WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 |

«АНТРОПОЛОГИИ HERALD OF ANTHROPOLOGY № 2(42) 2018 РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая ========================================================= ...»

-- [ Страница 1 ] --

ВЕСТНИК АНТРОПОЛОГИИ / НОВАЯ СЕРИЯ / 2018 № 2(42)

ВЕСТНИК

АНТРОПОЛОГИИ

HERALD OF ANTHROPOLOGY

№ 2(42) 2018

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Институт этнологии и антропологии

им. Н.Н. Миклухо-Маклая

=========================================================

ВЕСТНИК

АНТРОПОЛОГИИ

HERALD OF ANTHROPOLOGY

================================== № 2 (42) 2018 Журнал «Вестник Антропологии» учрежден решением Ученого совета Института этнологии и антропологии РАН 20 марта 2014 г .

Журнал зарегистрирован в Министерстве РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовой информации .

Регистрационный номер ПИ № ФС77-61734

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ

Анчабадзе Ю.Д., Баринова Е.Б., Белова Н.А. (отв. секретарь), Буганов А.В., Боруцкая С.Б., Васильев С.В. (гл. редактор), Герасимова М.М., Губогло М.Н., Казьмина О.Е., Каландаров Т.С., Мартынова М.Ю., Григорьева О.М. (отв. секретарь), Халдеева Н.И., Харламова Н.В., Чешко С.В. (гл. редактор) .

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ

Тишков В.А. (председатель, РФ), Блэйзер М. (США), Васильев С.В. (РФ), Головнев А.В. (РФ), Дроздова Е. (Чешская Республика), Кобылянский Е. (Израиль), Пашалы П.М. (Республика Молдова), Печенкина К. (США), Радойичич Д. (Республика Сербия), Слезкин Ю. (США), Тумаркин Д.Д. (РФ), Функ Д.А. (РФ), Хан В.С. (Республика Узбекистан), Чае-ван Лим (Республика Корея), Чешко С.В. (РФ), Чистов Ю.К. (РФ), Юхас К. (Венгрия) .

Адрес редакции:

119991 Москва, Ленинский проспект, 32-А Институт этнологии и антропологии РАН

Контакты:

По вопросам физической антропологии Васильев Сергей Владимирович 8 (495) 954 93 63 8 (495) 125 62 52 odtantrop@yandex.ru По вопросам этнологии, социальной / культурной антропологии Чешко Сергей Викторович 8 (495) 954-83-29 8 (916) 288-63-04 ieamoscow@mail.ru По вопросам оформления статей Белова Наталья Андреевна belovanatalia2009@yandex.ru Интернет-сайт: www.antromercury.ru ISSN 2311-0546 © Институт этнологии и антропологии РАН, 2018 © Журнал «Вестник антропологии», 2018 СОДЕРЖАНИЕ Этнополитические проблемы Чешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте. 5 Вопросы методологии Заринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии/социальнокультурной антропологии .

Физическая (биологическая) антропология Абрамова А.Н. Сравнительная остеологическая характеристика меотов Прикубанья VI в. до н.э. – III в. н.э .

Иванов А.В. Антропологический материал из пещерных некрополей горного Крыма .

–  –  –

Dalianoudi R. Avanti, maestro! The music for the Shadow Theatre as a part of the Balkan, the Oriental and the Western cultural identity of Greece .

Давлетияров М.М. Кше – семейно-родственная группа каракалпаков. 86

–  –  –

Савостьянова О.П. Положение единоличного крестьянского хозяйства в Ленинской волости Московского уезда в 1920–1930-е годы .

Фаис О.Д., Комарова В.Н. Плавильный тигель сицилийской гастрономии:

восточный компонент. 54500

–  –  –

«РУССКИЙ ВОПРОС»

В ЭТНОПОЛИТИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ





В статье рассматриваются понятия «русский вопрос», «русский мир», «русскоязычные», «соотечественники», составляющие важную часть концептуализации внешнеполитических задач России с точки зрения многих российских политиков и экспертов. Автор полагает, что эти понятия в значительной степени имеют умозрительный характер и малопригодны для практической политики .

В этом же контексте анализируется категория самоопределения. По мнению автора, трактовка этой категории в международном праве устарела и требует ревизии .

Ключевые слова: «русский вопрос», «русский мир», «русскоязычные», «соотечественники», «самоопределение»

Концептуализация «русского вопроса»

Пресловутый «русский вопрос» составляет важную часть политического сознания российской интеллигенции на протяжении уже, как минимум, целого столетия .

А в XIX в. видные историки, философы, публицисты очень много писали о месте России в тогдашнем мире, о российской специфике и путях ее развития .

Можно, конечно, иронизировать насчет нашей, наверное, национальной особенности – всюду создавать какие-то «вопросы», а потом мучительно искать ответы на них. Зачастую – в беспощадных дискуссиях и не интересуясь тем, что на этот счет думают сами «простые русские». Рискну предположить, что эти «простые русские»

в своем большинстве не подозревают, что они являются объектом глубокомысленных «дискурсов» об их особой судьбе и особых проблемах в России. И, может быть, слава богу, что не знают!

В сегодняшнем российском политическом «истэблишменте» рассуждения о «русском вопросе» сосредоточены преимущественно на частях русского народа в странах «ближнего зарубежья» и «дальнего зарубежья», а не на положении русских Чешко Сергей Викторович – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН. Эл. почта: ieamoscow@mail.ru .

* Обращаем внимание авторов на то, что статья дана – в качестве образца – с учетом новых правил оформления сносок и списка литературы, которые будут действовать с 3-его номера журнала. Просим внимательно ознакомиться с этими правилами и соблюдать их .

– Редакция .

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) в самой России. В первом случае речь идет о защите гражданских, языковых, образовательных, культурных (в том числе религиозных) прав в «постсоветских государствах», в которых возникают проблемы на этой почве – в государствах Прибалтики, на Украине; о Средней Азии и Казахстане практически ничего не говорится – видимо, по геополитическим соображениям (о Туркмении – практически ничего). Есть еще программа реэмиграции русских в пределы Российской Федерации, но она действует не очень эффективно в силу нерешенности социально-экономических (в том числе жилищных и инфраструктурных) проблем в провинции – а фактически сразу за пределами МКАД. Во втором случае речь идет о поддержании духовной солидарности русской эмиграции в странах «дальнего зарубежья» с современной Россией и культурных связей .

На институциальном уровне все эти настроения и интенции оформлены в структуре фонда «Русский мир», учрежденный во исполнение Указа Президента РФ В.В. Путина от 21 июня 2007 г .

Основные задачи фонда формулируются так [1]:

• поддержка общественных и некоммерческих организаций, профессиональных объединений, научных и образовательных учреждений, предметом деятельности которых являются исследования и разработки методик преподавания и программ изучения русского языка и литературы, исследование истории и современной России;

• содействие распространению объективной информации о современной России, российских соотечественниках и формированию на этой основе благоприятного по отношению к России общественного мнения;

• поддержка национальных и международных организаций и объединений преподавателей русского языка и литературы;

• сотрудничество с российскими, иностранными и международными государственными, общественными, научными, коммерческими, некоммерческими и благотворительными организациями, учреждениями образования и культуры, иными учреждениями, организациями и объединениями, частными лицами в деле популяризации русского языка и культуры;

• поддержка деятельности российских диаспор за рубежом по сохранению их культурной идентичности и русского языка как средства межнационального общения, содействие установлению климата межнационального уважения и мира;

• поддержка экспорта российских образовательных услуг;

• содействие экспертным, научным и образовательным обменам, соответствующим целям Фонда;

• поддержка зарубежных русскоязычных и российских средств массовой информации и информационных ресурсов, ориентированных на достижение целей Фонда;

• поддержка усилий общественных организаций и государственных учреждений по сохранению рукописного наследия России;

• взаимодействие с Русской православной церковью и другими конфессиями в деле продвижения русского языка и российской культуры .

Чешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 7 Здесь вроде бы все понятно и логично, но вот ключевая проблема – как определяется область «Русского мира» .

«Русский мир – это не только русские, не только россияне, не только наши соотечественники в странах ближнего и дальнего зарубежья, эмигранты, выходцы из России и их потомки. Это еще и иностранные граждане, говорящие на русском языке, изучающие или преподающие его, все те, кто искренне интересуется Россией, кого волнует ее будущее .

Все пласты Русского мира – полиэтнического, многоконфессионального, социально и идеологически неоднородного, мультикультурного, географически сегментированного – объединяются через осознание причастности к России .

Формируя «Русский мир» как глобальный проект, Россия обретает новую идентичность, новые возможности эффективного сотрудничества с остальным миром и дополнительные импульсы собственного развития .

Все перечисленные признаки характерны как для россиян, проживающих в стране, так и для остального Русского мира» [Там же] .

А проблема остается той же, что возникла практически сразу после распада СССР – как соотнести понятия «русские» и «русскоязычные». Иноэтничные русскоязычные (а таковых в СССР было много!), к тому же, если они стали гражданами не новой России, а других постсоветских государств, входят ли в область «русского мира», хотят ли они сами там пребывать? Этнически русские украинские националисты – вряд ли. Это экстремальный пример, но ведь и других вариантов этнической и языковой дихотомии можно выделить немало. В сухом остатке: если учитывать все возможные разновидности «русскости» или сопричастности с нею, то «русский мир» – это русский (или квазирусский) сегмент самосознания человека, безотносительно к его этническому происхождению, языковой идентичности и языковой компетенции, национальной принадлежности .

Можно еще упомянуть популярные рассуждения о «русской цивилизации», «российской цивилизации», «евразийской цивилизации», которые не несут в себе ничего конкретного и практического. А в итоге получается концептуальная и идеологическая неразбериха .

В ходу также понятие «соотечественники», которое как-то, но не вполне понятно, как именно, соотносится с понятиями «русские» и «русскоязычные». Видимо, оно шире, распространяясь на всех бывших граждан СССР, о которых тоже вроде бы надо заботиться. Но опять возникает вопрос – а хотят ли все бывшие граждане Советского Союза быть соотечественниками для современной России?

Даже столь беглое рассмотрение базовых понятий, лежащих в основе идеи «русского мира», показывает, что сама она имеет больше идеологический, пропагандистский характер, нежели практический – для выстраивания четкой и последовательной политики. Это, безусловно, тоже важно на фоне тотальной информационной войны против России на Западе. По сути, речь идет о стимулировании формирования своего рода духовной «пятой колонны», мобилизации общественного мнения за рубежом в пользу России. Но данная статья касается именно практической политики .

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) Политические аспекты «Русского вопроса»

В 1995 г. вышла в свет монография В.И. Козлова «Русский вопрос. История трагедии великого народа». Книга осталась практически неизвестной за пределами Института этнологии и антропологии РАН, где работал автор. То было время, когда академические институты фактически бросили на произвол судьбы, бюджетного финансирования не всегда хватало хотя бы на регулярную выплату зарплаты, о финансировании экспедиций, издательскую деятельность и прочем, необходимом для нормальной научной работы, не приходилось и мечтать. Сотрудники как-то выкручивались и все же умудрялись публиковать свои труды за счет случайных источников финансирования, нередко на собственные сбережения, во всевозможных, подчас, весьма сомнительных типографиях, при отвратительной полиграфии, на плохой бумаге, при отсутствии какого-либо дизайна. Монография В.И. Козлова как раз и относится к такому роду изданий рода изданиям (в 1996 г. вышло второе издание, но ненамного лучше по исполнению). А потом о ней забыли, кажется, и в собственном Институте – во всяком случае, я не припомню, чтобы на нее в последние годы ссылались или хотя бы упоминали .

Пишу об этом не для того, чтобы вернуть в научный оборот незаслуженно забытый труд. Таких, практически неизвестных публикаций в 1990-е годы были изданы сотни (это только по нашему Институту!). Они очень неравнозначны по научной значимости, хотя среди них есть действительно заслуживающие внимания и сегодня работы. Кстати, вот хорошая тема для полезного историографического исследования по недавней – практически вчерашней – истории отечественной этнологии .

С пафосом, методологией и идеологической направленностью книги В.И. Козлова я как не был согласен, так и остаюсь несогласным до сих пор. А обратился я к ней потому, что она хорошо выражает одну из заметных тенденций в российской общественно-политической мысли тогдашнего «смутного времени» – впрочем, нельзя сказать, что сегодня она вовсе сошла на-нет .

В.И. Козлов так определял суть «русского вопроса»: «… понимаю под ним две основные группы проблем, одна из которых относится к понижению жизнеспособности русского этноса, другая – к ухудшению отношения к нему со стороны большинства так называемых “титульных” этносов, имеющих свою национальную государственность, к умалению его прежде ведущей роли в жизни многонациональной России» [2: 6]. И в цитируемой работе, и в других публикациях того времени утверждалось, что союзные («нерусские») республики жили за счет русского народа (показательно, что в период «суверенизации» конца 1980-х – начала 1990-х годов в этих республиках звучала противоположная мысль, что именно их республики подвергаются угнетению и ограблению и поэтому путь к благоденствию лежит через обретение независимости или, в более умеренном варианте, большей политической и экономической самостоятельности). В качестве одной из причин такого положения понималось то, что русский народ, в отличие от «титульных» этносов других союзных республик, не имел своей национальной государственности, поскольку РСФСР фактически не имела такого статуса, будучи средоточием многих народов, включая целый ряд тоже национальных автономий разных уровней, а русский народ никогда не считался «титульным». А после распада СССР в Российской Федерации остались только национальные же республики и «безнациональные» края и области. Отсюда и делался вывод о необходимости создания в рамках РФ русской национальной государственности [2: 303 и др.], которая могла бы обеспечить права русского этноса .

Чешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 9 Справедливости ради надо сказать, что в публикациях того времени высказывались и более взвешенные мнения. Так, в книге, вышедшей примерно в то же время – «Русский народ в национальной политике. XX век» (А.И. Вдовин, В.Ю. Зорин, А.В. Никонов) – рассматривается судьба русского народа как государствообразующего со всеми вытекающими из этой тяжелой миссии последствиями [3]. Но никакой антирусской конспирологии в этой книге нет. Надеюсь, нет ее и в моей книжке «Идеология распада», вышедшей в 1993 г. (как и в сделанной на ее основе другой публикации – «Распад Советского Союза») [4; 5] .

Невозможно оспаривать тот факт, что в СССР «метрополия» – Россия – была донором «колоний» (союзных республик), в результате чего многие из них жили в большей или меньшей степени лучше, чем сама метрополия, а она (и по этой причине) испытывала тяжелые социально-экономические и демографические проблемы – взять хотя бы деградацию российской сельской глубинки. В этом смысле многие приведенные данные в книге В.И. Козлова – о социально-экономическом, демографическом, культурно-инфраструктурным и пр. развитии регионов страны – не вызывают особых возражений. Но на основании одних и тех же данных можно делать совершенно разные выводы. В русской националистической литературе вывод был таков, что в советское, горбачевское и ельцинское времена проводилась целенаправленная политика по удушению русского народа .

Между тем, политика государства в то время объяснялась не какой-то русофобией руководства страны, а вполне практическими политическими и идеологическими соображениями. Политика Советской власти с самого начала предусматривала подтягивание жизненного уровня, социального и культурного развития окраин, перетаскивание наиболее «отсталых» народов в социализм, минуя капитализм. Отсюда – и политика коренизации 1920-х годов, которая, впрочем, сохранилась в некоторых своих чертах вплоть до распада СССР, и национально-государственное размежевание в Средней Азии и Казахстане, и создание всей иерархии национальных автономий. А начиная с правления Н.С. Хрущева, добавилась еще необходимость обеспечения лояльности этнических политических элит, которые сама же Советская власть и создала .

Трактовка «русского вопроса» в духе В.И. Козлова и других, близких ему по духу авторов несла в себе сильный разрушительный потенциал. Вместо того, чтобы ставить вопрос о разгосударствлении этничности, предлагалось ее «доогосударствить»

и таким образом фактически окончательно расколоть страну по этническим границам на политической карте и в умах людей .

Естественным развитием подобных идей, родившихся в научной среде, стал взрыв русского этнического национализма (вслед за прочими этническими национализмами) в 1990-е годы, когда страну захлестнул вал радикальной националистической литературы, листовок, прокламаций, в которых повествовалось о заговоре против русского народа, о засилье и зверствах «жидомасонов», мигрантов с Кавказа и из Средней Азии, появились радикальные националистические организации, улицы терроризировали бритоголовые (скинхеды) и другие группы неонацистской направленности, охотившиеся за «черными» –выходцами с Кавказа, из Средней Азии, стран Африки, Азии и Латинской Америки .

В последние годы этот вал заметно спал благодаря взвешенной политике государства в «национальном вопросе» и, как можно догадаться, более активным действиям правоохранительных органов в связи со ст. 282 УК РФ («Возбуждение ненависти Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства»), касающейся, в первую очередь, разжигания межнациональной розни, от применения которой они прежде шарахались, опасаясь перегнуть палку (надо сказать, что эта статья вызывала справедливую критику из-за неясности в вопросах ее правоприменения). Но тенденция не исчезла. Сегодня русские националисты ополчились на идею российской нации, которая якобы ведет к «отмене» русской нации [см., напр., 6] – и по схожей причине эту идею невзлюбили их коллеги из других этнических националистических движений .

