучительную смерть старика со двора и голодом убитого «бедного судейского», судороги мёртвого тела на Дворянской улице, похороны корниловцев, траурные марши, цитирует строки В. Богданова о гордой стране, усыпанной костьми сынов своих [135:

161]; рассказывает о повешенных в городе телах, которые в изломанном войной сознании подростка вызывают не страх, а болезненное упоение: «Около вокзала висят несколько офицеров – повешены за уличное воровство. Так им и надо .

Пускай висят, пускай ими любуются другие» [135: 153] и пр. В дневниковых записях конструируется картина, почти «запротоколированная» юной эмигранткой, но из «голого» факта она силой прямого эстетического воздействия превращается в целостный художественный образ, правдивый и законченный: создаётся мифосемиотический образ Крыма как мёртвого места, смерти, угасания жизни .

Таким образом, проза факта И. Кнорринг и творческой части эмиграции демонстрирует изменение жанрового канона автодокументов, связанное с включением в тексты жанровых аспектов художественной литературы. Иными словами, произведения И. Кнорринг и писателей – вынужденных изгнанников,

– повествующие о реальных событиях, находятся на пересечении достоверного факта и его художественного представления. Тем не менее, в документалистике рассеяния сохраняется и доминирует дифференцирующий жанровый признак «человеческих документов» – воссоздание реальной жизни, опирающееся на подлинные документы своего времени, обогащенные авторским видением окружающего мира .

Жанры автодокументальной прозы. Общепризнанно, что автодокументальное повествование представляет собой сложную метажанровую систему, включающую разнообразные формы. Иными словами, литература факта реализуется через развитую систему жанров: мемуары, воспоминания, автобиографию, биографию, дневник, письма, записки, некролог, исповедь и покаяния, хронику (летопись), описание путешествия (травелог). В свою очередь, обозначенные жанровые разновидности документальной прозы могут иметь разнообразную литературную форму или включать в себя самые различные поэтические и прозаические поджанры, а также взаимодействовать друг с другом. Например, эмигранты создавали мемуары в форме литературного портрета-силуэта, семейной хроники, собственной биографии, очерка, мемуарных миниатюр, эссе, включали в воспоминания элементы дневника, «записок на манжетах», стихотворения, историческую хронику, выписки из газетной и журнальной прессы, анекдоты, письма, некрологи, аспекты лирической повести, исповедального повествования. Дневниковые записи писателей содержали «зародыши интересных замыслов, новеллы, стихи, притчи» (Цит. по: [21:17]) и пр. В связи с тем, что автодокументалистика и её жанровые модификации пока еще недостаточно теоретически осмыслены, целесообразно проанализировать жанровую природу произведений мемуарной, дневниковой и эпистолярной прозы русского зарубежья первой волны как наиболее актуализированных эмиграцией, выделить комплекс содержательных и структурных жанрообразующих компонентов, выявить формирующие жанр доминанты .

Центральным автодокументальным жанром в литературе И. Кнорринг были мемуары и дневники. Вспоминая Крым в годы Гражданской войны, последний плацдарм для Добровольческой армии, и начало русского рассеяния, к мемуаристике обращались также такие писатели, как М. Цветаева, И. Савин, И. Шмелёв и многие другие художники слова .

Рассмотрение теории мемуаристики как жанра и анализ структурносемантического ядра произведений мемуарной прозы русского зарубежья первой волны свидетельствует о том, что мемуары (от фр. memoires – воспоминания, лат. memoria – память) – это «записки о прошлых событиях, сделанные современником или участником этих событий» [109], записи людей о событиях прошлого, которые они наблюдали или в которых участвовали .

Мемуары, как и всякие жанры автодокументальной прозы, характеризуются документальностью, а также отражением внешнего мира .

Главными отличительными особенностями мемуаристики, позволяющими выделить её наряду с другими разнообразными формами документалистики как самостоятельный жанр, являются: 1) ретроспективность – обращение к отдалённому прошлому и переосмысление событий с высоты накопленного мемуаристом опыта и с учетом особенностей памяти вспоминающего (И. Сиротина пишет, что «во всех разнообразных произведениях мемуаристики общий источник – память их автора» [73]); 2) субъективность, индивидуальность – «активное присутствие голоса автора, его взглядов и индивидуальных оценок, часто несовпадающих с общепринятыми, неизбежная пристрастность», «возможность высказаться от души, как думаешь и чувствуешь», «описание фактов такими, как они непосредственно воспринимались автором» [3: 5] .

Исследователи отмечают, что «мемуарная проза парадоксальным образом ближе всего к антиподу фотографии – рисунку по памяти. Требование достоверности здесь сочетается с требованием индивидуальности, субъектности» [85]. Субъективность свойственна и другим источникам личного происхождения. Однако, в отличие от дневников и переписки, мемуары более субъективны, в большей степени мифологичны и, соответственно, менее достоверны. «Повышенная» субъективность мемуарных источников связана, по мнению мемуароведов, с особенностями памяти авторов воспоминаний и художественным воображением. Ретроспективность, отдалённость времени написания мемуаров от описываемых событий «множит в воспоминаниях разного рода ошибки, причём помимо забвения, наблюдаются искажения, которые в экспериментальной психологии носят название “мечтательной лжи”, когда в памяти затуманивается далёкое прошлое, и желаемое выдаётся за действительность» (Цит. по: [21:16]) .

В то же время возможная фактологическая недостоверность мемуарных источников в связи с ретроспективностью и субъективностью не умаляет их значимости для лингвистического исследования языковой картины мира эмигрантов. Мемуары, не отличаясь объективно-документальной фиксацией событий, ярко передают эмоционально-чувственное переживание жизни. Если в дневниках и письмах фиксируются многочисленные чувства, то в мемуарах, как правило, только те, которые переживались особенно эмоционально. Память «отсеивает» незначительные, сиюминутные ощущения и оставляет те, которые оказывали особенно сильное воздействие на сознание. По словам А. Кобринского, в мемуарах воспроизводятся «акцентные точки» – не все, неравные по значимости, моменты жизни, а лишь основополагающие, «из которых складывается сама ткань (около)литературного процесса» (Цит.

по:

[21:16]). По мнению И. Сиротиной, «при осмыслении той или иной эпохи или страны, менталитета той или иной группы людей, отдельной личности мемуаристика представляет собой совершенно особенный, богатый эмпирический и отчасти теоретический источник, несущий в себе сущностный культурологический материал, который в таком виде и объёме трудно найти в других видах источников» [73] .

Таким образом, обращение к мемуарам позволяет с документальной правдивостью зафиксировать эмоционально-чувственное переживание эмигрировавшей И. Кнорринг крымского «лихолетья». Анализ семантики и функционирования лексем, репрезентирующих концепт «Крым» в произведениях мемуаристики, дает возможность восстановить картину мира русской диаспоры за рубежом .

–  –  –

1.1. Лексико-семантическое поле: понятие, признаки, типология Одно из центральных теоретических понятий в настоящей работе – понятие лексико-семантического поля. Обратимся к некоторым ключевым вопросам его изучения .

Теория поля возникла в начале XX в., её основы разрабатывали такие учёные, как И. Трир, Л. Вейсгербер, Г. Ипсен, В. Порциг. В отечественной лингвистике изучением лексики с точки зрения семантики занимаются Ю. Апресян, В. Гак, Ю. Караулов, С. Кацнельсон, И. Кобозева, В. Кодухов, И. Куликова, Дж. Лайонз, Н. Минина М. Степанова, А. Стернин, А. Уфимцева, Д. Шмелев и др. Различные виды полей в лингвистике описаны в трудах А. Бондарко, З. Беркетовой, Е. Гулыга, Е. Шендельс, Н. Сабуровой и т.д .

Непосредственно ЛСП посвящены исследования А. Набирухиной, М. Ереминой, Е. Плахиной и других лингвистов .

Для обозначения лексико-семантических полей существует несколько терминов, а именно: «лексическое поле», «семантическое поле», «лексикосемантическое поле». По наблюдениям Мун Чун Ок, термин «лексическое поле» указывает на то, что «обозначаемый им объект состоит из лексических элементов и относится к лексическому уровню языка. … ЛП – это система со всеми присущими ей свойствами, то есть нечто целое, составленное из частей, находящихся в определенных системных отношениях и связях друг с другом, при этом поле образуется множеством значений, которые имеют хотя бы один общий семантический компонент, а также включает все их семантические и иные производные, в том числе, слова других частей речи» [63: 9]. Термином «семантическое поле» называют разные лексические объединения – синонимические, тематические, лексико-семантические группы слов, ассоциативные ряды слов. Термин «лексико-семантическое поле» определяет, на базе каких свойств объединяются в поля лексические единицы. Согласно А. Тихонову, поля формируются на базе лексико-семантической общности их единиц, на базе общности их лексической семантики [63: 9]. По наблюдениям А. Белова, в качестве единиц, образующих ЛСП, исследователями рассматриваются лексемы, лексико-семантические варианты, значения слов или словосочетания, «в отдельных работах можно встретить и некоторые дополнения к этому инвентарю единиц: например, у Е. Плахиной функцию конституента полевой структуры выполняет образ (“В качестве центрального конституента полевой структуры поэтического текста мы рассматриваем образ” [65: 11]). В Тюбингенской школе семантики (Э. Косериу, Х. Геккелер) элементами лексического поля признаются лексема, архилексема и сема .

Архилексема, по Косериу, – это единица, в обобщенном виде отражающая содержание всего лексического поля. Понятию архилексемы близко понятие гиперонима; так, Леонард Липка отказывается от термина гипероним, используя вместо него термин архилексема» [12: 27]. Ввиду того, что в настоящем исследовании анализируются лексемы и лексико-семантические варианты, формирующие ЛСП Крым, изучаются не просто слова как словарные единицы, а как лексемы – единицы грамматического и семантического строя языка, условия и границы семантического варьирования слов и формальная языковая выраженность их лексико-семантических вариантов, предпочтительнее использовать термин не «лексическая», а «лексикосемантическая система» языка .

В настоящее время в мировой и отечественной науке нет общепринятого определения ЛСП. Например, И. Кобозаева считает, что «…семантические поля – лексико-семантические группировки …, структуры конкретного языка с учетом его национального и культурного своеобразия; это – знание языка, слов и их значений» [37: 138]. По мнению А. Уфимцевой, «…семантическое поле определяется как совокупность языковых единиц, объединенных общностью содержания и отражающих понятийное, предметное или функциональное сходство обозначаемых явлений» [83: 99].

Тем не менее, можно назвать ряд базовых признаков ЛСП, которые выделяются большинством исследователей:

«ЛСП представляет собою набор единиц, объединенных семантическими связями;

в основе ЛСП лежит ядерный компонент, с которым соотносятся значения всех членов ЛСП;

ЛСП – это полевая структура, обладающая ядром и периферией: по мере удаления от ядра связь между ядерным компонентом и семантикой единиц поля ослабевает» [12: 27]. Ядро образует семема с наибольшим индексом яркости, остальные зоны определяются по процентному отношению к ядру .

На основании имеющихся трактовок лексико-семантическое поле определяется нами как обладающая специфической полевой структурой, особая, иерархически организованная совокупность языковых единиц, принадлежащих к разным частям речи и объединенных по семантическому принципу .

ЛСП имеет важнейшие структурные свойства: взаимосвязанность элементов, их упорядоченность и иерархичность. По мнению И. Кобозаевой, ЛСП свойственны «системный характер отношений между единицами поля;

взаимозависимость и взаимоопределяемость этих единиц; относительная автономность поля; непрерывность обозначения его смыслового пространства;

взаимосвязь полей в пределах всей лексической системы» [37: 99] .

Кроме того ЛСП имеет ряд свойств, которые выделяют его среди других лингвистических систем (семантических, ассоциативных, идеографических, концептуальных, функционально-семантических, лингвокультурологических и др.). Т. Куренкова относит к ним: «отсутствие чётких границ, континуальность, незамкнутость, взаимодействие с другими полями, аттракция, наличие лакун, асимметричность построения, автономность, самостоятельность в лексикосемантической системе, специфичность в разных языках» [47: 176] .

В работах Б. Городецкого [27] и И.

Кобозевой [37] содержится обобщение и систематизация видов связей между единицами поля, к которым они относят:

синонимические корреляции (выделяются полная синонимия, экспрессивно-стилистическая и синтаксическая);

гипонимия;

несовместимость (как вид отношений, связывающий гипонимы одного уровня);

корреляция «часть – целое»;

антонимические корреляции (включающие векторную и контрарную антонимии);

конверсивные корреляции;

корреляции семантической производности (включающие актантные корреляции, такие как субъект – действие, действие – объект и т. д.);

ассоциативные отношения [37: 106] .

В изучении ЛСП большое значение имеет вопрос о семантических типах слов: лексико-семантической группе, семантическом поле, тематической группе. Лексико-семантической группой (ЛСГ) называется самая обширная по объему своих членов организация слов, которая объединена базовым семантическим компонентом. Семантический компонент обобщает несколько различных гиперсем (родовых сем), обозначая класс предметов, признаков, процессов, отношений. Например, базовый семантический компонент ЛСГ предмет квартирной обстановки включает в свою смысловую сферу следующие гиперсемы: мебель комнатная, мебель кухонная, покрытие полов/стен и др .

Лексико-семантическое поле – более широкое объединение, ЛСГ: это иерархическая структура множества лексических единиц, объединенных общим (инвариантным) значением и отражающих в языке определенную понятийную сферу. Например, можно говорить о семантическом поле родства, движения, чувств, еды, посуды и т.д .

Типы семантических (смысловых) отношений определяются основными видами подгрупп и подсистем, существующих в так называемом тематическом поле. Тематические поля – это объединения слов, то есть группы слов разных частей речи, объединенных общностью темы .

В зависимости от состава и значения лексических единиц, входящих в поле, различаются следующие структурно-семантические типы поля:

1) поле однотипного состава, куда входят синонимическое семантическое поле, антонимическое семантическое поле, гиперо-гипонимическое семантическое поле и др.;

2) поле разнотипного состава, или синкретичное поле, имеющее в основе смысловой организации гиперо-гипонимическую структуру, которая наполняется синонимическими, антонимическими и другими парадигмами .

Таким образом, четкого разграничения вышеуказанных понятий пока не сложилось. Одну и ту же лексическую группировку можно назвать и лексикосемантической группой, и лексико-семантическим полем, и тематическим полем (или тематической группой). Хотя все же лексико-семантическое поле является более разносторонним понятием со специфической структурой, чем тематическое поле, являющееся, скорее всего, понятийной сферой языка .

По наблюдениям А. Белова, в современной лингвистике ЛСП рассматривается в двух аспектах: в общеязыковом (изучение ЛСП x в языке

y) и текстовом (изучение ЛСП x в творчестве y). В первом случае основным инструментом исследования становится анализ языковых значений единиц ЛСП, а во втором – анализ смыслов, выражаемых ими в текстах того или иного автора. В работах по ЛСП практически всегда на первый план выдвигается какой-то один из указанных аспектов, однако, в целом, эти аспекты гармонично дополняют друг друга. Например, «у И. С. Куликовой основной объект исследования – семантическое поле флоризмов в текстах русской литературы, но вместе с тем его описание неизбежно предваряется и дополняется описанием языкового поля флоризмов. При этом языковое и текстовое поля далеко не тождественны по своему составу и своей структуре; как отмечает И. С. Куликова, языковое поле “проецируется на тексты избирательно” [46: 77], а единицы текстового поля, в свою очередь, получают дополнительные семантические оттенки» [12: 30]. В данной работе основным предметом исследования является ЛСП Крым у И. Кнорринг (текстовое поле), но одновременно изучается и семантика лексем, входящих в ядро языкового поля Крым .

1.2. Отражение семантики лексемы «Крым»

в словарях русского языка и современной речевой практике Лексема «Крым» отсутствует и в толковых словарях русского языка, и в «Русском ассоциативном словаре». Для того, чтобы получить представление об общеязыковых семантических свойствах изучаемой лексемы, обратимся к энциклопедическим словарям и проведём лингвистический эксперимент .

1.2.1. Описание базовых значений лексемы Крым в энциклопедических словарях русского языка Слово Крым (от монгольского хэрэм – стена, вал или от тюркского къырым – ров) в энциклопедических словарях имеет несколько синонимов:

Крымский полуостров, Крымская Республика, Таврида, Таврия, Таврическая область, Херсонес Таврический, Киммерия .

Анализ ЛЕ Крым в энциклопедических словарях позволяет выделить несколько обобщающих дефиниций значений слова.

Рассмотрим значения исследуемого слова и образующих значения семантических компонентов в нескольких словарях, как универсального типа, так и посвященных такой отрасли знания, как география:

Большой энциклопедический словарь. – URL:

http://www.vedu.ru/bigencdic/ (БЭС), Большая советская энциклопедия. – URL: http://bse.sci-lib.com/ (БСЭ), Большая энциклопедiя. Словарь общедоступныхъ свднiй по всмъ отраслямъ знанiя. Т. 18. Статистика – Ундорезо / Под ред. С. Н. Южакова. – СПб., 1904. – С. 243–248 (Южаков), Энциклопедическiй словарь / Издатели Ф. А. Брокгаузъ, И. А. Ефронъ;

под ред. И. Е. Андреевского, К. К. Арсеньева, Ф. Ф. Петрушевского. – СПб., 1895. – С. 872–877 (Брокгауз, Ефрон), Настольный энциклопедическiй словарь. Т. 4. – М.: А. Гранатъ и К, 1897. – С. 2471–2473 (НЭС), Георгафическо-статистическiй словарь Россiйской имперiи. Т. 2 / Составитель П. Семёновъ. – СПб, 1865. – С. 805 – 809 (Семёнов), Новый и полный географическiй словарь Россiйскаго государства, или Лексиконъ. Часть V С–Т. – М.: Унивеситетская Типографiя. – 1789. – С. 202– 226 (Лексикон) .

См. сопоставительную таблицу 1 .

Как видно из таблицы, составителями словарей актуализировано, в первую очередь, представление об особом, полуостровном, географическом положении Крыма, о его неоднородном рельефе и водной системе. Можно сказать, что эти знания составляют ядро лексемы Крым. Ближняя периферия – это представления об истории края: логика развития полуострова формирует образ Крыма как места соединения древнейших культурных традиций, где на пересечении греческого, византийского, балканского и русского миров развивалась христианская культура. Кроме того, к ближней периферии относятся знания о тёплом, влажном климате, богатых и уникальных растительных ресурсах и способах сельскохозяйственной деятельности, связанных с плодородными почвами земли. Дальняя периферия – это меридиональные координаты полуострова, характеристика этнокультурного разнообразия местности и описание животного мира региона. Кроме того, – образ Крыма как здравницы страны, с его целебными воздухом, грязями, минеральными водами. Крайняя периферия – это представления об экономическом секторе, связанном с промышленностью, транспортом, торговлей, а также информированность об образовании и колоссальном по значимости и масштабности искусстве .

–  –  –

Для уточнения значения слова, выявления и описания психологически реального (психолингвистического) значения лексемы Крым с группой из 266 человек был проведён свободный ассоциативный эксперимент в соответствии с методикой И. Стернина [78]. Информанты – студенты очной и заочной формы обучения ФГБОУ ВО Вятский государственный университет в возрасте от 18 до 26 лет (156 – женщин, 110 – мужчин). Напротив слова-стимула Крым им было предложено записать первые слова, которые придут в голову. В случае, если такие слова не находятся, опрашиваемым предлагалось ставить прочерк .

Полученные ответы были обобщены, и на их основании построено ассоциативное поле стимула Крым из 1255 реакций (см. таблицу 2) .

Таблица 2 Ассоциативное поле стимула Крым Море (119), отдых (92), наш (86), Россия (74), солнце (50), Украина (43), полуостров (41), курорт (33), лето (31), тепло (30), пляж (29), Севастополь (24), Путин (19), война (16), горы (14), референдум (13), юг (11), жара (10), мост (10), политика (9), флот (9), хохлы (9), Ялта (8), кризис (7), Ласточкино гнездо (7), Чёрное море (7), дорого (6), отпуск (6), деньги (5), конфликт (5), остров (5), Поклонская (5), санкции (5), 2014 (4), вино (4), город (4), крымские татары (4), лагерь (4), наш! (5), Симферополь (4), торговый центр (4), ТЦ (4), Хрущёв (4), бывшая Украина (3), возвращение (3), девушка (3), дельфины (3), дом (3), жарко (3), история (3), Керченский пролив (3), корабль (3), красивый (3), отдых (3), песок (3), присоединение (3), присоединили (3), проблемы (3), Республика (3), Родина (3), свобода (3), татары (3), туризм (3), электричество (3), «Орлёнок» (2), Ай-Петри (2), алкоголь (2), аннексия (2), Артек (2), большой (2), веселье (2), виноград (2), город федерального значения (2), достопримечательности (2), дружба (2), Евпатория (2), Европа (2), Екатерина II (2), загар (2), закат (2), каникулы (2), конфликты (2), коррупция (2), красиво (2), красота (2), крепость (2), купальник (2), лес (2), лодка (2), мир (2), много туристов (2), мороженое (2), Наталья Поклонская (2), Не нужен нам, не нужен!!! (2), парк (2), побережье (2), поезд (2), природа (2), присоединение к России (2), прокурор (2), путешествия (2), развлечения (2), рассвет (2), секс (2), слава Украине (2), строительство моста (2), судак (2), счастье (2), туристы (2), Турция (2), украинцы (2), фрукты (2), экскурсии (2), #крымнаш, «вежливые люди», «зелёные человечки», 1783 год, 1944, 2 Крымская война, dream витамины, Putin hello, авокадо, аквапарки, Алушта, архитектура, банан, банан (названное средство передвижения), бандеровцы, бассейн, бедствия, беженцы, безразличие, белый песок, берег, бесполезная ненужная страна, бизнес, блокада Крыма, борьба, Бухта затонувших кораблей, был наш стал наш, был частью России, вновь присоединился, в России, В. В. Путин, вампир, варёные раки, ватник, ветер, ветераны, вечеринка, видео, власть, ВМФ, военная база, возврат, воздушный змей, война 1853–1856 гг., войска, волнения, вор, воссоединение, Восток, всё дорого, вулканы, вызов проблем, высокие цены, героям слова, глупость, горе стране, государство, граница, Греция, гривны, грязь, густая зеленая растительность, да не я нормальный, Даша, деды воевали, деньги (много), деревья, дети, детский лагерь, Джамала, динозавры, добро, доброта, досуг, дружба народов, Евровидение, Евровидение 2016, единство народов, Ельцин, Ельцин гад, жаркий город, загнивающий запад, закаты, залив, зачем, зачем?, зелень, из Украины в Россию, инфляция, Италия, казаки, казантип, кайф, кайфуем, Керчь, князь Потёмкин Таврический, колесо, компьютерная лера, конфликт с Украиной, корабли, корабли, корабли на горизонте, крабы, красивый прокурор, крымская война, кукурузка, курица и бельё, курортный город, курортный роман, льготы, любовь, люди, Ляпис, магазин ещё есть такой, магний, маленький, мальчики, машины, медузы, много людей, моря вокруг него, мост через Керченский пролив, музеи, Нам не нужен, наш мозг, наш!!!, наш-мяш, не холодно, небо, недавно стал наш, независимость, нет света, нет фашизма, новые друзья, нужен ли он нам?, Няш Няш, Обама чмо, Обамка-обезьянка, областной центр, огонь, огромный рынок, оккупация, олимпиада, он наш, отстой, Оттоманская империя, очень дорого, пальмы, памятник погибшим кораблям, патимейкер, патриотизм, пахлава, пендосы, переправа, персики на деревьях, песня, песчаный берег вдалеке, пещеры, пиво, платье, площади, победа, подарок, подарок на 300-летие, пока наш, политические споры, Порошенко, порт, поселение, праворадикалы, президент, приключение, природа, пристань, проблемы в экономике, пролив, путёвка, Радик, радость, Раздор, разногласия, ролет, рост инфляции, РФ, рыбалка, рубль, Саки, сало, самолюбие, семья, сестра, скандал, скандалы, снайпер, событие, соки, сокращение рабочих мест, солнечно, солнечный, солнышко, спорные вопросы, ссора, страдание, стратегический объект, субъект РФ, существительное, США, танцы, теперь наш, теплоход, тёплый, тёплый воздух, территория России, туризм, тусовки, тутовое дерево, улыбка, Феодосия, финансовое положение, флаг, фонтаны, халява, хочу в Крым, хочу отдыхать!, хочу туда, цветы, це Украина, цены, цыгане, чайки, чайники, часть России, чат-рулетка, шаурма, шашлык, шашлычок под коньячок, экономика, электроэнергия, энергоблокада, южная часть России Семная интерпретация ассоциатов как сем, а также группирование сем по принципу общей денотативной отнесенности, сигнализирующей о принадлежности их к одному значению (семеме), позволили выделить следующие девять групп значений, объединённых в тематические ЛСГ (см .

таблицу 3) .

Таблица 3 Семемная атрибуция полученных семантических компонентов

–  –  –

«Природно- Море (119), солнце (50), полуостров (41), лето (31), тепло (30), пляж климатическое (29), горы (14), жара (10), остров (5), дельфины (3), жарко (3), песок богатство и (3), загар (2), закат (2), лес (2), мир (2), побережье (2), парк (2), разнообразие природа (2), рассвет (2), белый песок, берег, ветер, вулканы, грязь, Крымского густая зеленая растительность, деревья, жаркий город, закаты, полуострова» залив, зелень, моря вокруг него, не холодно, небо, пальмы, песчаный берег вдалеке, пещеры, природа, пролив, солнечно, (379) солнечный, солнышко, тёплый, тёплый воздух, тутовое дерево «Крым как Виноград (2), фрукты (2), dream витамины, авокадо, банан, варёные изобилующий раки, крабы, кукурузка, курица и бельё, медузы, пахлава, персики на растительный и деревьях, соки, чайки, животный мир»

(16) ЛСГ «Социально-культурное и экономическое своеобразие Крымского полуострова» (395)

–  –  –

Некоторые ассоциаты не поддаются однозначной интерпретации, поскольку отражают индивидуальный, субъективный опыт испытуемых. В данном случае на этом основании не интерпретируются как семы единичные субъективные ассоциации (15): вампир, видео, Восток, Даша, колесо, компьютерная лера, магний, маленький, наш мозг, огонь, отстой, Радик, ролет, существительное, чайники .

Как свидетельствуют данные таблицы, для респондентов самой многочисленной и разнообразной по ассоциациям является семантическая группа, связанная с идентификационным, историко-культурным и одновременно военно-политическим компонентом Крыма. В реакциях на стимул подчёркивается ментальное, национальное, цивилизационное и языковое единство россиян и крымчан. Одинаково значимыми оказываются и ЛЕ, вербализирующие представления о природно-климатическом богатстве и разнообразии Крымского полуострова, а также о крымских культурнотуристических маршрутах, санаторно-курортных зонах и местах отдыха. Крым воспринимается многими как богатый историко-культурный центр мира и как досугово-развлекательная площадка для отдыха .

Моделирование минимальной единицы системы содержания слова в процедуре описания психологически реального значения слова предполагает полевое описание структуры семантемы. Полевая стратификации семантемы Крым в целом, как свидетельствует лингвистический эксперимент, выглядит, так, как представлено на схеме 1 .

Схема 1 Полевая стратификация семантемы Крым ЯДРО

–  –  –

Можно сделать вывод, что респонденты основное значение лексемы Крым связывают с воссоединением Крыма и Российской Федерации. Основные ассоциации отсылают к идеям о исторически справедливом обретении целостности культуры, возвращении братского народа в родной домгосударство, долгожданном ментальном, цивилизационном единении .

Слишком высокая, неоправданно жестокая экономическая цена крымского вопроса, отражённая в болезненных ассоциациях, пытается компенсироваться и преодолеваться осознанием важности и ценности происходящих событий, ожиданием реформирования внутренней экономики страны и патриотичным настроением, подъёмом национального самосознания, а также выгодами, обусловленными туристическими, санаторными, оздоровляющими ресурсами присоединённого региона .

Глава II. СЕМАНТИЧЕСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ

ЕДИНИЦ ЛСП «КРЫМ»

В АВТОДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ПРОЗЕ И. Н. КНОРРИНГ

–  –  –

В результате сплошной выборки из текстов автодокументальной прозы И. Кнорринг лексем ЛСП с общим значением «Крым» и их количественностатистического анализа было выявлено 2009 языковых единиц. Высокая частотность употребления ЛЕ, репрезентирующих ЛСП «Крым», свидетельствует о высокой значимости для И. Н. Кнорринг полуострова. СЛП фокусирует в себе значимый с точки зрения «глубинных целевых установок»

эмигрировавшей писательницы смысл и поэтому может рассматриваться как один из фрагментов картины мира русского рассеяния .

Анализ содержания ЛСП «Крым» свидетельствует о том, что поле представлено тремя центральными микрополями лексем: социальноэкономические реалии Крымского полуострова (62% от общего количества проанализированных ЛЕ), физическая география Крыма (32%), военнополитические аспекты Юга России (6%) (см. схему 2). Каждое микрополе репрезентировано лексико-семантическими группами, подгруппами и тематическими группами, представленными в таблице 4 .

Как видно из таблицы, самое актуализированное в дневниках ЛСП «Социально-экономические реалии Крымского полуострова» состоит из трёх подгрупп и шести условно-выделяемых лексико-тематических групп. Самая востребованная И. Кнорринг ЛСГ – «Социальные аспекты Юга России» (80% от общего числа ЛЕ рассматриваемого поля), менее – «Культурные особенности Крыма» (18%) и «Экономическое состояние Крымского полуострова» (2%). Частотность употреблений анализируемых ЛЕ позволяет утверждать, что самой значимой для Ирины Николаевны является лексика, входящая в лексико-семантическую подгруппу существительных, прилагательных и наречий – номинаций сферы физического и психического здоровья жителей Крыма (49%), менее значимой – в ЛСГ существительных, репрезентирующая социальный портрет жителей Крымского полуострова (20%), а также в ЛСГ существительных – наименований инфраструктуры и техносферы Крыма (11%), ЛСГ существительных – именований религиозного и поликонфессионального своеобразия Крыма (10%), ЛСГ существительных, характеризующих историко-культурное наследие Крымского полуострова (8%), ЛСГ существительных, номинирующая практики производства, распределения, обмена, потребления и накопления материальных благ (2%) .

Ядро поля, репрезентирующего социальные и экономические особенности полуострова, – это лексемы душа (3.4%) и тоска (3%). Ближняя периферия содержит лексемы печаль (2.2%), боль / болезнь / больница (2.1%), пустой / пустота (1.9%), холодный, дом (1.8%), слёзы (1.6%), вера (1.5%), люди (1.4%), страшный, страх, нет сил (1.3%), стон, горе (1.25%), зло / зловещий / злодей / злобный, тяжёлый, друг (1.2%), волнение (1.1%), песня / песнопение (1%), дети, грусть, страдание (0.95%), жадно / жадные, крест (крестик), страницы (0.7%) и др. Дальняя периферия включает такие языковые единицы, как беженцы, призрак, девочка(-и), Мамочка, беженцы, разлом / надлом, мучения, Святой (свято, святотатство) (0.6%), Бог, скука, Папа-Коля, брошенный, трудный (0.56%), утрата, угрюмый, умереть, кровь, безумный, музыка (0.5%), театр, молитва, неволя, народ, большевики, тревога, жестокий (0.4%), несчастье (4), «человек сорок, большей частью военные», измена, волнение, свобода, военный, скитания, одинокий, голод, храм, картина (0.3%) и пр .

Крайняя периферия – изгнанники, взяли, разбитый, гибель / погибель, огонь, безволье / беспорядок, Колчак, солдаты, изгнанники, виденье, хандра, чуждый, неудача, жалобы, раны, убит, погибель, разбитый, смерть, траур, собор, рай, Христос, пьеса, стихотворение, книги, газета / газетчик, А. С. Пушкин (0.2%) и др. (см. схему 3) .

ЛСП «Физическая география Крыма» включает три ЛСГ, самой актуализированной из которых является локативная (56%), менее – «Атмосферные явления, климат и погодные условия Крыма» (30%) и «Флора и фауна Крыма» (14%). Среди подгрупп наиболее ярко представлены две: ЛСГ существительных – географических наименований территорий / мест Крымского полуострова (32%) и ЛСГ существительных, обозначающих атмосферные явления, климат и погодные условия Крыма (30%). В меньшей степени Л СГ существительных-наименований ландшафта и рельефа, ЛСГ существительных-наименований флоры и фауны (по 14%), ЛСГ прилагательных, обозначающих цветовые характеристики пространственной локализации (10%) .

Ядро ЛСП – это лексемы даль (7%) и Россия (6.5%). Ближняя периферия – ЛЕ свет (5%), земля, цветы, море, холодный / холод (3.5%), туман (3%), солнце (2.8%), мир (2.6%). Дальняя периферия – заря (2.1%), горы, синий, небо / небеса (2%), ветер, тепло / теплушка, красный (1.9%), лес, душный / духота, луна, белый, зелёный (1.7%), Крым (1.55%), степь, волны, вода (1.4%), Харьков / харьковчане, чёрный, дождь (1.2%), звёзды, голубой, поле (1.1%), Симферополь, закат, жар / жаркий (0.9%), горячий / горячка, снег, берег (0.8%), Керчь, Москва, вершина, мгла, листья, берёза, роза (0.6%), деревья, гроза, воздух, зной, Севастополь, скалы, жёлтый (0.5%). Крайняя периферия – Сибирь, Украина, Одесса, равнина, река, переплеск, берег, трава, далёкая аллея в Лазаревском саду, мимоза, фрукты, вихрь, облака, тучи, жгучий (0.3%) и пр. (см. схему 4) .

ЛСП «Военно-политические аспекты Юга России» состоит из двух ЛСГ, а именно: «Вооружённые силы России в условиях Гражданской войны»

(95%) и «Высшее командование Белого движения Юга России» (5%). Ядро поля – лексемы разлом / надлом (7% от ЛЕ данного поля), умереть, кровь (5%) .

Ближняя периферия – большевики (4%), военные, марш (3%). Дальняя периферия – Александр Васильевич Колчак, солдаты, зелёные, беспорядок, восстание, взяли, разбитый, гибель / погибель, огонь (2.5%). Крайняя периферия – Лавр Георгиевич Корнилов, Корниловцы, офицер, борцы, отступающие, отдельные части, дивизии, дула, сирена (1.7%) и др. (см. схему 5) .

Если говорить про весь корпус проанализированной лексики, то можно сказать, что ядром ЛСП «Крым» в дневниках И. Кнорринг являются лексемы даль (2.2%), Россия, душа (2%), тоска (1.8%), свет (1.6%). Ближняя периферия

– печаль (1.4%), боль (1.3%), пустота (1.2%), холодный / холод, море, цветы, земля, дом (1.1%), слёзы (1%), туман, вера (0.9%), солнце, люди (0.89%), мир, страшный / страх, нет сил, мечта (0.8%), веселье и невеселье, стон, горе (0.79%), зло, тяжёлый, друг, любовь (0.7%). Дальняя периферия – заря, волнение (0.69%), горы, небо / небеса, синий, радостно и безрадостно, комната, песня, песнопение (0.6%), нежность, ветер, страдание, красный, тепло, дети, грусть, сон (0.59%), душный / духота, луна, белый, зелёный, хороший, лес, окно (0.5%), Крым, мёртвый, бред (0.49%), степь, волны, вода, жадные, вагон, крест (крестик), страницы (0.4%). Крайняя периферия – Харьков / харьковчане, чёрный, дождь, беженцы, призрак, вокзал, корабль, святой, девочка(-и), Мамочка, разлом / надлом, мучения, гроб (0.39%), могилы, трудный, Папа-Коля, голубой, поле, звёзды, скука, брошенный (0.3%), слабый, утрата, угрюмый, закат, Симферополь, жар / жаркий, умереть, кровь, безумный, двери, пароход, музыка (0.29%) и др. (см. схему 6) .

–  –  –

Микрополя лексем ЛСП «Крым»

Структура лексико-семантического микрополя «Социально-экономические реалии Крымского полуострова» Схема 3 ЯДРО

БЛИЖНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ ДАЛЬНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ КРАЙНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ

Структура лексико-семантического микрополя «Физическая география Крыма» Схема 4 ЯДРО

БЛИЖНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ ДАЛЬНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ КРАЙНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ

Структура лексико-семантического микрополя «Военно-политические аспекты Юга России» Схема 5 ЯДРО

БЛИЖНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ ДАЛЬНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ КРАЙНЯЯ ПЕРИФЕРИЯ

–  –  –

1.1. Лексико-семантическая подгруппа существительных – географических наименований территорий / мест Крымского полуострова Наименования Крымского полуострова в дневниках Ирины Кнорринг представлены в 208 случаях: Россия (42) и Крым (10 наименований), Симферополь (6), Керчь (4), Севастополь (3), Феодосия (1), Перекоп (город, просуществовавший до 1920 г. на Перекопском перешейке, образующем сухопутную связь между Крымским полуостровом и материком) (1) и Лазаревский сад (1) .

Ценным пространством в условиях беженского быта стало для Ирины Николаевны и «некрымское» идеально-желаемое пространство Харькова, Москвы, Сибири. Существительные Харьков / харьковчане зафиксированы в 8 случаях, Москва – 4, Сибирь – 2. В связи с Гражданской войной, поражением и отступлением белогвардейцев к полуострову, в дневниках И. Кнорринг упоминаются такие значимые для неё соседние пространственные локализации, как Украина (2), Одесса (2), Кавказ (1), Румыния (1), Киев (1), Батайск – город в Ростовской области России (1). Стоит отметить и то, что в анализируемых текстах встречаются названия физического пространства без использования имён собственных: даль (45), земля (23), мир (17), свет (32), край (1) .

Выстраиваемые в дневнике и воспоминаниях Ирины Кнорринг лексикосемантические аспекты образа Крыма как России исторически закономерны .

Крым в годы Гражданской войны стал последним плацдармом для Добровольческой армии и началом русского рассеяния. В ходе операции штаба П. Врангеля с 13 по 16 ноября 1920 г. из портов Крымского полуострова (Севастополь, Евпатория, Керчь, Феодосия, Ялта) вышло 126 судов, вместивших в себя около 146 тысяч человек [71: 256], большинство из которых было сочувствующее белому движению гражданское население. Одними из эвакуированных с русской эскадрой была семья Кноррингов – штатный преподаватель истории в Морском корпусе Николай Николаевич, его жена Мария Владимировна и четырнадцатилетняя дочь Ирина. Крым стал последним локусом России, местом прощания с культурой старой исчезающей Родины, утраты ценностно-значимого пространства, топосом, где заканчивалось Своё, близкое, сформировавшее «Я-ориентиры» и начиналось Чужое, хаотичное, враждебное и опасное. Крым стал единственной точкой на земле, «пуповиной», связывающей с идеально-мечтаемой великой Россией: «“Лихим безвременьем овеяна, / Неисчислимых бед полна, / Ты вся костьми сынов усеяна, / Страданьем гордая страна…” Я думаю, когда Богданов писал эти стихи, он не думал, что Россия будет когда-нибудь в таком жалком состоянии. Что великая Русь, второе государство в мире, будет в Крыму. Только в Крыму вся “единая, великая, неделимая” нашла себе убежище» [134: 27] .

Совершенно естественно, что ключевыми словами, участвующими в создании базовых характеристик образа России, являются такие, как великая (3), сказочная (1), единая (1), неделимая (1), могучая (1), с одной стороны и с другой стороны, такие, как оплёванная (2), неблагодарная (1), чужая (1), оставленная (1), полузабытая (1), в жалком состоянии (1), проданная (1) .

Россия 1919 г. – оплёванная (употребляется в переносном значении как «незаслуженно опозоренная, оскорблённая (прост.)» [109]), неблагодарная по отношению к Колчаку страна. Советская Россия – чужая Россия в значении «далекая по духу, по взглядам» [109], оставленная («покинутая»), полузабытая («затерянная, одинокая, заброшенная» [109]), в жалком состоянии («вызывающем жалость, сострадание» [118: 470]), проданная (в значении «преданная совершившими измену из корыстных побуждений»

[109]). Однако в дневниковых записях Ирины Кнорринг выстраивается и идеально-желаемый образ России-Крыма как великой (в значении «превосходящей общий уровень, обычную меру, значение, выдающейся»

[109]), сказочной (слово употреблено в переносном значении как «прекрасной, необычайной и небывалой» [109]), единой – «объединённой» [109], неделимой

– «целостной» [109], могучей – «мощной, сильной» [109] страны. Можно сказать, что Россия-Крым воспринимается И. Кнорринг сквозь призму поражения, крушения последних надежд и изгнания с его бесприютностью, ощущением отверженности и неполноценности, тревоги и напряжения, страха, а также с желанием вернуться в потерянный «рай» [21: 20]: «Несчастная, оплёванная Россия, простит и полюбит снова тех, кто её продал» [134: 28], «она (Россия – Е. В.) скоро воскреснет и снова будет великой и могучей. … Эта картина прекрасна, величественна и… желанна!» [134: 28] .

Анализ дневниковых записей автора свидетельствует о том, что в лексеме

Крым содержит четыре семы:

1) Крым как последнее убежище России («Что великая Русь, второе государство в мире, будет в Крыму. Только в Крыму вся “единая, великая, неделимая” нашла себе убежище» [134: 27]); 2) Крым как «конец России», её мучительное и безнадёжное поражение-крах. Ср.: «А уж как тяжело в такое время не знать, что делается на свете. Особенно теперь, когда армия отступила к Перекопу, когда большевики, может быть, уже вошли в Крым. А мы ничего не знаем» [134: 36]; 3) Крым как болезненное начало исхода в небытие, пустоту, не-жизнь. Ср.: «Крым переполнен. Вся Украина, занятая летом Добрармией, вся в Крыму … Мы прошли все ступени беженства»

[134: 22]; 4) Крым как горно-прибрежная местность (крымский берег, крымские горы, жгучее крымское солнце) .

Вторая по степени частотности лексическая единица, входящая в ЛСП «Крым», – «Симферополя», в которой актуализируется потенциальная сема «путь изгнания». Автор, описывая Симферополь, говорит о «части беженского маршрута», о вокзале, переполненном корниловцами [134: 21], о том, что «завтра утром мы едем в Симферополь. Риск благородное дело, а беженцам только и остаётся рисковать» [134: 20]. Описание семфиропольского ландшафта (гор и степной местности) всегда дополняется упоминанием о кладбище: «Мы живем на самой окраине города, в “уезде”. Кварталом ниже нас проходит линия железной дороги, а за нею степь. В степи еврейское кладбище, у стены которого расстреливают. Вокруг Симферополя тянутся небольшие горы. С начала Бетлинговской виден южный берег, Чатыр-Даг и другие высокие горы» [134: 26] Или: «Скверное у меня самочувствие. Слабость такая, что еле на ногах держусь, перо совсем выпадает из рук. Завтра мы с Папой-Колей пойдем прививать холеру. Говорят, что с этой прививкой можно получить холеру и в несколько часов умереть. Как бы хорошо сейчас умереть, тихо, незаметно. Похоронят меня на уютном симферопольском кладбище, гденибудь рядом с бабушкой, поставят чёрный крест с моим стихотворением .

И ничего я не буду ни слышать, ни видеть, ни чувствовать. Но зато постигну великую тайну мира; узнаю то, что не знают живущие» [134: 27]. Согласно дневниковым записям в сознании Ирины Николаевны Симферополь предстаёт не как крупный губернский город Таврической губернии, занимающий центральную часть Крымского полуострова [125], а как конечная точка невозврата в Россию дореволюционную, как место крушения надежд и погребения умершей веры .

Стоит отметить, что помимо основных ассоциаций Симферополя с трагическим концом в дневниках упоминаются горы и степная местность города [134: 29], что соответствует ландшафтным особенностям пространства .

Так, в «Георгафическо-статистическом словаре Россiйской имперiи» за 1873 г .

отмечалось, что площадь Симферополя «на севере имеет степной характер, а на юге занята склонами и отрогами Крымского хребта» [99: 608–610]. Кроме того, И. Кнорринг пишет о мечети: «На нашей улице есть мечеть – такая прелестная, квадратная, маленькая, с очаровательным минаретом, такая изящная, славная! В девять часов утра и вечером с минарета кричит мулла. А газетчик кричит: “Телеграмма! Телеграмма! Занятие нами Одессы!”… А мои золотые часы всё ещё лежат в комиссионной конторе» [134: 26], что тоже соответствует реалиям того времени. Согласно данным «Статистического справочника Таврической губернiи» за 1915 г., магометане (татары, турки и цыгане) составляли вторую по численности верующих группу [125: 28] .

Возможно, документальное фиксирование ландшафтных и конфессиальных особенностей Симферополя – это не только потребность сохранить на дневниковых страницах историческую память об останавливающемся времени, но и попытка заглушить муку отъединения, изолирования-блокады от страны и боль утраты России-мечты .

Третья лексема, входящая в рассматриваемое ЛСП – Керчь. Керчь – город на восточной части Крымского полуострова – ощущается Ириной Николаевной как путь бегства от бедствия, но не к спасению, а к гибели. Ср.: «Она (Люба Ретивова – Е. В.) тоже беженствует и приехала в Керчь из Новороссийска»

[134: 20]. В дневниковом стихотворении «Баллада о двадцатом годе» [134: 40] Керчь предстаёт как место голода: «Бродили, искали хлеба / Вдоль Керченских площадей». Также это город неопределённости, хмурого неба, сурового и долгого вечера, тревоги, винтовок, грозящих что-то громить казаков, воющей сирены, тесной от душных, скорченных тел пристани, «чёрной, ревущей бездны» .

Севастополь (морской торгово-рыбный порт на юго-западном побережье Чёрного моря) воспринимается сквозь призму похожих ассоциаций как место исхода и изоляции от жизни: «Мы живём далеко от города, далеко от людей и от всякой жизни. Попасть в корпус можно только катером, а он ходит только пять раз в день, так что приходится сидеть дома» [134: 36]. «Ах, как грустно жить в Севастополе!» [134: 36] .

Болезненность переживания деформированного пространства собственного «жизненного мира» Ирина Кнорринг пыталась компенсировать обращением на крымских страницах дневника к Харькову. Ср .

семфиропольские записи: «Любила я тот мир, навеянный мечтой» [134: 35], «Зелёная трава и зелёные деревья залиты ярким солнцем, а я сижу здесь в душной комнате и думаю: “В Харьков”. Как глупо» [134: 22], «Хочу в Харьков!»

[134: 26]. Харьков – родина Ирины: родившись в селе Елшанки Самарской губернии, она вместе с родителями вскоре переехала в Харьков, так как отец Николай Николаевич получил место директора в одной из гимназий. Харьков стал для Ирины местом становления её личности, пространством, задававшим «Я-измерения», родиной, отечеством. С Харьковым она идентифицировала себя: «Мы эвакуируемся под громким именем Харьковского учебного округа .

Нас всего пять человек: нас трое, Олейников и Владимирский» [134: 19] .

Харьков дореволюционный в документальных свидетельствах Ирины Николаевны – символы мира, защищенности, безопасности, жизни, семейного счастья, детской беззаботности и тесных дружеских связей, «бесхитростной и милой красоты», ласки, привета, «уютного и весёлого света», лёгкости, вечерней музыки, упоения, нежных звуков [134: 35]. Харьков – это исторические корни, земля, придающая силы и спасающая от ненастий. Можно сказать, что обращение в Крыму к Харькову – это основанный на инстинкте «выживания»

способ замены исчезающего ценностно-значимого пространства на идеальное, пусть и существующее только в памяти .

В тоже время, важно отметить, что в Харькове семья Кноррингов впервые столкнулась с революционным насилием и приняла решение бежать вместе с белой армией на юг. После выселения семьи из дома на Чайковской улице, в нём «была устроена “чрезвычайка” – концентрационный лагерь ЧК, где томились сотни заключенных, узников “красного террора”. Потом они были убиты и закопаны там же – в овраге, во дворе и в подвале дома» [134: 77] .

Харьков стал точкой начала скитаний, Крым – последним прибежищем и одновременно гибелью и крушением надежд о спасении имперской России .

Начало исхода и его завершение на исторически русской почве часто объединялись в сознании Ирины Николаевны, о чём свидетельствуют крымские подневные записи-признания: «Отныне даю себе слово не вспоминать о прошлом, как будто я начала существовать только с 17-го ноября 1919 г .

День бегства из Харькова А до этого времени ничего не было. О, зачем я в те золотые годы не наслаждалась тем счастьем, которое теперь навсегда утеряно. Ещё даю себе слово никогда не жалеть о прошлом, не раскаиваться в непоправимых ошибках: всё равно бесполезно» [134: 36], «Не в замученный, полуразрушенный Харьков я хочу вернуться, а в такой, каким я его покинула, чтобы громкое “Чайковская, 16”, не произносилось с трепетом и позором, чтобы не на виселице увидела я тех, кого так страстно хочу я видеть, и не в морозную ночь, а в ликующий майский день. О, Боже, это только мечта .

Слишком это хорошо для мира!» [134: 26] .

Восприятие Крыма автором проецируется на восприятие мира / света / земли как земного шара, Вселенной [115: 583, 627] и края как обширной местности [115: 594]. Земля в дневнике солнечная (2), но в то же время хладная, тёмная, проклинающая, страшная и родимая, в красной пыли, чужая, слишком несветлая, простая, пьяная, родимая и грешная, «От молчанья ночного очнулась земля / И в безмолвной тоске пробуждается» [134: 30]. Вся Земля оказывается в состоянии изгнания из «рая первозданного» и оторванности от «пуповины жизни». Масштабы мучений увеличиваются до вселенских. Мир как земной шар оказывается в кошмарном тупике: «Мир полон страданий, разочарований, печалей, люди не умеют жить» [134: 26]. «Весь мир, как глухая тюрьма, / Снова солнца усталое сердце просило. / Но уж тьма, беспросветная тьма» [134: 29]. «Пусть от взоров людских будет скрыто оно, / Это зло, всего мира голодного…» [134: 30]. «Мир больше не чудесен! … Мир покрыла плесень» [134: 48]. Или: под стихами, заканчивающими фразой «Земля ускорит свой полет; / И, как тяжелый, темный слиток, / Чертя условную черту, /

Сорвётся со своей орбиты / В бесформенную пустоту» была приписка автора:

«Земля кончит жизнь самоубийством» [134: 52] .

В семантическую структуру пространственных отношений входит даль .

Семантика данной лексемы чрезвычайно широка. Дальними – находящимися на большом расстоянии – являются море и чайки вдали, далёкая аллея в Лазаревском саду, далеко виднеющие леса, голубеющая гора, скрипка, рыдающая где-то вдали [134: 29], беспредельная даль степей, далёкая ночная дорога, серо-дымчатые дали, тихие скиты. Дальним – отделенным большим промежутком времени – пространственно-временным континуумом оказываются исчезающие Святая Русь, край родной (2) / родимые дали / дальний край, холодная Сибирь, голубая страна / далёкая страна за морем, песнь отдалённой свирели (2), отдалённый благовест, друзья детства, закатная даль, даль несжатых полей. Даль как «пространство издали-впереди»

– глухая, невероятная, туманная (3) даль; даль как пространство, несущее тревожные вести, канонаду, гул, вой; даль как «пустой, уже давно ненужный, / Неверный Иерусалим» [134: 53]. Даль, имеющая большое протяжение в пространстве и во времени, наделяется семантикой, которую Н. Ю. Шведова относит к лексико-семантической группе «Отчаяние, печаль, уныние». Всё простирающееся далеко вокруг вызывает угнетённость, мрачную и тяжёлую апатию, тоскливое состояние невозможности выхода и безутешное чувство большой беды [116: 250] .

Анализ нарицательных наименований локаций Крыма показывает, что среди всех упоминаний сторон света самым значимым для автора в Крыму стал север (4). В дневнике актуализируется значение севера не столько как «одной из сторон света, противоположной западу (востоку, северу, югу, западу)», сколько как «местности, лежащей в соответствующем направлении: север / юг России» [115: 587]. Кроме того, значение слова «север» дополняется семой «пространство, в котором родился»; север начинает выступать синонимом Харькова: «Только, может быть, там, на севере, кто-нибудь вспомнил о нас .

Христос Воскресе, беженцы!» [134: 21], «Там думы мои – в тех лесах, городах, / Где годы, как сны, пролетели» (из дневникового стихотворения «Север») [134:

31]. Эмигрантская неприкаянность актуализирует и традиционное значение севера как России: в сборнике «Окна на север» большое количество воспоминаний-«плачей» посвящены именно России. Ср., например, «Россия!

Печальное слово…» заканчивается строками «Зачем меня девочкой глупой, / От страшной, родимой земли, / От голода, тюрем и трупов / В двадцатом году увезли?!» [134: 58] .

Юг упоминается в дневнике реже, чем север. Стоит отметить, что помимо данного существительного в записях используется производное прилагательное

– южный. При описании юга И. Кнорринг вспоминает берег, ночь и море (2), что соответствует геопространственным особенностям Крымского полуострова .

Лексема Запад в собранном нами языковом материале азфиксирована в одном случае. Ср., например: «Запад гас» [134: 29]. Лексема восток не представлена .

Как думается, доминирование в дневнике «севера» свидетельствует об особой ценностной значимости этой части света для автора: в Крыму в условиях отступления белой армии, осознания неминуемого исхода на чужбину, неизменной преданности Родине и самозабвенного душевного тяготения к ней попытки воссоздать утрачиваемый родной локус в подневных записях помогали справиться с тяжёлыми душевными переживаниями и мучительными страданиями, способствовали подавлению чувства тоскливого беспокойства и страха .

1.2. Лексико-семантическая подгруппа существительных-наименований ландшафта и рельефа Географическая зона представлена несколькими группами существительных-наименований ландшафта, то есть «общего вида местности как сочетания её рельефа, растительности, водоёмов, рек» [115: 594]:

«Рельеф местности: возвышенности, горы, долины, углубления в земле» (33 реакции) .

«Возвышенности, горы, склоны, наносы»: горы (13), скалы (3), вершина (4) (гор (2), берёзы, сосны), Чатыр-Даг (гора) (1);

«Ровные участки, долины»: степь (9), равнина (2);

«Наносы»: сугроб (1) .

«Водные пространства, водоёмы и прилегающие к ним участки суши»

(55 реакций) .

«Моря, океаны»: море (23);

«Реки, источники»: река (2), Салгир (река) (1), Волга (река) (1), пролив (1), бухта (1), озеро (1);

«Влага, водные струи, волны, брызги»: волны (9), вода (9), переплеск (2) .

«Прилегающие к водам или омываемые водами участки суши»: берег (5) .

Частое упоминание гор, скал и вершин, а также степных просторов в дневнике объясняется ландшафтными особенностями Крымского полуострова .

Согласно данным за 1904 г., «ни одна из губерний Европейской России не представляет таких резких контрастов природы на таких близких расстояниях»

[95: 243]: на три четверти стелется степь, четверть занимают горы, «образующие полосу около ста вёрст длиною (от м. Фиолента до м. св. Ильи у Феодосии) и около 35 вёрст шириною» [132: 872]. Беженский путь Кноррингов проходил по границе между степной и горной областями – через города Симферополь, Севастополь, а также через Керчь – местность с крупно- и мелкохолмистым рельефом, со множеством балок и оврагов и с возвышающейся в центре городской ойкумены горой Митридат .

Лексико-семантический анализ слов тематической группы «Рельеф»

свидетельствует, что для автора возвышенности, поднимающиеся над окружающей местностью, наделяются дополнительными оттенками значений .

Горы, традиционно воспринимаемые сквозь призму христианского сознания как символы «духовной высоты и центра мира, места соприкосновения неба и земли, символы превосходства, вечности, чистоты, постоянства, подъема, устремленности, вызова» [127]. Отметим, что на одной из гор Святой прозвучала Нагорная проповедь Иисуса Христа. Однако в текстах И. Кнорринг горы чаще всего содержат семантику бездуховного, безжизненного, обезличенного бескрайнего пространства, нечувствительного к человеческим переживаниям. Среди гор особо выделяется массив Главной гряды Крымских гор – Чатыр-Даг. Горы рисуются как небольшие и высокие (симферопольские), крымские, напротив моря, голубые, так и иные – харьковские, отличающиеся от симферопольских, туманные – окутанные непрозрачной и затрудняющей видимость пеленой-мглой, символизирующие неопределённость, тайные – заключающие в себе что-то необъяснимое, загадочное, глухие – неотзывчивые и безразличные, мёртвые: «Здесь всё мертво: и гор вершины…» [134: 35]. Скалы в дневнике неприветливые, безотрадные и надменные, самолюбивые: угрюмые и гордые. Образ местности с мрачными и холодно-враждебными возвышенностями дополняется упоминанием берёзовых вершин, склонившихся в находящемся в оцепенении мире, где «всё так мрачно кругом, так пустынно, уныло, – / Нет простора. Весь мир, как глухая тюрьма» [134: 29]. Кроме того – хвойными вершинами сосен, «колышущих вихри лучей» [134: 29]. Значимые смысловые единицы мёртвые, глухие, угрюмые, гордые, характеризующие возвышения полуострова, выступают экспликаторами традиционного и ментально-личностного осмысления Ириной Кнорринг темы мук непринятости и отверженности человека окружающим миром, изгнанничества. Анализ перечисленных ключевых слов позволяет предположить, что ситуация болезненно переживаемого бегства вписывается в дневнике в смысловой ряд изгнания из жизни священного и божественного, разрушения оси мира, утраты чистоты и духовной силы .