В действительности за идеей российской нации не стоит ничего зловещего ни для русского народа, ни для других народов России. Речь идет только о признании неоспоримого факта существования в России единой гражданской (полиэтничной, поликультурной, поликонфессиональной) общности, как и в других развитых странах мира, и о необходимости преодоления застарелого советского терминологического стереотипа – «этнизации» нации [см. 7: 144–147] .

Возвращаясь к основной теме статьи, позволю себе утверждать, что все, о чем сказано выше, не имеет никакого отношения к пресловутому «русскому вопросу». Потому, что ни в СССР, ни в постсоветской России не проводилось какой-либо целенаправленной политики против русского народа. Проблемы, о которых обычно говорится в контексте этой темы, касаются, главным образом, особенностей и слабостей строения и функционирования специфической советской федеративной системы, отношений между регионами страны (с их особенностями этнического состава населения), между регионами и центральной власти и т. п. Русофобские настроения существовали на бытовом уровне и отчасти на институционном уровне (в политике руководства некоторых союзных республик), но этнических фобий было немало и других, а русские были вынуждены нести крест «старшего брата». При желании можно составить целый список аналогичных этнических «вопросов» (под чем наверняка подпишутся радикальные патриоты соответствующих народов), но это абсолютно не даст адекватного понимания социально-экономических и общественно-политических процессов в России. А будет лишь провоцировать взаимные обиды и разделение общества на «этнические курии». Впрочем, справедливости ради надо отметить, что «русский вопрос» действительно существует в ряде постсоветских государств, избравших русофобию для решения своих внутренних и внешнеполитических проблем .

«Русский вопрос» в постсоветских конфликтах Итак, понятие «русский мир» оказывается столь же неясным, как и само явление, которое им пытаются обозначить. Последнее наполнено многими смыслами и потому не имеет однозначной определенности. И уж совсем сложные идеологические проблемы возникают в тех случаях, когда какие-то части «русского мира» оказываются вовлеченными в острые конфликты за пределами России .

Возникает вопрос, необходимо ли защищать русских – именно в силу того, что они русские – в таких конфликтах? И другой вопрос – а надо ли защищать кого-то еще, если они оказываются в аналогичных ситуациях?

На второй вопрос российское государство частично ответило на практике, остудив Грузию в 2008 г. в ходе ее нападения сил на Южную Осетию и заодно окончательно вытеснив грузинские вооруженные силы из Абхазии. Разумеется, атака на российский миротворческий кордон в Южной Осетии была только одним из поводов Чешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 11 для ответных действий со стороны России. Другая причина заключалась в особых обязательствах перед обеими кавказскими республиками. Думаю, было и третье – стремление усилить позиции России на Южном Кавказе .

Конечно, зарубежные оппоненты и наша внутренняя «либеральная» Фронда (ставлю в кавычки, потому что некогда понятные политические и политико-экономические дефиниции сегодня во многих случаях чудесным образом видоизменились до неузнаваемости) обвиняют российские власти в неоимперскости. Ладно, если тебе постоянно внушают, что ты империя (при всей неоднозначности этого понятия, поскольку империй было много и разных), то, возможно, надо ею и быть, и не стоит этого уж очень стесняться – другие-то не стесняются. Но важней другое: хотим мы того или нет, но современная Россия просто вынуждена нести ответственность за судьбу тех людей, предков которых она собрала в своих границах, а потом переселяла, аккультурировала, модернизировала и пр., в результате чего получился «советский народ» – проще говоря, советская нация, некоторые части которой (и не только русские, оказавшиеся в этих сегментах новых независимых государств) испытывают фантомные боли и реальные проблемы в результате усекновения некогда единого политического, экономического и, в значительной степени, культурного организма .

Но обратимся теперь к наиболее актуальной сегодня проблеме в контексте гипотетического «русского вопроса» – конфликтам на Украине .

Обращает на себя внимание обычная риторика российских государственных деятелей, политиков, политологов в трактовке позиции России вокруг событий в Крыму и на Юго-Востоке Украины в их этническом аспекте. Если суммировать, то получится так: там живут русские, а мы своих не сдаем; Крым – русский. Нисколько не сомневаюсь в том, что возвращение Крыма в состав России стало исправлением исторического недоразумения, случившегося по причине волюнтаризма Н.С. Хрущева, да еще спровоцированным политикой нынешних украинских майданных властей .

Не сомневаюсь и в том, что права русских за рубежом надо защищать – даже при всех тех оговорках и сомнениях, которые я приводил выше. Но есть важные нюансы, касающиеся темы данной статьи .

Один из них заключается в том, что эта риторика касается главным образом или даже исключительно русских в государствах, возникших на месте СССР Так, операция наших вооруженных сил в Сирии не обосновывалась в том числе и тем, что там живет немало русских и вообще выходцев из России (СССР) .

Российские власти никак, во всяком случае публично, не отреагировали на недавнее обращение «Конгресса русских американцев» к Д. Трампу по поводу ущемления прав русских в США. Правда, наши спасатели стараются эвакуировать граждан бывшего СССР, а заодно и других стран, из «горячих точек» (Йемен, Сирия и др.). И вновь встает вопрос, озабочена ли Россия судьбой всех недавних «соотечественников», ставших таковыми после распада Советского Союза. А попутно и другой вопрос – занимают ли такую же позицию другие постсоветские государства в отношении своих граждан (в том числе «этнических граждан») за рубежом? И опять возникает дихотомия между понятиями «русский» и «русскоязычный». Должна ли Россия защищать права русскоязычных представителей нерусских этносов?

Крым – поголовно русскоговорящий и в очень большой степени русскоязычный, имея в виду языковую самоидентификацию по категории «родной язык»

(при всем том, что я неизменно пребываю в сомнении относительно адекватности, Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) точности этой категории). На полуострове русский язык считают родным более 80% населения, а собственно русские составляют около 65 % жителей Крыма [8:

80] – только украинцев и татар (включая крымских татар и лиц, указавших в ходе переписи населения Крыма, проведенной в октябре 2014 г., национальную принадлежность «татары») в совокупности насчитывается свыше 700 тыс. человек, а есть еще десятки других этнических групп. И при этом свыше 90% лиц, обладавших на тот момент избирательным правом, проголосовали сначала за независимость Крыма, а потом и за его вхождение в состав России. Как мы видим, фактор «русского вопроса» здесь играет важную, но далеко не единственную роль. В этнокультурном плане не меньшее значение имеет то, что преобладающая часть крымского населения ориентирована на русскую культурную и историческую традиции. А в политическом и социально-экономическом планах – опасение за свою судьбу и безопасность в свете разгула на Украине украинского этнонационализма после свержения Януковича. Как бы то ни было, факт таков, что самоопределение в Крыму только отчасти носило характер этнического ирредентизма – в целом же это, скорее, можно характеризовать как самоопределение своеобразной территориальной и историко-культурной общности .

Теперь о Юго-Востоке Украины. 11 мая 2014 г. две восставшие области страны – Донецкая и Луганская – провели референдум о независимости. Результат оказался таким же, как в Крыму. По многим признакам можно предполагать, что дончане были готовы и к следующему шагу – проголосовать за вхождение в состав России, но само российское руководство не было готово к тому из-за тяжелой внешнеполитической ситуации, усугубившейся после присоединения Крыма .

Попутно заметим, что и в других областях юго-восточной Украины с традиционным доминированием русского языка и русской культуры настроения были похожие, но здесь не сложились сильные общественные движения за отделение от Украины или, по крайней мере, за обретение большей самостоятельности – видимо, во многом потому, что киевские власти вовремя приняли превентивные меры. Надо также иметь в виду, что Донбасс отличается чрезвычайно высокой концентрацией шахтеров, металлургов и работников других промышленных отраслей, а эта категория населения характеризуется высокой солидарностью и сплоченностью .

Главные причины восстания на Донбассе – курс на насильственную украинизацию населения страны, который в завуалированном виде проводился на протяжении всей ее постсоветской истории и резко усилился после государственного переворота в феврале 2014 г., а также экономическая эксплуатация региона, который был главным донором на Украине; дончане справедливо требовали для себя больше экономических прав. И, конечно, на Донбассе не могли снести возрождение нацизма, ставшего едва ли не главным идеологическим оружием новой киевской власти .

И вот самое интересное – соотношение русских и украинцев в населении Донбасса. Согласно переписи население Украины 2001 г., в Донецкой области 56,8% жителей назвали себя украинцами и 38,2% – русскими. При этом 79,4% указали в качестве родного языка русский. В Луганской области 56,9% населения идентифицировали себя в качестве украинцев и 38,2% – в качестве русских. 68,8% назвали русский язык родным [9; 10]. Как это все соотносится с представлениями о том, что Донбасс – это русский регион? И почему такой диссонанс между этнической и языковой самоидентификациями людей?

Чешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 13 Отчасти это можно объяснить все той же политикой украинизации, проводимой в течение болеечем двадцати лет, в результате чего часть населения Украины убедили в том, что они этнические украинцы, или побудили сделать такой выбор из опасений быть заподозренными в нелояльности своей стране. Вообще же на Украине, как и в других полиэтничных республиках бывшего СССР в период суверенизации и после обретения независимости, наблюдался характерный феномен «проснувшейся этничности» в среде членов этнически смешанных семей или групп населения, находившихся в состоянии психологического этнического пограничья. В России, кстати, такое тоже происходило – у некоторых нерусских народов, а некоторые субэтнические группы даже добились признания их в качестве самостоятельных этнических единиц .

Вместе с тем, Донбасс – это и особый случай. В силу особенностей освоения этого региона Россией его население с XIX в. (разработка угольных месторождений, устройство металлургической промышленности и пр.) формировалось выходцами из разных частей страны, преимущественно из великоросских, и с течением времени естественным образом перемешивалось. В результате Донбасс превратился в обширную этноконтактную зону, в которой проводить четкие этнические границы между людьми просто невозможно (эта зона распространяется и на российские пограничные территории) .

И никто этим не занимался до суверенизации Украины в результате распада СССР. А вот политика насильственной украинизации спровоцировала актуализацию русско-российской части самосознания дончан. Вообще же данные об этническом составе населения Донбасса и подобных ему этнически смешанных регионов надо принимать как довольно условные – этническое самосознание здесь лабильно и ситуативно. Любопытны в этой связи результаты, полученные в ходе опроса в Крыму, проведенного сразу после переписи: 6,5% опрошенных (огромная цифра!) указали двойную этническую идентичность [8: 27]. Думаю, на Донбассе этот показатель был бы еще больше .

Обращение к приведенным выше примерам показывает, что при исследовании и выработке способов разрешения сложных этнополитических проблем нельзя сбиваться к упрощенным подходам. И лучше бы избегать экзальтации и идеологических клише .

«Русский вопрос» в контексте проблемы политического самоопределения В одном из своих телевизионных интервью о коллизиях вокруг Крыма министр иностранных дел РФ С.В. Лавров высказал такую мысль: в Крыму состоялся акт самоопределения – и точка, больше говорить не о чем. Думаю, Сергей Викторович несколько слукавил: не может быть, чтобы он не знал о серьезных проблемах и ведущихся вокруг них дискуссиях, связанных с категорией самоопределения в международном праве. При этом ни он, ни В.В. Путин, ни кто-либо еще из высших российских сановников никогда не делал акцент на том, что Крым – русский и потому ему самое место – в России. Возможно, они понимают, что этническая русскость в данном случае – не главное, и делать из него главный аргумент в вопросе о Крыме было бы неправильно. Но этого не понимают многие другие, в том числе депутаты

Федерального собрания, политики, политологи, журналисты, публично высказывающиеся в СМИ по поводу Крыма и Донбасса. Невольно приходит в голову аналогия:

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) помню, что во времена «перестройки» автор какой-то публикации – к сожалению, уже и не помню, в какой именно – серьезно рассуждал о том, что моноэтническим может считаться государство, если титульный этнос составляет в нем 80% населения (с подтекстом – раз государство моноэтническое, то нет и тех меньшинств, права которых надо обеспечивать). Такой подход очень опасен – он ведет к государственной политике этнонационализма, что и являют некоторые постсоветские страны .

А вот иной и тоже достаточно распространенный подход – но уже «с другой стороны». Из уст одного из участников какого-то политического ток-шоу на Центральном телевидении, украинского «эксперта», прозвучала мысль, что население Донбасса не представляет собой отдельного народа (в этническом смысле) и поэтому не имеет никаких прав на самоопределение .

Если учесть еще сецессию Абхазии, Южной Осетии, «полунезависимость» Приднестровья, «отложенный суверенитет» Гагаузии1, Косово, Каталонию и многие другие аналогичные случаи в современном мире2, то ситуация с правовой точки зрения оказывается чрезвычайно запутанной, а, пожалуй, что и тупиковой. В действительности, с формально-правовой точки зрения, все рассуждающие о самоопределении с разных позиций правы и одновременно неправы .

Категория права на самоопределение относится к числу самых сложных проблем международного права и политической практики3. Зачастую она оказывается связанной с этническими и конфессиональными конфликтами, сепаратистскими движениями, действиями террористических организаций. Такая ситуация отчасти обусловлена тем, что парадигма самоопределения относится к числу наиболее политизированных вопросов, касающихся области этнических прав4 .

Фундаментальная же причина того, что попытки формализации принципа самоопределения не дали до сих пор достаточно ощутимых результатов, заключается в его сложности по причине внутренней противоречивости. Когда мы переходим от декларирования права на самоопределение к скрупулезному анализу, возникает немало трудных вопросов: в чем суть права на самоопределение; кто и кем может быть признан его обладателем; как оно должно рассматриваться в контексте соотношения индивидуальных и коллективных прав; каковы механизмы осуществления права на самоопределение; где это право должно заканчиваться, чем и кем ограничиваться;

приоритет национального или международного права должен действовать при реализации принципа самоопределения?

В некоторых международных актах можно обнаружить ссылки на то, что самоопределение действительно относится к числу неоспоримых прав. Так, в Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах и Международном пакте о гражданских и политических правах, принятых Генеральной ассамблеей ООН в один и тот же день, 16 декабря 1966 г., сказано: «Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого они свободно устанавливают свой политический статус и свободно обеспечивают свое экономическое, социальное и культурное развитие» (International Covenant). Следует, однако, отметить что эти установления появились уже после образования самой этой организации. В Уставе ООН только говорится, что среди ее целей является «…Развивать дружественные отношения между нациями, основанные на уважении принципа равных прав и самоопределения народов…» [11: ст. 1]. Идея самоопределения в рамках ООН стала разрабатываться и материализоваться в правовых актах только в 1950-е годы [12: 151] .

Чешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 15 Если же обратиться к истории возникновения и развития явления «самоопределения», то при большом желании его признаки можно обнаружить в какие угодно эпохи, когда происходило образование новых государств путем распада прежних или отделения их частей .

В новое время цепь самоопределений тянулась от нидерландской до американской войн за независимость. Однако возникновение и формализация идеи самоопределения как таковой относятся главным образом ко второй половине XIX века. Этот процесс был связан с возникновением национальных движений, претендовавших на создание собственных автономий или самостоятельных государств. Экономическая и политическая подоплека этого процесса хорошо исследована: вступление Европы в капиталистическую фазу развития, взаимодействие тенденций международной интеграции и национального размежевания .

Как бы это ни было неприятно современным идеологам антикоммунизма, сама формула самоопределения разрабатывалась и продвигалась в значительной степени в контексте социал-демократической мысли конца XIX в., а свое логическое и радикальное завершение получила в виде знаменитого ленинского императива о праве наций на самоопределение: «Право на самоопределение наций означает исключительно право на независимость в политическом смысле, на свободное политическое отделение от угнетающей нации» [15: 255]. Радикализм заключался в том, что В.И. Ленин не только допускал отделение, но и настаивал на том, что право на самоопределение может быть таковым только при условии, что оно должно обязательно включать и право на отделение. Еще яснее высказался И.В. Сталин, когда предложил заменить расплывчатый, по его мнению, тезис о самоопределении «ясным революционным лозунгом о праве наций и колоний на государственное отделение, на образование самостоятельного государства» [16: 53] .

Нет нужды в очередной раз описывать, как происходило «самоопределение» народов РСФСР, а затем и СССР. Союзные и автономные республики создавались не по мифической воле народов, а в силу политических, экономических, стратегических соображений, компромиссов между центральной властью и этническими элитами. Другой вариант «самоопределения» представлял собой вильсонианский план переделки государственных границ Европы после Первой мировой войны. Идеологическая основа была иной. Общим было то, что в обоих случаях происходило «самоопределение» народов заинтересованными политическими силами .

Следующая крупная волна «самоопределения» пришлась на 1940–1960-е годы, когда колонии и зависимые страны обрели государственную независимость. Именно к этому периоду относятся и основополагающие документы ООН, касающиеся принципа самоопределения. Как и во всех предыдущих случаях, не сами народы, по большей части, решали, как им нужно самоопределяться, а ведущие державы мира .

В результате образовалось множество очагов долговременных и часто кровопролитных конфликтов в Азии и Африке. Наконец, можно говорить о последней волне, связанной с распадом СССР .

Один из ключевых вопросов состоит в том, кто является носителем права на самоопределение? Если обобщить существующие формулировки и подходы, то можно сказать, что это некие группы, отличающиеся от основного населения государства теми или иными этнокультурными параметрами. К таким группам разные международные и национальные правовые документы, специалисты в области права и полиВестник антропологии, 2018. № 2 (42) тических наук, политики, идеологи национальных движений, публицисты относят народы, нации, этносы, этнические, национальные, расовые, конфессиональные группы, меньшинства. Однако, согласия относительно определения носителей коллективных прав так до сих пор и нет .

В СССР нормативной была формула «право наций на самоопределение» (в этническом понимании нации), что соответствовало традициям ленинской и сталинской фразеологии. В сегодняшней России эта традиция сохраняется среди части обществоведов старой школы, не признающих новейшие изменения в «нациеведческой» и этнологической терминологии. В международно-правовых документах встречается упоминания о праве наций на самоопределение, однако определение нации в данном конкретном контексте не дается [см., напр., 12: 151]. При этом международная правовая практика и научная мысль решительно не воспринимают трактовку нации как этноса .

В контексте проблемы самоопределения и шире – коллективных прав – следует признать, что нация не должна отождествляться c этносом (в своих теоретических построениях ученые, конечно, вольны делать все, что им захочется). Эти общности в принципе по своей типологии, происхождению, исторической обусловленности, функциям не могут быть отождествлены. Вариант совпадения нации и этноса – исключительно гипотетический, поскольку в современном мире нет ни одного моноэтничного государства. Впрочем, таковых не было никогда. «Моноэтничными» не были и известные этнографам первобытные и архаичные общества, поскольку они почти всегда включали иноплеменников. А с точки зрения современных представлений о демократии и правах человека наличие даже одного гражданина – представителя иноэтничной группы – должно исключать квалификацию данного государства как государства-этнонации, если это влечет за собой распределение прав и обязанностей граждан .

Встречается вариант наделения правом на самоопределение народов. Этот подход содержится в ряде международных актов [17: 292; 12: 302]. На первый взгляд в связи с проблемой самоопределения термин «народ» представляется более удачным, чем термин «нация»: он гораздо менее теоретизирован и идеологически «ангажирован». Однако он оказывается и гораздо более многозначным, о чем неоднократно писалось в специальной литературе [18: 11]. Термин «народ» может быть применим, в частности, и к нации, и к этносу. В результате терминологические, а значит, и сущностные проблемы, только осложняются .

Увязывание права на самоопределение с нациями и народами неудачно не только потому, что существуют разные концептуальные подходы к самой этой категории, но и потому, что соответствующие базовые понятия, определяющие субъекты этого права, оказываются нечеткими, неоднозначными по своему содержанию, даже если сделать скидку на различия сугубо лингвистические и терминологические в рамках разных концептуальных подходов. В рамках же права, как я себе представляю, не может быть поливариантности толкования терминов. Право на самоопределение должно иметь статус именно права в юридическом, а не в каком-то ином, абстрактном смысле. Таким образом, ни нации, ни народы не могут быть признаны a priori в качестве юридических, т.е. безусловных носителей права на самоопределение .

Примем, однако, данность: в контексте советологических/постсоветологических дискуссий принцип самоопределения по большей части увязывается с этноЧешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 17 сами, этническими общностями, этническими группами и прочими социальными единицами, к которым так или иначе можно приставить магический определитель этно-, который зачастую парализует аналитические способности исследователей, не говоря уже о любителях .

При этом, однако, возникает лежащий на поверхности вопрос: почему именно этнические общности должны признаваться в качестве естественных претендентов на самоопределение и вообще на какие-то особые права? Этот вопрос весьма активно обсуждался в отечественной научной литературе и публицистике в конце 1980-х – начале 1990-х годов и не утратил своей актуальности до сих пор. И сегодня нередко приходится слышать, что специфические права этносов фактически выше прав индивидов .

Утверждали, например, что этносы – это основные социальные структуры и даже главные элементы экономических отношений, что поэтому моноэтнические государства должны рассматриваться как норма, что генеральная тенденция современного политического развития человечества состоит в создании именно (моно)этнических государств [19]. Апологеты исключительности этносов оперируют обычно сугубо внерациональными аргументами типа того, что этносы – это нетленные гуманитарные ценности, носители чуть ли ни заданного высшей волей многообразия человеческого рода и т.п. Разумеется, подобные аргументы нельзя считать серьезными, хотя на поверку они зачастую оказываются очень даже рациональными, когда подоплеку составляют соображения политического или экономического характера, стремление обеспечить собственные интересы посредством лозунга защиты этнических прав .

Сделаем, однако, еще одно допущение, признав этнические права, включая этническое самоопределение, в качестве категории, соотносимой с гипотетическими «естественными правами». Но тогда возникает вопрос: какие группы людей могут считаться претендентами на роль носителей «этнических прав»?

Излишне говорить о дискуссиях, ведущихся, например, вокруг понятия «этнос» в отечественной литературе. Сторонники традиционного толкования «теории этноса»

продолжают делать вид, что она остается непоколебимой, что, следовательно, с этносом в целом все понятно, а критики и сомневающиеся впали в грех конструктивизма, постмодернизма и т.п. Однако и новейшие веяния в отечественной этнологической теории не проясняют суть вопроса. Следует признать, что ни одна из существующих концепций, располагающихся в диапазоне «теория этноса – примордиализм – конструктивизм», не в состоянии дать удовлетворительных и исчерпывающих ответов на вопросы, касающиеся категории этнического, хотя каждая из них дает подход к пониманию отдельных аспектов проблемы .

Должен оговориться, что я не принадлежу к числу тех ученых, которые отрицают существование этносов, хотя, как ни удивительно это было прочитать, меня и упрекали в этом или в чем-то подобном [20: 7; 21: 14]. Если я писал о том, что этничность отчасти иррациональна (а именно на это указывали мои оппоненты), то имел в виду невозможность – по крайней мере с помощью современных научных методик – определить родовую функцию этничности и ограниченность наших рационально-познавательных способностей [22: 39–40]. Впрочем, я вообще не знаю ни одной работы, в которой полностью отрицалось бы существование этносов. В некоторых отечественных публикациях особенно достается именно по этому поводу В.А. Тишкову, недобрым словом поминают и Б. Андерсона, который имел несчастье назвать свою известную книгу «Воображаемые общности». Но справедливости ради Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) надо сказать, что В.А. Тишков со времени существенно смягчил свою ригористическую позицию в отношении «онтологического понимания» этноса, как и нации. А Андерсона у нас вообще многие не понимали – обычно авторы, неважно знающие английский язык или черпавшие представления о его работе из других публикаций .

Об этом писал, например, С.В. Соколовский [23: 145]. Я тоже писал об этом много раз [см., напр., 24: 189] .

Если вдуматься, то классические признаки этноса, выделяемые «теорией этноса», можно найти, например, в сообществах панков, байкеров, футбольных фанов и даже в виртуальном сообществе интернетчиков. Все они демонстрируют межпоколенную передачу традиции, особую (суб)культуру, особый язык (жаргон), собственные самосознание и самоназвание. Между прочим, нация (как полиэтничное общество) тоже отвечает этим критериям .

В связи со всем сказанным выше обнаруживается, что современная этнология не может дать строгого научного обоснования принципа этнического самоопределения, поскольку невозможно определить (в принципе, а значит, и в каждом отдельном случае), кто может и кто не может претендовать на это право .

Еще один круг проблем связан с критериями и процедурами самоопределения .

Когда, при каких условиях можно быть уверенным, что имеет место именно самоопределение? Следует подчеркнуть, что в данном случае речь идет не о «классическом периоде» самоопределения, связанном с деколонизацией послевоенных десятилетий, а о 1970–1990-х годах. В это время политическая карта мира стабилизировалась, и вопросы самоопределения перешли из плоскости отношений между колониями и метрополиями в плоскость отношений внутри государств. Именно этот тип коллизий и вызывает до сих непрекращающиеся дискуссии среди специалистов .

Правда, соискатели этнического самоопределения и сегодня зачастую обосновывают свои требования тем, что они как раз и находятся на положении «внутренних колоний». Можно, например, вспомнить, что в период распада СССР практически все национальные движения, выступавшие за ту или иную форму политического самоопределения, заявляли, что их республики находятся в колониальной зависимости от Москвы. Очевидно, что подобные утверждения представляют собой не более чем идеологическое обеспечение сепаратизма и не имеют ничего общего с существующими актами ООН о деколонизации .

Таким образом, проблема самоопределения сегодня касается преимущественно положения и прав этнических и вообще каких-либо особых групп в независимых государствах. Если в случае с деколонизацией критерии были достаточно ясны и не требовалось выдвигать какие-то особые механизмы выявления воли «самоопределявшихся» народов, то в современных условиях это является одной из главных проблем .

Никогда сам этнос не выступает в качестве сознательного, активного и монолитного борца за что бы то ни было, в том числе и за политическую самостоятельность .

Всегда такую роль играют политические группировки, претендующие на выражение интересов своего этноса. В действительности чаще всего они же и формулируют эти интересы и пытаются внедрить их в сознание соплеменников, хотя очевидно, что у этноса не может быть единых интересов по причине его внутренней социальной, а зачастую и культурной неоднородности. Требование самоопределения обычно есть не выражение единой и общей воли этноса, а, чаще всего, фальсификация ее этнической элитой .

Чешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 19 Коль скоро этносы внутренне дифференцированы, возникает вопрос: если его члены расходятся во мнении относительно целесообразности самоопределения, то каково должно быть соотношение голосов, чтобы признать его выражением стремления этноса к политической самостоятельности? Надо подумать, возможны ли в принципе в данном случае демократические процедуры типа референдума. Подобные процедуры имеют смысл тогда, когда речь идет о важных вопросах жизни общества и требуется выявить личный выбор граждан. При этом принимается принцип демократического устройства общества: меньшинство подчиняется большинству .

Самоопределение же этноса означает нечто иное: во-первых, выявление, а точнее конструирование, некоего единого мнения, а во-вторых, сецессию этноса или территориально-политическое обособление в рамках государства. А это создает множество проблем: в частности, возникает вопрос, что делать тем, кто не хочет «самоопределяться», как тут быть с правом меньшинств, особенно, если эти меньшинства имеют этническую специфику? Впрочем, если говорить, например, о распаде СССР, то акты или попытки самоопределения вовсе не сопровождались никакими демократическими процедурами. Более того, людям не позволяли раздумывать, сомневаться, дискутировать. Им было предписано стать независимыми .

Один из недостатков идеи этнического самоопределения в виде отделения заключается, как это ни парадоксально звучит, в недостижимости этой идеи. История не знает примеров построения (моно)этнических государств в результате актов самоопределения. В любом государстве есть иноэтничное население, которое вовсе не обязательно собиралось самоопределяться за компанию с отделившимся этносом .

Характерные примеры – абхазы в Абхазии, осетины в Южной Осетии, молдаване, русские, украинцы и представители других национальностей в Приднестровье, гагаузы в Гагаузии. В таких случаях последовательное строительство этнического государства неизбежно будет выражаться в притеснении этнических меньшинств, как это происходит в Латвии и в несколько меньшей степени в Эстонии .

Идея самоопределения уязвима потому, что реализовать ее практически невозможно без ущерба для кого-то другого (для иных этнических групп, государств), а зачастую и для части собственного этноса. Не говоря уже о том, что чаще всего принцип самоопределения вступает в неразрешимое противоречие с основополагающими принципами международного сообщества – признанием суверенитета и целостности существующих государств – членов ООН. Все это имеет следствием то, что попытки «самоопределения» обычно порождают острые конфликты внутри государств, а в международных отношениях они часто используются в целях давления на соперников или даже разрушения недружественных государств .

*** Приходится констатировать, что вся существующая – именно существующая, а не действующая – система международного права, построенная в свое время вокруг принципа самоопределения, безнадежно устарела и требует капитальной ревизии. Это вытекает не только из ее концептуального анализа, но и из мировой практики последних десятилетий. Попытки самоопределения все меньше основываются на международно-правовых нормах и все больше имеют ситуативный характер – в зависимости от положения в самих соответствующих странах и внешней конъюнктуры .

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) Состоявшееся самоопределение Крыма и Донбасса в значительной степени относится к этой категории (кстати, думаю, я не очень рискую утверждать, что соответствующие референдумы относятся к тем, не очень частым случаям, когда они выражают волю действительно народов, а не элит). Дело отнюдь не только в историко-культурной связи с Россией и этническим составом. Власти сегодняшней Украины настолько прижали население этих регионов, что ему просто некуда было деваться, кроме как покинуть сферу ее юрисдикции. Пожалуй, оба случая можно квалифицировать не как этническое самоопределение, а как культурно-региональное самоопределение (социально-экономический фактор – «по умолчанию») .

А если вернуться к основной теме статьи, то, по моему мнению, оперирование такими категориями, как «русский вопрос», «русский мир», «русскоязычные», соотечественники для нужд практической политики, да и просто для ориентирования в современном мире, малопродуктивно. Подобных «вопросов» и «миров» можно найти или сконструировать множество, а в результате человеческий социум превратится из системы общественных связей, детерминированных, прежде всего, материальными факторами, в этнографо-политический виртуальный музей .

Примечания На референдуме в Гагаузии 2 февраля 2014 г. был одобрен проект закона АТО Гагаузия «Об отложенном статусе народа Гагаузии на внешнее самоопределение», который предусматривал выход автономии из состава Республики Молдова в случае ее вхождения в состав Румынии .

М.Н. Губогло насчитал, что с 1944 г. по 2014 г. в Европе состоялось более 30 референдумов о самоопределении [13: 8–9] .

Об этом я писал ранее и более подробно. [См., напр.: 1: 3–16; 5: 233–244; 14: 174 – 190] .

Я имею в виду главным образом территориально-политические формы самоопределения (образование независимых государств или самоуправляющихся автономий), а также статуирование этнических общностей по признакам отнесения их к меньшинствам, коренным и малочисленным народам и т.п. с предоставлением им правовых, политических и экономических привилегий. И вовсе не потому, что считаю такие формы самоопределения базовыми или наиболее перспективными. Как раз наоборот. Для современной этнолого-правовой мысли все больше становится характерной тенденция рассматривать в качестве приоритетных, с точки зрения удовлетворения этнокультурных запросов и одновременно понижения политизации этничности, экстерриториальные формы в виде национально-культурной автономии и других способов самоорганизации граждан .

Литература

1. Чешко С.В. Доктрина самоопределения: иллюзии и реальность / Малахов В.С. и Тишков В.А. (под ред.) Мультикультурализм и трансформация постсоветских обществ. М.:

ИЭА РАН, 2002. С. 233–244

2. Козлов В.И. Русский вопрос. История трагедии великого народа. М., 1995. 331 c .

3. Вдовин А.И., Зорин В.Ю., Никонов А.В. Русский народ в национальной политике. XX век. М.: Ozon.ru, 1998. 324 с .

4. Чешко С.В. Идеология распада. М.: ИЭА РАН, 1993. 230 с .

5. Чешко С.В. Кризис доктрины самоопределения // Этнографическое обозрение, 2001 .

№ 2. С. 3–16 .

6. Севастьянов А. Битва за русских. 2016. Доступ: http://sevastianov.ru/prochie-statji/bitvaza-russkih.-chastj-i.html .

7. Чешко С.В. Рец. на: Савинов Л.В. Управление национальными отношениями: учеб. пособие. РАНХиГС, Сиб. Ун-т упр. Новосибирск: Изд-во СибАГС, 2014 // Вестник антроЧешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 21 пологии. Новая серия, 2016. № 2 (37). С. 185–192 .

8. Зорин. В.Ю., Старченко Р.А., Степанов В.В. (ред.) Этническая и политическая карта Крыма. Организация мониторинга и раннего предупреждения этнических и религиозных конфликтов. М.: ИЭА РАН, 2017. 216 с .

9. Донецкая область 2015. Доступ: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Донецкая область .

10. Луганская область 2015. Доступ: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Луганская область .

11. Устав ООН. Доступ: http://www.un.org/ru/charter-united-nations/index.html .

12. Абашидзе А.Х. Национальные меньшинства и право на самоопределение (международно-правовые проблемы) // Этнографическое обозрение, 1995. № 2. С. 151–162 .

13. Губогло М.Н. Энергия доверия. Опыт этносоциологического исследования референдума в Крыму 16 марта 2014. Кишинев, 2014 .

14. Cheshko S. The challenges of self-determination // Martynova M., Peterson D., Ignatiev R., Madariaga N. (eds.) Peoples, Identities and Regions. Spain, Russia and the Challenges of the Multi-Ethnic State. Moscow, 2015. Pp. 174 – 190 .

15. Ленин В.И. Социалистическая революция и право наций на самоопределение (Тезисы) / Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 27 .

16. Сталин И.В. К постановке национального вопроса // Соч., Т. 5 .

17. Международный пакт о гражданских и политических правах 1989 – Международный пакт о гражданских и политических правах / СССР и международное сотрудничество в области прав человека. М.: Международные отношения, 1989. С. 302–323 .

18. Бромлей Ю.В. Современные проблемы этнографии. М.: Наука, 1981. 389 с .

19. Перепелкин Л.С, Шкаратан О.И. Экономический суверенитет республик и пути развития народов (теоретическая дискуссия вокруг вопросов практической жизни) // Советская этнография, 1989. № 4. С. 32–48 .