Лексемы-репрезентанты тематической группы «Ровное пространство»

имеют значение «безлесного, бедного влагой и обычно ровного пространства с травянистой растительностью в зоне сухого климата» [109] и «ровной, без высоких холмов земной поверхности» [109]. В структуре значения особо актуализируется сема «лишённый жизни, потерявший способность быть живым» .

Степь представлена как дикая (2) – нетронутая, непреобразованная деятельностью человека, безлюдная – необитаемая, солнцем выжженная – уничтоженная и истреблённая солнечными лучами, то есть безжизненная, мёртвая. В степи находится еврейское кладбище. Кладбищем обещает степь стать и для самой И. Кнорринг: «И эта степь в тоске унылой / Мне будет мрачною могилой» [134: 36]. Равнина холмистая, тихая, «такая, где нет шума, большого движения, суеты, не оживлённая» [96: 1325], словно вымершая. В тоже время крымская степь благодаря своей уединённости становится местом творчества, автокоммуникации. Согласно воспоминаниям И. Кнорринг, в степи она могла вырваться из трагических реалий в мир творчества, воспоминаний, подневных записей: «встречаясь» на страницах дневника со страхами, отчаянием, состоянием крайней безнадёжности, ощущением безысходности, она пыталась вытеснить их, преодолеть и вернуться к идеально-желаемой внутренней гармонии: «Пишу в степи, сижу на высоком кургане. … Тихо, ни души, только трещат кузнечики да щебечут птички. Палит солнце и обдувает ветерок. И я раскинулась на траве, и меня прокаливает жгучее крымское солнце, и так хорошо. А дома больная Мамочка, заболела вчера. Боится холеры, которую сейчас очень легко заполучить. На душе такая безответная грусть» [134: 29] .

Изучение лексических единиц, объединённых общим семантическим признаком «водное пространство», свидетельствует о большой значимости для Ирины Николаевны морских и речных реалий. Это отчасти связано с тем, что Крымский полуостров омывается морями и имеет разветвлённую, но недостаточную для орошения речную систему. Так, согласно «Географическостатистическому словарю», «Крым имеет вид трапеции и омывается водами Чёрного и Азовского морей и Керчь-Еникальским проливом со всех сторон, кроме узкой (от 5 до 7 вёрст) полосы на севере, соединяющей его с материком и называемой Перекопским перешейком» [99: 806]. По данным «Словаря общедоступных терминов по всем отраслям знания», «речная сеть Таврической губернии крайне недостаточна, особенно в степной части полуострова … .

Наибольшее количество речек начинается на северном склоне Таврических (Крымских – Е. В.) гор, таковы: Салгир с притоком Кара-су, текущем в Сиваш, Альма, Кача, Бельбек, Чёрная речка – в Чёрное море. Верховья этих речек отличаются горным характером, изобилуют красивыми каскадами в диких ущельях, тогда как средняя часть их долин покрыта богатой древесной растительностью, многочисленными садами и селениями, низовья же вновь переходят в область безжизненных пустынных степей» [95: 245] .

Частотность упоминаний слов тематической группы «Вода» связана и с повышенной семиотизацией водной стихии в ситуации, когда эмиграция из России осуществлялась морским путём. Согласно традиционным представлениям, море – это «первичный источник жизни», знак «превращения и возрождения», «образ матери», а река – обозначение «постоянно восполняемого богатства природы, очищения и движения», «граница, разделяющая миры живых и мертвых» [127]. Вода – «универсальный символ чистоты, плодородия и источник самой жизни», «метафора духовной пищи и спасения» [127], «средство воскрешения и очищения», а также наоборот – опасная среда для человека [107: 120] .

Как показал лексико-семантический анализ, Ирина Кнорринг, актуализируя отдельные традиционные представления о водном пространстве, наделяет его особым значением. Характеризуя море, она использует в качестве предиката следующие глагольные лексемы: тёмно-синее море волнуется – тревожится, беспокоится, шумит, плескается («Холодной водою плескало»

[134: 23]), смеётся («Смеялось волшебное море» [134: 20]). Изображая реки и водоёмы, автор использует следующие атрибутивные распространители: реки молчаливые, неразговорчивые; вода мутная – нечистая от засорения, разъярённая – охваченная бешенством, злобой, неистовая, бурная, разбушевавшаяся, чёрная, зелёная, тихая – погружённая в безмолвие, без движения; волны мутные морские, холодные – равнодушные, чуждые, посторонние, не являющиеся такими, как на Родине («Всё чуждо здесь: и волны моря…» [134: 36]) .

Атрибутивные распространители свидетельствуют о том, что на воде постоянны трагические события. Например, оказавшись в проливе на пути к Керчи, баржу с эвакуировавшейся на ней семьёй Кноррингов протаранила большая льдина из Азовского моря, а ехавшему с ними Олейникову разломало кость ноги в рулевой цепи [134: 20]. Спектр использованных автором лексем создаёт значение совокупности вод морей и континентальных водоёмов как бесчеловечного и жестокого, бесчувственного и безучастного, хладнокровного и беспощадного, нечувствительного и жестокосердного пространства, в котором душа не может найти приюта и покоя. Языковая метафорика «водных»

лексем, связанная с природными свойствами гидросферы, вносит дополнительные оттенки значений. Так, ассоциации крови и вина с текущими реками создают образ агрессивного течения, связанного с убийствами и кровопролитием, что подтверждается последующими строками: «Там кровь и вино, точно реки текут, … Там песнь погребальную ветры поют / В тупом и холодном страданье» [134: 31]. Сравнение себя с безжизненной и неживой Иерихонской розой, которая не расцветает в воде [134: 71], актуализирует семантику мёртвой воды. Таким образом, вода в ситуации изгнания в сознании Ирины Кнорринг становится границей, рубежом, распутьем, перекрёстком, стыком пространства и не-пространства (В. Топоров), гранью «перехода между Своим и Чужим, то есть между “нашим”, “культурным”, “безопасным”, “гармонически организованным” пространством и “их-пространством”, “враждебным”, “опасным”, “хаотическим”. … между Этим и Иным миром, между Космосом и Хаосом, Верхом и Низом, жизнью и смертью» [21: 82] .

Окраинное пространство внушает опасность и страх, создаёт невротическое состояние. Ср. «Все были, как в чаду угара, / Стоял над бухтой стон» [134: 40] .

Нравственные переживания влекут физическую боль и морскую болезнь [134:

19] .

Другим вариантом границы-распутья становится в автодокументальных записях лексема берег. Она выступает в качестве главного компонента непредикативного словосочетания, при котором автором используются следующие атрибутивные распространители: Крымский, Кавказский, южный, тёмный, такой, на котором «ревела чёрная толпа» [134: 40]. Ср., например, взморье упоминается в основном в контексте отплытия-эвакуации, бегства, нарушения верности своему долгу, поражения, паники, неизвестности, нервного подъёма и волнения. В то же время берег воспринимается как дорогой сердцу «осколок» родного пространства, священное место, где заканчивается Россия. Создаётся амбивалентный образ берега как зоны непринадлежности .

1.3. Лексико-семантическая подгруппа прилагательных, обозначающих цветовые характеристики пространственной локализации Анализ частотности употребления И. Кнорринг прилагательных, обозначающих цвет Крымского полуострова, свидетельствует о том, что в текстах доминирует синий цвет, сочетающийся с чёрным и зелёно-синим (цветом морской волны), а также белым. Ср., например, в дневниках встречаются такие объективации цвета, как синий (13), красный (11 – адъективированных употреблений, 1 – субстантивированное в значении «большевик»), белый (10 – адъективированных употреблений, 1 – субстантивированное в значении «белогвардеец»), зелёный (8 – адъективированных употреблений, 3 – субстантивированных в значении «зелёные» военно-политические силы), чёрный (8), голубой (7), жёлтый (3), коричневый (1). Стоит отметить, что Ю. Лотман в работе «Структура художественного образа» [56] писал, что в древнерусском языке синий мог быть синонимом как чёрного, так и багрово-красного, что вписывает цветовую образность поэтессы в русскую культурную традицию .

Синим чаще всего в дневнике оказывается туман (3, 1 – сине-дымчатый туман), что объяснимо климатическими особенностями Крыма: в жаркие дни с поверхности моря испаряется влага, которая после захода солнца часто превращается в туман. Туман бело-синего цвета над водоёмами обычно устойчивый и длительный: здесь постоянно смешиваются холодные и тёплые воздушные потоки и течения. Кроме того, синим маркируется день (2), сумрак, вечер, тёмно-синее море, синий холод вечеров глухих, платье, «синий, вечереющий покой» [134: 56], небо («Чтобы завтра небо сияло / Незапятнанной синевой» [134: 71]), час («Томит вечерний, синий час / Томленьем напряжённой злобы» [134: 77]) .

Ассоциативно-семантическая интерпретация синего цвета свидетельствует, что для автора не актуально традиционное для древних культур представление о синем как о «бесконечности, вечности, истине, преданности, вере, чистоте, целомудрии, духовной и интеллектуальной жизни»

или символе Девы Марии и Христа [127]. И. Кнорринг ближе традиционно русское восприятие этого цвета. В русской картине мира синий ассоциируется с морем (ср.: ультрамарин – от лат. marinus – морской, у А. Пушкина в «Сказке о рыбаке и рыбке»: «Жил старик со своею старухой у самого синего моря»), с холодом, далью, инеем, ночным небом, звездами, ночью (ср.: «Взвейтесь кострами, синие ночи…» или «Синий, синий иней лёг на провода, В небе тёмно-синем синяя звезда»), с Россией (ср. у С. Есенина: «Гой ты, Русь, моя родная, / Хаты – в ризах образа... / Не видать конца и края – / Только синь сосет глаза»). Как думается, использование синего цвета в дневнике направлено на создание образа холодной морской стихии и актуализацию ощущения ночных страхов, безумств, призрачной России во тьме .

Красным в дневнике обозначаются пыль (2), цепи, гробы, стена, маяк из ревущей бездны, осенние листья, небо пурпурно-красное, поле («Крест зелёный на красном поле / Украшал пустынный вокзал» [134: 38]), фон. Кроме того, благодаря использованию существительного с семантикой красного цвета – закат: «Закат разлил красноту» [134: 61]. Семемная атрибуция ассоциативных реакций исследуемого слова в сознании И. Кнорринг позволяет выделить три основных группы по числу отдельных значений: 1) цвет осенней природы, окружающей среды, «имеющий окраску одного из основных цветов спектра, идущего перед оранжевым» (небо, листья, закат, фон) [96: 467]; 2) цвет, «относящийся к революционной деятельности, революционный; связанный с Советским строем, с Красной Армией» (красный большевик) [96: 467]; 3) цвет крови, огня, войны, агрессии, зла, смерти (цепи, гробы, стена, маяк из ревущей бездны, пыль). В восприятии Ирины Николаевны не актуализировано традиционно русское значение красного цвета как символа жизни, солнца, плодородия и здоровья. Значимым оказывается семантика цвета, связанная с разрушением и кровопролитием. Можно сказать, что ощущения бесконечного беспокойства и эмоционального возбуждения проецируются на цветовые впечатления и моделирование на страницах дневника цветового образа Крыма .

Цветовая символика красного цвета в воспоминаниях И. Кнорринг амбивалентна чёрному.

Чёрным в записях Ирины Николаевны маркируется крест («Похоронят меня на уютном симферопольском кладбище, где-нибудь рядом с бабушкой, поставят чёрный крест с моим стихотворением» [134:

27]); печаль черноокая; чёрная, рвущаяся бездна; толпа («На тёмном берегу чернела / Ревущая толпа» [134: 40]); вода; чёрный бархат ночи; мгла («В холодной мгле, бесформенной и чёрной. / И падал дождь…» [134: 49]), а также благодаря использованному деепричастию – военные суда («Одно хотелось:

поскорее / И нам уйти туда, / Куда ушли, во мгле чернея, / Военные суда» [134:

41]). Анализ ассоциативного поля исследуемого слова в сознании И. Кнорринг свидетельствует, что чёрный цвет соответствует традиционному представлению цвета как символа «негативных сил и печальных событий», «тьмы смерти, невежества, отчаяния, горя, желания, скорби и зла (сатану называют князем тьмы), низших уровней или ступеней мироздания (загробный мир, первичный хаос в алхимии) и зловещих предсказаний» [127] .

Синий, красный, чёрный цвета (32 упоминания) выполняют в сознании Ирины Николаевны похожую функцию: маркируют болезненное пространство полуострова, беспокойное волнение из-за рушащегося мира, тоскливые переживания и тревожную озабоченность о мрачной будущности, ощущение близкой и неотвратимой опасности. Противоположными по смыслу в дневниковых записях являются прилагательные, обозначающие белый, голубой и зелёный цвета (25 упоминаний), в меньшей степени – жёлтый и коричневый .

Белыми ощущаются Ириной Николаевной страницы, том стихов, книги, белобрысенький гномик (И. Кнорринг в деревне), зайчик, розы, липа, крыльцо, дороги, городок, то есть в основном сфера художественного творчества и автокоммуникации. Голубыми – далёкие страны («И вот, седым векам на смену / Из голубых далёких стран / Веселый Линдберг с Чемберленом / Перелетели океан» [134: 52]), глаза сына («Глаза голубые и детский лобик»

[134: 58]), гора вдали, цветы («Мы голубых цветов не рвали / В тумане утренних полей» [134: 53]), полынь, ночь и небо – тёмно-голубая эмаль, иными словами, далёкие мечты, желанные ценностно-значимые миры. Зелёными – былинка, трава, деревья, цветы («Передо мной в заржавленной банке стоит прекрасный букет цветов – большие тёмно-зеленые вьюны и тёмная, пышная зелень» [134: 22]), вода, глаза, шорох, крест – в основном мирная природа .

Жёлтыми – кукурузная мука и листья. Коричневыми – осенние листья .

Белая, голубая и зелёная маркировки пространства выступают способом выхода из мрачного и гнетущего капкана – вынужденного бегства. Тоскливое состояние невозможности найти выход инстинктивно рождает варианты преодоления безысходности, в том числе и через цветовые ощущения .

2. Лексико-семантическая группа «Флора и фауна Крыма»

–  –  –

Изучение существительных, называющих мир растений и животных

Крыма, позволил выделить в дневниках И. Н. Кнорринг следующие лексикосемантические группы:

«Растительный мир» (78):

«Поля, поляны, травянистые места»: поле (7), листья (4), трава (2), зелень (1) (также глагол «зазеленело» – 1 упоминание), далёкая аллея (2) в Лазаревском саду;

«Лес, деревья»: лес (11), берёза (4), деревья (3), сирень (1), ель (1), липа (1), тополь (1);

«Цветы, растения»: цветы (23), роза (4), мимоза (2), вьюны (1), примус (1), крапива (1), ромашка (1), клевер (1), полынь (1), кувшинки (1), растение (1), пшеница (1);

«Фрукты»: фрукты (2), абрикосы (1) .

«Животный мир» (11): птицы / птички (2), чайки (1), птица вырь (1), кузнечики (1), лягушки (1), цикады (1), звери (1), бабочки (1), комары (1) и Жарптица (1) .

Крымский полуостров – пёстрая кладезь растений и животных. Имея неоднородный рельеф и климат, Крым собрал на своём пространстве и cpeдизeмнoмopcкиe, и пepeднeaзиaтcкиe, и eвpoпeйcкиe pacтeния, не менее 10% видов которых являются эндемичными, то есть такими, которые можно встретить только в одном месте на планете. По данным «Георгафическостатистического словаря Россiйской имперiи», на полуострове «с марта месяца появляются на южном берегу весенние цветы, как например Galanthus nivalis, Scilla bifolia, Crocus luteus и Crocus reticulatus; в апреле покрываются многочисленными цветами роскошной весенней флоры каменные утёсы и влажные луга. В прекрасных лесах, одевающих горные скаты яйлы, преобладают бук, дуб и сосна» [99: 808]. Богатый растительный мир определил и разнообразный видовой состав животного мира. В Крыму много птиц .

Согласно «Энциклопедическому словарю», «история географических изменений страны мало влияет на летающих животных; поэтому Крым сравнительно не беден птицами, а весною и осенью даже богат; через Крым лежит один из важных путей их ежегодного перелёта в Малую Азию, Африку и обратно» [132: 876]. Кроме птиц, полуостров стал местом обитания для ласки, барсука, лисицы, крымского благородного оленя, косули, кабанов, черепах, змей, ящериц и др .

Среди наиболее часто встречающихся лексем тематической группы «Поля, поляны, травянистые места» в дневниках Ирины Николаевны доминируют такие существительные, как поле и листва. Проанализируем их семантику подробнее .

Согласно «Русскому ассоциативному словарю», самыми популярными реакциями на слово «поле» являются чудес (57 из 540), широкое (38), русское (35), перейти (22), ржи (14), чистое (13), рожь (11), зрения (10), пшеничное (10), большое (9), луг (9), пшеницы (9), боя (8), картошка (8), бескрайнее (7), зеленое (7), лес (7), цветы (7), ягода (7) [111]. В дневнике И. Кнорринг встречаются похожие ассоциативы: поле воспринимается как необозримое, пшеничное, несжатое. Остальные эпитеты индивидуальны, отражают ощущение тринадцати-, четырнадцатилетней девочки, бежавшей с семьёй из родного дома: поле И. Кнорринг глухое, то есть либо сплошь заросшее, либо находящееся в глуши, красное, утреннее, колючее, сухое – непропитанное водой и влагой, оголённое – лишённое травы, зелени, полевых цветов, вымершее. Поле появляется в дневнике, как правило, при воспоминании о России, становясь тем самым одним из её знаков-символов. Можно выделить две взаимоисключающих семы в слове: 1) большой и богатый, возделанный, урожайный участок; 2) безлесая, захолустная, дикая равнина, лишённая окультуренных растений. Возможно, образы-воспоминания полевой России и Крыма – это и символическое воссоздание исчезающего ценностно-значимого мира, необходимое для того, чтобы пережить ужасы военного времени .

Лексема листва (листья) также весьма значима в изучении ЛСП «Крым» .

Листья в дневнике И. Кнорринг всегда опавшие и «вплетенные» в воспоминания о довоенной, не расколотой на несколько враждующих лагерей

России. Листья в сознании Ирины Николаевны репрезентуют страну её мечты:

«Будет мне напоминаньем / Первый листик золотой. / Я его беру украдкой / И в страницы дневника, – / Где таится дней загадка, / Пусть судьба моя горька, – / Я кладу своей рукою. / Он живёт, он не увял. / Пусть бегут года чредою, / Как за валом мчится вал» [134: 34]. Ср. ещё примеры: «Россия – … шуршание листьев осенних, / Коричневых, желтых и красных» («Россия», 1924 г.) [134:

45]; «Разве можно не помнить о юной тоске / В истомлённый, полуденный зной; / О шуршании шины на мокром песке, / О беззвучности лунных ночей в гамаке / Под широкой, узорной листвой» [134: 63]. Отождествление страны с опавшей листвой неслучайно: опавшие осенние листья – это древняя метафора смертности всего живого. По словам Д. Тресиддера, листва часто использовалась для изображения проходящего времени [127]. Уподобление России опавшей листве включает революционные преобразования в царской империи в неизменный вселенкий закон сменяемости жизни и смерти .

Исторические события вписываются в извечный ход природы. В результате унизительные и болезненные жизненные вехи лишаются бессмысленности и абсурдности, даже наделяются героическим пафосом .

Лес, лесная тишина, лесная опушка, глушь лесов для автора – символы России и Севера: «Там лес, и степь, и тишина, / И серо-дымчатые дали»

(«Россия») [134: 75]. Глухой, дремучий и необжитый лес воспринимается не как место неизвестности и опасности, а как желаемое убежище: «Где мрачных лесов вековая печаль / Угрюмой манит красотою» («Север», 1920 г., Симферополь) [134: 31]. Традиционное русское представление о лесе как о «неизученном, неуправляемом месте» [127] меняется на противоположное. Вероятнее всего, обилие леса на бескрайних российских пространствах создало устойчивое представление о множестве дикорастущих деревьях как о крае отцов, сформировало к характерному и узнаваемому растительному миру России доброе отношение как к родному, безопасному, близкому топосу .

Деревья, берёза, сирень, ель, липа и тополь в дневниках Ирины Кнорринг также становятся знаками Отечества. «И листья медленно шуршат, / Сливаясь в жалобы и стоны, / И кротко теплится душа / Грошовой свечкой у иконы. / И липа белая цветет, / И пахнет ель смолою клейкой. / И бабьим голосом поёт / В лесу пастушечья жалейка. / И в глушь лесов, и гор, и дол / Тропинка узкая змеится. / По ней Иван-царевич шёл / За несказанною Жарптицей» («Россия») [134: 76]. Ср. ещё пример: «Лиловая мохнатая сирень / Напоминает детство и Россию» [134: 53], «Россия – … Стволы тополей серебристых» [134: 45] .

Интересен тот факт, что автор, характеризуя деревья Крыма, не упоминает традиционный русский символ государева леса – лиственницу или многолетнее растение с кроной и твёрдым стволом, воспетое русскими лириками как символ крепости и вечности, – дуб, а пишет про берёзу, а также сирень, ель, липу и тополь.

Конечно, в богатой лесами стране эти деревья распространены:

«зеленокосая» берёза, вечнозелёная ель с чешуйчатыми шишками и душистая сирень растут повсеместно, липа с желтовато-белыми цветками и сердцевидными листьями и тополь с цветками в виде цилиндрических серёжек

– в европейской России. Выбор деревьев вносит дополнительные черты в образ воспринимаего Ириной Кнорринг геопространства. Так, согласно традиционным представлениям, сирень – провозвестница весны, солнечного мая, благоухающей зелени, природного обновления и женской красоты. Ср.:

«Пока еще не отцвели сирени, / И сладкое дыханье их волнует грудь, / Иной раз хочется пасть на колени, / Сказать весне: Не отходи! Побудь...» (А. Апухтин) .

Липа – символ женской сердечности, доброжелательности, нежности и мягкости [98: 126–127]. Ель – воплощение жизненной силы и всего того, что не обречено на смерть или тление; «женское» дерево. Тополь, наоборот, – знак траура и/или одинокого девичества. Актуализация в дневниковых записях сирени, липы и ели – это словно бессознательная попытка наделить силой исчезающую, близкую сердцу страну, оживить её и вернуть себе «потерянную»

в условиях Гражданской войны и изгнания изысканную женственность и красоту .

Интересно и то, что в сознании И. Кнорринг нашли отражение образы деревьев, которые «склонились ветвями к земле» [134: 31], «залиты ярким светом» [134: 22] и распускаются, но при этом не вызывают священного душевного волнения. Ср.: «Зелёная трава и зелёные деревья залиты ярким солнцем, а я сижу здесь в душной комнате и думаю: “В Харьков”. Как глупо»

[134: 22]. Согласно О. Вовк, дерево – это символ «динамического роста, жизненной силы, сезонной смерти и регенерации» [98: 119]. Возможно, на фоне природного расцвета и бурного «воскрешения» жизни стали ярче ощущаться абсурдность и горечь вынужденного бегства и крушения юношеских надежд .

Обновляющиеся после зимы деревья Крыма стали «укором»-напоминанием о разрушенном счастье. Так возрождение природы в сознании автора противопоставляется ломающемуся и исчезающему миру дореволюционной России и истязаниям скорбящей души. Ср. «Распускаются деревья, цветут абрикосы, солнце палит. В этом году весна запоздала, и ожидается большой урожай фруктов. И … развивается сильная эпидемия холеры» [134: 22].

Ср.:

расцветшая лиловыми душистыми цветками, собранными в кисти, сирень за окном стала источником и воспоминаний о родине, и треволнений: «Лиловая мохнатая сирень / Напоминает детство и Россию. / Стук сердца и тревожный стук часов. / А в сердце – дрожь, усталость и безволье» [134: 53], «Призрак лёгкого счастья растаял с наивными снами, / И тяжёлая радость наполнила трудные дни. / Я уже не найду той скамейки под тёмной сиренью, / Ни весеннего леса, ни светлых внимательных глаз» [134: 67] .

Упомянутые в дневниках цветы почти никогда не символизируют «мир, красоту и совершенство; юность, весну и расцвет; нежность, любовь и гармонию» [98: 143], «беспредельное совершенство природы» [127].

Автор делает акцент на символике, связанной с краткостью жизни цветка, и «печальных ассоциациях с отжившими чувствами и блеклой старостью» [98:

144]. Причём, если, согласно «Русскому ассоциативному словарю», всего 2,7 % реакций на слово «цветок» содержат семантику увядания, то в дневнике И .

Кнорринг – почти все. Расширен и спектр индивидуально-авторских определений. Так, в ассоциативном словаре из 523 реакций на стимул среди имеющих самый высокий процент яркости можно выделить красивый (58), роза (39), красный (19), ромашка (18), жизни (17), среди несущих семантику конца жизни или неотвратимого зла – завял (5), зла (2), увядший (2), брошен (1), завядший (1), колючий (1), оборван (1), скука (1), увял (1) [111]. У автора актуализируются следующие атрибутивы: уродливы, сухие, бесплодные, колючие, безжизненные, неживые, увядающие, гордые, нерасцветающие, с траурной и грустной красотой и с корявыми ростками; роза, мимоза, вьюны, примус, ромашка, кувшинки. Ср., например: «Встаёт уродливый цветок / Сухой, бесплодный и колючий» [134: 72]; «Передо мной в заржавленной банке стоит прекрасный букет цветов – большие тёмно-зеленые вьюны и тёмная, пышная зелень. Траурная, грустная красота!» [134: 22]; «Мы голубых цветов не рвали / В тумане утренних полей. / Мы ничего не замечали / На этой солнечной земле» («Пилигримы») [134: 53]. Цветы равнодушны к мучениям отчаявшейся души молодой девушки, так как они – часть бездушного, озлобленного мира: «Как просто звучало признанье / Безмолвною ночью, в глуши. / И сколько таилось страданья / В словах наболевшей души. / И капали робкие слёзы – / Их не было сил удержать … А горе так долго томило, / Что сердце устало страдать: … О горе цветам рассказало, / Но гордо молчали цветы, – / Одна лишь росинка дрожала, / Едва серебрила листы. / И ночь пролетела в молчанье, / Лишь слёзы таились в глуши, / И сколько звучало страданья / В мольбах изболевшей души!..» [134: 32–33] .

Цветы становятся индикатором подавленного и удручённого состояния автора, идентифицирующего себя с травянистыми растениями, в частности, с засохшей, бесплодной и уродливой Иерихонской розой: «Вдруг стало ясно:

жизнь полна / Непоправимою угрозой, / Что у меня судьба одна / С моей Иерихонской розой. / Вот с той, что столько долгих дней / Стоит в воде, не расцветая, / В унылой комнате моей, – / Безжизненная, неживая» [134: 72] .

Название Иерихонской розы образовано от древне-греческих слов «ещё (раз), снова, опять» и «делать живым, оживлять» и связано с биологическими особенностями растения: после того, как листья растения опадают, а ветви плотно сжимаются, шаровидный стебель отрывается ветром от корней и перекатывается по пустыням и степям на дальние расстояния (перекати-поле) .

Однако, если розу поставить в воду, мёртвое растение расправляет ветви – как будто оживает. Отрыв от исторических корней и родного дома, изгнание в небытие, ощущение наступившей смерти роднит Ирину Николаевну с анастатиком. Отличаются они лишь тем, что физически объяснимое и закономерное «воскрешение» цветка в благоприятных, влажных, условиях у И. Кнорринг не происходит: «Но словно в огненном бреду, / С упрямой безрассудной верой / День ото дня я жадно жду, / Что зацветет комочек серый… / Себя стараюсь обмануть, / Другим – сплетаю небылицы, / О, только бы хоть как-нибудь / От пустоты освободиться! / Проходят дни и вечера, / Я с каждым днём скупей и строже. / Сегодня – то же, что вчера, / А завтра – заново всё то же. / И мой цветок не расцветет. / Быть может, и бывают розы, / Что зацветают дважды в год, / И что не вянут на морозе, / Но только это не для нас, / Не для таких, как я, должно быть: … И я с безжизненной тоской / Склоняюсь грустно и влюбленно / Над неудачливой сестрой, / Над розою Иерихона» («Роза Иерихона», 1931 г.) [134: 72] .

Животный мир Крыма в рассматриваемых текстах представлен в основном птицами. Ср. лексемы, включённые в данную группу: птицы / птички (2), чайки (1), птица вирь (1), Жар-птица (1), а также кузнечики (1), лягушки (1), цикады (1), звери (1), бабочки (1) и комары (1). Например, описывая степь рядом с Симферополем, И. Кнорринг отмечает: «Тихо, ни души, только трещат кузнечики да щебечут птички» [134: 29] .