20. Арутюнов С.А. Этничность – объективная реальность (отклик на статью СВ. Чешко) // Этнографическое обозрение, 1995. № 5. С. 7–10 .

21. Заринов И.Ю. Время искать общий язык (проблема интеграции различных этнических теорий и кнцепций) // Этнографическое обозрение, 2000. № 2. С. 14–17 .

22. Чешко С.В. Человек и этничность // Этнографическое обозрение, 1994. № 6. С. 39–40 .

23. Соколовский С.В. Онтолого-логики национального: культурная сложность национальных сообществ и проблемы ее категоризации / Тишков В.А., Филиппова Е.И. (отв. ред.) Культурная сложность современных наций. М.: Политическая энциклопедия, 2016. С. 35–56 .

24. Чешко С.В. Рец. на: Савинов Л.В. Управление национальными отношениями: учеб. пособие. РАНХиГС, Сиб. Ун-т упр. Новосибирск: Изд-во СибАГС, 2014 // Вестник антропологии, 2016. № 2 (37). С. 185–192 .

References

1. Cheshko S.V. The Doctrine of Self-Determination: Illusions and Reality. Multiculturalism and

the Transformation of Post-Soviet Societies. V.S. Malakhov and V.A. Tishkov (eds.). Moscow:

IEA RAS, 2002. (In Russ.) [Cheshko S.V. Doktrina samoopredelenija: illjuzii i real’nost’ .

Mul’tikul’turalizm i transformacija postsovetskih obshhestv. V.S. Malakhov and V.A. Tishkov (eds.). Moscow: IEA RAS, 2002] .

2. Kozlov V.I. The Russian question. The history of the tragedy of the great people. Moscow, 1995. (In Russ.) [Kozlov V.I. Russkij vopros. Istorija tragedii velikogo naroda. Moscow, 1995] .

3. Vdovin A.I., Zorin V.Yu., Nikonov A.V. The Russian people in national politics. XX century .

Moscow: Ozon.ru, 1998. 324 p. (In Russ.) [Vdovin A.I., Zorin V.JU., Nikonov A.V. Russkij narod v nacional’noj politike. XX vek. Moscow: Ozon.ru, 1998.]

4. Cheshko S.V. Ideology of decay. Moscow: IEA RAS, 1993. 230 p. (In Russ.) [Cheshko S.V .

Ideologija raspada. M.: IEA RAS, 1993] .

5. Cheshko S.V. The Crisis of the Doctrine of Self-Determination. Ehtnograficheskoe Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) obozrenie, 2001, no. 2. Pp. 3–16. (In Russ.) [Cheshko S.V. Krizis doktriny samoopredelenija .

Ehtnograficheskoe obozrenie, 2001, no. 2. Pp. 3–16] .

6. Sevastyanov A. The Battle for the Russians. 2016. Access: http://sevastianov.ru/prochie-statji/

bitva-za-russkih.-chastj-i.html. (In Russ.) [Sevastyanov A. Bitva za russkih. 2016. Dostup:

http://sevastianov.ru/prochie-statji/bitva-za-russkih.-chastj-i.html.]

7. Cheshko S.V. Review on: Savinov L.V. Management of National Relations: Textbook. allowance .

RANHiGS, Sib. Un-t control. Novosibirsk: Publishing house of SibAGS, 2014. Herald of anthropology, 2016, no. 2 (37). Pp. 185–192. (In Russ.) [Cheshko S.V. Review on: Savinov L.V .

Upravlenie nacional’nymi otnoshenijami: ucheb. posobie. RANHiGS, Sib. Un-t upr. Novosibirsk:

Izd-vo SibAGS, 2014. Herald of anthropology, 2016, no. 2 (37). Pp. 185–192] .

8. Zorin V.Yu., Starchenko R.A., Stepanov V.V. (eds.). Ethnic and political map of Crimea .

Organization of monitoring and early warning of ethnic and religious conflicts. Moscow: IEA RAS, 2017. (In Russ.) [Etnicheskaja i politicheskaja karta Kryma. Organizacija monitoringa i rannego preduprezhdenija jetnicheskih i religioznyh konfliktov. V.Yu. Zorin, RA Starchenko, V.V. Stepanov (eds.). Moscow: IEA RAS, 2017] .

Donetsk region 2015. Access: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Donetsk region. (In Russ.) 9 .

[Doneckaja oblast’ 2015. Dostup: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Doneckaja oblast] .

Lugansk region 2015. Access: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Lugansk region. (In Russ.) 10 .

[Luganskaja oblast’ 2015. Dostup: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Luganskaja oblast] .

The UN Charter. Access: http://www.un.org/en/charter-united-nations/index.html. (In Russ.) 11 .

[Ustav OON. Dostup: http://www.un.org/ru/charter-united-nations/index.html] .

12. Abashidze A.Kh. National minorities and the right to self-determination (international legal problems). Ehtnograficheskoe obozrenie, 1995, no. 2. Pp. 151–162. (In Russ.)[ Abashidze A.H .

Nacional’nye men’shinstva i pravo na samoopredelenie (mezhdunarodno-pravovye problemy) .

Ehtnograficheskoe obozrenie, 1995, no. 2. Pp. 151–162] .

13. Guboglo M.N. The energy of trust. The experience of the ethnosociological study of the referendum in the Crimea on March 16, 2014. Kishinev, 2014. (In Russ.) [Guboglo M.N .

Energija doverija. Opyt jetnosociologicheskogo issledovanija referenduma v Krymu 16 marta

2014. Kishinev, 2014] .

14. Cheshko S. The challenges of self-determination. Peoples, Identities and Regions. Spain, Russia and the Challenges of the Multi-Ethnic State. Moscow, 2015. Pp. 174–190. (In Russ.) [Cheshko S. The challenges of self-determination. Peoples, Identities and Regions. Spain, Russia and the Challenges of the Multi-Ethnic State. Moscow, 2015. Pp. 174 – 190] .

15. Lenin V.I. The Socialist Revolution and the Right of Nations to Self-Determination (Theses) .

All collection, 5-th edition, vol. 27. (In Russ.) [Lenin V.I. Socialisticheskaja revoljucija i pravo nacij na samoopredelenie (Tezisy). Polnoe sobranie sochinenii. 5-e izdanie. Vol. 27]

16. Stalin I.V. To the formulation of the national question. Compositions, vol. 5. (In Russ.) [Stalin I.V. K postanovke nacional’nogo voprosa. Sochineniya. Vol. 5] .

17. International Covenant on Civil and Political Rights 1989 – International Covenant on Civil

and Political Rights. USSR and international cooperation in the field of human rights. Moscow:

International Relations, 1989. Pp. 302–323. (In Russ.) [Mezhdunarodnyj pakt o grazhdanskih i politicheskih pravah 1989 – Mezhdunarodnyj pakt o grazhdanskih i politicheskih pravah .

USSR i mezhdunarodnoe sotrudnichestvo v oblasti prav cheloveka. Moscow: Mezhdunarodnye otnoshenija, 1989] .

18. Bromley Yu.V. Modern problems of ethnography. Moscow: Nauka, 1981. 389 p. (In Russ.) [Bromlej Ju.V. Sovremennye problemy ethnographii. Moscow: Nauka, 1981] .

19. Perepelkin L.S, Shkaratan O.I. Economic sovereignty of the republics and ways of development of peoples (theoretical discussion around issues of practical life). Sovetskaya etnografiya, 1989, no. 4. Pp. 32–48. (In Russ.) [Perepelkin L.S, Shkaratan O.I. Ekonomicheskij suverenitet respublik i puti razvitija narodov (teoreticheskaja diskussija vokrug voprosov prakticheskoj zhizni). Sovetskaya etnografiya, 1989, no. 4. Pp. 32–48] .

Чешко С.В. «Русский вопрос» в этнополитическом контексте 23

20. Arutyunov S.A. Ethnicity – an objective reality (response to the article by S.V. Cheshko) .

Ehtnograficheskoe obozrenie, 1995, no. 5. Pp. 7–10. (In Russ.) [Arutjunov S.A. Etnichnost’ – ob’ektivnaja real’nost’ (otklik na stat’ju S.V. Cheshko). Ehtnograficheskoe obozrenie, 1995, no. 5. Pp. 7–10] .

21. Zarinov I.Yu. Time to seek a common language (the problem of integrating various ethnic theories and concepts). Ehtnograficheskoe obozrenie, 2000, no. 2. Pp. 14–17. (In Russ.) [Zarinov I.JU. Vremja iskat’ obshhij jazyk (problema integracii razlichnyh jetnicheskih teorij i kncepcij). Ehtnograficheskoe obozrenie, 2000, no. 2. Pp. 14–17] .

22. Cheshko S.V. Man and Ethnicity. Ehtnograficheskoe obozrenie, 1994, no. 6. Pp. 39–40. (In Russ.) [Cheshko S.V. Chelovek i jetnichnost’. Ehtnograficheskoe obozrenie, 1994, no. 6 .

Pp. 39–40] .

23. Sokolovsky S.V. Ontology-logic of national: cultural complexity of national communities and problems of its categorization. Cultural complexity of modern nations. V.A. Tishkov, E.I. Filippova (eds). Moscow: Political Encyclopedia, 2016. (In Russ.) [Sokolovskij S.V .

Ontologo-logiki nacional’nogo: kul’turnaja slozhnost’ nacional’nyh soobshhestv i problemy ee kategorizacii. Kul’turnaja slozhnost’ sovremennyh nacij. V.A. Tishkov, E.I. Filippova (eds) .

Moscow: Political Encyclopedia, 2016] .

24. Cheshko S.V. Review on: Savinov L.V. Management of National Relations: Textbook .

allowance. RANHiGS, Sib. Un-t control. Novosibirsk: Publishing house of SibAGS, 2014 .

Herald of anthropology, 2016, no. 2 (37). Pp. 185–192. (In Russ.) [Cheshko S.V. Recenziya na:

Savinov L.V. Upravlenie nacional’nymi otnoshenijami: ucheb. posobie. RANHiGS, Sib. Un-t upr. Novosibirsk: Izd-vo SibAGS, 2014. Herald of anthropology, 2016, no. 2 (37). Pp. 185– 192] .

S.V. Cheshko. «Russian Question» in the ethno-political context .

The article deals with the concepts of «Russian question», «Russian world», «Russianspeaking» people, «compatriots», which form an important part of the conceptualization of Russia’s foreign policy tasks from the point of view of many Russian politicians and experts .

The author believes that these concepts are largely speculative and of little use for practical politics .

In the same context, the category of self-determination is analyzed. In the author’s opinion, the interpretation of this category in international law is outdated and requires revision .

–  –  –

В КОТОРЫЙ РАЗ О ПРЕДМЕТЕ ЭТНОГРАФИИ/ЭТНОЛОГИИ/

СОЦИАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ АНТРОПОЛОГИИ

В статье в очередной раз исследуется проблемы науки, которая в течение всей своей истории меняла не только название, но и теоретико-методологический базис. Ее предмет и феноменология ее исследований до сих пор находятся в центе дискуссий различных школ и направлений .

Ключевые слова: этническое, этнос, этничность, диаспора, социум, культура, история, философия, социология, психология, теология, политика, этнософия .

Дал себе зарок не писать больше о феномене этнического, о его природе и механизмах проявления в социуме. Но вот участие в конференции «Социальное и этническое: формы взаимодействия и конфликты» (Санкт-Петербург, 24–26 февраля 2016 г.) побудило меня вновь предпринять очередную попытку осознать уже наработанный опыт в постижении и объяснении этого сложнейшего явления в практике человеческого общественного бытия. На конференции я выступил с докладом, посвященным этнополитическому контексту в диаспоре. В нем, на материалах польских диаспор была затронута и тема, связанная с предметом этнографии/этнологии/ социально-культурной антропологии .

В докладе прозвучала мысль о том, что диаспора во всех своих проявлениях (этнокультурном, социальном) является хорошим опытным материалом для исследования сложной природы этнического в социуме. И именно этот материал хорошо иллюстрирует невероятную сложность этнического феномена .

Заранее прошу извинить за нижеследующий труизм в изложении всем уже хорошо известных истин, но пафос данной работы и некоторые ее теоретические выкладки требуют этого. В этно-антропологической науке существуют три основных модели объяснения природы этнического .

Первая модель базируется на исторической изначальности этнического феномена, признавая его онтологической сущностью социума. Обычно эту модель связывают с таким теоретико-методологическим направлением как примордиализм, который более всего приписывают советской теории этноса. Однако тесная связь теории этноса с примордиализмом, как это видится теперь, произошла в результате противопоставления этой теории концепции этничности и ее критики с позиций постмодернизма. Последовательными адептами примордиализма традиционно считаются: у нас С.М. Широкогоров, Л.Н. Гумилев и Ю.В. Бромлей. Однако, по мнению С.В. Чешко, все в примордиализме не так просто, и все эти три фамилии, имея отношение к теоЗаринов Игорь Юрьевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН. Эл. почта: izarinov@yandex.ru .

Заринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 25 рии этноса, вовсе не одинаково понимают эту категорию, соответственно и примордиалистами они были разными1, а Ю.В. Бромлея он вообще считает неправильным относить к примордиалистам .

Вторая модель основывается на том утверждении, что этническое – это некая социальная идея, которая существует в виде конструкта, возникающем в ходе изучении культурных ориентиров и предпочтений индивида. Иными словами, «человек этнический» и этническая общность – это скорее воображаемая конструкция, чем реально существующая социальная единица. Отстаивающие эту точку зрения известны как конструктивисты, большинство представителей которых проповедуют концепцию этничности. Вездесущая Википедия пишет, что «… среди разработчиков данного направления выделяют Б. Андерсона, Бурдьё, Э. Геллнера, Э. Хобсбаума» .

Третья модель появилась среди ученых, пытающихся сблизить первую и вторую модель; они во главу угла ставит объективный процесс культурной самоидентификации индивида в контексте его существования в социуме. В этом процессе важную роль играют различные способы социального приспособления и мотивации. Так понимают феномен этнического исследователи, объединенные под знаменем инструментализма. Та же Википедия называет таких его представителей, как Г.Р. Кирхгоф, Г. Герц, П.У. Бриджмен, А.С. Эддингтон .

Попытки дивергенции этих трех основных теоретических моделей не привели к ощутимым результатам. Представители каждой из них только за собой признают правоту в объяснении природы этнического феномена. Правда, в последние несколько десятилетий те ученые, которые не являются приверженцами концепции этничности, сам термин «этничность» признают и используют в своей научной практике, но почти у всех у них он наполняется разными значениями2. Конструктивисты же и инструменталисты в понятии и соответственно в термине «этнос» никак не хотят видеть какого-либо реального содержания и полностью исключают его из своих теоретико-методологических исследований3 .

Каждая из вышеуказанных моделей – это определенный угол зрения и закономерный этап в изучении и постижении этнического феномена. И их эксклюзивность – есть результат реального состояния историко-культурного развития тех обществ, в которых создавались эти взгляды (модели, теории, концепции и т.д.) .

Отечественная теория этноса выстроена на основе марксистско-ленинской методологии и на принципах историзма. В ней делается акцент на культурную группу (этнос). Западная концепция этничности создана в условиях доминирования философии социальной атомизации личности, поэтому в ней превалирует культурный индивид (этничность) .

Однако, как я уже отмечал ранее, и в примордиализме, и в функционализме «… существует ряд противоречивых постулатов, позволяющих усомниться в прочности фундамента всей системы наших знаний о феномене, существующем в жизни людей в качестве обыденной реальности» (Заринов 1997: 21). Будучи ранее сторонником синтеза основных постулатов теории этноса и концепции этничности4, я в настоящее время склоняюсь к тому, что постижение природы этнического требует некой иной парадигмы, находящейся за пределами этих теоретических моделей .

Это, скажем, было бы под силу научному синтезу исторического, социологического, философского, психологического, политического, антропологического, и даже теологического взглядов на данную проблему. Отсюда вытекает, что задача в познании 26 Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) сложнейшего социокультурного феномена5, коим является феномен этнический, состоит в том, чтобы разработать теорию о едином целом, которая бы опиралась на все многообразие человеческого социального опыта и тех наук, которые возникли из него. А этого нет ни в одном из существующих взглядов на этот феномен .

Примордиализм, и на это указывает сам термин, основывается на исторической изначальности этнического феномена. Но этнос существовал не всегда, а возник в результате этногенеза, основным содержанием которого является трансформация родоплеменных отношений в отношения, в которых стали преобладать связи, основанные уже не на родстве, а на сходстве (свой) и различии (чужой) культурно-языковых признаков. В этой связи кажется странным, что западные примордиалисты, признавая бесконечность этничности, проблемами этногенеза не занимались. А ведь именно процесс этногенеза говорит о том, что существовал доэтнический период в развитии человеческого общества, в недрах которого рождалась этническая субстанция, которую ученые ищут и никак не могут ее сформулировать. Впрочем, западные социально-культурные антропологи ее не ищут, поскольку это выходит за рамки их понимания этничности. А ведь без первоосновы (субстанции) нет ничего, что нас окружает в нашей жизни, и, следовательно, без нее невозможно определить сущность любого явления. Это в полной мере относится и к этническому феномену, субстанция которого, как это было сказано выше, выкристаллизовывалась в процессе этногенеза в течение долгого времени. Кое-где он протекает и ныне. Именно поэтому очень трудно найти критерий определения и разделения этногенеза и этнической истории. Оба эти процесса взаимозависимы и взаимообусловлены .

В результате этногенеза и этнической истории появляется новый инструмент адаптации представителей социума к окружающей действительности. Другими словами, в это время возникает новая технология взаимодействия людей между собой и с окружающим миром. Об этом я писал уже в первой моей статье (Заринов 1997: 3–30) под названием «Исторические рамки феномена этничности (по поводу статьи С.В. Чешко “Человек и этничность”)»6 .

Думаю, что для лучшего понимания смысла и пафоса данной работы, было бы не лишним вспомнить некоторые положения, изложенные в той моей статье двадцатилетней давности. Именно из них, как из хорошего зерна, произрастали мои дальнейшие поиски в области теории и методологии этнографии/этнологии/социально-культурной антропологии. Как видно из подзаголовка той статьи, заключенного в скобки, ее основным концептом являлась полемика со статьей С.В. Чешко «Человек и этничность» (Чешко 1994: 35–49). На то время в критике теории этноса, закономерно возникшей в связи с изменением идеологической основы (марксизма-ленинизма) в отечественных социальных науках, рассуждения ее автора относительно этнического феномена представляли собой в определенном смысле новое слово. Однако некоторые ее положения, по моему мнению, требовали некоторого дополнения и уточнения, что я и постарался сделать в той своей статье .

С.В. Чешко тогда сетовал, что этнологическая наука, включая ее современное состояние под названием «социально-культурная антропология», никак не может дать ответ, что же такое «этническое» в человеческом обществе и в отдельных его представителях, то есть, что собой представляет субстанция этого феномена? Моя статья была как раз попыткой ответить на этот вопрос. Собственно, ответ уже содержался в ее названии – «Исторические рамки феномена этничности». Главный мой посыл Заринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 27 состоял в том, что, как уже было сказано выше, в истории человечества существовал доэтнический период. И главным его содержанием были кровнородственные, а не культурно-исторические связи. Повторюсь, в процессе долгой исторической трансформации первых во вторые и рождалась искомая этническая субстанция.

На практике в исторической перспективе она стала проявляться в различных ипостасях:

от историко-культурной общности людей (этнос) до выбора отдельным человеком своей принадлежности к определенной социальной группе (этничность)7 .

Далее, полемизируя с Чешко, я говорил, что «… этничность охватывает определенный период человеческой истории, где ее, как и многие другие стороны нашего бытия, невозможно выделить из общего социального контекста, так как она является одной из составляющих социума .

Появилось этническое в результате распада родоплеменных отношений и получило тенденцию к исчезновению в гражданском обществе буржуазного типа. Однако нынешняя элиминация этнического из социума – процесс весьма сложный и длительный. В нем противопоставление «человека социального и этнического», как это делает С.В. Чешко, не имеет сколько-нибудь принципиального характера, потому что тот и другой еще долгое время будут взаимозависимыми, взаимообусловленными и, таким образом, неотделимыми друг от друга» (Заринов 1997: 28) .

В этой связи, я частично соглашался с тезисом С.В. Чешко, что этничность является «... своего рода доопытным и, более того, внеопытным принципом организации человечества, дополняющим другие принципы, основывающиеся на причинно-следственных связях, материальных факторах, рациональном объяснении и целевых установках…Этничность нельзя ни создать, ни разрушить искусственно»

(Чешко 1994: 37). Согласившись с Чешко и в том, что «этничность как некая социальная материя, конечно, лежит за пределами человеческого опыта» (Заринов 1997:

29), я говорил, что «… это вовсе не значит, что этнический принцип организации людей находится вне причинно-следственных связей и не имеет в своей основе материальных факторов, рационального объяснения и целевых установок. Другое дело, что все перечисленное проявляется в этничности не прямо, а опосредованно, через предпочтение людьми других (неэтнических) социальных связей» (Там же). Этничность в этом смысле, отмечал я тогда, «… является своеобразным “социальным окном” в мир и не иллюзорной, по мнению С.В. Чешко, а реальной интегрированной совокупностью всех социальных связей между людьми» (Там же). Не бесспорным, я признавал тогда, и вывод С.В. Чешко о «беспредметности» и неуловимости этничности в системе причинно-следственных связей и одновременной ее вездесущности, что якобы является почвой для идеологического конструирования квазиэтничности .

И не только потому, что, по мнению С.В. Чешко, «… политические или экономические структуры, создаваемые на базе этничности, на самом деле выражают, так сказать, вторичную этничность, которая отличается от настоящей этничности преобладанием рационально-идеологического начала, целеполаганием, жесткой привязкой к непосредственной деятельности» (Там же). Спорность данного тезиса, по моему мнению, носит методологический характер, т.е. признания или непризнания за этничностью статуса исторической реальности. Ведь «… конструирование квазиэтничности было бы просто невозможно без наличия этой реальности, в которой естественным образом сочетаются рациональное и иррациональное начала» (Там же) .

28 Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) Из всего сказанного выше видно, что я уже двадцать лет тому назад выдвигал идею возникновения и существования этнической субстанции в определенных исторических рамках, нижней границей которых является появление «этнического тела»

(этнической общности), верхней границей – разрушение этого «тела» в процессе деэтнизации постиндустриальных обществ. Однако сформулировать, что такое этническая субстанция я не смог, так как пробовал найти теоретическую модель на основе синтеза взглядов примордиалистов и функционалистов. По прошествии двадцати лет мне стало ясно, что это невозможно, да и не нужно, так как первые абсолютизируют имманентность этноса, а вторые, не признавая его в качестве объективной реальности, абсолютизируют абсолютность этнического человека. А абсолютизировать ничего не нужно. Нужно только понимать, что этническая субстанция существует реально и закодирована в истории народа, его культуре, языке, этническом самосознании, этнониме (эндоэтноним и экзоэтноним) или выступает как конструктивная величина в так называемой этнической идентичности, постоянно изменяемой под влиянием ситуаций различного характера – культурной, экономической, политической и других. В рабочем варианте этническая субстанция может быть сформулирована следующим образом: она есть некий историко-культурный код определенной группы людей, возникший в результате трансформации родоплеменных отношений (потестарные по своей сущности) в отношения классовые (политические по своей сущности) .

Если исходить из приведенного выше определения этнической субстанции, то онтологические и функциональные противоречия в понимании сущности этнического перестают существовать. Соответственно – примордиализм и инструментализм суть лишь разные углы зрения на этнический феномен с их плюсами и минусами, но никак не концепции, ведущие к раскрытию его истинной природы .

В первую очередь, создавая ключ к пониманию этнического феномена, нельзя пренебрегать историческим временем, то есть фиксацией выверенных и хорошо изученных фактов истории происхождения и развития того или иного народа, избегая интерпретаций, откровенно подчиненных политической конъюнктуре8. То есть самым объективным образом необходимо проследить исторический путь, пройденный той или иной этнической единицей. А именно – изучить известные из истории этой единицы данные археологии, этнографии, фольклора, письменных источников. Необходимо, чтобы это изучение проводилось комплексно, ибо в противном случае исторический путь народа (этноса), и без того запрятанный в толще веков, будет однобоким и необъективным. Наиболее важным историческим этапом в этом изучении, конечно, является этап происхождения (этногенез) того или иного народа, ибо начало, по мнению Б.Ф. Поршнева, есть отправная точка в понимании сути человеческой истории вообще и ее отдельных объектов, в частности (Поршнев 1972: 3) .

Итак, основополагающей составляющей в понимании этнического феномена является, прежде всего, история, изучаемая различными научными дисциплинами (археология, этнография, источниковедение и т.д.). К этому следует присовокупить и историческую лингвистику. В данном случае речь идет о самом понятии «народ» .

Попробуем это сделать в русском, немецком, английском, французском и итальянском языках – основных языках Европы. Этимология слова «народ» в русском языке лежит на поверхности. А именно, народ – это группа людей, имеющих отношение к одному роду, но уже не род, а нечто другое, коль впереди корня «род» стоит частиЗаринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 29 ца «на». То есть народ – это общность, стоящая уже над родом. Значит, в русской этимологии слово «народ» вполне проистекает из того, что народ–этнос возникает в результате какого-то процесса, которым, собственно и является этногенез. Из этимологии немецких volk и leute и английского people прямо вывести истоки родственности, как из русского народ, труднее, но косвенно эти слова характеризуют социальные образования, имеющие отношение к общности, основанной на родстве .

Например, в немецких volk и leute и английском people встречаются – двух первых stamm, а во втором tribe, что там и там обозначает племя. Этимологически французское gand, как и итальянские massa и popolo тоже не лишены оттенка родственности .

В этимологическом ряду и первого, и вторых тоже существует понятие «род–племя» .

В общем, понятие, которое обозначается русским словом «народ», и в других европейских языках имеет приблизительно одну и ту же этимологическую коннотацию. А именно – это такое сообщество людей, которое является продолжением родоплеменной организации9, но в котором в результате ее длительной трансформации формируется иной механизм взаимоотношения людей внутри отдельной социальной единицы и за ее пределами. Этот механизм разные исследователи называют по-разному: Ю.В. Бромлей – «этникосом» (Бромлей 1973), Арутюнов – «сгустками коммуникационных, информационных связей» (http://mybiblioteka.su/), С.В. Чешко – «доопытным и, более того, внеопытным принципом организации человечества, дополняющим другие принципы, основывающиеся на причинно-следственных связях» (Чешко 1994: 37), В.А. Тишков – «социальной организацией культурных различий» (http://www.valerytishkov.ru/). В сущности, все вышеприведенные определения этого механизма есть попытки вычленить из социума так называемую «этническую субстанцию» или «этническое», как таковое, которое, как писал С.В. Чешко в своей вышеупомянутой статье, «может проявляться повсюду, влиять на любые сферы жизни и деятельности человека, и в то же время его нигде нет» (Чешко 1994: 39) .

Во всех вышеприведенных определениях поиск сути этнического в социуме (это, в сущности, и есть искомая этническая субстанция) ведется в пределах двух во многом противоположных категорий «этнос-этничность». Однако повторюсь, находится эта суть, скорее всего, за пределами этой теоретической дихотомии .

Из сказанного выше очевидно, что элиминация из этнических исследований исторической составляющей влечет за собой одностороннее и исключительно социологизированное понимание этнического феномена. Именно этот изъян не хотят или не могут в силу сложившейся у них традиции признать в своих взглядах западные специалисты, затрагивающие этническую проблематику. Этнография/антропология в их исследованиях являются скорее фоном, о чем говорит название науки, представителями которой они являются: социально-культурная антропология, возникшая на базе британской социальной и американской культурной антропологий .

Не менее важной, чем историческая, для этнического феномена является социологическая составляющая, которая помогает нам вникнуть в глубинные процессы, происходящие внутри и вовне этнической общности. Процессы внутри этнической общности обнаруживают, что этническая субстанция (бромлеевский «этникос») растворена во всех других проявлениях социума (бромлеевский «этносоциальный организм»). Процессы, происходящие за пределами этнической общности, показывают ее исторически сложившиеся отношения с другими ей подобными. Здесь надо сказать, что превалирование исторической составляющей в понимании этнического 30 Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) феномена без учета его социологического фона также непродуктивно. Именно поэтому историческая этнография, которая долгое время господствовала среди отечественных специалистов, в конце 1960-х годов обогатилась исследованиями социологического толка. В институте этнографии АН СССР появился и заработал на всю мощь сектор этносоциологии под руководством Ю.В. Арутюняна. Возникла новая научная дисциплина в рамках этнографии – этносоциология. Во многом именно она вывела этнографию на позиции, позволившие ей назвать себя «этнологией», а теория этноса, разработанная под руководством Ю.В. Бромлея, была во многом обязана уже не столько исторической этнографии, сколько этносоциологии .

В социологичекой составляющей этнического феномена важное место занимает понятие нации. В ее характеристике и определении в социальных науках так же, как и с этносом, нет определенности и однозначности. С одной стороны, нация политизируется и признается исключительно как сообщество граждан одного государства (английское слово nation, наряду с нацией, обозначает и государство). С другой, напротив, этнизируется, то есть провозглашается одной из ипостасей или одним из типов этноса (вспомним типологическую триаду Бромлея: этнос – народность – нация). А по большому счету в нации нужно усматривать и то, и другое. Она и сообщество граждан государства, но она содержит в себе, если так можно выразиться, и «этнический синдром». В этой связи есть смысл напомнить, что в одной из моих прошлых работ я предложил назвать нацию «постэтносом», а племя «праэтносом»

(Заринов 1997: 28). Две эти крайние исторические точки показывают, что в развитии человеческого общества существовал доэтнический и наступает постнический период10, который, правда, будет растянут во времени не так долго11, как это было с первым12. Тот и другой в исторической науке получили такие названия, как «доисторический» и «исторический» .

Вся история человечества со времен появления государств, когда процесс этногенеза был в основном завершен, становится одновременно политической и этнической историей. Сотрудничали уже и воевали друг с другом не племена и союзы племен, а государства, жители которых имели свою этнокультурное самосознание и идентичность, выраженную в самоназваниях (эндоэтнонимы). Доминирующий этнос государства чаще всего давал название самому государству. Этот же этнос в индустриальных обществах постепенно трансформировался в буржуазную нацию, в которой этнического становилось все меньше и меньше. Именно такому этапу развития нации посвящены статьи В.А. Тишкова. Одна из них под названием «Забыть о нации (пост-националистическое понимание национализма)», опубликованная в 1998 г. в журнале «Вопросы философии», надела много шума и вызвала откровенный переполох в рядах отечественных специалистов в области обществоведения .

Весь ее концепт автор выразил в самом ее начале, сообщив, что в ней пойдет «… речь о глобальной и долговременной мистификации вокруг терминов нация и национализм, которые, на мой взгляд, не являются научными и политически операциональными категориями» (Тишков 1998: 3) .

Но, странная вещь, два года спустя в энциклопедии «Народы и религии мира»

можно прочитать за подписью Тишкова следующее: «НАЦИЯ (лат. natio), термин, обозначающий совокупность граждан одного государства. Отсюда понятия: “национальная” экономика, законодательство, армия, интерес, символика и пр., а также англ. “internationalrelations, treaties, security, law” и пр., которые обычно переводятся Заринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 31 на русский язык как “международные” или “межгосударственные” отношения, договоры, безопасность, право. Члены нации отличаются общегражданским самосознанием, чувством общих исторической судьбы и культурного наследия, многими общими элементами материальной и духовной культуры, а во многих случаях – и общностью языка. Понятие гражданской, или политической нации утвердилось в Европе в эпоху Французской революции XVIII в. (в средние века нациями назывались земляческие сообщества) как суверенное гражданское сообщество, противостоявшее феодальным, династическим и религиозным образованиям. В государствах Нового времени вместе с утверждением единого управления, рынка и массового образования распространялись культурно-языковое единообразие вместо локального своеобразия или наряду с ним, общие гражданские нормы и общая идентичность .

Так возникли нации в Европе и в регионах переселенческих колоний в Америке, Австралии, Новой Зеландии. В Азии и Африке понятие нация было заимствовано из Европы, особенно в ходе деколонизации и образования современных государств в XX в.» (Тишков 2000: 892)13. Получается, что на дискуссионном поле высказываются новые, оригинальные мысли и соображения по поводу того или иного явления, но для академических справочных изданий даются его общепринятые формулировки .

Но, как бы то ни было, проблема нации и национализма в теории обществознания продолжает оставаться остро дискуссионной. И это несмотря на то, что библиография работ, посвященных этой проблематике весьма обширна. Анализ ее выходит за рамки данной работы. Стоит лишь сказать, что взгляды на нацию и все остальное, производные от нее – национализм, национальный вопрос, национальные процессы, национальные общности и т.д. и т.п., – имеют два основных направления, которые условно сосредоточены вокруг материалистической и идеалистической парадигм .

При этом некогда классическое понимание национальной проблематики, основой которой была сталинская формулировка и ее различные интерпретации, принадлежащие советским обществоведам, ныне преданы, если не забвению, то находятся где-то на периферии теоретического дискурса. В его авангарде теперь находятся разработки западных специалистов, рассматривающих национальную проблематику, как в случае и с проблематикой этнической, в постмодерниском ключе .

Программной в этом отношении является книга профессора социальной антропологии Кембриджского университета Э. Геллнера «Нация и национализм» (Геллнер 1991). Главная ее идея состоит о том, что «национализм – это, прежде всего, политический принцип, суть которого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать. Национализм как чувство или как движение проще всего объяснить, исходя из этого принципа. Националистическое чувство – это чувство негодования, вызванное нарушением этого принципа, или чувство удовлетворения, вызванное его осуществлением. Националистическое движение – это движение, вдохновленное чувством подобного рода» (Геллнер 1991: 7). Значит нация, по Геллнеру, это, прежде всего, политическая единица, состоящая из людей, разделяющих это чувство и являющихся сутью этого движения. Этнокультурная же составляющая такой нации подчинена или, точнее, поглощена политической (читай – государственной) стихией. Здесь невольно вспоминается несогласие И.В. Сталина с включением в определение нации пятым пунктом14 государственной составляющей (четырьмя другими, как известно, были общность языка, территории, экономической жизни и психического склада). Кстати, Геллнер не скрывал, что его концепция нации и 32 Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) национализма, главным образом, направлена против марксистского понимания этой проблемы. Точно так же, как и западная концепция этничности позиционирует себя как принципиального противника советской теории этноса, в методологическом отношении также марксистской .