Вспоминая детство и Россию, автор пишет: «Расскажу большие сказкибыли / Про зверей, поля и города» [134: 59], «Переплески южных морей, / Перепевы северных вьюг – / Всё смешалось в душе моей / И слилось в безысходный круг. / … Я не знаю, что больше люблю – / Треск лягушек или цикад» [134: 51]. «Жужжит комар назойливо и звонко» [134: 60]. Данные «Частного словаря современного русского языка» свидетельствуют о том, что восприятие автором фауны Крыма в основном соответствует общенародному .

Так, в словаре число употреблений на миллион слов леммы «птица» равно 94.5, в нехудожественной литературе – 111.0. Ipm леммы «зверь» – 49.1, «бабочки» – 21.3, «чайки» – 17.6, «комара» – 15.2, «лягушки» – 10.5, «кузнечика» – 4.8, «цикады» – о, «выри» – 0 [128]. Частотность употреблений леммы «птицы» в сравнении с общим количеством вышеназванных лемм равна 5/11. Такое же соотношение упоминаний животных в дневниковых записях И. Кнорринг .

Обращает на себя внимание семиотизация пернатых животных. Птица традиционно воплощает человеческую и космическую душу, абсолютную свободу, стремление к высоким целям [98: 239]. В дневниках автора лексемы, обозначающие птиц, – вирь, чайка и Жар-птица. Вирь (с финно-угорского, мокшанско-эрзянского – «лес») встречается в стихотворении И. Бунина «Вирь»

(1906 г.), где символизирует тоску, грусть, рыдания, страдания больного человеческого сердца: «Есть птица Вирь. … взор / Исполнен скорбного привета. / Она так жалостно поет, / С такою нежностью глубокой, / Что, если к скиту забредет / Случайно путник одинокий, / Он не покинет те места: / Лес молчаливый и унылый! / И скорбной песни красота / Полны неотразимой силы!

… Невыразима их тоска, / И нет ее больней и слаще! / Когда же лес, одетый тьмой, / Сгустится в ней и тьма сольется / С его могильной бахромой, – / Вирь в темноте тревожной вьется, / В испуге бьется средь ветвей, / Тоскливо стонет и рыдает, / И тем тоскливей, тем грустней, / Чем человек больней страдает...» [4] .

Ирина Кнорринг, актуализируя лексему стонущей вири, создаёт образ отчаявшейся, угнетённой и испуганной души. Ср.: «Там златоглавый монастырь / Весь полон светлым перезвоном. / И тихо стонет птица вирь, / Сливаясь с шорохом зелёным» («Россия») [134: 75] .

Лексема чайка встраивается в похожую ассоциативную цепочку. Крик чаек напоминает надрыв или плач. Сам образ наполнен символикой материнского плача по своим детям и значением тоскующей женщины, превратившейся в грациозную и красивую птицу после смерти своего любимого мужа-рыбака. В дневниковом стихотворении «Над морем», посвященном встрече с беженкой Любой Ретивовой, автор сопоставляет себя и подругу с чайками, кружащими вдали. «И вот – где мы встретились снова, / Окутаны смертной тоской, – / Далёко от края родного, / Над мутной морскою волной. / Мы долго с тобой вспоминали / О том, что минуло давно. / Два розные сердца страдали, / Но горе их слило в одно. / Мы жили одним лишь желаньем, / Дышали незримой мечтой… / Мы связаны были страданьем, / Родимою грешной землей. / Мы молча бродили над морем, / Смотрели в туманную даль, / Одним мы томилися горем, / Одну мы знавали печаль», «И чайки кружились вдали» [134: 20–21]. Параллель с чайками окрашивает неожиданную встречу подруг на пути изгнания над морем в элегические тона .

Воспоминания превращаются в плач-надрыв, образы героинь – в архетипические знаки потерявших самое ценное жен/матерей .

Наконец, воспоминания о том, что в Крыму Иван-царевич идёт за сказочной Жар-птицей, актуализируют мифологию, связанную с Фениксом:

«И в глушь лесов, и гор, и дол / Тропинка узкая змеится. / По ней Иван-царевич шёл / За несказанною Жар-птицей» («Россия») [134: 76]. Согласно легенде, птица Феникс, существовавшая с самого начала мира, погибала и возрождалась в очищающем пламени на рубеже эпох. Принося себя в жертву, она продолжала хранить мир, в котором свила себе гнездо. Являясь совершенным творением Единого, она наделяла всех, кто хотя бы издали видел её, чудесным даром. Те же, кто слышал о ней, верили, что, подобно чудесной птице, и они обладают бессмертной душой, лишь меняющей оболочки. Аналогия с Фениксом – это попытка показать бессмысленное и жестокое уничтожение «прежней» России, выстроить обнадёживающую логику жертвы ради мира и последующего возрождения

–  –  –

3.1. Лексико-семантическая подгруппа существительных, обозначающих атмосферные явления, климат и погодные условия Крыма Путь бегства Ирины Николаевны с семьёй проходил через три различных климатических области Крымского полуострова: степную, горную, южнобережную. Керчь, где И. Кнорринг находилась с 21 марта / 3 апреля по 28 марта / 10 апреля 1920 г., отличался большой засушливостью, умеренно жарким континентальным режимом погоды: так, средняя температура марта – 3,8, воды – 3, осадков выпадало мало (норма осадков в марте – 33 мм). Для Симферополя, в котором жила Ирина с 29 марта / 11 апреля по 19 октября / 1 ноября 1920 г., характерен предгорный, сухостепной, с жарким, засушливым, продолжительным – с середины мая по конец сентября – летом климат. Летняя симферопольская погода ясная, с редко выпадающими осадками: согласно данным за 1895 г., средняя годовая температура летом в городе – 19,9, ясных дней – 50 [132: 875]. Севастополю – городу, из которого с 20 октября / 2 ноября по 28 октября / 10 ноября 1920 г. эмигрировала семья Кноррингов, свойственен субтропический средиземноморского типа климат со средней осенней температурой 13,6, нормой осадок в октябре – 32 мм, солнечными днями. Благоприятный для отдыха, реабилитации и рекреации, профилактики заболеваний и их лечения крымский климат ощущался юной Ириной сквозь призму трудно переживаемого изгнания. Солнце, горный и морской воздух, тёплые дни оказались не охвачены восприятием и/или были вытеснены из сознания крайней жестокостью и неукротимой свирепостью исторического времени. Так, даже художественной метафорой «Весь мир, как глухая тюрьма, / Снова солнца усталое сердце просило. / Но уж тьма, беспросветная тьма»

[134: 29], написанной в июльский солнечный день, Ирина Николаевна говорит о нехватке солнца – жизни, созидательной энергии, тепла. Рассмотрим подробнее семантику и функционирование лексем, репрезентирующих атмосферное состояние Крымского полуострова .

Среди упоминаемых автором крымских атмосферных явлений, климатических и погодных условий (всего 193 «реакции») можно выделить следующие лексико-семантические группы имён существительных:

«Небесное пространство»: небо / небеса (13);

«Небесное свечение. Небесные тела. Воздушные, оптические явления»:

солнце (18), заря (14), луна (11), звёзды (7), закат (6), рассвет (1);

«Слои, потоки воздуха»: ветер (12), воздух (3), вихрь (2), вьюга (1);

«Облака, тучи, гроза»: гроза (3), облака (2), тучи (2), гром (1);

«Туман, мгла»: туман (19), мгла (4);

«Осадки»: дождь (8), снег (5);

«Тепловой режим атмосферы»: холодный / холод (23), тепло / теплушка (12), душный / духота (11), жар / жаркий (6), горячий / горячка (5), зной (3), жгучий (2) .

Семантическая структура лексем небо, небеса содержит следующие значения: 1) «воздушное пространство над землёй»: тёмное и затянутое тучами, «И тёмное небо огнями горит / И чуждой глядит красотою» [134:

31], «Дождливо хмурилось небо» [134: 40]; 2) «место, в котором обитают Бог, ангелы, святые и находится рай»: блаженство рая, небесная высота («Звуки струились с небесных высот, / Слышалась песня святая» [134: 25] – из воспоминаний о Колчаке); 3) «идеальное пространство покоя, реализации мечты»: «Возлюбив, как бесценное благо, / Небо, землю под твёрдой ногой, / В жизнь войдёшь ты бездомным бродягой / С неспокойной и жадной душой»

[134: 61], «И небо пурпурно-красное / Горит на краю земли, / И что-то хорошее, ясное / Клубится в красной пыли» (стихотворение «Мамочке») [134:

62], «– Чтобы завтра небо сияло / Незапятнанной синевой, / Чтоб с утра не казаться усталой / Измученной и больной» (стихотворение «На завтра») [134:

71]; 4) «хранящийся в воспоминаниях образ мирной Родины, не расколотой враждой и братоубийствами»: «Я молча стояла в тени, у окна, / Смотрела в родимые дали; / Туда, где летят в небесах облака, / Где лес над рекой молчаливой. / И жизнь мне казалась проста и легка, / Такою веселой, игривой…» [134: 31], «Мы мало прожили на свете, / Мы мало видели чудес. / Вот только – дымчатые эти / Обрывки городских небес. / И эти траурные зданья / В сухой классической пыли, / Да смутные воспоминанья / Мы из России привезли» [134: 74] .

Восприятие Ириной Николаевной неба как рая, гармонии, России дореволюционной – потустороннего идеала – вписывается в русскую культурную традицию. Небеса очень часто связывались с возвышенным, духовным, божественным, величественным. Актуализация данного значения, думается, связана со стремлением воссоздать в разрушающемся мире желаемый локус, приблизиться к нему. В то же время, если в «Русском ассоциативном словаре» у лексемы небо самими часто встречающимися реакциями являются голубое (201), синее (36), земля (27), солнце (14), чистое (14) [111], то у И .

Кнорринг самые частотные атрибутивы – тёмное, хмурое и затянутое тучами .

Вероятно, образ пасмурного и сумрачного неба, запечатлённый в дневнике – это не только констатация мрачной и угрюмой погоды, но и отражение болезненного ощущения бесчеловечности апокалипсического Крыма, неприятия небом и Россией искренней и безграничной любви, преданности, тёплого и ласкового чувства душевной расположенности и благоговения юной девушки .

Метод сплошной выборки позволил выявить такие контекстуальные экспликации отдельных сем лексемы солнце, как палит (2), пылает (2), кровавое (2), закатное, золотое, выжигающее степь, яркое, жгучее, прокалывающее, усталое, зловещее.

Ср.: «прокаливает жгучее крымское солнце» [134: 29], «Будет страшная тревога, Солнце станет холодней» [134:

43], «Блестят под солнцем Африки штыки» [134: 46], «зловещее солнце в крови» [134: 63]. В «Песне узника» автор признаётся, что «завтра – казнь. Так просто и бесстрастно / В мир иной душа перелетит. / А земная жизнь так безучастно / На земле по-прежнему шумит. / То же встанет солнце золотое / И осветит мой родимый край» [134: 30]. В общей лексико-семантической структуре «солнца» семантика смерти, огня Апокалипсиса, знаменующего конец всего сущего, занимает центральное место. Солнце в его традиционном значении животворящей силы, созидательной энергии (солнце как тепло) или истины (солнце как свет) почти не представлено в автодокументах. Оно не ассоциируется, как в «Русском ассоциативном словаре», с «яркое» (82) и «светит» (41) [111]. Ср.: «Запад гас. И кровавое солнце пылало, /Чуть качались берёзы, вершины склонив, … в тесной вазе цветы увядали, / Отряхнув лепестки, наклонившись к стеблям. / Так им хочется жить, а они умирали / И к закатному солнцу стремились, к лучам. / Всё так мрачно кругом, так пустынно, уныло, – / Нет простора. Весь мир, как глухая тюрьма, / Снова солнца усталое сердце просило. Но уж тьма, беспросветная тьма» [134: 29] .

Можно сказать, что в сознании Ирины Николаевны солнце, уничтожающее живое, имманентно изображаемой картине мира – она оказывается полностью им пронизана: «Здесь всё мертво: и гор вершины, / И солнцем выжженная степь» [134: 36] .

Похожие смысловые модификации у слова луна. Луна традиционно символизирует «изобилие, возрождение, бессмертие, оккультную силу, интуицию, целомудрие …, непостоянство, изменчивость и ледяное безразличие» [98: 64]. В ассоциативном словаре вызывает такие реакции, как полная (45), ночь (35), солнце (35), светит (34), круглая (33), желтая (20) [111] .

В дневниках И. Кнорринг луна – равнодушная свидетельница страха, мучений истерзанной пытками времени души, безразличная участница кошмара изгнания: луна кровавая и беззвучная. Ср.: «Я помню, / … как луна кровавая вставала / За тёмным силуэтом корабля; / Как становились вечностью минуты, / А в них одно желание: «Земля!» / Последнее – от бака и до юта. / Земля… Но чья?..» [134: 49]. Луна, ставшая частью трагического, постыдного и унизительного беженского пути, вызывает чувство горькой обиды, досады, неприязненности: «Взошла луна, и ночь сияла такая заманчивая, а на душе смутная тревога: “Успеем ли?”» [134: 19], «Меня здорово укачало, и я возненавидела и море, и лунные ночи, и дельфинов, прыгающих за пароходом, и капитана» [134: 19] (дневниковые записи при бегстве в Керчь). В то же время луна предстаёт в автодокументах как часть России (например, воссоздавая за рубежом образ России, Ирина Николаевна ласково отмечает: «Там лес, и степь, и тишина, / И серо-дымчатые дали. / И медной денежкой луна / На тёмноголубой эмали» [134: 75]), как условие, пусть, возможно, и иллюзорного, воплощения заветной мечты: именно при бледном сиянии луны появляется призрак «Белого рыцаря», возлюбленного, надежды на воскрешение Родины – Колчака. Ср.: «Вновь предо мною виденье, – / Выплыло, будто туман, / Иль это сердца волненье, / Или жестокий обман? … / Чудится снова мечтанье / Счастливо прожитых лет… / Призрак, взгляни на мгновенье: / – Лунная ночь и покой. … / Хочется жизни иной. / Призрак любимый, воскресни / Снова для жизни земной!» [134: 24–25]. Думается, что абивалентность в восприятии луны

– это отражение маргинального положения, жизни-существования на границе жизни и смерти, ужаса и мечты, кошмара и веры в воскрешение страны .

Смысловой эффект хладнодушного, нечувствительного к человеческим переживаниям мира природы создаётся в том числе за счёт конструирования образов зари и заката. Освещение горизонта, судя по дневниковым записям, происходит в основном после захода солнца; начало утра, время перед восходом солнца, когда начинает светать, встречается лишь однажды (матовый рассвет). При этом заря в дневнике не только новая, багровая, густая и тихая, но и остылая – «остывшая, холодная», «ставшая равнодушной, потерявшая способность чувствовать, переживать» [96: 735]. Ср: в ассоциативном словаре нет ни одной реакции на стимул «заря» со значением безразличия или безучастности; самыми яркими являются «алая» (16 из 105), «красная» (16) и «солнце» (8) [111]. Свет над горизонтом при заходе солнца (солнце закатное, закатные полосы) широкий, разливающий красноту («В недвижном, седеющем воздухе / Закат разлил красноту. / Смотри, как арабы на осликах / В закатную даль идут» [134: 62]) и зловеще-красивый .

Ассоциаты звёзд в автодокументах Ирины Николаевны – холодные, глядящие жестоким обманом, усталые, печальные, не могущие понять.

Ср.:

«Холодные звёзды сияли, / Глядели жестоким обманом» [134: 23], «Звёзды устали мерцать» [134: 32], «А горе так долго томило, / Что сердце устало страдать: / Печаль свою звёздам открыло, / Хоть звёзды не могут понять»

[134: 33], «Я знаю, как печальны звезды / В тоске бессонной по ночам» [134:

59]. По мнению О. Вовк «человека всегда манило к высоким, прекрасным и недостижимым звёздам, вечно стерегущим ночное небо», поэтому звёзды стали символизировать «превосходство и предводительство, постоянство и защиту»

[98: 54]. Кроме того, звёзды стали «выразителем мечты и надежды, устремлённости к высоким идеалам» [98: 54]. В информационной поисковой системе «Образный инструментарий русской лирики» для опорного словообраза «звезда» приведено 313 словесных образных средств поэтической речи (описательно-метафорических, перифрастических сочетаний, метонимий, признаковых словосочетаний и пр.) – от «кадил звёзд» до «звёздных виноградин» [108], – значения которых в основном связаны с неземной красотой и божественной силой. Ср.: «Водительница гордого раздумья» (В .

Ходасевич), «Светлые цари меркающейся ночи» (А. Пушкин) [108] .

Интерпретация И. Кнорринг крымских звёзд как враждебно настроенных или безучастных созвездий логично вписывается в координационную сетку чувств и эмоций положения безнадёжно «потерянного рая» и тоскливого состояния невозможности найти выход. «Обвиняя» звёзды в жестоком невнимании в ситуации, когда особенно нужна помощь-поддержка, автор констатирует обидное ощущение отсутствия защиты и крушения надежд, создаёт дисгармоничный и болезненный образ трагедии отвергнутости миром человеческой души .

Конструирование образа крымского ветра происходит чаще всего при помощи атрибутивных распространителей – хлёсткий (2) и дикий. Ср., например, ветер гуляет на поле глухом и наносит горячую пыль [134: 23], обдувает, бьёт в лицо, лижет шторы, разносит гортанные песни («И гортанные песни, что ветер разнёс / По безлюдным и гулким шоссе»

(стихотворение «Анне Ахматовой») [134: 63]), пронизывает («Пронизывал резкий холод / И ветер мирной земли» (из «Баллады о двадцатом годе», 1931 г.) [134: 39]), изнемогает в плаче («В тот страшный год позора и проклятья; / Как дикий ветер в плаче изнемог» [134: 49]), поёт погребальную песнь, стонет («Всё так же ветер в парке стонет» [134: 50]) .

Ветер становится участником жизненных событий автора: «И когда в октябрьский дождь и ветер / Я вернусь к друзьям далеких дней – / Ведь никто, никто меня не встретит / У закрытых наглухо дверей» [134: 47], «Смотри, как колеблет волосы / Ветер чужой земли» [134: 61], «На ветру мое пёстрое платье / Замелькает еще веселей» (стихотворение «В деревне») [134: 60] .

Похожие экспликации характерны и для языковой единицы воздух. Воздух Ирины Николаевны седеющий, недвижимый, многопудовый, тяжёлый. Ср.: «Я знаю, как печальны звезды / В тоске бессонной по ночам / И как многопудовый воздух / Тяжёл для слабого плеча» [134: 59], «В недвижном, седеющем воздухе / Закат разлил красноту» [134: 62]. В то же время воздух воссоздаваемой в памяти России прозрачный и ясный: «Россия – дрожащие тени: / И воздух прозрачный и ясный» (при воспоминаниях о России в 1924 г.) [134: 45]. Вьюга

– северная, вихри образуют словосочетание с существительными непогоды и лучей .

Слои и потоки воздуха олицетворяются, им приписываются испытания, характерные для самого автора (стоны, изнеможение, плачь, седина и пр.) .

Ветер, воздух символизируют оживший дух, духовную жизнь. Одновременно с этим для И. Кнорринг поток воздуха – это идеал, Россия-мечта, которая, как и небесный эфир, невидима, но «ощутима». Россия воссоздаётся как дыхательная среда человека, условие жизни, как мифологический «космический даритель жизни, организатор и основа»: «Бытие начинается с Духа Божия, который, как ветер, носился над бездной» [127]. Ср.: «Россия – … воздух прозрачный и ясный» [134: 45]. Кроме того, ветер, вихри и воздушные потоки предстают силой, ранящей и приносящей страдания (бьёт, пронизывает, тяжело давит своей мощью). Вероятно, подобные ассоциаты – это актуализация естественных свойств стремительного и неистового движения воздушного потока. Так, О. Вовк убеждена, что ветер – это «бесплотный знак эфемерности и пустоты, общепризнанный знак непостоянства и изменений» [98: 91] .

Говоря об атмосферных явлениях Крыма, нельзя не сказать о числе употреблений на миллион слов леммы «снег» согласно частотному словарю:

оно равно 125.2. Ipm леммы «дождь» – 83.2, «облака» – 43.0, «тумана» – 42.9, «тучи» – 23.9, «грозы» – 15.7 и «мглы» – 8.1 [128]. В дневниках Ирины Кнорринг пропорциональность частоты употреблений распределена иным образом: самыми упоминаемыми являются туман (19) и дождь (8), менее – снег (5), мгла (4), гроза (3), облака (2), тучи (2), гом (1). Это представляется закономерным, так как в Крыму в связи с геоособенностями часто образуются морские и береговые конденсаты водяного пара, «летающие» в воздухе или выпадающие в виде осадков. Обращают на себя внимание характеристики гидрометеоров .

Лексема туман чаще всего предстаёт в составе непредикативного словосочетания, где выполняет функцию главного компонента. Зависимые компоненты конкретизируют, уточняют главную лексему. Ср.: синий, синедымчатый, холодный, утренний, тонкий и нарастающий; (чего?) утренних полей, ночи душной, утра в росе; (элемент языковой метафоры) голова в тумане, дни и лица туманней; (часть сравнительного оборота) как в тумане;

(составляющая персонификации – олицетворения) «туман встает с земли»

[134: 65]. Ср.: «Угрюмые скалы молчали, / Окутаны синим туманом. … А гордые скалы молчали, / Окутаны синим туманом» [134: 23]. Символическая роль тумана в тексте – создание неопределённости: неясности положения изгоняемых из родного пространства и смутности будущего беженцев, возможно, иллюзорности, обманчивости безразличного мира .

Лексема дождь и производные единицы в текстах И. Кнорринг встречаются весьма часто. Лексема дождь (дождик, дождливый, дождливо) может встречаться как в составе предикативного сочетания слов (Дождь моросит, стучит в окно, бьёт в лицо, падает), так и в составе непредикативного словосочетания (октябрьский дождик). Ср.: «Жизнь идёт пустая, без цели, без желанья. А на дворе моросит дождик и бьётся в окно»

[134: 22], дождливо хмурилось небо, «Я помню, / Как билось пламя восковых свечей / У алтаря в холодном каземате; / И кровь в висках стучала горячей / В тот страшный год позора и проклятья; / Как дикий ветер в плаче изнемог, / И на дворе рыдали звуки горна, / И расплывались линии дорог / В холодной мгле, бесформенной и чёрной. / И падал дождь…» (стихотворение «Рождество», 1925 г.) [134: 49], «Целый день по улицам слонялась. / Падал дождь, закруживая пыль. / Не пойму, как я жива осталась, / Не попала под автомобиль. / На безлюдных, тёмных перекрестках / Озиралась, выбившись из сил. / Бил в лицо мне дождь и ветер хлесткий, / И ажан куда-то не пустил. / Я не знаю – сердце ли боролось, / Рифмами и ямбами звеня? / Или тот вчерашний женский голос / Слишком много отнял у меня?» (стихотворение «Цветаевой», 1926 г.) [134: 64], «Что же? Время меняет лица, / Да оно и немудрено. / Невозможное реже снится, / Дождь слышнее стучит в окно» (Б. К. Зайцеву, 1926 г.) [134: 64], «Жизнь короткая – вспомнить нечего. / День дождливый за мглистым днем»

(Б. К. Зайцеву, 1926 г.) [134: 64]. При этом дождь никогда не является источником опасности или мучительного чувства неудачи. Он лишь унисоном отражает уныние, тоскливое состояние, подавленность и горечь, вызванную утратой прежней жизни .

Лексема снег чаще всего содержит при себе атрибутивный распространитель: бесприютный, зачарованный, связанный с воспоминанием автора о России, Харькове. Ср.: «А мысли витают далёкие, в холодной Сибири;

думы о любимых людях, погибших или блуждающих в её бесприютных снегах»

[134: 22] (воспоминания в Симферополе 1920 г.). Облака летят, в них пропадают, исчезают, скрываются самолёты: «И вслед стальной бесстрашной птице / Покорно тянется рука. / И хочется в слезах молиться / Ей, канувшей за облака» [134: 51]. Мгла (мглистый день) как «пелена тумана, пыли, дыма;

сумрак, темнота», так и то, о чём «мало известно в прошлом, неясно предполагается в будущем» [96: 527] – ночная, холодная, бесформенная и чёрная, пыльная; военные суда чернеют во мгле. Ср.: «Не широка моя дорога, / Затерянная в пыльной мгле…» [134: 44]. Гроза констатируется как факт («Гроза, небо затянуто тучами, темно» [134: 22]), но в чаще – как беспокойное предчувствие. Ср.: «Истомившись в тихой неволе, / Ждали – вот разразится гроза…» [134: 38] (из «Баллады о двадцатом годе»), «Руки крестом на груди. / Полузакрыты глаза. / Что там ещё впереди? / Солнце?

Безбурность? Гроза?» [134: 54]. Тучи сумрачные, пасмурные; гром «издаёт громкие, резкие, раскатистые звуки; грохочет» [Большой толковый словарь русского языка 2000, с. 227], гремит, «словно огромный шар с грохотом прокатывается по небу» [134: 22]. Эмоционально-оценочные характеристики атмосферных явлений в дневнике не только отражают погодные реалии Крымского полуострова, но и содержат оценку нарушенной вынужденным бегством коммуникации с окружающим мирозданием. Гидрометеоры становятся частью геопространства, уничтожающего ценностные устремления, неблагожелательно и ожесточённо изгоняющего из своего «лона» в тревожную неизвестность. В то же время осадки продолжают оставаться в сознании автора частью идеально-желаемого родного Крыма, о возвращении в который мечтает она .

Вызывают интерес те средства, благодаря которым создаётся атмосфера Крыма. Чаще всего автор использует наречия и слова категории состояния, реже – глаголы и имена прилагательные, имеющие при себе атрибутивные распространители. На полуострове и холодно (23), и тепло (12), душно (11), жарко (6), горячо (5), томит зной (3), прокаливает жгучее (2) солнце. Холод синий, зыбкий, резкий, сухой и жесткий, преследующий, зловещий, адский.

Ср.:

«холодок, сухой и жесткий / Всегда преследует меня…» [134: 59] .

Определения холода встраиваются в ассоциативно-синонимический ряд «Русского ассоциативного словаря»: из 108 реакций на стимул 6 – собачий, 5 – жуткий, 5 – страшный и 4 – лютый [111]. Источниками холода в авторских записях различны. Так, в словаре холодными являются зима и мороз (по 8 реакций), а в дневнике – Сибирь, слёзы, сочащаяся из раны кровь, звёзды, морская волна, очи, призрак Колчака, туман, блестящие груды злата, тоска южной ночи, страданье, тьма, солнце, каземат, мгла, сердце, глухие вечера, севастопольская съёмная комната. Ср.: «Холод здесь адский, в некоторых комнатах ноль градусов.

… У меня опять распухают пальцы на руках» [134:

36], «Напрасно ты слёзы холодные льёшь» [134: 23], «…А южная ночь безучастно молчит, / Холодною веет тоскою» [134: 31]. Мир оказывается не низкой температуры, а безразличным и равнодушным. Лексические значения адъективов и адвербиалов, их морфологические формы, их количество, а также контекстные условия формируют ощущение бездуховности, безжизненности бескрайнего пространства, подчёркивают его хладнодушие, нечувствительность к человеческим переживаниям .

Семантика лексемы тепло / тёплый в дневниковых текстах И. Кнорринг амбивалентна. Она связана с обозначением комплекса «покой, счастье, мирная и спокойная жизнь» («Печального безумья не зови. / Уйдём опять к закрытым плотно шторам, … – У нас спокойно, тихо и тепло, … Уйдём назад от этих страшных лет, / От жалких слез и слов обидно-колких» (1931 г., Париж) [134: 56], «И больше ничего не надо, – / Ни встреч, ни жалоб, ни стихов, – … Когда в кустах белеют розы, … И запах тёплого навоза / Летит с соседнего двора» (из сборника «Окна на Север») [134: 73]) или «Россия дореволюционная». И. Кнорринг сравнивает своё состояние в России с горением свечи у иконы, излучающей тепло: в стихотворении «Россия» автор отмечает, что «Там лес, и степь, и тишина … И кротко теплится душа / Грошовой свечкой у иконы» [134: 76]. При этом теплота понимается не столько как повышенная температура воздуха, сколько как доброта и сердечность. В то же время семантика лексемы отсылает к комплексу «утраченное, остро необходимое, но недоступное»: «Теперь я знаю слишком много: / Что счастье не прочней стекла.