В идеальном же смысле феномен нации и национализма, как и этноса и этничности, должны содержать все составляющие социума, вплоть до религиозной. Это по возможности должно быть отражено и в определении этого феномена .

В последние два-три десятилетия этнический феномен стал пристальным объектом философии, и в отечественной научной практике это получило отражение в работах С.Е. Рыбакова: в статьях «К вопросу понятия этнос: философско-антропологический аспект» (Рыбаков 1998), и «О методологии исследования этнических феноменов» (Рыбаков 2000) и в монографии «Философия этноса» (Рыбаков 2001) .

Везде он недвусмысленно заявил о себе как о приверженце онтологического толкования этнического в социуме. Поиск им в основном ведется по пути нахождения этнической субстанции в философском аспекте. Он пытается втиснуть этническое, существующее якобы в человеке имманентно, в какую-либо определенную структуру – этнос, этническую группу, этническую общность и т.п. По его мнению, первична этничность, как некая примордиальная сущность, а этнос и его различные формы – вторичны. Но в этом случае мы попадаем в вечно замкнутый и порочный круг первичности и вторичности курицы и яйца .

На философскую трактовку этнического феномена претендует и книга Р.А. Данакари «Этническое бытие (опыт социально-философского и политического исследования)» (Данакари 2015). Правда, автор рассматривает эту проблему скорее в этносоциальном и этнополитическом, чем в теоретико-методологическом аспекте, параллельно останавливаясь «на специфике жизнедеятельности этнических меньшинств, в том числе и такого малого этноса, как удины, проживающего на исторической Родине – в Азербайджане, странах СНГ и мира, а также и на юге России»

(Данакари 2015: аннотация на обороте титула) .

Тем не менее, некоторые его суждения представляют определенный интерес для контекста данной статьи. К примеру, в статье говорится о важности этногенеза в понимании этнического в истории человечества. Автор в этой связи отмечает, что «… на протяжении долгого исторического времени, благодаря этнической сфере, произошло постепенное преобразование природного в социальное. Именно оно создало специфический адаптивный механизм, позволивший сформировать особое, человеческое сообщество, проявившее себя как часть природного и в то же время как основание и база социального. Этногенез занял промежуточное положение по своей биосоциальной сущности, положение между антропогенезом и социогенезом как направлениями общественной эволюции (Данакари 2015: 315) .

Правильным, с моей точки зрения, является утверждение, что этнический феномен невозможно постичь в рамках одной науки. В статье по этому поводу он пишет, «… что проблема понимания природы и сущности этноса и нации как сложных феноменов не может находиться в плоскости какой-то отдельной науки, носить односторонний социальный или политический характер. Она возможна только в русле универсальной, философской методологии, так как касается исследования глубинных процессов, постижения базисных оснований природного и общественного в этносах и нациях, а также определения границ редукционизма в их научном познании .

Заринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 33 Это различное понимание того, каким образом происходит объединение людей в социально-этнические общности, имеют ли они реальные основания в объективной действительности, какова их субстанциональная природа» (Данакари 2015: 216) .

Переориентация отечественных этнографов/этнологов в послесоветское время в сторону западной теории этничности, о чем я в этой статье повторяю несколько раз, автор книги комментирует следующим образом: «… абсолютизация постмодернистских концепций привела к игнорированию базисной, философской составляющей этнической проблематики, методологической растерянности и теоретическому эклектизму, падению престижа фундаментальных, философских исследований в области этноса и этничности. Социальная практика современности и непрерывность, преемственность в развитии науки демонстрируют необходимость нового возвращения к более глубокой проработке теоретических и методологических проблем этноса и нации, что, естественно, является исключительно прерогативой философии» (Там же) .

Подтверждает автор и мой взгляд и на двойственную природу нации. Он пишет, что «… дискуссии по вопросам природы и сущности этноса и нации, которые периодически возобновляются в современной науке, являются спорами не терминологического свойства, а свидетельствуют о достаточной серьезности и глубине характера проблемы. В отличие от западной этнологии, отрицающей совместимость двух концептов, мы считаем, что формирование идеи нации как согражданства и концепции этнической нации является объективным процессом. Соперничество этих двух концепций действительно имеет место, но идея нации как согражданства не является универсальной и общепризнанной в мире. В ХХ веке в результате общественного развития сформировались два типа нации, уже не в виде концептуальной, а социальной реальности. Они проходили разными путями в России и европейских странах, приобрели особое значение в наши дни» (Там же) .

Наконец, нельзя не согласиться с таким посылом автором книги, что «… социально-философское исследование этнического бытия подтвердило значимость всех признаков этноса как субстанциональных и системообразующих элементов единой универсальной системы, где решающую роль играют и природно-биологические, и социокультурные, духовно-ментальные факторы. Одновременно выявлен механизм функционирования этнического бытия в процессе развития социальной системы. Установлено наличие достаточно сложной и противоречивой цепи взаимодействий между социальным и этническим, выявлены особенности доминирования каждого из них на различных этапах метаэволюционного и исторического процесса» (Данакари 2015: 318) .

В чисто теоретическом плане философский аспект этнического может быть рассмотрен с помощью кантовской формулы познания, которую великий немец назвал Dingansich, по-русски «вещь в себе» (stadfiles.net). Исследуя этот феномен в качестве изучаемого явления, мы не должны упускать из вида, что существует и ноумен этнического, как вещи, существующей независимо от его познания нашим разумом .

Иными словами, мы должны соотнести сущность этнического в категориях a priori и a posteriori .

A priori, то есть до опытно, этническое в человеческой социальности существует, но латентно и до определенного времени реально на практике никак не проявляется15 .

A posteriori, то есть после опыта, этническое возникает в процессе этногенеза, когда реальное кровно-родственная парадигма человеческих отношений сменяется на парадигму, в которой центральное место занимают уже территориально-гоВестник антропологии, 2018. № 2 (42) сударственные отношения16. В исторической перспективе эти отношения настолько разнообразны, что исследователю их субстанциональность обнаружить весьма сложно17. Вот коротко, в чем состоит сущность этнического в философском аспекте .

В этой связи, стоит вопрос о создании в рамках историософии, «… претендующей на целостное познание исторического процесса в свете раскрытия в нем первоначал бытия и метаисторического смысла» (Философский словарь 2007: 223), дисциплину под названием «этнософия», которая бы вскрывала сущность этнического процесса, его истоки и значение в жизни социума и его отдельных представителей .

Р.А. Данакари понимает эту дисциплину как «философская этнология», которая, по его мнению, «… субстанциональна и метафизична, ориентирована на отражение в социально-философском и политическом познании объективно существующего и непрерывно пульсирующего и становящегося этнического бытия, включающего в себя всю гамму противоречий и парадоксов мира человека, его взаимодействие с природой и обществом» (Данакари 2015: 319) .

Важной составляющей этнического феномена является эмоциональный фон, как на коллективном уровне, так и на индивидуальном (на практике они проявляют себя одновременно). Когда мы говорим о коллективной психологии, мы имеем в виду некоторый модус поведения определенной социальной группы – половозрастной, гендерной, профессиональной, субкультурной и иной. Но при этом представители каждой из этих групп принадлежат к тому или иному этнообразованию.

Оно, как мы знаем, в различных взглядах на этнический феномен называются по-разному:

этнос, суперэтнос, субэтнос, этническая группа, этническая общность и т.д., и т.п. И эта принадлежность выявляет в отдельном индивидууме осознание причастия его к нечто более значимому, чем принадлежность к любой другой группе. Это и есть то, что в этнологии называется «этнической идентичностью». Но этот феномен невозможен без той психической энергии, которая разлита среди всех членов этнической группы, ощущающих историческое и культурное единство, чаще всего на иррациональном уровне. Эта энергия и есть то, что в теории этноса именовалась «этническим самосознанием»18 .

Известно, что всеми этими проблемами занимается смежная с этнографией/этнологией и социальной психологией научная дисциплина, именуемая этнопсихологией или этнической психологией, возникшая в конце XIX века, но до сих пор до конца не выработавшая абсолютно выверенных методов исследования. Но, несмотря на это, ее присутствие в объяснении этнического феномена имеет большое значение. Людям, работающим в Институте этнологии и антропологии РАН, давно памятна работа в нем Н.М. Лебедевой, занимавшейся практическими исследованиями в области этнопсихологии. Теперь в ранге доктора психологических наук она в 2016 году издала учебник по этой дисциплине, в котором так объясняет значение и цели этнопсихологии: «С начала 90-х годов ХХ века этническая психология в России переживала период бурного развития: реалии нашей жизни стимулировали многочисленные эмпирические исследования на пространстве бывшего СССР, основной целью которых явилось изучение трансформации этнической идентичности, динамики межэтнических отношений, проблемы этнических меньшинств, миграций и аккультурации и другие, прежде всего, социально-психологические проблемы. Наряду с этим профессиональные психологи в ведущих психологических центрах России ведут этнопсихологические исследования, которые обогащают и развивают не Заринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 35 только социальную психологию, но и общую психологию и психологию личности»

(Лебедева 2016: 17) .

Поскольку этнический феномен рождался, по моему мнению, параллельно и взаимообусловлено с процессом государствообразования, то его политическая составляющая несомненна. Государство, когда это надо ему, берет его на вооружение в борьбе с другими государствами в захватнических или оборонительных войнах, т.е .

он является хорошим ресурсом в деле объединения народа в экстремальных условиях и всегда служит для претворения в жизнь национальной политики государства .

Все это стало хорошей основой для развития такой научной дисциплины как «этнополитика» .

Внимательный взгляд на этнический феномен уловит в нем, кроме всех прочих, и сакральную (религиозную) составляющую19. Думаю, что именно это качество этнического заставляет воспринимать его как некое особенное социальное явление, в других проявлениях социума заметное гораздо в меньшей степени или вообще отсутствующее. Наличие в этом качестве иррациональности во многом затрудняет научное постижение всего комплекса этнографических/этнологических исследований, особенно в предикатной форме. И тут опять мы замечаем, что внутренняя сакрализация народа его членов происходит от ассоциирования себя с чем-то родным, родственным и, следовательно, не похожим на другие народы. Отсюда происходит и сакрализация земли-пространства, на котором обитает народ, что было особенно свойственно этническим обществам с сильным традиционным наполнением (тогда земельное пространство и люди на нем живущие в некотором роде были синонимами). Отсюда происходит и почитание из поколения в поколение предков, олицетворяющих единство материальной и духовной культуры вместе с языком. Отсюда исходит и признание вождества в лице властвующих персон различного уровня– князья, цари (короли), императоры (пережиток вождя племен). Чувство родственной сопричастности всячески культивируется традиционными обычаями и обрядами и освящаются церковью20. Эта сакрально-религиозная составляющая этнического феномена рождает чувство исключительности той или иной этнонациональной группы, что используется ее верхами и идеологически оформляется интеллектуальной ее частью .

Именно поэтому существует необходимость обратиться к теологии, которая как никакое другое знание имеет дело с категорией сакральности (святости). Каждое вероучение по-своему трактует то, что скрывается за словом «народ». Рамки статьи не позволяют развернуто осветить это вопрос. Но если коротко, то та или иная религия защищает народ или народы, образующие ее, оправдывая его (их) своеобразность и даже исключительность. Ярким примером этого суждения может служить иудаизм, во многом сохранивший, как считают и его адепты, и даже его противники, сам еврейский народ в его всей истории.

Это можно отнести и к трем мировым религиям:

христианству, исламу и буддизму .

Все сказанное выше, так или иначе, отражает антропологическую составляющую этнического феномена, ибо в остальной природе он полностью отсутствует. Отсутствует постольку, поскольку только в человечестве вообще и в человеке, в частности, в полной мере присутствует социальность, кардинально отличающаяся от социального поведения животных. Проблема эта требует особого и очень серьезного разговора .

Но если коротко, то социальность человека, в отличие от социальности животного, если так можно выразится, культурна21. Именно из человеческой культуры, кроме всеВестник антропологии, 2018. № 2 (42) го прочего, вырос когда-то этнический феномен, в обыденном сознании предстающий бесспорным, а в науке остающийся до сих пор предметом жарких споров .

Антропологичность этнического феномена подчеркивает тот факт, что в рамках физической (биологической) антропологии существует такая дисциплина как этническая антропология, которая занимается изучением морфофизиологических особенностей различных этнических единиц, то есть связью культурных особенностей народа-этноса с популяцией. Эту связь после многих других исследователей обозначил Ю.В. Бромлей в своей статье «Этнос и эндогамия» (Бромлей 1969: 84–91), с которой, собственно, началась эпопея создания теории этноса. К настоящему времени эта некогда признаваемая в науке теория подверглась резкой критике, особенно со стороны западной концепции этничности. Более всего это коснулось наличия признания этой теорией биологической составляющей, хотя в отличие от широкогоровского и гумилевского представления о природе этноса, где эта составляющая действительно занимала значительное место, у Бромлея основная роль отводилась историко-социокультурным реалиям социума. И предложенная им типологическая триада этноса – племя – народность – нация была призвана показать его эволюцию от родоплеменных отношений к государственным. Однако, как говорилось выше, первые были лишь истоком (лучше сказать утробой) этнического феномена, и сам этногенез, т.е. процесс его рождения, сам указывает на это. С течением времени этнический концепт социума все больше размывается концептом национальным. В настоящее время эта реальность более отчетливо проявляются в этнических меньшинствах государства22, и в самой незначительной степени в доминирующей культуре нации23 .

Резюмируя все сказанное в данной работе, следует акцентировать внимание на следующих моментах .

1. Этническое как социальный феномен по сравнению с другими социальными феноменами носит некий эксклюзивный характер, ибо включает в себя все другие составляющие социума. Именно поэтому его понимание и постижение предусматривает комплексный подход, включающий различные научные дисциплины .

2. В отечественной практике история24 в изучении народов была долгое время главенствующей научной дисциплиной, несмотря на то, что этнография как наука обязана своим появлением географии. Именно история раскрывает этнокультурный путь любого народа, в котором мы можем обнаружить его начало, развитие и исчезновение. В истории народа складываются и развиваются все его культурное отличие от других народов и взаимодействие с ними. При этом вырабатывается свой культурный код любого народа, реальным проявлением которого является его материальная и духовная культура, традиционная по своей сущности, а также представление о своем едином происхождении во времени и пространстве .

3. Абсолютизация исторической составляющей, что имело место в классической этнографии, привела к сужению исследований социального аспекта в изучении народа-этноса. Именно этот недостаток заставил отечественных ученых обратиться к социологии, что и породило возникновение и бурное развитие этносоциологии, во многом сказавшегося на разработке теории этноса .

Заринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 37

4. В определенное время появились ученые, старавшиеся объяснить народ с точки зрения философии, и в первом ряду среди отечественных специалистов стоит нынешний член совета федераций д.ф.н. С.Е. Рыбаков. Его перу принадлежит книга «Философия этноса», в которой он попытался объяснить философскую сущность народа-этноса. Однако все в этой книге крутиться вокруг понятий «этнос» и «этничность» без какого-либо выхода за их пределы. Предложению совершить этот шаг посвящена данная статья .

5. Важной дисциплиной в постижении явления под названием «народ» является психология, в особенности социальная психология, хотя и психологию личности в объяснении феномена народа-этноса трудно обойти. Все, что касается таких понятий, как «этническое самосознание» и «этническая идентичность», так или иначе, находится в психологическом поле. Именно этот фактор привел к появлению и развитию такой смежной с этнографией дисциплины, как этнопсихология .

6. Появление самого этнического феномена во многом связано с созданием государства, стало быть, политическая составляющая в народе-этносе играет одну из решающих для его существовании и развития ролей. По сути дела политический фактор является постоянным спутником этнического наполнения в социуме, поэтому именно такая дисциплина как этнополитика заняла одно ведущих мест в последние полвека. Этнополитические исследования в этот период стали заметно превалировать и среди зарубежных, и среди отечественных специалистов. Скорее всего, это связано с таким явлением, как ревитализация этнического фактора в жизни современного общества .

7. Важным дискурсом в понятии «народ-этнос» является его сакрализация25. И связана она во многом с восприятием его представителями некоей близости, какой-то родственности друг другу. Это чувство во многом основано на сакрализации предков и территории совместного проживания. И проявляется оно не столько на рациональном, сколько на иррациональном уровне. И не абстрактно, а в зависимости от образа жизни, традиционной культуры, языка и, конечно, на представлении об общности исторического происхождения. А это значит, что сакрализация народа есть некая незримая связь с родоплеменностью, о чем мне приходилось часто повторять в моих предыдущих теоретических работах. Отсюда вытекает и сакрализация власти, как некоей формы почитания и подчинения воли сильного. Все это, так или иначе, становилось уделом религии вообще и церкви, в частности. Различные ее воплощения в истории человечества были призваны оправдать не только неповторимость того или иного народа, но и его исключительность. Вот почему религии и их отдельные конфессиональные формы являются важной частью этнографических исследований .

8. Все вышеперечисленные составляющие народа-этноса синтезированы в его антропологической сущности, так как этнический феномен является достоянием только человеческого общества. Вне его – подразделений, похожих на народы-этносы, не существует, поскольку только человек вмещает в себя такое явление, как культура, а она и есть базис для этнического феномена. Однако, признавая его антропологичность, следует сказать, что его абсолютизация в ущерб другим научным дисциплинам, также непродуктивна, чем, по-моему, страдает наука под названием «социально-культурная антропология» .

38 Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) Давая общую характеристику этнографической науки с ее другими двумя ипостасями – этнологией и социально-культурной антропологией – следует сказать следующее. Ее тройственность в названии говорит о том, что ее предмет дифференцирован во времени и пространстве. Наиболее полно эта дифференциация проявилась в отечественной практике. В советский период этнография преимущественно исследовала конкретные этнические культуры. То есть решала в основном практические задачи (полевые исследования) с минимальным выходом на собственную теорию и методологию. Вторая половина ХХ века ознаменовалась заметным смещением в сторону социологии. И результатом этого нового пути стала разработка группой ученых Институтом этнографии АН СССР во главе с Ю.В. Бромлеем теории этноса .

Именно в это время наметилась тенденция перехода от этнографии к этнологии. Эта тенденция повлекла за собой не только изменение названия науки, но и изменила несколько ее направленность. При заметном сохранении историко-культурного дискурса, ее интерес все более сосредотачивался вокруг социологии и политологии .

Именно в это время начинается сближение отечественной этнографии/этнологии с зарубежными учеными, позиционирующие себя как социальные (в Великобритании) и культурные (в США) антропологи. Оба эти направления постепенно объединились в социально-культурную антропологию. С исчезновением в отечественной этнографии/этнологии принципов, построенных на марксистско-ленинской идеологии, она уже в постсоветское время в теоретико-методологическом смысле почти полностью перешла на позиции западной социально-культурной антропологии, сохранив, к счастью, накопленный за долгие годы интерес к традиционной этнографии (полевые исследования среди различных народов-этносов мира) .

В этой связи встает вопрос: что же в окончательном остатке является основным предметом этнографии/этнологии/социально-культурной антропологии? Данная работа – очередная попытка ответить на этот вопрос. В этой трехголовой науке в сложном синтетическом единстве переплетены многие общественные науки, в частности – история, лингвистика, социология, философия, психология, политология, антропология, и даже теология. Этим своим качеством она похожа на научную дисциплину под названием «культурология», обязанную своим возникновением как отдельной научной дисциплины американскому антропологу неоэволюционисту Лесли Алвину Уайту .

Завершая работу, следует еще раз задать вопрос: что же все-таки такое этническое в социуме – феномен, который до сих пор представляет собой проблему, исследованию которой посвящено множество страниц в книгах, монографиях, статьях и других печатных формах? Исходя из написанного выше, самым рабочим вариантом в определении этого феномена может быть следующий: этнический феномен или собственно этническое в жизни людей есть многофакторное историко-культурное бытие социума и его представителей в определенных исторических рамках.Их начало– это конец этногенеза, их конец кроется в процессе деэтнизации нации .

Примечания См. об этом: Чешко 2016: 6–24 .

Я также использую этот термин, замечая при этом, что это не точный перевод на русский язык английского «ethnicity». В английском этот термин обозначает некий социально-культурный ориентир индивида, наряду с другими его социальными предпочтениями. И выражает он определенную личностную культурную идентичность. Для меня же «этничность» – это истоЗаринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 39 рико-культурное качество человека, принадлежащего к общности, коей является народ (его научный эквивалент – этнос). Именно поэтому для меня «этничность» ближе всего в русской терминологии соответствует слову «народность», о чем я уже писал ранее в статье «Социум – этнос – этничность – нация – национализм» (Заринов 2002: 3–31) .

Собственно, этим пафосом наполнена вся книга В.А. Тишкова «Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии». В ней ее автор выступает против теории этноса, отметая заодно и само понятие, обозначаемое термином “этнос” .

См.: Заринов И.Ю., 1997 .

А в обыденной жизни кажется нет ничего проще. Спросите любого человека, что такое народ? И он ответит, что это он, его мать, отец, его дети. Это все, кто говорит на том языке, на котором говорит он. Это все, кто его считает представителем того народа, к которому он себя причисляет .

Любопытным является тот факт, что, прочитав эту мою статью еще до опубликования, В.А. Тишков в целях оппонирования моим взглядам на природу этнического отдал в тот же номер означенного журнала, свою статью «О феномене этничности», которая была напечатана впереди моей статьи. С тех пор мы стоим на разных сторонах баррикады в понимании этнического феномена. Хотя справедливости ради надо сказать, что в последнее времянаши взгляды на эту проблему во многом сблизились .

Последнее и стало основным содержанием концепции этничности. Не этническая общность, а этнический человек встали во главу ее угла .

Таких, например, что в основе европейской культуры лежит древнейшее из древнейших племя «укров» .

Этим, видимо, объясняется определенная сакральность этнического феномена .

Можно предположить, что народы постепенно растворятся в нациях, чему будет способствовать интенсификация миграционных процессов и вызванная ими диаспоральная глобализация .

Он начался с возникновением национальных государств, в которых этническое содержание социума постепенно замещается национальным .

Этот период длился не одну тысячу лет .

Заметим, что это определение недалеко ушло от сталинского, которое некоторые исследователи стараются сдать в утиль, как, впрочем, и самого его автора. А между тем, творческое наследие Сталина вряд ли следует игнорировать. В нем можно найти немало здравого .

Здесь чудесным образом эта пятая составляющая при определении нации, против которой выступил Сталин, совпала с номером пункта о национальности в советских анкетах личности .

Здесь рассматриваемое нами явление не феномен, а ноумен .

Мне представляется, что само понятие «социум» применимо, начиная с момента возникновения этнического общества .

Вспомним в этой связи уже приводимую мысль С.В. Чешко: этническое «…может «проявляться повсюду, влиять на любые сферы жизни и деятельности человека, и в то же время его нигде нет» .

В одной из моих статей я уже писал, что в отечественной этнографии/этнологии доминирование исследований шло в такой последовательности: историческая этнография – этносоциология

– этнополитика .

Не будем забывать, что религия является важной стороной этнографических исследований .

Конечно в буржуазном обществе, в котором сильны уже атеистические тенденции, идущие параллельно с деэтнизацией, сакральность этнического феномена становится все меньше и меньше, в конечном счете приближаясь к нулю .

Как бы не было высоко организовано животное в социальном смысле, у него отсутствует культура в самом широком смысле этого слова .

Некоторые государства заявляют о своей моноэтничности, но это скорее желание, выдаваемое за действительность, которое преследует сугубо политические интересы .

Этому сюжету посвящено немало страниц в моей монографии «Поляки в диаспоре (сравнительная характеристика этнической истории польских диаспор в России, США и Бразилии)» .

Западная традиция в изучении этничности, о чем говорилось выше, но здесь стоит повторить

–  –  –

В этой связи немаловажным источником для понимания народа-этноса и самого этнического феномена являетсятеология .

Литература Арутюнов – Арутюнов С.А. Этничность – объективная реальность. URL: lektsii.org .

Бромлей 1973 – Бромлей Ю.В. Этнос и этнография. М.: Наука, 1973 .

Бромлей 1969 – Бромлей Ю.В. Этнос и эндогамия // Советская этнография, 1969. № 6 .

С. 84–91 .

Гелнер 1991 – Гелнер Э. Нация и национализм. М.: Наука,1991 .

Заринов 1999 – Заринов И.Ю. Время искать общий язык. Проблема интеграции этнических теорий и концепций // Этнографическое обозрение,1999. № 2. С. 3–18 .

Заринов 2010 – Заринов И.Ю. Поляки в диаспоре (Сравнительная характеристика этнической истории польских диаспор в России, США и Бразилии). М.: Наука, 2010 .

Заринов 1997 – Заринов И.Ю. Исторические рамки феномена этничности (по поводу статьи С.В. Чешко «Человек и этничность) // Этнографическое обозрение, 1997. № 3. С.21–31 .

Заринов 2002 – Заринов И.Ю. Социум – этнос – этничность – нация – национализм // Этнографическое обозрение, 2002. № 1. С. 3–29 .

Кант – Кант И. Априорные и апостериорные суждения // Русская историческая библиотека .

URL: rusist.com .

Поршнев 1972 – Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М.: Наука, 1972 .

Рыбаков 2000 – Рыбаков С.Е. О методологии исследования этнических феноменов // Этнографическое обозрение, 2000. № 5. С. 12–21 .

Рыбаков 1998 – Рыбаков С.Е.К вопросу о понятии «этнос»: философско-антропологический аспект // Этнографическое обозрение, 1998. № 6. С. 3–15 .

Рыбаков 2001 – Рыбаков С.Е. Философия этноса. М., 2001 .

Скворцов 1996 – Скворцов И.Г. Проблема этничности в социальной антропологии. СПб., 1996. 15 .

Сталин 2006 – Сталин И.В. / Сочинения. М., Тверь, 2006. Т. 2 .

Тишков 1997 – Тишков В.А. О феномене этничности // Этнографическое обозрение, 1997 .

№ 3. С. 3–21 .

Тишков – Тишков В.А. Этничность как форма социальной организации. URL: http://www .

valerytishkov.ru/cntnt/publikacii3/lekcii2/lekcii/etnichnost.html .

Тишков 1998 – Тишков В.А. Забыть о нации (пост-националистическое понимание национализма) // Вопросы философии, 1998. № 9 .

Философский словарь / Под. ред. И.Т. Фролова. М.: Политиздат, 1986 .

Философия И. Канта – Философия И. Канта: «вещь в себе», категорический императив .

URL: stadfiles.net .

Чешко 1994 – Чешко С.В. Человек и этничность // Этнографическое обозрение, 1994. № 6 .

С. 35–49 .

Чешко 2016 – Чешко С.В. О творческом наследии Ю.В. Бромлея // Вестник антропологии .

Новая серия, 2016. № 2 (34). С. 6–24 .

References Arutyunov S.A. Ehtnichnost’ – ob'ektivnaya real’nost’. URL: lektsii.org .

Bromlej Yu.V. Ehtnos i ehtnografiya. M.: Nauka, 1973 .

Bromlej Yu.V. Ehtnos i ehndogamiya. Sovetskaya ehtnografiya, 1969. No. 6. Pp. 84–91 .

Gelner Eh. Naciya i nacionalizm. M.: Nauka, 1991 .

Zarinov I.Yu. Vremya iskat’ obshchij yazyk. Problema integracii ehtnicheskih teorij i koncepcij .

Ehtnograficheskoe obozrenie, 1999. No. 2. Pp. 3–18 .

Заринов И.Ю. В который раз о предмете этнографии/этнологии 41 Zarinov I.Yu. Polyaki v diaspore (Sravnitel’naya harakteristika ehtnicheskoj istorii pol’skih diaspor v Rossii, SSHA i Brazilii). M.: Nauka, 2010 .

Zarinov I.Yu. Istoricheskie ramki fenomena ehtnichnosti (po povodu stat’i S.V. Cheshko «Cgelovek i ehtnichnost’»). Ehtnograficheskoe obozrenie, 1997. No. 3. Pp. 21–31 .

Zarinov I.Yu. Socium – ehtnos – ehtnichnost’ – naciya – nacionalizm. Ehtnograficheskoe obozrenie,

2002. No. 1. Pp. 3–29 .

Kant I. Apriornye i aposteriornye suzhdeniya. Russkaya istoricheskaya biblioteka. URL: rusist.com .

Porshnev B.F. O nachale chelovecheskoj istorii (Problemy paleopsihologii). M.: Nauka, 1972 .

Rybakov S.E. O metodologii issledovaniya ehtnicheskih fenomenov. Ehtnograficheskoe obozrenie,

2000. No. 5. Pp.12–21 .

Rybakov S.E. K voprosu o ponyatii «ehtnos»: filosofsko-antropologicheskij aspekt. Ehtnograficheskoe obozrenie, 1998. No. 6. Pp. 3–15;

Rybakov S.E. Filosofiya ehtnosa. M., 2001 .

Skvorcov I.G. Problema ehtnichnosti v social’noj antropologii. SPb., 1996. Pp. 15 .

Stalin I.V. Sochineniya. Moscow, Tver, 2006. Vol. 2 .

Tishkov V.A. O fenomene ehtnichnosti. Ehtnograficheskoe obozrenie, 1997. No. 3. Pp. 3–21 .

Tishkov V.A. Ehtnichnost’ kak forma social’noj organizacii. URL: http://www.valerytishkov.ru/cntnt/publikacii3/lekcii2/lekcii/etnichnost.html .

Tishkov V.A. Zabyt’ o nacii (post-nacionalisticheskoe ponimanie nacionalizma). Voprosy filosofii,

1998. No. 9 .

Filosofskij slovar’. I.T. Frolova (ed.). Moscow: Politizdat, 1986 .

Filosofiya I. Kanta: «veshch’ v sebe», kategoricheskij imperativ (stadfiles.net) .

Cheshko S.V. CHelovek i ehtnichnost’. Ehtnograficheskoe obozrenie, 1994. No. 6. Pp. 35–49 .

Cheshko S.V. O tvorcheskom nasledii Yu.V. Bromleya. Vestnik antropologii. Novaya seriya, 2016 .

No. 2 (34). Pp.6–24 .

I.Yu. Zarinov. Once again about the subject of ethnography/ethnology/socio-cultural anthropology .

The article once again explores the problems of science, which throughout its history has changed not only the name, but also the theoretical and methodological basis. Its subject and the phenomenology of its research are still in the center of discussions of various schools and trends .

–  –  –

В статье дана остеометрическая характеристика меотов, захороненных в могильниках Старокорсунского городища № 2 и могильнике № 3 городища хутора имени Ленина, датирующихся VI в. до н.э.–III в. н.э. Для проведения внутригрупповой сравнительной характеристики, весь исследуемый материал был разбит на две хронологические группы: IV–I вв. до н.э. и I–III вв. н.э .

Была проведена реконструкция среднего значения длины тела и дана оценка абсолютных величин отдельных признаков для всех изучаемых групп. Абсолютные значения продольных размеров длинных костей у мужчин IV–I вв. до н.э. характеризуются средними значениями, а для I–III вв. н.э. кости рук среднего размера, а кости ног – малого. Женские скелеты попадают в категорию малых. Условный показатель величины скелета для всех рассмотренных периодов показал некрупные тотальные размеры тела, также данный признак позволяет нам говорить об уменьшении размеров тела меотов с течением времени. При сравнении указателей платикнемии и платолении мужская часть двух сравниваемых периодов показала высокий уровень достоверности различий по данным признакам .

Ключевые слова: физическая антропология, остеология, остеометрия, меоты, Прикубанье .

Введение Население раннего железного века, проживавшее на территории Прикубанья и восточного побережья Азовского моря, в основном оседлое, изучается уже довольно давно и археологами, и палеоантропологами. Традиционно оно именуется «меотским», вследствие соотнесения данных археологии со сведениями античных авторов. Первое археологическое исследование грунтовых меотских могильников было проведено более ста лет назад, а первое их антропологическое описание появилось в работе Г.Ф. Дебеца «Палеоантропология СССР» (Дебец 1948). Большой вклад в изучение краниологических серий из меотских могильников был сделан сначала М.М. Герасимовой, а затем М.А. Балабановой (Герасимова 1976; Герасимова Абрамова Александра Николаевна – аспирант Волгоградского государственного университета г. Краснодара. Эл. почта: abramovasacha0902@gmail.com .

Абрамова А.Н. Сравнительная остеологическая характеристика меотов 43 и др. 1987; Балабанова 2013). На сегодняшний день существует целый ряд работ, посвященных разным аспектам антропологии меотского населения (Романова 1986;

Малышев, Медникова 1995; Балабанова 2005; Перерва 2005; Громов, Казарницкий 2014; Громов и др. 2015). Кроме того, следует упомянуть краткую публикацию по остеологии данного населения (Афанасьева 2013) .

Обширные остеологические серии, представляющие меотское население Прикубанья и хранящиеся в Археологической лаборатории Кубанского государственного университета, стали объектом специальных исследований автора и уже нашли свое отражение в предварительной статье (Абрамова 2017). В настоящей работе представлены результаты следующего этапа наших остеометрических исследований .

Целью работы является остеологическая характеристика меотского населения, захороненного в могильниках Старокорсунского городища № 2 и могильника № 3 городища хутора им. Ленина. Могильники датируются в широких пределах VI в. до н.э. – III в. н.э. Скелетные останки, происходящие из них, характеризуются в основном средней и плохой сохранностью, в силу чего комплексы первых двух столетий не вошли в работу. По этой причине описано лишь население IV в. до н.э. – III в. н.э .

Задачи исследования:

1. Охарактеризовать изменчивость продольных размеров длинных костей и пропорций скелета меотов Прикубанья, в том числе в хронологическом аспекте;

2. дать представление о степени массивности меотского населения как на уровне отдельных костей, так и всей скелетной системы в целом;

3. описать специализированные формы сечений длинных костей конечностей и провести сравнительную характеристику во временной динамике .