/ И что нельзя просить у Бога / Благополучья и тепла» [134:

74], «За проблеск теплоты минутной – / Цена невидимых утрат» [134: 70] .

Иногда авторская память объединяет теплоту и холод в единое впечатление от событий 1920-го г.: «Было жутко и было странно / С наступленьем холодной тьмы… / Провозили гроб деревянный / Мимо окон, где жили мы. / По-весеннему грело солнце. / Тёплый день наступал не раз… / Приходили два миноносца / И зачем-то стреляли в нас» [134: 39] .

К парадигматическим коррелятам тепла в дневнике относятся лексемы духота, жара, зной, горячий и жгучий. Принадлежа ряду «природнотемпературных» лексем, все они реализуют в дневнике коннотативные значения. Так, тяжёлым, спёртым воздухом, затрудняющим дыхание, наполняются душные комната, вокзалы, трюмы, гробы, ночь, тела на пристани, стоны души. Они же ощущаются как гнетущие, давящие, убивающие. Ср.: «Тесно мне, скучно и душно. / Влей же мне в душу огня! / Что ты глядишь равнодушно, / Или не слышишь меня?» [134: 24], «Мне душно и страшно. Зловещий покой / Кругом воцарился угрюмый…» [134: 31], «Пулемёт стоял на вокзале. / Было душно от злой тоски. / Хлеб но карточкам выдавали / Кукурузной, жёлтой муки» [134: 38], «И было на пристани тесно / От душных, скорченных тел» [134: 40], «И неизбежно трап отвесный / Вёл в душные гробы» [134: 41], «Тревожные цепи вагонов / У душных и тёмных вокзалов»

[134: 45], «Я помню, / Как отражались яркие огни / В зеркальной глади тёмного канала; / Как в душных трюмах увядали дни» [134: 49], «Тогда в тумане ночи душной / Нам обозначился вдали / Пустой, уже давно ненужный, / Неверный Иерусалим» [134: 53], «Всей души моей стоны душные / Положу к его пьедесталу» [134: 63]. Сильная жара от нагретого солнцем воздуха [96: 369] полуденная (2), зной истомлённый – крайне усталый и измученный. Жаркие объятия с А. В. Колчаком [134: 25] и жаркое лето, проведённое с мужем Юрием Софиевым [134: 65], актуализируют семантику страсти и пылкости .

Горячей, сильно нагретой оказывается пыль: «Ветер наносит горячую пыль»

на одиноко, бездвижно лежащего в крови него (судя по предыдущим записям дневника – А. В. Колчака) [134: 23]. Горячими, то есть напряжёнными, требующими сосредоточения всех жизненных сил, являются мольбы, обращенные к А. В. Колчаку [134: 24], и кровь в висках: «Я помню, / Как билось пламя восковых свечей / У алтаря в холодном каземате; / И кровь в висках стучала горячей / В тот страшный год позора и проклятья» [134: 49] .

Обжигающим, палящим, жгучим – солнце: «Меня прокалывает жгучее крымское солнце» [134: 29], а волнующей – измена: «Она (измена – Е. В.) сверкнула жгучей новью» [134: 68]. Таким образом, разогретая солнцем высокая температура воздуха, свойственная южному климату Крыма, в автодокументах автора семиотизируется, становится выражением в большинстве случаев состояния страшного, апокалипсического, агрессивного воздействия окружающей среды, парализующий жизнь, гнетущей и изматывающий .

Таким образом, ЛСП «Физическая география Крыма» включает три ЛСГ, самой актуализированной из которых является локативная (56%), менее – «Атмосферные явления, климат и погодные условия Крыма» (30%) и «Флора и фауна Крыма» (14%). Среди подгрупп наиболее ярко представлены две: ЛСГ существительных – географических наименований территорий / мест Крымского полуострова (32%) и ЛСГ существительных, обозначающих атмосферные явления, климат и погодные условия Крыма (30%). В меньшей степени Л СГ существительных-наименований ландшафта и рельефа, ЛСГ существительных-наименований флоры и фауны (по 14%), ЛСГ прилагательных, обозначающих цветовые характеристики пространственной локализации (10%) .

Ядро ЛСП – это лексемы даль (7%) и Россия (6.5%). Ближняя периферия – ЛЕ свет (5%), земля, цветы, море, холодный / холод (3.5%), туман (3%), солнце (2.8%), мир (2.6%). Дальняя периферия – заря (2.1%), горы, синий, небо / небеса (2%), ветер, тепло / теплушка, красный (1.9%), лес, душный / духота, луна, белый, зелёный (1.7%), Крым (1.55%), степь, волны, вода (1.4%), Харьков / харьковчане, чёрный, дождь (1.2%), звёзды, голубой, поле (1.1%), Симферополь, закат, жар / жаркий (0.9%), горячий / горячка, снег, берег (0.8%), Керчь, Москва, вершина, мгла, листья, берёза, роза (0.6%), деревья, гроза, воздух, зной, Севастополь, скалы, жёлтый (0.5%). Крайняя периферия – Сибирь, Украина, Одесса, равнина, река, переплеск, берег, трава, далёкая аллея в Лазаревском саду, мимоза, фрукты, вихрь, облака, тучи, жгучий (0.3%) и пр .

2.3. Смысловой потенциал языковых единиц, отражающих социально-экономические реалии Крымского полуострова

1. ЛСГ «Экономическое состояние Крымского полуострова»

1.1. Лексико-семантическая подгруппа существительных, номинирующая практики производства, распределения, обмена, потребления и накопления материальных благ Согласно статистическим сведениям о Таврической губернии за 1915 г .

основой экономического благосостояния почти всего населения Крыма являлось сельское хозяйство – земледелие (хлебопашество, а в горных районах, долине и на юге полуострова – виноградство, табаководство, садоводство) и скотоводство (в частности, овцеводство). Источником существования таврического населения были: для 67,84% – сельское хозяйство со всеми его отраслями, для 9,78% – обрабатывающая промышленность и ремёсла, для 6,88% – поденщина, прислуга и прочая частная служба, для 4,57% – торговля, для 2,03% – свои или чужие капиталы (пенсия, доходы от недвижимых имуществ и пр.), для 1,87% – служба в армии и во флоте, для 1,35% – извозный промысел, для 1,29% – служба на железной дороге, почте, телеграфе и телефоне, для 0,66% – духовная профессия, для 0,61% – питейная торговля, трактиры, клубы, гостиницы, меблированные комнаты, для 0,58% – служба в администрации, суду и полиции, для 0,55% – учебная и воспитательная деятельность, для 0,45% – общественная и сословная служба, для 0,41% – частная юридическая деятельность, врачебная и санитарная, наука, искусство, литература, для 0,23% – добыча руды и копи, для 1,08% – прочие занятия [125:

78–104]. В городах, в частности в Симферополе, главным занятием была работа в обрабатывающей промышленности и ремесленное мастерство (24,34% городского населения), поденщина, прислуга (16,38%), торговля (14,32%) .

Как свидетельствуют дневниковые записи автора в годы Гражданской войны, к, произошла временная стагнация сельскохозяйственной и промышленной деятельности, переориентирование экономики на военную .

Миграционные процессы, переселение сочувствующих Белому движению на южные территории России, не занятые Красной армией, создавали продуктовую и жилищную проблемы, вызывали трудности с трудоустройством .

И. Кнорринг говорит о безработице, ослаблении хозяйственной деятельности, принудительном отчуждении органами государственной власти имущества на период военных действий, дефиците, удорожании, расстройстве экономической жизни, её кризисе, даже разрухе. Автор выстраивает образ мученического голода, бедности и нищеты, умерщвления плоти, нужды, безденежья, крайней скудности. Лексемы, используемые в дневнике, формируют образ нестабильной экономической ситуации и тяжёлой жизни: голод (4), нищета (2), нужда (1), очередь за хлебом (1), поднялись цены (1). Ср.: «Мы прошли все ступени беженства. На чём мы только не ездили, где только не жили и в каких условиях не бывали! И в общежитии, и в комнате, и в вагоне, и на вокзале; и голод чувствовали, и в осадном положении были, и под бомбардировкой, и у белых, и у зелёных, и у красных. Одним словом, пережили всё, что надо беженцу, и пора бы нам теперь возвратиться домой к мирной жизни с золотой медалью. Крым переполнен. Вся Украина, занятая летом Добрармией, вся в Крыму. Дома переполнены. Все гостиницы, кофейни, даже кухни в частных домах реквизированы. Невероятно поднялись цены, особенно, на хлеб .

С ночи стоят очереди за хлебом! Население ропщет» [134: 22]; «Россия – базары и цены, / У лавок голодные люди, / Тревожные крики сирены, / Растущие залпы орудий» [134: 45]; «Зачем меня девочкой глупой, / От страшной, родимой земли, / От голода, тюрем и трупов / В двадцатом году увезли?!» (13 – VII – 1933) [134: 58]; «И вот, почти у края гроба, / Почти переступив черту, / Мы вдруг почувствовали оба / Усталость, боль и нищету»

[134: 53] .

Лексемы, связанные с материальным благополучием, сытостью, богатством, деньгами, прибылью, доходом, выручкой, комфортом не упоминаются автором ни разу.

Глагол обедать констатируется дважды:

«Мамочка с Папой-Колей пошли обедать. Жизнь идёт пустая, без цели, без желанья» [134: 22]. Создаётся впечатление, что невзгоды земной жизни и вынужденные крайняя финансовая скромность и воздержание подчёркиваются, даже культивируются .

С другой стороны, обездоленность, денежные самоограничение и лишения семиотизируются, становятся особыми символами христианской аскезы и условием святости. Так, в «Песне нищеты» метафоры «раб житейской нужды, раб житейских невзгод» [134: 30] корреспондируют с православным «Рабом Божиим». В религиозном понимании раб – это человек, созданный Богом и находящийся в его полной власти; в подчинении Его воле нет ничего унизительного, так как Господь ведёт к совершенству и желает блага, счастья и добра. Ср.: по словам Святителя Феофана Затворника, «рабы Божии – люди богобоязненные, богоугодные. Они живут по воле Божией, любят истину, презирают ложь, и потому на них можно во всем положиться» [84: 435]. В дневниковом стихотворении лирический герой становится беспомощным рабом-заложником бедности, отсутствия средств на самое необходимое, «неблагоприятных, тяжёлых обстоятельств, беды» [96: 614] – «зла, всего мира голодного» [134: 30]. Моделируется ситуация испытания: Бог представляется беспощадным мучителем, врагом человеческого рода, князем тьмы, чтобы человеческая душа, пройдя тяжёлые страдания, «с великим плачем … всем существом своим, всею силою, … в подлинной молитве, которая исторгает его из мира сего в иной мир» обратилась к Всевышнему и обрела «свет жизни, который уже не сможет поглотить тьма» [7: 94–95]. Героиня выдерживает испытание и, мучаясь от несправедливой жестокости, в молитвенном слове просит не об облегчении своей страшной участи, а о милости к людям: «Сквозь холодный туман загорелась заря, / Бледный свет в полутьме расстилается, / От молчанья ночного очнулась земля / И в безмолвной тоске пробуждается. / И сильнее печаль моё сердце гнетёт, / Тише песня звучит безответная… / Раб житейской нужды, раб житейских невзгод, / Я люблю тебя, ночь беспросветная. / …Пусть лишь ночью, во тьме, льются кровь и вино, / И блестят груды злата холодного, / Пусть от взоров людских будет скрыто оно, / Это зло, всего мира голодного…» [134: 30] .

Автором используются как отдельные лексемы, представленные различными частями речи (реквизиция (1), грабёж (1), залог (1), заём (1)), так и словосочетания (торговля на базаре (2), продажа вещей комиссионной конторе (1), сдача коммерсантами комнат под жильё беженцам (1)), для представления о способах заработка в Крыму 1920-го г. Ср., например: «Поздно вечером началась грузка парохода. Ставропольский дивизион начал грабёж»

[134: 20], «А газетчик кричит: “Телеграмма! Телеграмма! Занятие нами Одессы!”… А мои золотые часы всё ещё лежат в комиссионной конторе»

[134: 26] .

Все данные словоформы связаны семантическими корреляциями:

обозначая различные реалии объективной беженской действительности, они объединены общим семантическим признаком «нечестный, вороватый, спекулятивный, мошеннический, наживающийся на горе изгнанников, преступно присваивающий чужое имущество, использующий жульнические махинации». Ср., например: «И квартирный вопрос! Завтра или послезавтра приедут Деревицкие, значит, нас с квартиры долой. Куда мы денемся? Хоть бы можно было устроиться ночевать у Мамочки на службе, в округе .

Мечтать приходится о немногом. А ведь у каждого коммерсанта, наверно, комнат десять есть в запасе!» [134: 32]. Характеризуя военных, призванных стабилизировать миропорядок, И. Кнорринг называет их бранным словом прощелыги, то есть «пройдохи, плуты и мошенники» [96: 1039]: «Я не буду подробно описывать эту поездку. … Ехали конечно, в теплушке, человек сорок, большей частью военные. … Это были такие тыловые прощелыги, каких теперь, к сожалению, очень много» [134: 21] .

В то же время в условиях повсеместного откровенного грабительства и сомнительной наживы И. Кнорринг отстаивает пусть и малоприбыльный, но честный и благородный заработок. Так, она рассказывает об отце Николае Николаевиче – секретаре газеты «Земля», органа генерального штаба армии Врангеля, который в Севастополе устроился штатным преподавателем истории в Морской корпус: «Такая колоссальная новость. Вчера Папа-Коля уехал в Севастополь: ему там предлагают отличное место в Морском корпусе, и он выехал для переговоров» [134: 34].

И о матери Марии Владимировне, занимающейся описью эвакуированного архива Харьковского учебного округа:

«Куда мы денемся? Хоть бы можно было устроиться ночевать у Мамочки на службе, в округе» [134: 32]. Для себя Ирина Николаевна избрала самые трудные нравственные требования и отвечала им безукоризненно: «Сегодня ночью, когда я спала, мне пришла в голову такая мысль: что такое герой? И совершенно машинально, в полудремоте, не думая и не сознавая, я изрекла такую мысль: “Кто в такое время, среди мошенников, злодеев, жуликов ничем не запятнает своей совести, кто в самых ужасных условиях, в мучениях и бедствиях сумеет остаться честным, – тот герой”. Этой-то истины я и буду придерживаться» [134: 32] .

–  –  –

2.1. Лексико-семантическая подгруппа существительных, репрезентирующая социальный портрет жителей Крымского полуострова Социальный портрет Крымского полуострова, согласно данным на 1915 г., включал следующие демографические показатели. Численный перевес среди сословий занимали крестьяне (83,71% от всего населения в губернии; 88% в уездах, 33,1% в городах) и мещане (11,07% от всего населения в губернии; 8,2% в уездах, 51,5% в городах). Наибольшую по численности национальную группу населения составляли русские: 70% населения Таврической губернии. Из них 42% – малороссы (50,1% – в уездах, 10,4% – в городах), 27,41% – великороссы (22,6% – в уездах, 46,1% – в городах). Кроме русских, на полуострове проживали татары (13,6%), немцы (5,4%), евреи (3,8%), болгары (2,8%), греки (1,3%) и пр. этносы. В Симферополе, городе, в котором семья Кноррингов во время крымской эмиграции прожила дольше всего, 41,8% – это татары, а 37,7%

– русские [125: 10–26]. Для губернии характерен прирост населения: в среднем к 1915 г. ежегодно население увеличивалось на 2,4%, по городам на 2,7% и по уездам на 2,36% при естественном приросте 2,24% [125: 30–39]. Грамотного населения, как и в России в целом, в дореволюционное время не так много: в Симферополе 47,59%. Ср.: в это же время в Бельгии 99,8% грамотных, в Германии – 98, Франции – 97,9, Англии – 92, США – 89,5, Финляндии – 85, Австрии – 64,4, Венгрии – 52,2, Италии – 51,5, Испании – 36,2, Румынии – 22,1, России – 21,1 [125: 39–60]. По данным всероссийской переписи, в Таврической губернии наблюдался довольно значительный процент пришлого населения, уроженцев других губерний России: «на 1.447 тысячъ таврическихъ жителей обоего пола данными всеобщей переписи зарегистрировано пришлаго населенія, выходцевъ изъ другихъ губерній, 238.162 человка; изъ нихъ мужчинъ 142.765 и женщинъ 95.397» [125: 65–71] .

В автодокументальной литературе Ирины Николаевны социальный портрет жителей полуострова значительно отличается от официального, что, впрочем, объясняется резкими и коренными демографическими изменениями в условиях военного времени и массовой миграцией населения.

Анализ номинаций, репрезентирующих аспекты общественного устройства, позволяет выделить несколько наиболее ярко представленных лексико-тематических групп:

«Социальные изменения и потрясения» (52 реакции): беженцы (8), военный (4), скитания (4), изгнанники (3), взяли (3), разбитый (3), гибель / погибель (3), огонь (3, огонёк – 1), борцы / боролось (2), расстрелян / расстреливают (2), пленить (2), эвакуируемся (2), пилигримы (2), переворот (2), поворот (1), война (1), бунт (1), контрреволюционер (1), осадное положение (1), бомбардировка (1), попались в мышеловку (1), «Роковые перемены, / Роковое “навсегда”» (1);

«Социальный уклад; социальные устои, право, закон» (61 реакция):

разлом, надлом (8), умереть (6), кровь (6), неволя (5, из них 3 – невольный), измена (4, изменилась – 1), волнение (4), свобода (4, из них – освободиться – 1), безволье (3), беспорядок (3), раб (2), воля (1), закон (1), вина (1, а также невинный – 3), грабёж (1), месть (1), право на жительство, которого нет (1), «Свобода, равенство и братство» (1), погоны (1), налететь (1), перервать (1), казнь (1), убит (1);

«Социум; связи, отношения в обществе» (137 реакций): люди (18, из них 4 – безлюдье, 1 – нелюдимый), друг (15), дети, детство (12), беженцы (8), призрак (8), девочка(-и) (8), Мамочка (8), Папа-Коля (7), народ (5), большевики (5), «человек сорок, большей частью военные» (4), Колчак (3), солдаты (3), изгнанники (3), виденье (3), ревущая толпа (2) народу, Мила, с которой сидели за одной партой в гимназии (3), Таня (3) (Татьяна Ивановна Гливенко, подруга и одноклассница по харьковской гимназии), капитан (2), корниловцы (2), борцы / боролось (2), Олейников (2), Владимирский (2), беженка Люба Ретивова (2), пилигримы (2), офицер (2), поэт Тихон Чурилин (2), соседи (2), герой (2), контрреволюционер (1), гости соседей (1), Врангель (1), мулла (1), повстанцы (1), Харьковский учебный округ (1), Ставропольский дивизион (1), Востоков (1), Гутовские (1), придворный художник Никанор Григорьевич Чернецовов (1805– 1879) (1), знакомые Гутовских (1), несколько сыпнотифозных (1), молодой офицер в бреду (1), тыловые прощелыги (1), ропчущее население (1), «любимые люди, погибшие или блуждающие в … бесприютных снегах» [134: 22] (1), «народные борцы, эти смелые патриоты» [134: 22] (1), газетчики, кричащие о взятии Одессы [134: 26] (1), Саенко, выселяющий с Чайковской [134: 26] (1), кости сынов, усеявшие страну (1), поэт Богданов (1), Джером-Джером со своей пьесой «Мисс Гоббс» (1), Ядов с пьесой «Там хорошо, где нас нет» (1), жена Т. Чурилина художница Бронислава Корвин-Каменская (1), офицер и поэт-будетлянин Лев Арсен, стирающий сам себе бельё [134: 30] (1), «Раб житейской нужды, раб житейских невзгод» [134: 30] (1), Деревицкие, приютившие на лето семью Кноррингов [134: 32] (1), спекулирующие коммерсанты [134: 32] (1), хор, поющий молитвы (1), «казаки в длинных черкесках», которые «грозили что-то громить» [134: 40] (1) .

Максимально часто употребляемой языковой единицей в дневниках И. Кнорринг стала лексема беженцы, а также её парадигматические корреляты скитания, изгнанники, эвакуируемся, пилигримы (19 реакций). Интересно соотношение объема понятий данных лексем и частотности их употребления в речи. Согласно «Частотному словарю» на миллион слов корпуса национального языка число употреблений слова беженец составляет 16.5, беженка – 0.6 (всего

17.1 однокоренных слов), скиталец – 1.1, скитание – 2.9, скитаться – 2.4 (6.4 однокоренных слов), изгнание – 7, изгнанник – 1.8, изгнать – 8.8 (17.6), эвакуация – 11.5, эвакуировать – 6.8, эвакуироваться – 2.4 (20.7), пилигрим – 0.9 [128]. Ирина Николаевна акцентирует внимание не столько на самых часто употребляемых словах эвакуация (вывоз из «опасной зоны, местности (в связи с войной или стихийным бедствием)» [96: 1512]) и изгнание («ссылка» [96: 379], «вынужденное пребывание в качестве изгнанника где-нибудь» [109]), сколько на беженцах, то есть на состоянии человека, «покинувшего место своего жительства, спасаясь от бедствия (землетрясения, войны, голода и т.п.)» [96:

64]. Кроме того, автор актуализирует значение «переходить, переезжать из одного места в другое, проводить жизнь в странствиях» (скитаться) [96: 1195] и «странствующий богомолец; паломник; путник» (пилигрим) [96: 832]. То есть для И. Кнорринг, вероятно, важна сема, связанная не с пассивной формой (изгнан / эвакуирован кем-то), а активной (спасаясь от войны, покидает родные земли); во внимании – свойства, переживания самого эмигранта, действия, замкнутые в сфере субъекта .

Немаловажно то, что среди всех социальных изменений крымского периода жизни Ирина Николаевна выделяет именно путь бегства. Изгнание для неё – кардинальная ломка основ человеческой жизни, «так как, с одной стороны, разрушается или просто исчезает прежняя жизненная “почв”»

человека, в которую он “врос” и которая составляла его свой собственный микромир. С другой стороны, в ситуации изгнания разворачивается совершенно новая, неизвестная модель жизни и поведения, требующая выхода в чужой, сложный макромир» [21: 20]. Ср.: «После долгих лет скитаний / С искалеченной душой, / Полны смутных ожиданий, / Мы вернёмся в дом родной .

/ Робко станем у порога, / Постучимся у дверей. / Будет страшная тревога, / Солнце станет холодней. / Нас уныло встретят стены, / Тишина и пустота. / Роковые перемены, / Роковое “навсегда”» [134: 43] .

Путь изгнания для автора – это опасность, риск, «требующее смелости, бесстрашия действие наудачу, в надежде на счастливый исход» [Большой толковый словарь русского языка 2000, с. 1123]. Ср.: «Риск благородное дело, а беженцам только и остаётся рисковать» [134: 20] .

Изгнание – забвение, стирание памяти, уничтожение запечатлённых в сознании впечатлений, являющихся условием формирования и поддержания индивидуальной и коллективной идентичности. Изгнание разрушает основу непрерывности жизни человека. Ср.: «И в эту ночь, когда каждая душа наполняется святым восторгом, в эту ночь мы были забыты. Никто не вспомнил о беженцах. Только, может быть, там, на севере, кто-нибудь вспомнил о нас. Христос Воскресе, беженцы!» [134: 21]. Забытие равносильно гибели и «обнулению» ценностно-значимого прошлого, одиночеству и затерянности во времени. Стирание воспоминаний для Ирины Николаевны – это травматический опыт безжалостного уничтожения мира, который она пыталась в историческом «молоте» сберечь и сохранить. Ср.: «Жизнь пойдёт другой волною, / В новый гимн сольются дни, / И с измученной душою / Мы останемся одни. / Наше горе не узнают, / Нас понять не захотят, / Лишь клеймо на нас поставят / И, как нищих, приютят» [134: 43]. Изгнание и попрание памяти – это крушение надежд на возвращение «потерянного рая», предательство России, разлом единого целостного образа общей истории Родины. Ср.: «Россия! Печальное слово, / Потерянное навсегда / В скитаньях напрасно-суровых, / В пустых и ненужных годах» [134: 58], «Я знаю, в блеске красоты, / В тени унылого изгнанья / Переживут меня мечты / Давно разбитого желанья» [134: 36]. Стоит отметить, что возросшая в условиях беженских скитаний потребность документально засвидетельствовать события трагического времени – это в том числе попытка преодолеть искоренение индивидуальной и исторической памяти – обессмысливания жизни .

Изгнание – это и бомбардировки, осадное положение, взятие (захват), разлом, беспорядок, казнь, гибель, расстрелы, борьба, грабёж, измена, месть, убийство, умирание, кровь. Ср.: «Мы прошли все ступени беженства. На чём мы только не ездили, где только не жили и в каких условиях не бывали! И в общежитии, и в комнате, и в вагоне, и на вокзале; и голод чувствовали, и в осадном положении были, и под бомбардировкой, и у белых, и у зелёных, и у красных. Одним словом, пережили всё, что надо беженцу, и пора бы нам теперь возвратиться домой к мирной жизни с золотой медалью» [134: 22] .

Изгнание противопоставляется всему живому и человеческому, уподобляется умиранию: в дневнике рисуется страшная картина бесчувственно жестокой пытки, предсмертной агонии и мучительного угасания-исчезновения молодой девушки. Ср.: «Мы спали по-человечески, а не по-беженски, в порту» [134: 20], «Вспомним мы … Про неповторимое изгнанье, / Про пустые мертвенные дни…» [134: 56]. Беженский путь подразумевает не только индивидуальную и надындивидуальную (всероссийскую) болезненную смерть, но и попрание Бога, что для верующего сознания равносильно концу истории вообще. Ср.: «В глухой горячке святотатства, / Ломая зданья многих лет, / Там растоптали в грязь Завет. / “Свобода, равенство и братство”…» [134: 46] .

Эмигрантское положение, «каждый день, неизвестный заранее; / Каждый новый крутой поворот; / И на карте огромных скитаний / Нити властно зовущих дорог» [134: 61] определили особые демографические показатели Крыма, включая статику (численность и состав населения по полу, возрасту, семейному положению, профессиональной деятельности и др.) и динамику (миграция, смертность, естественная убыль населения и др.). В условиях нарушенных социальных связей население Крыма 1920-х гг. представлено в дневниках И. Кнорринг как хаотическое скопление скитальцев .

Согласно анализу языковых единиц с семантикой «жители Крыма», Гражданская война, бегство сочувствующих белому движению или пытающихся спастись от кровопролитных дней привели на Крымский полуостров «разношёрстный» народ. На Юге России собралась плеяда художественной интеллигенции: на полуострове оказались писатели, ученые, кинематографические и театральные труппы, искавшие укрытия от голода, террора и бандитизма. Среди них – поэт Тихон Васильевич Чурилин и его жена художница Бронислава Иосифовна Корвин-Каменская, организовавшие группу будетлян МОМ (Молодые Окраинные Мозгопашцы); офицер и поэт Лев Арсен, стирающий сам себе бельё [134: 30]; историк, первый декан историкофилологического факультета Таврического университета и знакомый Н. Н. Кнорринга по Харьковскому университету, предоставивший его семье на лето свою квартиру Алексей Николаевич Деревицкий. Упоминаются и придворный художник Никанор Григорьевич Чернецовов (1805–1879) (в его доме жили Кнорринги), поэт и революционер-большевик Александр Алексеевич Богданов, английский писатель-юморист Джером Клапка Джером со своей пьесой «Мисс Гоббс», эстрадный драматург Яков Петрович Ядов с пьесой «Там хорошо, где нас нет». Кроме художников, Крым стал прибежищем для оторвавшихся от культурно-исторических корней и утративших нравственный стержень тыловых прощелыг, для военных – как корниловцев, контреволюционеров, «народных борцов, этих смелых патриотов» [134: 22], «казаков в длинных черкесках», которые «грозили что-то громить» [134: 40], напоминающего сатану, кричащего и ругающегося капитана, так и зелёных, красных, большевиков, для больных и умирающих – нескольких сыпнотифозных, молодого офицера в бреду. Все перечисленные слова и словосочетания связаны семантическими корреляциями: обозначая различное качество и образ жизни населения, они объединены общим семантическим признаком «страдающие от притеснения времени и насильственной, крайне жестокой, неукротимо злобной исторической ситуации-“капкана”, заложниками которой они стали».

Ср: «С Олейниковым случилось несчастье:

нога попала в рулевую цепь и ему, наверно, разломало кость» [134: 20], Люба Ретивова «тоже беженствует и приехала в Керчь из Новороссийска. Живет в лазарете» [134: 20], «Домашние новости. Папа-Коля совсем захандрил .

Большевики на носу. И квартирный вопрос! Завтра или послезавтра приедут Деревицкие, значит, нас с квартиры долой. Куда мы денемся?» [134: 32], «Мир полон страданий, разочарований, печалей, люди не умеют жить.

О, если б ктонибудь открыл тайну жизни, для чего она дана людям, какая её цель!» [134:

26] .

Метод сплошной выборки позволил выявить такие контекстуальные экспликации отдельных сем языковой единицы люди, как неотвечающие, тревожные, голодные, маленькие, не умеющие жить, звери, многочисленной толпой идущие и ползущие, спящие вповалку. Ср.: «Мир полон страданий, разочарований, печалей, люди не умеют жить» [134: 26], «Не люди, а звери»

[134: 38], «Тревожны лица людей» [134: 40], «И люди шли. Их было много. / Ползли издалека. / И к ночи ширилась тревога, / И ширилась тоска» [134: 40], «И спящие вповалку люди» [134: 41], «У лавок голодные люди» [134: 45], «И Гиппиус в статье своей / С тоской твердит в газете, / Что все поэты наших дней – / Сплошь – бездарь или дети; / Что больше нет больших людей, / Нет красоты на свете…» [134: 48]. Толпа народа издаёт истошный крик и вопль .

Ср.: «Толпа ревела» [134: 38]. Создаётся образ мучающихся беженцев, страдающих от насильственной, вынужденной, сопровождающейся сознанием отсутствия своей вины и уверенностью в скорый возврат на Родину эмиграции .

Частое употребление лексемы дети объяснимо: И. Кнорринг отправилась в путь бегства, будучи ещё ребёнком, в 13 возрасте оказалась в Крыму, в 14 – за пределами России. Интересен социальный портрет детей, так как в автодокументах происходит усложнение и обогащение граней детского сознания и детских образов. Ни разу в дневниках лексема не сочетается, как в ассоциативном словаре, со словами маленькие (26 реакций), взрослые (20), играют (18), цветы (17), радость (15), цветы жизни (10), счастье (8) и пр .

Прилагательное весёлый используется лишь для иронии: чтобы показать мрачный кошмар быстро повзрослевших и лишившихся в годы военных скитаний беззаботности детей. Ср.: «Прощальная ласка / Весёлого детства – / Весь ужас Батайска, / Безумие бегства» [134: 38]. Детство И. Кнорринг неуютное и небеззаботное, оборванное, трудное. Ср: «Забыть о напряжённых днях, / О трудном детстве, о России» [134: 55], «И под гнётом прежних слёз и бедствий, / Опустив на лампу абажур, / Про своё оборванное детство / Колыбельной песней расскажу…» [134: 59], «Ты не вспомнишь уютного детства, / Знал ты только сумбур и хаос. / Без любви к обстановке и месту, / Будто в таборе диком ты рос» [134: 61], «Ты не знал “беззаботного детств”, / Дать тебе я его не смогла» [134: 61]. В детстве автор не познаёт гармоничного слияния с окружающим миром, он одинок, не доверяет обманчивому и враждебному человечеству: «За то, что нет у меня друзей / И с детства я была одинокой; / За то, что за морем, в стране далёкой, / Осталось так много ненужных дней» [134: 58]. Даже девочки из гимназии остаются чужими, далёкими от «неискалеченной природы»: «Но самое плохое – гимназия. Девочки такие кривляки, такие ломучки, все до одной завитые .

Сидят в огромных шляпах, строят глазки, делают улыбочки. Всему виной мой робкий застенчивый характер: я сама не сумела подойти к ним, заговорить; не смогла почувствовать себя свободной, растерялась, не встретила ни одного участливого взгляда, никто не пришел ко мне на выручку» [134: 36]. Вместо радостного детского лепета слышен пронзительный крик, сливающийся с крысиным визгом. Ср.: «А после в кубрик опускались / Отвесным трапом вниз, / Где крики женщин раздавались / И визг детей и крыс» [134: 41] .

Авторские оценки формируют образ «потерянного» детства, безжалостно уничтоженного молохом убийственного исторического времени чистого и неискушённого периода жизни. Детский возраст становится не опытом приобщения к семейным традициям и культурным ценностям общества, а практикой выживания в хладнодушном и резко негативно настроенном мире .

Идеал человечности и безграничных возможностей, цельности, невинности детского сознания заменяется «разорванностью» внутреннего мира ребёнка. В то же время взрослое мироощущение Ирины Николаевны стремится актуализировать отдельные ипостаси детства как состояния души: «И, пробегая взглядом крест костела, / Бак и маяк большой, – / Я снова стану девочкой весёлой / С нетронутой душой» [134: 48], «В окно смеётся синеватый день, / Ложатся на постель лучи косые. / Лиловая мохнатая сирень / Напоминает детство и Россию» [134: 53]. Возможно, это попытка реконструировать «потерянный рай» .

Следует отметить, что, оставаясь одинокой в разрушенном войной и бегством социокультурном мире, И. Кнорринг испытывает душевную близость и искренние чувства привязанности к Мамочке Марии Владимировне, ПапеКоле Николаю Николаевичу, а особенно к однокласснице по харьковской гимназии Татьяне и призраку Колчака. Подруга Татьяна Гливенко, оставшаяся в Советской России, и Верховный правитель России адмирал А. В. Колчак, расстрелянный 7 февраля 1920 г., становятся героями дневниковых стихотворений и собеседниками. Ср.: «Хочется остаться одной, чтобы всецело отдаться своим думам. А думы… О ком же ещё могут быть мои думы? О Колчаке. О нём, только о нём» [134: 26]. Именно с ними автор делится переживаниями, надеждами и болью. Ср.: «О, Таня, если бы ты знала это! О, Мила, если бы ты была здесь! Но зачем я вспоминаю прошлое? Ах, как грустно жить в Севастополе!» [134: 36], «На душе такая безответная грусть .

Помнит ли Таня обо мне? Ходят слухи, что Харьков занят повстанцами .

Несчастные харьковчане, вряд ли им живётся лучше, чем нам» [134: 29] .

Адресанты становятся символами дореволюционного нерасколотого мира и способом «возвращения» на Родину .

2.2. Лексико-семантическая подгруппа номинаций сферы физического и психического здоровья жителей Крыма Согласно данным «Статистического справочника по Югу России “Нсколько данныхъ о численности и состав населенiя Россiи” А. О .

Фортунатова» (1905 г.), на полуострове, особенно в городах, проживало сравнительно здоровое население. Так, на 100.000 жителей обоего пола было слепых 150, глухонемых и немых 130, умалишённых 100. Ср.: по России на

100.000 жителей приходилось 214 слепых человек, а умалишённых – 100 [125:

60–64]. В дневниках Ирины Николаевны, напротив, востребованными становятся знаки болезненного соматического топоса. Автор подчёркивает состояние физического и психо-эмоционального нездоровья. Семантика страдания и немощи реализуется через функционирование лексем, которые можно объединить в следующие тематические группы:

«Тоска, отчаяние, печаль, уныние»: тоска (37), печаль (28), грусть (12), скука (7), угрюмый (6), хандра (3);

«Экзистенциональная пустота, одиночество, чувство потери и лишений, ощущения отверженности и неполноценности»: пустой, пустота (24), брошенный (7), утрата (6), одинокий (4), чуждый (3), оставленный (2), бесприютный (1);

«Страх, тревога, напряжение»: страшный, страх (17), волнение (14), безумный (6), ужас (2), роптать (1);

«Горе, несчастье»: горе (16), зло, зловещий, злодей, злобный (15), тяжёлый (15), холодное и тупое страдание (12), разлом, надлом (8), мучения (8), трудный (7), тревога (5), несчастье (4), неудача (3), скверный (1), невыносимо (1);

«Обида, неприятие, гнев»: ненависть (2), жалобы (3), разъярённый (2), ад (1), обидно-колкий (1);

«Эгоизм, жестокость, бесчувственность мира»: холодный (23), жестокий (5);

«Безнравственность, коварство, отвращение»: жадные и жадно (9), глупый (4), противный (1);

«Боль, симптомы нездоровья, дискомфорт, недомогание и физическая слабость, смерть»: боль, болезнь, больница (27), слёзы (20), нет сил (17),, стон (16), сон (12), душный (11), мёртвый (10), бред (10), гроб (8), могилы (7), слабый (6), жар, жаркий (6), горячий, горячка (5), бледный (5), холера (4), раны (3), убит (3), погибель (3), разбитый (3), смерть (3), траур (3), тифозные, сыпнотифозные (2), трупы (1), помутнение (1), укачало (1), морская болезнь (1), распухают пальцы (1), разломало кость (1);

«Любовь, нежность, расположение, привязанность, благодарность, стремление к поиску “рая обретенного”, который восстановил бы утраченное органическое единство изгнанника»: мечта (17), веселье и невеселье (16), любовь (15), радостно и безрадостно (13), нежность (12), хороший (11), уют (5, уюта нет, уютное детство), сладко (3) .

Основное душевное состояние И.

Кнорринг – это тоска, «тяжелое, гнетущее чувство, душевная тревога», «гнетущая, томительная скука» [96:

1335], тревога, соединенная с грустью и унынием. Один из разделов воспоминаний Ирины Николаевны включает тоску в название как базовое состояние в изгнании: «Стихи о России, о русских поэтах и русской тоске». По мнению А. Вежбицкой, тоска – это «то, что испытывает человек, который чегото хочет, но не знает точно, чего именно, и знает только, что это недостижимо .

А когда объект тоски может быть установлен, это обычно что-то утерянное и сохранившееся лишь в смутных воспоминаниях: ср. тоска по родине, тоска по ушедшим годам молодости» [31: 31]. Тоска автора – это тоска по утерянному счастливому прошлому, не расколотой на враждующие лагеря России, внутренней цельности и неискалеченной судьбе. Тоска метафорически представлена как тоска по небесному отечеству и по утерянному раю. Тоска в дневниках мрачная (2), смертная, немая, безмолвная, холодная, глухая, унылая, злая, русская, тёмная, непрошенная, бессвязная, бессонная, моя, жадная, юная, непонятная, безжизненная, о Боге.

Ср.: «С единственной тоской о Боге» [134:

52], «И вот – где мы встретились снова, / Окутаны смертной тоской, – / Далёко от края родного, / Над мутной морскою волной» [134: 21], «То не печаль – тоска немая / Летит над хладною землёй, / То смерть, великая, святая, / Красой невинною сверкая, / Уносит душу в мир иной» [134: 27], «Все они встречаются и говорят, как им хочется в Россию и как они по ней стосковались» [134: 28], «От молчанья ночного очнулась земля / И в безмолвной тоске пробуждается» [134: 30], «А южная ночь безучастно молчит, / Холодною веет тоскою» [134: 31], «Так, в тоске о невозвратном, / Сердце будущим живёт,/ А не милым и отрадным» [134: 33], «Было душно от злой тоски» [134: 35], «Вокруг меня тоска и униженье, / Где человек с проклятьем на лице, / Забыв давно земное назначенье, / Мечтает о конце» [134:

43], «Россия – тоска» [134: 45], «Я знаю, как печальны звезды / В тоске бессонной по ночам» [134: 59] и пр. Тоска всеобъемлюща и тотальна, спасение от неё возможно лишь с приходом смерти: «Я знаю, что в тоске слабея, Мне тёмных сил не одолеть. / Что жить во много раз труднее, / Чем добровольно умереть» [134: 59]. Усиливают чувство гнетущего уныния прадигматические корреляты тоски – скука и хандра. «Скучно день за днем проходит, / Скучно час за часом бьёт. / И мрачней тоска находит, / Как за годом мчится год»

[134: 33], «Тоска, тоска. Что же может быть причиной моей хандры накануне таких больших политических событий?» [134: 26], «Домашние новости. Папа-Коля совсем захандрил. Большевики на носу» [134: 32] .

Душевное томление, вызванное отсутствием интереса ко всему, что не связано с дореволюционным миром России, и мрачное настроение так же, как и тоска, противопоставляются жизни и свидетельствуют о богооставленности.

Ср.:

«Горе меня утомило, / Сердце устало страдать. / Сердце так рано застыло / И научилось молчать. / Тесно мне, скучно и душно. / Влей же мне в душу огня! / Что ты глядишь равнодушно, / Или не слышишь меня» [134: 24], «Чтоб никто ни на что не дулся, / Чтобы стало смешно хандрить. / Чтобы в ровном и чётком пульсе / Билась дикая воля: жить!» [134: 71]. Однако при всей мучительности тоски, скуки и хандры автор, будучи не в состоянии преодолеть болезненное состояние, придаёт личностно-значимые смыслы страданиям, «легитимируя» их как условие «воскрешения». Ср., например: 10 октября 1920 г. она пишет в Севастополе: «Давно пора иную жизнь начать – / С печалями, страданьем и тоскою» [134: 35]. Ещё пример: уже в Париже, вспоминая путь изгнания из России, она просит: «Эту лёгкость, эту боль и веру, / Господи, спаси и сохрани» [134: 49] .

Лексические единицы, обозначающие стрессовые переживания в связи с эмиграцией, в дневнике связаны с чувством заброшенности и отверженности .

И. Кнорринг ощущает собственную непринятость миром, тотальное одиночество в хладнодушной и невосприимчивой мольбам среде и, как следствие, – свою ущербность, мучительный страх перед будущим. Бессилие перед трагедий изгнания вызывает ужас, негодование, желание умереть, чтобы освободиться от боли, и в то же время – чувство жертвенности и очистительных страданий. Разбитое, безумное, волнующееся, страдающее сердце автора испытывает вековую, горькую, черноокую, могильную печаль, смутную тревогу, ласковую грусть («мне милее грусть» [134: 32]), непомерную пустоту, от которой невозможно освободиться («Себя стараюсь обмануть, / Другим – сплетаю небылицы, / О, только бы хоть как-нибудь / От пустоты освободиться!» [134: 72]), брошенность, одиночество, богооставленность, бесприютность, чуждость, неприятие и непонимание («Наше горе не узнают, / Нас понять не захотят, / Лишь клеймо на нас поставят / И, как нищих, приютят» [134: 43]), взрослый, наивный, ребяческий страх, волнение, печальное безумие, утомляющее горе души одинокой, зло, тяжесть, холодное и тупое страдание, разлом, надлом, мучения души и полуразрушенного Харькова, трудности, тревогу, несчастье, неудачу, скверность, жалобы, невыносимость, ненависть, ярость, холод, жестокость. Ср.: «Сейчас у меня в жизни много плохого, много тяжёлого. А как вспомнишь о прошлом, то делается так невыносимо грустно!» [134: 36], «Жизнь идёт пустая, без цели, без желанья. А на дворе моросит дождик и бьётся в окно» [134: 22], «Там жизнь цветёт одно мгновенье, / Безумный стон, немой упрек, / И мчится до поры забвенья / Там жизни бешеный поток» [134: 19], «Я девочкой уехала оттуда, / Нас жадно взяли трюмы корабля, / И мы ушли – предатели-Иуды, / И прокляла нас тёмная земля» [134: 46], «То было так давно. То был минутный сон, / Неясный и пустой.

/ Неизгладимый след в душе оставил он / Своей бесхитростной и милой красотой» («Последний взгляд на прошлое»), [134:

35], «Нас уныло встретят стены, / Тишина и пустота. / Роковые перемены, / Роковое “навсегда”» [134: 43], «И уж, быть может, страшно близок / Блаженный и прекрасный час, / Когда раздастся дерзкий вызов / Кому-то, бросившему нас; / Когда могучей силой чисел / Под громким лозунгом:

“Вперед”, / Желанья дерзкие превысив, / Земля ускорит свой полет; / И, как тяжелый, темный слиток, / Чертя условную черту, / Сорвётся со своей орбиты / В бесформенную пустоту» [134: 52], «И вот, почти у края гроба, / Почти переступив черту, / Мы вдруг почувствовали оба / Усталость, боль и нищету. / Тогда в тумане ночи душной / Нам обозначился вдали / Пустой, уже давно ненужный, / Неверный Иерусалим» [134: 53], «В бледном сиянье луны, / Звуки печальной свирели / Слышатся в ласках весны» [134: 24] .

Тяжёлое эмоционально-психологическое состояние дополняется лексическими единицами, обозначающими физическое нездоровье. Среди актуализированных знаков болезненного телесного пространства И. Кнорринг выделяет боль непрошенной тоски, боль тупых утрат, боль сомненья, безнадёжную болезнь, больницу, болеющее и разбитое сердце, изболевшую душу, холодные, робкие, жалкие слёзы близких, отсутствие сил,, безумные, тихие, глубокие, жалкие, беспомощные, сдавленные, мощные, душные стоны сердца, минутный, вечный, неясный, пустой, лазоревый сон, сон увянувшей долины, сон наяву, духоту комнаты, скорченных тел, гробов, тёмных вокзалов, трюмов, ночи, стонов души, от злой тоски, мёртвое (всё, дневник, вёсны, дни, стихи, слова, утраты, но не душа), настойчивый, смутный, огненный бред, слабость, жар, глухую горячку святотатства, эпидемию холеры, раны, убитого, погибель, разбитого, тифозных, сыпнотифозных, помутнение, укачивание, морскую болезнь, распухшие пальцы, разломанную кость .

Ср.: «Чем дальше, тем волнение становилось сильнее. Голова стала такая тяжелая, и в мозгу помутнение какое-то. В желудке было пусто, потому что провизии у нас не было; теснота, толкотня, волнение на море. Меня здорово укачало, и я возненавидела и море, и лунные ночи, и дельфинов, прыгающих за пароходом, и капитана. Мне было противно глянуть за борт на разъярённые воды. Спать не пришлось, и это была мучительная ночь морской болезни»

[134: 19], «И вот, почти у края гроба, / Почти переступив черту, / Мы вдруг почувствовали оба / Усталость, боль и нищету» [134: 53], «Есть только боль тупых утрат, / Пустые вечера. / И взгляд – недвижный взгляд с утра, / И грустное – пора» [134: 58], «Однажды случайно, от скуки, – / Я ей безнадежно больна, – / Прочла я попавшийся в руки / Какой-то советский журнал. / И странные мысли такие / Взметнулись над сонной душой. / Россия! Чужая Россия! – / Когда ж она стала чужой?» [134: 57–58], «И в вечный сон, и в мощный стон / Слились печаль и боль сомненья. / И от страниц, где думал он, / Ищу спасенья» [134: 62], «И каждый день, и каждый вечер – / Томленье, боль, огонь в крови» [134: 68], «Ты знаешь сам – таков от века / Закон, нам данный навсегда: / От человека к человеку – / Дорога боли и стыда» [134: 70], «Очнись от жалости невольной, / Останови последний шаг: / Почти всегда бывает больно, / Когда раскроется душа» [134: 70], «– Чтобы завтра небо сияло / Незапятнанной синевой, / Чтоб с утра не казаться усталой / Измученной и больной» [134: 71], «А дальше тихие скиты, / И перезвоны колоколен, / Где не боятся темноты, / Где день печален и безболен» (стихотворение «Россия») [134: 76], «Кому нужны ваши слёзы, без вас Россия пала, без вас и восстанет, ей не нужны такие люди, которые думают только о собственной жизни»

[134: 28], «И ночь пролетела в молчанье, / Лишь слёзы таились в глуши, / И сколько звучало страданья / В мольбах изболевшей души!..» [134: 33], «И долго шли мы, пилигримы, / В пыли разорванных одежд. / И ничего не сберегли мы – / Ни слёз, ни веры, ни надежд» [134: 53], «И под гнётом прежних слёз и бедствий, / Опустив на лампу абажур, / Про своё оборванное детство / Колыбельной песней расскажу…» [134: 59], «Все были, как в чаду угара, / Стоял над бухтой стон. / Тревожным заревом пожара / Был город озарён»

[134: 40], «Россия – глубокие стоны, / От пышных дворцов до подвалов» [134:

45], «Мы шли размеренной походкой, / Не поднимая головы, / И были дни, как наши чётки, / Однообразны и мертвы» [134: 52], «Про неповторимое изгнанье, / Про пустые мертвенные дни…» [134: 56], «Здесь всё мертво: и гор вершины, / И солнцем выжженная степь, / И сон увянувшей долины, / И дней невидимая цепь» [134: 36], «Мёртв мой дневник. Зато душа не мертва!» [134: 36], «И снова настойчивым бредом / Сверлит в разъярённом мозгу» [134: 58], «Я знаю, что в тоске слабея, / Мне тёмных сил не одолеть» [134: 59], «У меня опять распухают пальцы на руках» [134: 36]. Болезненные мучения, связанные с разрушительными потрясениями времени и чувством поражения, почти всегда ощущаются автором сверхинтенсивно. Ирина Николаевна, характеризуя тягостные страдания, часто актуализирует сему сильный. Ср.: сильная эпидемия, волнение становилось сильнее, «И сильнее печаль моё сердце гнёт»

[134: 30], «И капали горькие слёзы / Их не было сил удержать» [134: 32], «Сжимала сильнее на шее крестик [134: 38], «Был жалок взгляд непониманья, / Стучала кровь сильней» [134: 41] .

Пытки изгнания, отсутствие жизненной энергии и физической силы («Ждать нету силы» [134: 30], «Без мыслей, без слов, без слёз, без силы» [134:

58]) влекут мысли о смерти. Ирина Николаевна часто использует следующие лексемы: гробы, могилы, смерть, траур и трупы, окружающие её повсюду .

Душный гроб, мрачные могилы, торжественные могильные плиты, могильник в 1920-х годах стали повседневной реальностью. Сама жизнь становится смертью. Ср.: «Нас современники забудут, / При жизни заколотят в гроб»

[134: 44], «Открылись сумрачные люки, / Как будто в глубь могил» [134: 40] .

Всё названное создаёт образ умирания, мученической гибели и насильственной кончины. Смерть представляется как нечто неотвратимое (всесильная, с сражающим мечом), придающая жизни геройство. Павшими от смерти – «великой, святой, / Красой невинною сверкающей» [134: 27] – становятся преданные России, неустрашимые и мужественные, жертвующие жизнью ради идеала герои, например, по словам автора, верховный главнокомандующий Русской армией, вождь белого движения, «белый рыцарь» – Александр Васильевич Колчак. Ср.: «Думы о любимых людях, погибших или блуждающих в её бесприютных снегах. Какая же награда ждёт народных борцов, этих смелых патриотов? Она или там, за гробом, или нигде» [134: 22]. Смерть как выход из пограничного существования между жизнью и гибелью становится чем-то притягательным, даже желанным. Ср.: «влекущий запах могилы», «траурная красота», «степь будет моей могилою», «Похоронят меня на уютном симферопольском кладбище, где-нибудь рядом с бабушкой, поставят чёрный крест с моим стихотворением. И ничего я не буду ни слышать, ни видеть, ни чувствовать. Но зато постигну великую тайну мира; узнаю то, что не знают живущие» [134: 27] .

Лексем с семантикой здоровой телеснодуховности заметно меньше: мечта, веселье и невеселье, любовь, радостно и безрадостно, нежность, хороший, уют (уюта нет, уютное детство), сладко. Ср.: «Хочу в Харьков! Хочу радостных известий… слишком многого. От всей души желаю себе счастья, на четырнадцатый год моей жизни, больше, гораздо больше, чем в прошлом .

Желаю вдохновенья, бодрого настроения, надежды и веры. Хочу, чтобы на день моих именин произошёл какой-нибудь политический переворот (к лучшему, конечно). Побольше вдохновенья хочу! Сегодня я уже написала одно глупое стихотворение с длинными строчками, какое-то расплывчатое, неясное» [134: 26]. При этом многие слова, обозначающие беззаботнорадостное, оживлённое состояние, в дневниках И. Кнорринг наделяются противоположным значением. Например, как уже отмечалось, эпитет весёлый используется для демонстрации мук и страданий. Ср.: «Прощальная ласка / Весёлого детства – / Весь ужас Батайска, / Безумие бегства» [134: 38], «Вчера мы были в театре. Шла пьеса Джером-Джерома “Мисс Гоббс”, весело было. А на душе не весело» [134: 26]. Или: «Что-то происходит. Что-то будет. Только бы скорей!!! На экзаменах я вдоволь посмеялась, так теперь чувствую угрызения совести. Нет, не в веселье счастье теперь, мне милее грусть» [134: 32]. Сладким, доставляющим удовольствие и наслаждение оказывается яд: «Здесь только матовый рассвет – / Который день подряд. / И бред – неповторимый бред / И тонкий, сладкий яд» [134: 54]. Уютным – симферопольское кладбище: «Как бы хорошо сейчас умереть, тихо, незаметно. Похоронят меня на уютном симферопольском кладбище, гденибудь рядом с бабушкой, поставят чёрный крест с моим стихотворением»

[134: 27]. Неуютным – собственный дом: «А дом неубран и заброшен. / Уюта нет. Во всём разлад. / В далекий угол тайно брошен / Отчаяньем сверкнувший взгляд…» [134: 68]. Радость используется в контексте с лексемой невесёлый:

«По садам пестреют георгины – / Яркие осенние цветы. / С невесёлым именем Ирины / Все светлей и радостнее ты» [134: 49] .

Постоянное возвращение соматического сознания И. Кнорринг к нездоровому и ущербному отражало реалии эмигрантской жизни. Беженские условия в социальном отношении стали той уздой, которая препятствовала нормальному жизнесуществованию населения. У Ирины Николаевны из-за голода, стрессов, болезней развился диабет, от которого она умерла в возрасте 37 лет, так и не осуществив мечту о возвращении на Родину. В то же время нельзя не отметить особенность соматической рефлексии: будучи не в состоянии преодолеть болезненное состояние, И. Кнорринг придаёт личностнозначимые смыслы страданиям, семиотизирует их, мифологизирует, «легитимизирует» и – преодолевает в собственном сознании. Ирина Николаевна пытается, как и другие изгнанники, преодолеть психофизиологическое нездоровье в идее жертвенных, искупающих, обновляющих, воскрешающих мук Христа. Объясняя смысл бедствий логикой истязаний Иисуса, И. Кнорринг стремится тем самым утвердить бесстрашие перед ними. В дневниках актуализируется семантическая ассоциативность образов: «Христос – его искупительные мучения; комплекс ощущений: духота, нехватка воздуха, холод, стужа, голод, усталость, боль, сухость, чернота, темнота, а также – немота, слепота, седина, раны, мучения, психофизиологическая зависимость от алкоголя и наркотиков» [21: 30–31]. В соматическом сознании автора через знаки нездорового телесного кода конструируется миф о жертвенных муках Христа как условии воскрешения .

Ср.: в 1920 г., незадолго до проезда на Крымский полуостров, И. Кнорринг пишет: «Моя жизнь, мой символ – «чёрный крест». Наконец-то я поняла, что такое жизнь. Я поняла только теперь, как надо жить. Мне стоило колоссальных усилий вдуматься в свои мысли, заглянуть в свою душу и разобраться, что во мне – правда, что ложь. О, как много оказалось лжи!

Глупая, пустая жизнь! И вдруг мне ночью пришло в голову, что мою Душу и всю мою жизнь можно зарисовать легко и просто в виде чёрного креста .

Неужели у меня не хватит мужества преодолеть себя и броситься в жизнь под чёрным крестом и звонким лозунгом: “Всё Родине!” Отдать для неё жизнь, хоть сколько-нибудь чистую, исправленную. Принести ей в жертву чёрный крест. Вот моя идея» [134: 18] .

2.3. Лексико-семантическая подгруппа существительных – наименований инфраструктуры и техносферы Крыма

–  –  –

Анализ ЛЕ, содержащих сему «помещение, предназначенное для жилья», свидетельствует, что в условиях деформированного и / или разрушенного жилья востребованными становятся лексемы дом (23), комната (13), общежитие (1), изба (1), усадьба (1), здание (1), шатёр (1), ночлег (1), лазарет (1), гостиницы (1), кофейни (1), кухни в частных домах (1), корпус (1), спальня (1), а также языковые единицы, связанные с обозначением частей жилых построек: окно (11), стена (7, из них 4 – стены жилого дома), двери (6), порог (1) .

Дом для Ирины Николаевны – не просто здание или строение. Изгнание из России и Харькова воспринимается автором как потеря собственного дома, в результате чего актуализируются самые архаические представления о доме, приобретая новое звучание в сознании 14-летней беженки. «Пучок»

представлений, ассоциаций, переживаний, который сопровождал в сознании И. Кнорринг слово дом, можно обозначить в виде следующих семантических пластов: 1) дом как внутренний мир («Я в жизни своей заплутала, / Забыла дорогу домой. / Бродила. Смотрела. Устала. / И быть перестала собой. / Живу по привычке, без цели. / Живу, никуда не спеша. / Мелькают, как птицы, недели, / Дряхлеет и гибнет душа» [134: 57], «В жизнь войдёшь ты бездомным бродягой / С неспокойной и жадной душой» [134: 61]); 2) дом как Россия («Россия – тоска, разговоры, / О барских усадьбах, салазках…» [134: 45], «Там в зачарованных снегах / Стоит изба на курьих ножках, / Где дремлет старая Яга / У освещённого окошка» (стихотворение «Россия») [134: 76]); 3) дом как семья (Мамочка и Папа-Коля) и харьковская подруга Таня («А дома больная Мамочка, заболела вчера» [134: 29], «Домашние новости. Папа-Коля совсем захандрил» [134: 32]); 4) дом как крепость, ковчег, мирная жизнь – защита, спасение («После долгих лет скитаний / С искалеченной душой, / Полны смутных ожиданий, / Мы вернёмся в дом родной» [134: 43], «Одним словом, пережили всё, что надо беженцу, и пора бы нам теперь возвратиться домой к мирной жизни с золотой медалью» [134: 22]) .

Анализ контекстного употребления ключевых слов свидетельствует о том, что И. Кнорринг востребованы несколько значений-характеристик зданий для жилья. Дом – опустевший, необитаемый, осиротелый, переставший быть людным, безжизненный и мёртвый. Ср., например: «Мы вернёмся в дом родной / Робко станем у порога, / Постучимся у дверей. / Будет страшная тревога, / Солнце станет холодней. / Нас уныло встретят стены, / Тишина и пустота .

… И с измученной душою / Мы останемся одни. / Наше горе не узнают, / Нас понять не захотят, / Лишь клеймо на нас поставят / И, как нищих, приютят» [134: 43]. Или: «Пора, пора! Как пуст наш дом, / Безмолвны вечера .

/ И руки сложены крестом / Над «завтра» и «вчера». / И вновь над площадью с утра / Кричит, рыдая, медь, / Что нет ни «завтра», ни «вчера», / Что нечего жалеть. / Есть только боль тупых утрат, / Пустые вечера. / И взгляд – недвижный взгляд с утра, / И грустное – пора» [134: 56]. Дом далёк от жизни и людей, исторических событий, стоит в стороне, обособленно, рядом с кладбищем и миром мёртвых. Ср.: «Мы живем на самой окраине города, в “уезде”. Кварталом ниже нас проходит линия железной дороги, а за нею степь. В степи еврейское кладбище, у стены которого расстреливают» [134:

26], «Мы живём далеко от города, далеко от людей и от всякой жизни .

Попасть в корпус можно только катером, а он ходит только пять раз в день, так что приходится сидеть дома. Жизнь здесь идёт как-то чудно: чуть только успеешь чаю напиться, а уж и за обедом пора идти. А уж как тяжело в такое время не знать, что делается на свете. Особенно теперь, когда армия отступила к Перекопу, когда большевики, может быть, уже вошли в Крым. А мы ничего не знаем» [134: 36] .

С другой стороны, дома, наоборот, переполнены, не вмещают семьи, желающие получить защиту и приют под крышей и стенами в условиях агрессивного внешнего мира. Ср.: «Крым переполнен. Вся Украина, занятая летом Добрармией, вся в Крыму. Дома переполнены. Все гостиницы, кофейни, даже кухни в частных домах реквизированы.

… Население ропщет» [134:

22], «И квартирный вопрос! Завтра или послезавтра приедут Деревицкие, значит, нас с квартиры долой. Куда мы денемся? Хоть бы можно было устроиться ночевать у Мамочки на службе, в округе. Мечтать приходится о немногом. А ведь у каждого коммерсанта, наверно, комнат десять есть в запасе!» [134: 32], «В этом доме столько народу живет и столько приходит, что я совершенно спуталась, – кто здешний, кто нет» [134: 30] .

Дом И. Кнорринг лишён гостеприимства, уюта, вместо любви, поддержки, уважения в нём царят измена и утраты, расставания с родными и близкими беспорядок. Ср.: «А дом неубран и заброшен. / Уюта нет. Во всём разлад. / В далекий угол тайно брошен / Отчаяньем сверкнувший взгляд…» [134: 68], «Зачем я прихожу в Ваш тёмный дом? / Зачем стою у Вашей страшной двери?

/ Не для того ли, чтоб опять вдвоем / Считать непоправимые потери? … Вы скоро уезжаете на юг. / Вернётесь для меня чужим и новым» [134: 69] .

Сигнифицируя с давних времён для русского сознания неприкосновенную область, защиту внутреннего мира от дворового, внешнего, чужого, дом в условиях изгнания лишается своей защитной функции. Дом, который традиционно призван охранять от хаоса, сам становится его источником и из сакрального духовного центра превращается в ад. Дом становится «рассадником» болезней, физической слабости из-за отключённого отопления и электричества, холода и голода, духоты. Ср.: «А дома больная Мамочка, заболела вчера. Боится холеры, которую сейчас очень легко заполучить. На душе такая безответная грусть. … Мы нашли себе другую комнату, через неделю переедем туда» [134: 29], «И, как назло, развивается сильная эпидемия холеры. Зелёная трава и зелёные деревья залиты ярким солнцем, а я сижу здесь в душной комнате и думаю: “В Харьков”. Как глупо» [134: 22], «Я сижу одна в нашей маленькой комнате, которая равняется кубической сажени, на скрипучем стуле, перед маленьким столиком, на котором в беспорядке расставлены всевозможные предметы: зеркало, примус, хлеб в полотенце, книги, грязные блюдца.

… Жизнь идёт пустая, без цели, без желанья» [134:

22], «А дома всё равно вечера пропадают, потому что света нет. Ну, а теперь надо скорей подметать комнату, причёсываться и идти заниматься .

Совершенно нет времени для чтения. Какой большой недостаток, что нет электричества! Как темно, так и спать» [134: 34], «Первый раз в Севастополе я взялась за дневник. Теперь напишу все, что здесь хорошего и что плохого. Квартирный вопрос – средне: наша комната ещё не освобождена, и мы пока живём в маленькой комнате, зато в симпатичной семье. Холод здесь адский, в некоторых комнатах ноль градусов. У нас немного теплее. У меня опять распухают пальцы на руках» [134: 36]. Стоит отметить, что восприятие дома как холодного помещения, в котором постоянно не хватает еды, противоположно традиционно русскому. В русском культурном сознании дом – полная чаша, Россия – Мать, порождающая, плодородная, питательная сырая земля. Как думается, во многом именно травмирующая утрата дома и России, архетипическая разлука с Матерью актуализировали описание физиологических симптомов озноба, похолодания конечностей, то есть переосмысленного образа жилья как естественной реакции на переживаемый стресс .

Дом Ирины Николаевны потерянный, покинутый и заброшенный, «обмененный» «бездомным бродягой» на «шорох шин по пустынным дорогам / И свободу несчитанных дней», «большие просторы», «новизну неожиданных встреч», карту «огромных скитаний» и «нити властно зовущих дорог» [134: 61] .

Ср.: «Ты мечтаешь: «Вот вернусь домой, / Будет чай с малиновым вареньем, / На террасе – дрогнувшие тени, / Синий, вечереющий покой». … – / Глупый друг, ты упустил одно: / Что не будет главного – России» [134: 56], «Пусть тяжело. Пусть мой покой надломан. / Я Вас люблю. Ведь оба мы в бреду. / Но в этот дом, где всё мне так знакомо, / Мой тайный друг, я больше не приду»

[134: 70] .

Таким образом, переживание изгнания как потери дома способствовало повышению семиотического статуса этой пространственной мифологемы. В культурном сознании И. Кнорринг «обобщился общекультурный смысл основного понятия повседневности – дома. Это понятие мифологизировалось, вошло в новый контекст и само стало текстом, артефактом и мифом о Доме»

[21: 115] .

2.3.2. ЛСГ существительных – наименований береговых сооружений

Согласно универсальной десятичной классификации (УДК) РФ к береговому, портовому и рейдовому оборудованию, сооружениям и техническим средствам относятся «судостроительные верфи и заводы, их оборудование и производственные технологии», «стационарные береговые сооружения для хранения и пополнения запасов топлива, воды, смазочных масел и т.д.», «внутреннее оборудование портов, установки и оборудование портовых доков, набережных и причалов», «береговые и базовые сооружения для осмотра, технического обслуживания и ремонта судов», «береговое и базовое оборудование для обеспечения съемки с якоря, швартовых, маневрирования и выхода из порта, гавани», «береговое и базовое оборудование для наблюдения за движением судов на переходе морем» и пр .

[124]. Известно, что традиционно к береговым сооружениям относят буй, волнорез, пристань, порт, отель, маяки, дамбы, штормовые барьеры, пирсы и т.д. Однако в дневниках Ирины Кнорринг помимо названных реалий встречаются также порт (2), пристань (2), мол (1), но и вокзал (8), станция Джанкой (1), курган (2) / могила (7) / склеп (1) (всего 22 реакции) .

Н. Осипова, характеризуя вокзал как «ёмкий культурный символ», отмечает «некую грань, за которой – разлука, смена пространства, окружения, перенесение в иной мир», антихрам, «анти-центр, вариант земного хаоса, гибельности, безнадёжности»: «И храм, и вокзал предполагают наличие толпы, но если храм призван управлять этой разрозненной толпой и гармонизировать её, то хаос вокзала с его смешением концов и начал, какофонией звуков и непрерывного беспорядочного движения приводит к дисгармонии и психологическому ощущению близости конца и катастрофы» (цит. по: [21: 84– 85]). Изучение функционирования лексемы вокзал в дневнике автора свидетельствует, что транспортное предприятие наделяется такими значениями, как 1) вокзал – опасное и дезориентирующее, деструктурирующее, разрушающее психику маргинальное, пограничное пространство: «как омут бездонный», «пустынный», «душный и тёмный», «с тревожными цепями вагонов», «заплёванный и страшный», на стенах «дразнят плакаты», стоит пулемёт; 2) вокзал-перекрёсток – крест – скрещённые кости – «конец пути»

(«Крест зелёный на красном поле / Украшал пустынный вокзал / Было жутко и было странно / С наступленьем холодной тьмы… / Провозили гроб деревянный / Мимо окон, где жили мы» [134: 38]). Ср.: «Тяжёлые вещи / В тёмных углах… / На холод зловещий / Судьба взяла. / Тела вповалку, / На чемоданах… / И не было жалко, / И не было странно… / Как омут бездонный / Зданье вокзала, / Когда по перрону / Толпа бежала. / В парадных залах / Валялись солдаты. / Со стен вокзала / Дразнили плакаты» [134: 32] .

Порт, пристань и мол в автодокументальной прозе И. Кнорринг выполняют тождественные функции, становясь в годы Гражданской войны местом жизни беженствующих, отчаявшихся, лишившихся всего. Значение порта как «специально оборудованного места для стоянки, погрузки и ремонта судов» [117: 305], пристани как «сооружения для причаливания и стоянки судов, погрузочно-разгрузочных операций и для высадки и посадки пассажиров» [117: 443] и мола как «сооружения в виде высокого длинного вала, примыкающего одним концом к берегу у входа в порт для защиты судов от морских волн» [119: 289] дополняется потенциальными семами «место скопления насильственно / вынужденно изгнанных» и «место грехопадения, беспутства, бесчинства и воровства», а также коннотативными семами «опасный», «неприятный», «ущемляющий интересы», «несущий потерю, урон», «угнетающий, сковывающий, лишающий свободы», «препятствие, затруднение, западня, ловушка, плен». Так, И. Кнорринг рассказывает о постоянных препятствиях-бедах, возникающих в порту или на пристани

Крымского полуострова: про травму Олейникова, таран баржи, грабителейвоенных, то, что «было на пристани тесно / От душных, скорченных тел» [134:

40]. Человеческое противопоставляется тому, что связано с прибрежными сооружениями. Ср.: в дневнике отмечается: «Владимирский выхлопотал для нас с Мамочкой ночлег у инспектора народных училищ, так что мы спали почеловечески, а не по-беженски, в порту» [134: 38] .

К лексемам, обозначающим сооружения на краю прилегающей к Азовскому морю суши, можно отнести курган (высокие насыпи над древними могилами) и греческий склеп (надземную постройку гробницы). Возведённые строения-памятники не вызывают в восприятии автора скорби и подавленности. Напротив, объекты вызывают интерес: рассказывая про посещения кургана и склепа, автор делится впечатлениями: «Видели интересные могильники и памятники с трогательными надписями, великолепные вазы, сделанные за несколько веков до Рождества Христова, и много интересных древностей» [134: 20]. Сооружения-захоронения воспринимаются как ценностно-значимые места. Кроме того, курган становится местом уединения и единения с собой, локусом творчества. И. Кнорринг отмечает, что именно на курганной возвышенности ей хорошо, несмотря на распространяющуюся в Симферополе холеру, болезнь матери и слухи о том, что Харьков занят повстанцами: «Пишу в степи, сижу на высоком кургане .

… и так хорошо» [134: 29] .

2.3.3. ЛСГ существительных-именований видов и частей судов и наземных транспортных средств Среди упоминаемых в дневнике И. Кнорринг перевозочных средств можно выделить такие группы транспорта и его частей, как «Водный транспорт» (26 реакций): корабль (8), пароход (6), трюм (5), баржа (3), катер (2), палуба (2);

«Наземный железнодорожный транспорт» (15 реакций): вагон (9), теплушка (4), паровоз (2), «Дооб» (название баржи) (2), дредноут (1);

«Грузовые повозки»: обоз (1), телега (1) .

Актуализация лексем, обозначающих железнодорожный и гидротранспорт, исторически объяснима. Черноморский флот был силой, которая сдерживала Красную армию и сохраняла для Вооружённых Сил Юга России их последнее пристанище – Крым.

Кроме того, корабль и поезд – основные средства, на которых русские изгнанники, в том числе Кнорринги, эмигрировали из России:

«29 октября / 12 ноября 1920 г. линкор “Генерал Алексеев” в составе кораблей Русской Эскадры покинул Крым, “погрузив в свое огромное брюхо весь состав Морского корпуса” (писал Н. Н. Кнорринг). Корабли держали курс на Бизерту (Тунис)» [134: 5]. Бегство по континентальной части полуострова осуществлялось на поездах. Причастность средств передвижения к важной жизненной вехе семьи Ирины Николаевны способствовала увеличению их знакового статуса. Анализ лексико-семантического и семиотического значения водного и железнодорожного транспорта в воспоминаниях показывает, что «метафоры “поезда” и “корабля” одинаково содержат в себе идею выхода в Другое, Чужое пространство. Они воплощают то место, где течение событий изменяется и движение жизни приобретает иное качество. В этом отношении корабль/поезд сходен по символическому значению с границей-мостом – точкой смены пространств, “парадоксальным переходом”-переправой» [21: 88] .

Рассмотрим подробнее словарные дефиниции транспортных средств в «О чём поют воды Салгира» .

Изучение значения лексемы «корабль» свидетельствует о том, что репрезентантами могут быть: 1) «крупное морское судно», «военно-морское судно любого класса» [119: 102]; 2) «символ безопасности, … колыбели .

Также символ поиска и перехода на другие уровни существования. … Корабль с крестообразной мачтой и крестообразным якорем был тайным раннехристианским знаком Христа, а также Церкви, символом безопасности среди жизненных штормов» [127] .

Анализ контекстов из дневников Ирины Кнорринг обнаружил дополнительные дефиниции.

Лексема корабль имеет несоотносимые ни с одной из существующих в толковых словарях дефиниций: корабль тяжёлый («имеющий большой вес, сильный, мощный», «доставляющий много неудобств, неприятностей, полный горя, лишений», «гнетущий, мрачный, безрадостный», «суровый, строгий, жестокий», «затрудненный, производимый не свободно, с напряжением» [129: 438]), тёмный («лишенный света, освещения, погруженный во мрак, в темноту», «лишенный смысла, непонятный», «печальный, задумчивый, мрачный, хмурый» [120: 351]), несчастный («приносящий неудачу, злосчастный, злополучный», «жалкий, ничтожный» [119: 484]), куда-то несущийся, ползущий к высокому молу, средство трусливого бегства, символ недостаточной внутренней твёрдости и предательства, неспобности принимать волевые решения и бороться до конца:

«Я девочкой уехала оттуда, Нас жадно взяли трюмы корабля, И мы ушли – предатели-Иуды, И прокляла нас тёмная земля» [134: 46]. Большой артиллерийский военный броненосец, предшественник современного линейного корабля дредноут («бесстрашный») сравнивается со страшный чудовищем, которое поглощает пытающихся спастись в «исторической мясорубке». Ср: «Нет, не победа и не слава / Сияла на пути… / В броню закопанный дредноут / Нас жадно поглотил» [134: 40] .

Следующая лексема – пароход – означает «судно, приводимое в движение паровым двигателем» [117: 25].

В воспоминаниях Ирины Кнорринг при данной лексической единице чаще употребляется определения грязный (как не имеющий чистоты и гигиены, так и «преследующий неблаговидные цели» [96:

233], «подлый, циничный» [91]); последний, вызывающий не только нравственные мучения, но и физическую болезнь: «В желудке было пусто, потому что провизии у нас не было; теснота, толкотня, волнение на море .

Меня здорово укачало, и я возненавидела и море, и лунные ночи, и дельфинов, прыгающих за пароходом, и капитана. Мне было противно глянуть за борт на разъярённые воды. Спать не пришлось, и это была мучительная ночь морской болезни» [134: 19] .

Внутреннее помещение парохода – трюм – воспринимается как душное пространство («со спёртым, несвежим воздухом, затрудняющим дыхание», «давящее, гнетущее» [96: 291]), в котором увядают дни .

Значение слова «вагон» – «транспортное средство, специально оборудованное для перевозки пассажиров и грузов по рельсовым путям» [117:

113], «паровоз» – «локомотив с паровым двигателем, предназначенный для тяги поездов по железной дороге» [96: 783], «теплушка» – «товарный вагон с печкой, приспособленный для перевозки людей» [96: 1317]. Семный состав «вагона» И. Кнорринг имеет следующие экспликации: тревожные сцепления вагонов, красные цепи, за которым толпа ревела. Паровоз в записях визжит (2), издаёт пронзительные убийственные крики: «И целый день визжали паровозы, / И взрослый страх беспомощно качал / Мои ещё младенческие грёзы / Под шум колёс…» [134: 42]. Можно сказать, что в дневнике актуализируется восприятие железнодорожных средств передвижения как «беспокойного, зловещего, опасного» места [91], пут, рабства, кабалы – пленения Красной армией и зависимости от неё. Ср.: «Стучали колеса…/ “Мы там… мы тут”… / Прицепят ли, бросят?.. / Куда везут?.. … Широкие двери / Вдоль красной стены. / Не люди, а звери / Там спасены» [134: 37–38] .

Анализ словарных дефиниций водных и наземных транспортных средств позволяет сделать вывод, что репрезентантами становятся символы постыдного бегства, изгнания и страдания, средства бедствия, гибели, крушения надежд, перехода во враждебное, лишенное смысла, жестокое и бесчувственное, убивающее пространство. Например, описывая эвакуацию на корабле, автор вспоминает: «И было страшно / Среди ревущей тьмы. / Три ночи над четвёртой башней. / Как псы, ютились мы. / А после в кубрик опускались / Отвесным трапом вниз, / Где крики женщин раздавались / И визг детей и крыс. / Там часто возникали споры: / Что – вечер или день? / И поглощали коридоры / Испуганную тень. / Впотьмах ощупывали руки / И звякали шаги. / Открытые зияли люки / У дрогнувшей ноги, – / Зияли жутко, словно бездны /

Неистовой судьбы. / И неизбежно трап отвесный / Вёл в душные гробы» [134:

41]. Ср. ещё пример: «Тянулись с Дона обозы, / И не было им конца. / Звучали чьи-то угрозы / У белого крыльца. / Стучали, стонали, скрипели / Колёса пыльных телег… / Тревожные две недели / Решили новый побег» [134: 39] .

–  –  –

3.1. Лексико-семантическая подгруппа существительных – именований религиозного и поликонфессионального своеобразия Крыма Как свидетельствуют данные за 1915 г., в Таврической губернии основное население – это православные (73,9%, из них 76,8% – в уездах, 62,3% – в городах). Магометане составляли вторую по численности группу верующих .

Всего в губернии их насчитывалась 13,3%, в том числе в уездах – 12,8%, в городах – 14,6%. В Симферополе православных было 40,1%, мусульман – 42% [125: 27–29]. В дневниках И. Кнорринг религиозный и поликонфессиональный компонент Крымского полуострова представлен значительным пластом языковых единиц, среди них: душа (42), вера (19, из них неверие – 1), крест (крестик) (9), святой (свято) (8), Бог (7), молитва (5), храм (4), собор (Соборная площадь) (3), рай (3), Христос (Рождество Христово, Христос Воскресе, христосовались) (3), Пасха (Пасхальная ночь) (2), падший ангел (2), совесть (2), минарет (2), мечеть (1), мулла (1), дух (1), Господь (1), молебен (1), церковь (1), Вербное воскресение (1), благовест (1), крашеные яички (1), Иерусалим (1), Евангелие (1), адский (1), предатели-Иуды (1), ладан (1), лампада (1), костёл (1), распятие (1), алтарь (1) .

Обращение Ирины Николаевны к православию в период кардинальной ломки жизни стало одним из способов преодоления тупика, в котором она оказалась волею тяжёлого военного времени. Вера выполняла психотерапевтическую функцию, так как страдания «снимались» в христианстве – религии, которая объясняет смысл бедствий и тем самым утверждает бесстрашие перед ними. Вера помогала справиться с обрушившимися на юную девочку-девушку испытаниями. Кроме того, именно с православием – духовной основой русской культуры – И. Кнорринг связывала возрождение России. Ср.: «Лунная ночь, за оградой соборного сквера, около бокового входа собора огромная толпа народу. Только на широкой лестнице стоит Востоков, что-то говорит. Потом хор поёт молитвы, а за ним – народ. Получается громко, нестройно, но каждое слово переполнено такой живой силой, что невольно верится, что только этим и можно победить»

[134: 34] .

Одно из ключевых слов религиозной тематики – вера – используется Ириной Николаевной в традиционном понимании как искренняя убеждённость в существовании божественных сил и как твёрдая уверенность в победе идеалов. Вера становится источником сил и условием жизни. Несмотря не отдельные признания об утрате веры («Мое сердце в неволе, в жизни так утомилось, / Дикой страстью не бьётся, не верит, не слышит» [134: 29], «Я не верю, что с зарёй остылой / Страшный миг однажды подойдет… / Но когда ж конец?! Ждать нету силы. / Жить нельзя. Так что же смерть не идет?»

[134: 30], «И ничего не сберегли мы – / Ни слёз, ни веры, ни надежд» [134: 53]), И. Кнорринг продолжает надеяться на скорое окончание мучений изгнания .

Используя языковую метафору «расцветшего» перекати-поле, она ожидает «воскрешения» не только от цветка, но и для себя: «Но словно в огненном бреду, / С упрямой безрассудной верой / День ото дня я жадно жду, / Что зацветет комочек серый…» [134: 72]. В минуты общения с Богом она просит Его о поддержания в ней веры – символа жизни: «Эту лёгкость, эту боль и веру, / Господи, спаси и сохрани» [134: 49], «Желаю вдохновенья, бодрого настроения, надежды и веры» [134: 26]. Вера принизывает и чаяния о восстановлении идеального дореволюционного мира России, о возвращении «рая потерянного». Ср.: «Я верю в Россию. Пройдут года, / Быть может совсем немного, / И я, озираясь, вернусь туда / Далёкой ночной дорогой. / Я верю в Россию. Там жизнь идет, / Там бьются скрытые силы; / А здесь у нас – тёмных дней хоровод, / Влекущий запах могилы. / Я верю в Россию. Не нам, не нам / Готовить ей дни иные: / Ведь всё, что вершится, так только там, / В далёкой Святой России» [134: 45] .

В сакральном общении с Богом на страницах дневника выстраивается образ жертвенных мук Голгофы. Автор по-христиански смиренно принимает участь искупительных страданий, веря, что они принесут долгожданное счастье, так как являются неотъемлемым условием воскрешения. Ср.: «Мы исходили все дороги, / Пропели громко все псалмы / С единственной тоской о Боге, / Которого искали мы» [134: 52], «В веках, нерадостно и строго, / День ото дня, из часа в час / Мы громко прославляли Бога, / Непостижимого для нас» [134: 53], «Смирить в душе ненужную тревогу, / Свою судьбу доверчиво простить, / И ни о чём друг друга не просить, / И ни о чём не жаловаться Богу» [134: 56], «И в синий холод вечеров глухих, / Когда устанем мы от слов и вздохов, / Мы будем медленно читать стихи, / Ведь каждый, как умеет, славит Бога» [134: 66], «Теперь я знаю слишком много: / Что счастье не прочней стекла.

/ И что нельзя просить у Бога / Благополучья и тепла» [134:

74] .

Одним из символов Голгофы и жизни И. Кнорринг становится крест. Ср.:

«И, пробегая взглядом крест костела, / Бак и маяк большой, – / Я снова стану девочкой весёлой / С нетронутой душой» [134: 48]. Крест установлен внутри отправляющего в неизвестность вокзала («Крест зелёный на красном поле / Украшал пустынный вокзал» [134: 38]), крестом складываются руки перед отплытием из страны («Руки крестом на груди. / Полузакрыты глаза. / Что там ещё впереди? / Солнце? Безбурность? Гроза? … Не уходи, подожди. / Знаешь, что будет потом? – / И неспроста на груди / Слабые руки крестом»

[134: 54–55]), крестом Иисуса становится сама жизнь: «Моя жизнь, мой символ

– «чёрный крест». … преодолеть себя и броситься в жизнь под чёрным крестом и звонким лозунгом: “Всё Родине!” Отдать для неё жизнь, хоть сколько-нибудь чистую, исправленную. Принести ей в жертву чёрный крест .

Вот моя идея» [134: 18]. Интересно, что творчество, которое способно преодолеть время и сохранить память о страшных страницах истории, корреспондирует в сознании Ирины Николаевны с крестом. Так, она уверена, что на кресте на её могиле будет выгравировано стихотворение: «Похоронят меня на уютном симферопольском кладбище, где-нибудь рядом с бабушкой, поставят чёрный крест с моим стихотворением» [134: 27] .

Лексическими единицами, участвующими в конструировании мифа о пути Голгофы, становятся номинации христианских праздников, связанных с идей воскрешающих мук (Пасха, Пасхальная ночь, Вербное воскресение), обрядов (христосовались, «Христос Воскресе»), символов-знаков пути Христа (крашеные яички, предатели-Иуды, Евангелие, благовест, Иерусалим, распятие). Ср.: «Где-то ещё придётся встретить Пасху. Мне так хотелось говеть и теперь. Сегодня Вербное воскресение» [134: 20], «Ехали с заездом в Феодосию. На станции Джанкой у нас была пересадка, это было как раз в Пасхальную ночь. Перегружаясь из вагона в вагон, мы слышали отдаленный благовест. И в эту ночь, когда каждая душа наполняется святым восторгом, в эту ночь мы были забыты. Никто не вспомнил о беженцах. Только, может быть, там, на севере, кто-нибудь вспомнил о нас. Христос Воскресе, беженцы!

Утром приехали в Симферополь. Удалось достать крашеных яичек. На вокзале была масса корниловцев. Они так весело христосовались и разговаривали между собой, что становилось весело. Это были не такие в беспорядке отступающие части, унылые и усталые, какие мы видели в Туапсе. Это были две сформированные дивизии. Днём они поехали на фронт. Поезд был битком набит ими. На некоторых вагонах развевались знамена отдельных частей .

Корниловцы уезжали такие бодрые, твёрдые, весёлые. Их настроение передалось и нам» [134: 21] .

Таким образом, контекстуальный анализ номинаций религиозноправославных аспектов Крыма свидетельствует, что православная вера укрепляла силы на пути изгнания, путь беженства семиотизировался и мифологизировался в пусть и мучительный, но примиряющий с враждебными обстоятельствами путь Голгофы, распятия Христа. Религия стала тем «окном»

из злобного и агрессивного мира, который помогал выдержать крымское «лихолетье», ибо стал источником жизни. Ср.: «Мы здесь всё те же. Свято чтим обряды, / Бал задаем шестого ноября (6 ноября (по старому стилю) – день памяти Святого Павла Исповедника, которого считали днём основания Морского кадетского корпуса). / Перед постом – блины, на праздниках – парады: / “За Родину, за Веру, за Царя” / Мы верим, ничего не замечая, / В свои мечты» [134: 46–47] .

3.2. Лексико-семантическая подгруппа существительных, характеризующих историко-культурное наследие Крымского полуострова Изучение языковых единиц, маркирующих сферу художественного творчества и исторического наследия, позволяет сказать, что, по убеждению И. Кнорринг, Крым 1920-го г. – это последний очаг культуры Серебряного века России, сосредоточивший в себе в страшные годы войны и начала изгнания огромный творческий потенциал. Крым, согласно дневниковым записям, – это ценностное пространство, содержащее информацию о далёком прошлом, исторических объектах национального достояния. Благодаря таким ЛЕ, как курган (2), вазы (2), древности (2), Музей древности (1), греческий склеп (1), могильники (1) Крым конструируется как хранитель древности, «стражник»

памяти, связующий время веков. Ср.: «Вчера были в Музее древностей, в кургане и в греческом склепе. Видели интересные могильники и памятники с трогательными надписями, великолепные вазы, сделанные за несколько веков до Рождества Христова, и много интересных древностей. Завтра утром мы едем в Симферополь» [134: 20] .

Крым – это и локус, дающий широкие возможности культурного плана .

Лексемы песня, песнопение (13), страницы (9), музыка (6), театр (5), картина (4, из них 2 – произведение живописи, 2 – театральное представление), пьеса (3), стихотворение (3), книги (3), газета, газетчик (3), гимн (2), действие (1), кинематограф (1), библиотека (1), абонементные книжки (1), а также слова, называющие художников – Александра Александровича Блока (4), Анну Андреевну Ахматову (4), Александра Сергеевича Пушкина (3), поэта-«Белого Рыцаря» Юрия Борисовича Софиева (2), создателя акмеизма Льва Семёновича Гумилёва (2), поэта Тихона Васильевича Чурилина (2), его жены художницы Брониславы Иосифовны Корвин-Каменской (1), организовавших группу будетлян МОМ (Молодые Окраинные Мозгопашцы), поэта Льва Арсен (1), придворного художника Никанора Григорьевича Чернецова (1805–1879) (1), поэта Александра Алексеевича Богданова (1), английского писателя-юмориста Джерома Клапка Джерома (1) с пьесой «Мисс Гоббс» (1), эстрадного драматурга Якова Петровича Ядова (1) с пьесой «Там хорошо, где нас нет» (1), Михаила Юрьевича Лермонтова (1), Афанасия Афанасьевича Фета (1), Зинаиды Николаевны Гиппиус (1), Марины Ивановной Цветаевой (1), Бориса Константиновича Зайцева (1), Сергея Александровича Есенина (1), эмигрировавшего в Париж поэта, писателя и литературного критика Юрия Константиновича Терапиано (1), поэта-эмигранта Антонина Петровича Ладинского (1), публициста и критика Марка Львовича Слонима (1), лингвиста и филолога Бориса Генриховича Унбегауна (1), поэта «первой волны» изгнания Виктора Андреевича Мамченко (1) создают образ Крыма – сокровищницы российского и мирового искусства: театра, кино, живописи и особенно – литературы. Ср.: «Здесь встретили Гутовских с Чайковской-10. Они тоже приехали из Туапсе. Привели нас к своим знакомым, у которых остановились и сами. Это дом художника Чернецова. Все стены и двери у него завешены картинами. Есть превосходные работы» [134: 20]. Полуостров конструируется как кладезь талантов-экспериментаторов, как самооргазующаяся открытая система творчества, созидания, неподвластного разрушительному воздействию времени. Ср.: «Вчера в Дворянском театре шла пьеса Ядова “Там хорошо, где нас нет”. Написана пьеса великолепно Удивительно хорошо смешан комизм с трагизмом. Порой я не могла удержаться от слёз, и сейчас же хохотала .

Играли чудесно» [134: 28]. «Вчера мы были в театре. Шла пьеса ДжеромДжерома “Мисс Гоббс”, весело было. А на душе не весело. Тоска, тоска» [134:

26], «Сегодня мне исполнилось 14 лет. Мамочка угостила меня какао, а ПапаКоля подарил общую тетрадь для дневника, а вечером собираемся идти куданибудь, в театр или в кинематограф» [134: 26], «Уйдём назад от этих страшных лет, / От жалких слез и слов обидно-колких, / Уйдём назад – к забытой книжной полке, / Где вечны Пушкин, Лермонтов и Фет» [134: 56] .

Крым предстаёт как художественная сила, сплачивающая людей, предоставляющая возможность коммуникации вне зависимости от пространства и времени. Ср.: «Весь театр, как один человек, встаёт перед этой величественной картиной. Незнакомец, сидящий у её ног, говорит, что она скоро воскреснет и снова будет великой и могучей. Оркестр играет “Преображенский марш”, ныне национальный гимн. Эта картина прекрасна, величественна и… желанна!» [134: 28] .

Кроме того, в дневниках создаётся образ Юга России как научноисследовательского центра. Ирина Николаевна рассказывает про Алексея Николаевича Деревицкого (1) – историка, первого декана историкофилологического факультета Таврического университета, знакомого отца по Харьковскому университету, который позволил им на всё лето жить в собственной квартире. Не раз И. Кнорринг вспоминает активную профессиональную деятельность отца Николая Николаевич (7). «Н. Н. Кнорринг был членом Общества философских, исторических и социальных наук при Таврическом университете, выступал с лекциями, писал научные статьи, работал в университетской библиотеке» [135: 7], а позже преподавал в Морском корпусе: «Такая колоссальная новость. Вчера Папа-Коля уехал в Севастополь: ему там предлагают отличное место в Морском корпусе, и он выехал для переговоров» [134: 34] .

Крым в сознании Ирины Николаевны становится «оазисом» созидания средствами искусства и творчества, утверждающим мир «островом».

Ср.:

«Сегодня у соседей тихо, а вчера у них были гости. Чурилин читал свои стихи, да с таким пафосом, что я хохотала» [134: 30], «Побольше вдохновенья хочу!

Сегодня я уже написала одно глупое стихотворение с длинными строчками, какое-то расплывчатое, неясное» [134: 26], «Сегодня утром я сидела в Лазаревском саду на далёкой аллее, над Салгиром и читала. Подсел ко мне какой-то офицер и вступил в разговор. По моей абонементной книжке из библиотеки он узнал моё имя и фамилию. По моим глазам отметил некоторые черты моего характера, даже многое из моей жизни. Странно. Когда я уходила обедать, он просил меня назначить свидание. Я велела ему ждать каждый день на той же аллее. Как я теперь буду выпутываться!? Сначала я думала всё рассказать Мамочке. Но потом раздумала. Теперь не знаю, как мне дальше быть» [134: 28], «Пишу в степи, сижу на высоком кургане» [134: 29], «Сижу я с Милой. Сегодня утром она приходила ко мне учить историю, так как у меня книги нет. Но учили мы недолго: до того ли! Потом я ей читала свои стихи, потом декламировали любимые стихотворения; потом просто говорили о том, о сём, о нашей жизни» [134: 32] .

Таким образом, ЛСП «Социально-экономические реалии Крымского полуострова» в дневниках И. Кнорринг состоит из трёх подгрупп и шести условно-выделяемых лексико-тематических групп. Самая востребованная автором ЛСГ – «Социальные аспекты Юга России» (80% от общего числа ЛЕ рассматриваемого поля), менее – «Культурные особенности Крыма» (18%) и «Экономическое состояние Крымского полуострова» (2%). Частотность употреблений анализируемых ЛЕ позволяет утверждать, что самой значимой для Ирины Николаевны является лексика, входящая в лексико-семантическую подгруппу существительных, прилагательных и наречий – номинаций сферы физического и психического здоровья жителей Крыма (49%), менее значимой – в ЛСГ существительных, репрезентирующая социальный портрет жителей Крымского полуострова (20%), а также в ЛСГ существительных – наименований инфраструктуры и техносферы Крыма (11%), ЛСГ существительных – именований религиозного и поликонфессионального своеобразия Крыма (10%), ЛСГ существительных, характеризующих историкокультурное наследие Крымского полуострова (8%), ЛСГ существительных, номинирующая практики производства, распределения, обмена, потребления и накопления материальных благ (2%) .

Ядро поля, репрезентирующего социальные и экономические особенности полуострова, – это лексемы душа (3.4%) и тоска (3%). Ближняя периферия содержит лексемы печаль (2.2%), боль / болезнь / больница (2.1%), пустой / пустота (1.9%), холодный, дом (1.8%), слёзы (1.6%), вера (1.5%), люди (1.4%), страшный, страх, нет сил (1.3%), стон, горе (1.25%), зло / зловещий / злодей / злобный, тяжёлый, друг (1.2%), волнение (1.1%), песня / песнопение (1%), дети, грусть, страдание (0.95%), жадно / жадные, крест (крестик), страницы (0.7%) и др. Дальняя периферия включает такие языковые единицы, как беженцы, призрак, девочка(-и), Мамочка, беженцы, разлом / надлом, мучения, Святой (свято, святотатство) (0.6%), Бог, скука, Папа-Коля, брошенный, трудный (0.56%), утрата, угрюмый, умереть, кровь, безумный, музыка (0.5%), театр, молитва, неволя, народ, большевики, тревога, жестокий (0.4%), несчастье (4), «человек сорок, большей частью военные», измена, волнение, свобода, военный, скитания, одинокий, голод, храм, картина (0.3%) и пр .

Крайняя периферия – изгнанники, взяли, разбитый, гибель / погибель, огонь, безволье / беспорядок, Колчак, солдаты, изгнанники, виденье, хандра, чуждый, неудача, жалобы, раны, убит, погибель, разбитый, смерть, траур, собор, рай, Христос, пьеса, стихотворение, книги, газета / газетчик, А. С. Пушкин (0.2%) и др .

2.4. Структурно-семантический и лингвокультурологический анализ лексики, характеризующей военно-политические аспекты Юга России

–  –  –

Традиционно в русской лингвокультуре воин – это человек несгибаемой воли, психологически устойчивый, физически развитый, волевой, целеустремленный и мужественный, с чувством долга перед Родиной и чести за собственное имя. Для него характерны суровость, сила и решительность, смелость и активность, уважение справедливых законов, защита униженных и беззащитных, а также отвага и умение найти выход из сложной ситуации .

Трусость и слабость недопустимы. Семный состав словосочетания вооружённые силы России в дневниках И. Кнорринг по результатам анализа текстовых семных экспликаций имеет иной вид. Ирина Николаевна дегероизирует образ воинов. В условиях, когда погиб её герой Колчак, страна разрушилась, развеялась надежда на победу и возвращение в «потерянный рай», исчезли и, согласно записям, идеология государства, ориентирующая на принципы верности, морали, долга и защиты, а следом за этим – моральноэтический кодекс чести военных.

Анализ лексем, репрезентирующих образ военных в условиях Гражданской войны, позволил выявить четыре достаточно крупных лексико-тематических групп:

«Виды и рода войск и воинских формирований, военные единицы»:

большевики (5), военные (4), солдаты (3), зелёные (3), корниловцы (2), офицер (2), борцы (2), отступающие, отдельные части (2), дивизии (2), повстанцы (1), дивизион (1), красные (1), белые (1), Добрармия (1), народные борцы (1), казаки в длинных черкесках (1), армия (1), контрреволюционер (1), враг (1);

«Войсковые, боевые порядки, участки фронта, военно-политические действия»: разлом, надлом (8), умереть (6), кровь (6), марш (4, из них 2 – победный, 1 – траурный, 1 – Преображенский), беспорядок (3), восстание (3), взяли (3), разбитый (3), гибель / погибель (3), огонь (3, огонёк – 1), расстрелян / расстреливают (2), пленить (2), переворот (2), фронт (2), война (1), бой (1), взрыв (1), политический переворот (1), поворот (1), бунт (1), осадное положение (1), бомбардировка (1), попались в мышеловку (1), налететь (1), перервать (1), убит (1), месть (1), парад (1);

«Боевое оружие и военная техника»: дула (2, из них 1 – дула винтовок, 1– «дула боевых орудий, умолкших навсегда»), сирена (2), боевые орудия (1), танки (1), пушки (1), пулемёт (1), два миноносца (1), в броню закопанный дредноут (1), военные суда (1), штыки (1);

«Военное обмундирование»: погоны (1) .

В дневниках автора представлена рефлексия военных событий тех лет .

Языковые единицы, синтагматически связанные с лексемой война, свидетельствуют о том, что в образе войны И. Кнорринг фиксирует факты вооружённого насилия и влияние военной агрессии на траекторию последующего развития страны. Процесс вооруженной борьбы, смыслом и целью которого является нанесение поражения противнику, причинение ему потерь на фронте и в тылу, рисуется не как трагическо-героическое действие, дающее место подвигу в жизни общества, а как проявление агрессивных устремлений человека. Война конструируется как трусливо проигранная, насильственная, разнузданная, как отражение коренящегося в самой природе человека зла. В создании образа войны участвуют лексемы, связанные не с геройством и отвагой, а с убийствами, безжалостным оружием, трупами, причём не отважно погибших солдат, а мирных граждан. Ср.: «И спящие вповалку люди, / И чёрная вода; / И дула боевых орудий, / Умолкших навсегда»

[134: 41], «Раздался взрыв: тяжёлый, смелый. / Взорвался и упал. / На тёмном берегу чернела / Ревущая толпа» [134: 40], «Нет, не победа и не слава / Сияла на пути… / В броню закопанный дредноут / Нас жадно поглотил» [134: 40], «Пулемёт стоял на вокзале. / Было душно от злой тоски» [134: 38], «Глухие зарницы / Последних боев, / Тифозные лица / Красных гробов. / Берут, увозят / Танки и пушки» [134: 37–38]. Существенной составляющей становится резкое неприятие любых форм военной тирании, беззакония и произвола .

Историческая память, выступающая средством преодоления травматического состояния от поражения, формирует образ автора как жертвы военного насилия. И. Кнорринг воспринимает себя как пострадавшую от вооружённого конфликта «зелёных, красных, белых», которой жизненно необходима нравственная и правовая защита. Ср.: «Мы прошли все ступени беженства. На чём мы только не ездили, где только не жили и в каких условиях не бывали! И в общежитии, и в комнате, и в вагоне, и на вокзале; и голод чувствовали, и в осадном положении были, и под бомбардировкой, и у белых, и у зелёных, и у красных. Одним словом, пережили всё, что надо беженцу, и пора бы нам теперь возвратиться домой к мирной жизни с золотой медалью. Крым переполнен. Вся Украина, занятая летом Добрармией, вся в Крыму. … Население ропщет» [134: 22] .

Модифицируются и образы воина-защитника и врага. Статистические данные свидетельствуют о том, что главным врагом являются большевики, идеологически инициирующие революционно-кардинальные изменения в стране. Никаких коннотативных сем, дискриминирующих поведение большевиков в дневниках нет. Автор лишь испытывает страх перед активным победоносным шествием новой рати. Ср.: «Домашние новости. Папа-Коля совсем захандрил. Большевики на носу» [134: 32], «А уж как тяжело в такое время не знать, что делается на свете. Особенно теперь, когда армия отступила к Перекопу, когда большевики, может быть, уже вошли в Крым. А мы ничего не знаем» [134: 36], «Эвакуируемся. Большевики прорвали фронт .

Сейчас, в девять часов, я об этом узнала, а ночью, наверное, уже уедем. Чтото будет!» [134: 37] .

Враг не персонифирован, автор даже не использует форму единственного числа, называя большевиков. Создаётся образ единой, мощной, успешной силы, утверждающей иные ценности и новый мир. Образ морально-политической связности общества. Более того, в выстроенной парадигме войны, когда в «сражении» за идеалы, по словам И. Кнорринг, беженцы ушли, как «предателиИуды», нарушив морально-этический кодекс геройской гибели за Родину, она готова простить врагу всё, если мечта сбудется – и она вернётся в державупобедителя, вне зависимости от специфики общественно-политической ситуации в ней. Ср.: «И если я вернусь / Опять туда – не прежняя, чужая, – / И снова в двери наши постучусь, – / О, сколько их, разбитых, опалённых, / Мне бросят горький и жестокий взгляд, … И только вспоминая марш победный, / Я поклонюсь вчерашнему врагу, / И если он мне бросит грошик медный – / Я этот грош до гроба сберегу» [134: 47] .

Образ воина-защитника проигранной войны лишён героической ауры. К лексемам, участвующим в формировании вооружённых сил Белой гвардии, относятся следующие языковые единицы: военные, солдаты, корниловцы, офицер, борцы, отступающие, отдельные части, дивизии, дивизион, белые, Добрармия, казаки в длинных черкесках, армия, контрреволюционер .

Контекстное употребление данных ЛЕ свидетельствует о том, что солдаты беспомощны, не способны защитить себя, они слабы и бессильны. Ср.: «Мы здесь всё те же. Свято чтим обряды, / Бал задаем шестого ноября. / Перед постом – блины, на праздниках – парады: / «За Родину, за Веру, за Царя».

… Ещё звенят беспомощные речи, / Блестят пол солнцем Африки штыки, / Как будто бы под марш победный легче / Рассеять боль непрошенной тоски» [134:

46]. Вместо того, чтобы совершать отважные героические поступки на поле боя, войска трусливо отступают. Так, Ирина Николаевна вспоминает, что к их спасающемуся от разрушений пароходу Туапсе – Керчь была присоединена баржа с постыдно убегающими солдатами. Ср.: «В двенадцать часов дня мы тронулись и потянули за собой баржу с солдатами» [134: 19], «В парадных залах (вокзала – Е. В.) / Валялись солдаты» [134: 37]. Вместо поля боя солдаты, легко поддаваясь чувству страха, спасают свои жизни бегством на грузовых суднах и поездах. Ср.: «Был жалок взгляд непониманья, / Стучала кровь сильней. / Несвязно что-то о восстанье / Твердили в стороне. / Одно хотелось:

поскорее / И нам уйти туда, / Куда ушли, во мгле чернея, / Военные суда» [134:

41] .

Геройство сменяется горячностью, несдержанностью, неуравновешенностью, грубым своеволием, сумасбродной свободой и бесконтрольностью в поведении и поступках, неспособностью действовать грамотно, спокойно и рассудительно, необдуманным и легкомысленным отношением к своим обязанностям. Из защитников солдаты превращаются в преступников с развязным и заносчивым поведением, буйностью, драчливостью по отношению к безоружным и беззащитным мирным гражданам. Ср.: «Был вечер суров и долог / Для мартовских вечеров. / Блестели дула винтовок / На пьяном огне костров. / Сирена тревожно и резко / Вдали начинала выть.

/ Казаки в длинных черкесках / Грозили что-то громить» [134:

40], «Приходили два миноносца / И зачем-то стреляли в нас» [134: 39], «И грозила кровавой расплатой / Всем, уставшим за тихий день, / Дерзко-пьяная речь солдата / В шапке, сдвинутой набекрень» [134: 39] .

Из блюстителей закона и порядка воины превращаются в жуликоватых мародёров, грабителей и разрушителей мира, пользующихся ситуацией временного безвластия и отсутствия неминуемого наказания, а также паникой людей, их парализующему бдительность и осторожность страху: «Поздно вечером началась грузка парохода. Ставропольский дивизион начал грабёж .

Мы счастливо отделались – у нас ничего не пропало» [134: 20]; «Ехали, конечно, в теплушке, человек сорок, большей частью военные. И разговоры все были военные, только настроение далеко не военное. Это были такие тыловые прощелыги, каких теперь, к сожалению, очень много» [134: 21] .

Физически сильные и выносливые военные на страницах дневника представлены как страдающие больные, но не от полученных ран, а от острых инфекций, например, тифа. Ср.: «С нами было несколько сыпнотифозных. В одном углу лежал и метался в бреду совсем молодой офицер, он бредил. И было страшно слушать его бред. Из другой половины теплушки тоже раздавались стоны и дикие бессвязные слова» [134: 21] .

Лишь однажды при описании Белой армии происходит обращение на страницах дневника к патриотическим и гражданственным традициям военного времени, стихийного и осознанного культа служения Родине, ответственности перед будущим. Символично, что это происходит это в Пасху – главный православный праздник Воскресения Христа. Ср.: «Утром приехали в Симферополь. Удалось достать крашеных яичек. На вокзале была масса корниловцев. Они так весело христосовались и разговаривали между собой, что становилось весело. Это были не такие в беспорядке отступающие части, унылые и усталые, какие мы видели в Туапсе. Это были две сформированные дивизии. Днём они поехали на фронт. Поезд был битком набит ими. На некоторых вагонах развевались знамена отдельных частей .

Корниловцы уезжали такие бодрые, твёрдые, весёлые. Их настроение передалось и нам» [134: 21] .

Интересно, что автор в одной из записей дневника воссоздаёт архитепический образ романтического служения рыцаря Прекрасной Даме, благородного преклонения воина перед возлюбленной. Однако традиционное кредо «Сражаться и любить» приобретает в условиях пораженческих реалий искажённо сниженный характер. Так, если воспевавшие Прекрасную Даму средневековые трубадуры обычно рисовали ее замужней, ибо замужество было той непреодолимой преградой, благодаря которой любовь приобретала необходимую степень трагической безнадежности, то в дневнике драматическая обречённость отношений и близости возникает из-за ухода героини на обед: «Сегодня утром я сидела в Лазаревском саду на далёкой аллее, над Салгиром и читала. Подсел ко мне какой-то офицер и вступил в разговор. По моей абонементной книжке из библиотеки он узнал моё имя и фамилию. По моим глазам отметил некоторые черты моего характера, даже многое из моей жизни. Странно. Когда я уходила обедать, он просил меня назначить свидание. Я велела ему ждать каждый день на той же аллее. Как я теперь буду выпутываться!? Сначала я думала всё рассказать Мамочке. Но потом раздумала. Теперь не знаю, как мне дальше быть» [134: 28] .

2. Лексико-семантическая группа «Высшее командование Белого движения Юга России»



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Казанский государственной университет культуры и искусств" "Утверждаю...»

«МИНИСТЕРСТВО СПОРТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РОССИЙСКАЯ АВТОМОБИЛЬНАЯ ФЕДЕРАЦИЯ КОМИТЕТ КАРТИНГА РАФ ООО МС-ГТ, ООО ПИЛОТ СОГЛАСОВАНО Российская автомобильная федерация СОГЛАСОВАНО Председатель КК РАФ Министр физической культуры и спорта _...»

«REPUBLICA MOLDOVA COMTETUL EXECUTV ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ GAGAUZ YERNN GGUZIEI КОМИТЕТ АТО ГАГАУЗИЯ BAKANNIK KOMTET G AGAU YER Z I MD-3805, RМ, UTA Gguzia MD-3805, РМ, АТО Гагаузия MD-3805, МR, Gagauz Yeri г. Комрат, ул.Ленина, 196 m. Comrat, str. Lenin, 196 Komrat kas., Lenin sok.,196 Tе...»

«Памятка для граждан Казахстана в Египте. Египет Эта древняя страна с богатыми культурными традициями и развитой туристической инфраструктурой привлекает путешественников со всего мира. В Египте можно отдыхать круглый год, но самое пиковое время Новый год и рождественские каникулы....»

«ценностей. Следовательно, дипломатия представляется наиболее действенным инструментом, который регулирует совместный диалог между различными цивилизационными моделями, в качестве альтернативного способа по разрешению конфликтов. Список литературы 1. Муромский И. Сирия и курдский вопрос: как представители SDF могут стать частью Сир...»

«10 июня 2014 г. Поздравление главы городского округа – город Волжский Игоря Николаевича Воронина с Днем России Уважаемые волжане! Примите поздравления с Днем России! Мы, граждане Российской Федерации, объединенные чувством любви к Отечеству, гордимся мощью и вели...»

«Путеводитель первокурсника guide.pgu.ru НЕМНОГО О НАС Перед каждым из нас однажды встает ответственный выбор: в какой вуз поступать? Интернет пестрит предложениями, родители уже присмотрели несколько подходящих мест,...»

«УДК 338.48 ОПЫТ РЕАЛИЗАЦИИ ОЛИМПИЙСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ В КУБАНСКОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ УНИВЕРСИТЕТЕ ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ, СПОРТА И ТУРИЗМА ДЛЯ ПОДГОТОВКИ ВОЛОНТЕРОВ С ЦЕЛЬЮ ОБСЛУЖИВАНИЯ ГОСТЕЙ И УЧАСТНИКОВ СПОРТИВНО-СОБЫТИЙНЫХ МЕРОПРИЯТИЙ Коренева М.В.1, Кружков Д.А.2, Еремина Е.А. 3 Кубанский государственный унив...»

«Костина Анна Владимировна доктор философских наук, заведующая кафедрой культурологии Московского гуманитарного университета Массовая культура: архаические истоки или "новая религиозность"? Об...»

«Рабочая программа учебного курса "Родной (русский) язык" 5-9 класс г. Верхняя Пышма Пояснительная записка Программа учебного предмета "Русский родной язык" ориентирована на сопровождение и поддержку основного курса русского яз...»

«УДК 792.01 Д. С. Бокурадзе канд. культурологии, художественный руководитель театра-студии "Грань" (Новокуйбышевск), E-mail: bokuradze@gmail.com ПОЭТИКА ПРОВИНЦИАЛЬНОГО ТЕАТРА (НА ПРИМЕРЕ ТЕАТРА-СТУДИИ "ГРАНЬ", г. НОВОКУЙБЫШЕВСК) В современных европейских урбанистических концепциях развития малых городов театр...»

«267 VII ХАЛИКОВСКИЕ ЧТЕНИЯ: МАТЕРИАЛЫ ВСЕРОССИЙСКОЙ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ. УДК 903/904(574) ЗУБНАЯ ЩЕТКА ИЗ ГОРОДИЩА КАСТЕК © 2017 г. А.А. Нуржанов TOOTHBRUSH FROM THE KASTEK HILL-FOPT В статье анализируется интересная находка из культурного слоя городища Кастек (Южный Казахстан) – длинная (225 мм) костяная пал...»

«ВСЕРОССИСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ ТАНЦЕВАЛЬНОГО ИСКУССТВА ПЕРВЫЙ ОТБОРОЧНЫЙ ТУР САНКТ-ПЕТЕРБУРГ ПОЛОЖЕНИЕ Для участия в фестивале-конкурсе приглашаются танцевальные коллективы учреждений культуры, спортивных ш...»

«ШКОЛЬНЫЙ ОКРУГ No. 138 РАЗДЕЛ: 100 программ ФИЛАДЕЛЬФИИ НАЗВАНИЕ: Программа изучения английского языка / двуязычного образования ПРИНЯТО:18 января 2018 г.ПЕРЕСМОТРЕНО: 138: ПРОГРАММА ИЗУЧЕНИЯ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА / ДВУЯЗЫЧНОГО ОБРАЗ...»

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ КОМИТЕТА ПО СОЦИАЛЬНОЙ ПОЛИТИКЕ И КУЛЬТУРЕ АДМИНИСТРАЦИИ г. ИРКУТСКА МУНИЦИПАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ГОРОДА ИРКУТСКА СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА с углубленным изучением отдельных предметов № 2 (МБОУ г. Иркутска СОШ с углубленным изучением отдельных предметов № 2)...»

«pH-МЕТР/ МИЛЛИВОЛЬТМЕТР ПОРТАТИВНЫЙ МАРК-901 Руководство по эксплуатации ВР24.00.000РЭ г. Нижний Новгород 2018 г. ООО "ВЗОР" будет благодарно за любые предложения и замечания, направленные на улучшение качества изделия. При возникновении любых затруднений при работе с изделием...»

«Серия "Политология. Религиоведение" ИЗВЕСТИЯ 2010. № 2 (5). С. 131–140 Иркутского Онлайн-доступ к журналу: государственного университета http://isu.ru/izvestia УДК 322 Религиозно-культурное пространство европейской России: факторы динамики трад...»

«Гигаури Давид Ираклиевич ПОЛИТИЧЕСКИЙ МИФ И РИТУАЛ В СТРУКТУРЕ СОВРЕМЕННОЙ СИМВОЛИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ Специальность: 23.00.03 – Политическая культура и идеологии (политические науки) Диссертация на соискание ученой степени кандидата политич...»

«ISSN 2413-7111 Наука, образование и культура № 12 (15), 2016 Москва ISSN 2413-7111 Наука, образование и культура № 12 (15), 2016 Выходит 12 раз в год НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ Журнал зарегистрирован Главный редакт...»

«Муниципальное дошкольное образовательное учреждение "Детский сад №63 комбинированного вида" г.Кандалакша Дискуссионная презентационная площадка "Формирование звуковой культуры речи детей в условиях реализации ФГОС: проблемы, пути решения"Воспитатель МДОУ №63: Абросимова Мария Николаевна Выступление из опыта работы: "Дид...»

«№ Содержание стр. п/п Целевой раздел I Пояснительная записка 1 3-4 Цели и задачи реализации программы 1.1 1 4-5 Принципы и подходы к формированию программы 1.2 Планируемые результаты освоения образовательной программы 2. 1 47-49 Часть, формируемая участниками образовательных отношений...»

«ПОЛОЖЕНИЕ о IV Открытом Всероссийском Литературном Конкурсе "ЛиФФт-2019"1. Общие положения 1.1. Настоящее Положение определяет цели и задачи, порядок организации и проведения, формирования программы, состава Оргкомитета IV Всероссийского литературного Конкурса "ЛиФФт-2019" (далее – Конкурс).1.2. Конкур...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.