Материалы и методы Материалом для данного исследования послужили посткраниальные скелеты, которые были получены Краснодарской археологической экспедицией Кубанского государственного университета под руководством Н.Ю. Лимберис и И.И. Марченко в ходе работ на могильниках Старокорсунского городища № 2 (Западный и Восточный могильники) и могильнике № 3 городища хутора им. Ленина. Оба могильника являются грунтовыми и располагаются на северном берегу Краснодарского водохранилища, недалеко от станицы и хутора, название которых они носят. Обработаны серии, полученные в ходе раскопок 1987, 1989–1992, 1994, 1997, 1999, 2001–2005, 2008–2012 и 2015 гг. (могильник Старокорсунского городища № 2) и 2008–2011 гг .

(могильник городища № 3 хутора им. Ленина) .

Сначала, предполагалось весь материал разбить на три временных периода (IV– III вв. до н.э., II–I вв. до н.э. и I–III вв. н.э.), так как М.А. Балабанова, при изучении краниологических меотских серий из могильников Старокорсунского городища № 2 разделила суммарную серию именно таким образом (Балабанова 2013). Однако, из-за малочисленности и плохой сохранности изученных скелетов, относящихся к первым двум хронологическим отрезкам, было принято решение объединить их и, таким образом, сравнительная характеристика проводилась по двум временным группам: IV–I вв. до н.э. и I–III вв. н.э .

На сегодняшний день автором исследовано 126 мужских и 69 женских скелетов .

Были изучены как продольные, так и поперечные размеры длинных костей. Затем, Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) все полученные данные были распределены по предложенным хронологическим интервалам. Измерены 21 мужской и 18 женских скелетов IV–I вв. до н.э (таблица 2). Выборка скелетов I–III вв. н.э., более многочисленная, насчитывает 62 мужских и 21 женский скелет (таблица 3). Кроме того, для полноты картины представлены суммарные данные по всей серии (таблица 1). Это тем более важно, что часть погребений не имела инвентаря, позволяющего дать более узкую датировку, в силу чего они представлены только в суммарной серии. Данным обстоятельством объясняются различия в численности выборок .

Методика остеометрического исследования, использованная в работе соответствуют существующим в отечественной физической антропологии традиции, в основе которой работа, опубликованная Р. Мартином (Грязнов, Руденко 1925; Алексеев 1966; Martin 1928). Реконструкции длины тела и все оценки проведены по правой стороне скелета.

Оценка абсолютных величин отдельных признаков проводилась по недавно предложенным таблицам остеометрических констант (Пежемский 2011:

183). Для оценки достоверности различий был применен парный t-критерий Стьюдента, там, где это позволяло количество наблюдений (Лакин 1973: 101). Для описания тотальных размеров тела использовался условный показатель величины скелета, который рассчитывается как простая сумма наибольших длин плечевой, лучевой, бедренной костей и полной длины большой берцовой (Пежемский 2011: 188). Остеологическая длина конечностей еще один признак, который позволяет нам судить о морфологии скелета (Бунак 1961; Мамонова 1986; Пежемский 2011: 193–198). И условный показатель величины скелета, и остеологическая длина конечностей оценивались по параметрам межгрупповой изменчивости, рассчитанным Д.В. Пежемским (Пежемский 2011: 190, 193) .

Характеристика продольных размеров Продольные размеры длинных костей конечностей для объединенной выборки характеризуются средними величинами для костей рук и малыми для костей ног в мужской части выборки и малыми величинами тех и других – в женской (таблица 1). Если же рассмотреть материал отдельно, по выделенным периодам, то мужские скелеты IV–I вв. до н.э. описываются средними категориями размеров костей, а женские скелеты – малыми и очень малыми (таблица 2). Абсолютные значения продольных размеров костей скелетов I–III вв. н.э. в женской части выборки характеризуются очень малыми величинами, в то время как у мужских скелетов кости рук среднего размера, а кости ног – малого (таблица 3) .

Таблица 1 Морфологическая характеристика длинных костей меотов Прикубанья IV в. до н.э. – III вв. н.э. (правая сторона)

–  –  –

Характеристика массивности Плечевые кости мужских скелетов характеризуются как среднемассивные. Для женской же части выборки, характерны менее массивные кости, причем значение указателя массивности плечевой кости для обоих периодов показывает достоверное различие на 95% уровне значимости (таблицы 4, 5). Указатель платолении показывает среднее соотношение диаметров верхней части диафиза локтевых костей (эуроления) для всех изучаемых выборок как мужских, так и женских. Однако, мужская часть двух рассматриваемых периодов показывает достоверные различия данного признака на 90% уровне значимости. Указатель уплощенности верхней части диафиза бедренных костей указывает на платимерию как для мужской, так и для женской серий во всех рассматриваемых хронологических отрезках, то есть заметное уплощение подвертельной области в сагиттальном направлении. Уровень различия данного признака не достигает статистической значимости. Кости ног мужских скелетов более массивные, чем кости ног женских, хотя обе эти группы характеризуются средними значениями указателей массивности. Указатель пилястрии характеризует форму сечения бедренной кости, как имеющую слабо развитый общий контур и шероховатую линию. Данный признак также показывает недостоверное различие для двух временных периодов. Форма диафиза большой берцовой кости на уровне питательного отверстия и у мужчин, и у женщин характеризуется мезокнемией, хотя в мужской выборке I–III вв. н.э. это значение находится на верхней границе интервала и близко к эурикнемии. Мужская выборка двух изучаемых периодов показывает достоверное различие указателя платикнемии на 90% уровне значимости .

Таблица 4 Указатели массивности и сечений длинных костей меотов Прикубанья (правая сторона); мужские скелеты

–  –  –

Интермембральный указатель в мужской части выборки не показывает временной динамики для выделенных периодов. Это происходит от того, что с течением времени остеологическая длина ноги и остеологическая длина руки у мужчин равномерно уменьшаются. И во всех рассматриваемых временных отрезках позволяет говорить о несколько удлиненной верхней конечности по отношению к нижней. У женских же скелетов в более раннем периоде верхняя конечность по отношению к Абрамова А.Н. Сравнительная остеологическая характеристика меотов 49

–  –  –

Судя по берцово-бедренному указателю, и для суммарной выборки, и для разделенных по периодам, характерна несколько удлиненная голень по отношению к бедру. Однако, наиболее длинной голенью описываются меоты IV–I вв. до н.э., что согласуется с их большей высокорослостью .

Луче-плечевой указатель для мужской части выборки является очень стабильным во времени признаком. Все три рассматриваемых совокупности очень близки к среднемировому значению указателя. У женщин же это значение несколько ниже, что говорит об укороченном предплечье .

Плече-бедренный указатель характеризует мужские скелеты всех временных периодов как имеющие удлиненное плечо. Женские же скелеты объединенной выборки и выборки раннего периода характеризуются средним значением данного признака и только для периода I–III вв. н.э. мы можем наблюдать несколько удлиненное плечо по отношению к бедру, однако это происходит за счет эпохальной тенденции к укорочению бедра .

Если судить по луче-берцовому указателю, то мужская часть выборки, относящаяся к IV–I вв. до н.э., обладает удлиненным предплечьем, в то время как остальные рассматриваемые группы мужских скелетов по данному признаку очень близки к среднемировому значению. Женские скелеты для всех временных периодов, характеризуются укороченным предплечьем по отношению к длине голени .

Условный показатель величины скелета (УПВС) составляет у мужчин 1321,8 мм для совокупной выборки, что несколько ниже среднемирового его значения и показывает некрупные тотальные размеры тела (таблица 6). Если же мы рассмотрим изменчивость УПВС по выделенным периодам, то можем отметить, что данное значение для обеих групп ниже среднего общемирового, но для периода IV–I вв. до н.э. оно несколько выше, чем для периода I–III вв. н.э., что позволяет предположить уменьшение тотальных размеров тела в изучаемой группе с течением времени. УвеВестник антропологии, 2018. № 2 (42)

–  –  –

Для реконструкции длины тела были использованы шесть формул разных авторов, разработанных на остеологических материалах по низкорослым популяциям (Пежемский 2011: 107). Были привлечены формулы П. Стивенсона, А. Фудзии, С .

Хеновеса, С. Ната и П. Бадкура, К. Пирсона и А. Ли, Нуниш ди-Мендонса (Stevenson 1929: 310; Fujii 1960; Kouchi 1987: 26; Genovs 1967: 76; Nath, Badkur 2002: 112;

Pearson, Lee 1897; Pearson 1899; N. de Mendona 2000: 43). Реконструкция проводилась только по бедренным костям, так как показано, что именно этот способ восстановления длины тела является наиболее оптимальным (Пежемский 2011: 124) .

Средняя длина тела для обобщенной выборки у мужчин реконструируется в интервале 160–162 см, а у женщин – 150–152 см (таблица. 8). Если же рассмотреть материал по хронологическим периодам, то хорошо видно, что наибольшее значение длины тела характерно для более раннего периода как в мужской, так и в женской частях выборки .

Таблица 8 Длина тела меотов Прикубанья, реконструированная по бедренным костям

–  –  –

Заключение

1. Продольные размеры длинных костей конечностей для мужской части выборки IV–I вв. до н.э. характеризуются средними значениями. Для I–III вв. н.э. у мужских скелетов кости рук среднего размера, а кости ног – малого. Женские скелеты характеризуются малыми и очень малыми размерами .

2. Условный показатель величины скелета для всех рассмотренных периодов показывает некрупные тотальные размеры тела. Однако, для периода IV–I вв. до н.э .

характерно большее значение УПВС по сравнению с выборкой I–III вв. н.э., почему мы можем судить об уменьшении размеров тела меотов с течением времени;

3. При сравнении двух мужских выборок IV–I вв. до н.э. и I–III вв. н.э. по значениям указателей платикнемии и платолении с использованием t-критерия Стьюдента было установлено достоверное различие обеих групп по данным признакам .

Указатели же пилястрии и платимерии показали недостоверные различия для обоих хронологических периодов .

Абрамова А.Н. Сравнительная остеологическая характеристика меотов 53 Благодарности Пользуясь случаем, автор выражает благодарность кандидату биологических наук, старшему научному сотруднику НИИ и Музея антропологии МГУ Д.В. Пежемскому за помощь в освоении методики остеометрических исследований .

Литература Абрамова 2017 – Абрамова А.Н. Остеологическая характеристика меотов Прикубанья IV в .

до н.э. – III в. н.э. // Вестник антропологии, 2017. № 2 (38). С. 5–19 .

Алексеев 1966 – Алексеев В.П. Остеометрия. Методика антропологических исследований. М., 1966 .

Афанасьева 2013 – Афанасьева А.О. Антропологические особенности населения Кобяково городища I–III вв. н.э. по данным остеометрии // Население Юга России с древнейших времен до наших дней (Донские антропологические чтения). Ростов-на-Дону, 2013. С. 57–58 .

Балабанова 2005 – Балабанова М. А. Половозрастная структура Прикубанского меотского могильника IV в. до н. э. // Четвертая Кубанская археологическая конференция. Краснодар, 2005. С. 4–9 .

Балабанова 2013 – Балабанова М.А. Антропология меотского населения Кубани (по материалам могильника Старокорсунского городища № 2) // Шестая международная Кубанская археологическая конференция: Материалы конференции. Краснодар, 2013. С. 21–25 .

Бунак 1953 – Бунак В.В. Черепа из склепов горного Кавказа в сравнительно-антропологическом освещении // Сборник Музея антропологии и этнографии, 1953. Т. 14 .

Бунак 1961 – Бунак В.В. Соотношение длины сегментов и полная длина тела по измерениям на скелетах (сравнительная характеристика двух групп) // Вопросы антропологии, 1961 .

№ 7. С. 41–65 .

Герасимова 1976 – Герасимова М.М. Краниологические материалы из меотских могильников Прикубанья // Советская этнография, 1976. № 5. С. 107–113 .

Герасимова и др. 1987 – Герасимова М.М., Рудь Н.М., Яблонский Л.Т. Антропология античного и средневекового населения Восточной Европы. М., 1987 .

Громов, Казарницкий 2014 – Громов А.В., Казарницкий А.А. К палеодемографии меотов (по материалам могильника городища Елизаветинское II) // Радловский сборник: Научные исследования и музейные проекты МАЭ РАН в 2013 г. СПб., 2014. C. 10–18 .

Громов и др. 2015 – Громов А.В., Казарницкий А.А., Лунев М.Ю. Меотские могильники: палеодемография и краниология // Записки ИИМК. СПб., 2015. № 2. С. 156–175 .

Грязнов, Руденко 1925 – Грязнов М.П., Руденко С.И. Инструкция для измерения черепа и костей человека. Л., 1925 .

Дебец 1948 – Дебец Г.Ф. Палеоантропология СССР. М.; Л., 1948 .

Лакин 1973 – Лакин Г. Ф. Биометрия. М., 1973 .

Малышев, Медникова 1995 – Малышев А.А., Медникова М.Б. Население Цемесской долины в римское время по данным археологии и палеодемографии. // Российская археология, 1995. № 4. С. 125–135 .

Мамонова 1986 – Мамонова Н.Н. Опыт применения таблиц В.В. Бунака при разработке остеометрических материалов // Проблемы эволюционной морфологии человека и его рас .

М., 1986. С. 21–33 .

Пежемский 2011 – Пежемский Д.В. Изменчивость продольных размеров трубчатых костей человека и возможности реконструкции телосложения: диссертация... кандидата биологических наук: 03.03.02 / Пежемский Д.В.; [Место защиты: Моск. гос. ун-т им. М.В .

Ломоносова]. М, 2011 .

Перерва 2005 – Перерва Е.В. К вопросу о некоторых антропологических особенностях меотского населения, оставившего могильники Старокорсунского городища № 2 (палеоВестник антропологии, 2018. № 2 (42) патологический аспект) // Четвертая археологическая конференция: Тезисы и доклады .

Краснодар, 2005. С. 208–211 .

Рогинский, Левин 1978 – Рогинский Я.Я., Левин М.Г. Антропология. М., 1978 .

Романова 1986 – Романова, Г.П. Демографический анализ палеоантропологических материалов могильника Лебеди III // Археологические открытия на новостройках: древности Северного Кавказа (материалы работ Северо-кавказкой экспедиции). М., 1986. Вып. 1. С. 195–203 .

Fujii 1960 – Fujii A. On the relation of long bone lengths of limbs to stature // Juntendo Daigaku Taiiku Gakubu Kiyo. 1960. Vol. 3. Pp. 49–61, 44–91 .

Genovs 1967 – Genovs S. Proportionality of the long bones and thier relation of stature among Mesoamericans // AJPA, 1967. Vol. 26. Pp. 67–78 .

Kouchi 1987 – Kouchi M. Which Equations Should be Used to Estimate the Stature of Ancient Japanese Populations? // Bulletin of the National Science Museum (Tokyo), 1987. Ser. D – Anthropology. Vol. 13. Pp. 21–46 .

Martin 1928 – Martin R. Lehrbuch der Anthropologie in Systematischer darstellung. Bd. II. Kraniologie. Osteologie. Jena, 1928 .

Mendona 2000 – Mendona M.C. de Estimation of Height from the Length of Long Bones in a Portuguese Adult Population // AJPA, 2000. Vol. 112. Pp. 39–48 .

Nath, Badkur 2002 – Nath S., Badkur P. Reconstruction of Stature from Long Bone Lengths // Anthropology: Trends and Applications – Anthropologist, 2002. Sp. Issue, № 1. Pp. 109–114 .

Pearson 1899 – Pearson K. Mathematical contributions to the theory of evolution. V. On the reconstruction of the stature of prehistoric races // Phil. Transact. R. Soc., 1899. Ser. A. Vol. 192 .

Pp. 169–244 .

Pearson, Lee 1897 – Pearson K., Lee A. Mathematical contributions to the theory of evolution. On the relative variation and correlation in civilised and uncivilised races // Proc. R. Soc,, 1897 .

Vol. 61. № 378. Pp. 343–357 .

Stevenson 1929 – Stevenson P.H. On racial differences in stature long bone regression formulae, with special reference to stature reconstruction formulae for the Chinese // Biometrika, 1929 .

Vol. 21. Pp. 303–318 .

References Abramova A.N. Osteologicheskaia kharakteristika meotov Prikuban’ia IV vek do nashei ery – III veka nashei ery. Vestnik antropologii, 2017. No. 2 (38). Pp. 5–19 .

Alekseev V.P. Osteometriia. Metodika antropologicheskikh issledovanii. Moscow, 1966 .

Afanaseva A.O. Antropologicheskie osobennosti naseleniia Kobiakovo gorodishcha I-III vv. n.e .

po dannym osteometrii. Naselenie Iuga Rossii s drevneishikh vremen do nashikh dnei (Donskie antropologicheskie chteniia). Rostov-na-Donu, 2013. Pp. 57–58 .

Balabanova M. A. Polovozrastnaia struktura Prikubanskogo meotskogo mogil’nika IV v. do nashei ery. Chetvertaia Kubanskaia arkheologicheskaia konferentsiia. Krasnodar, 2005. Pp. 4–9 .

Balabanova M.A. Antropologiia meotskogo naseleniia Kubani (po materialam mogil’nika Starokorsunskogo gorodishcha no. 2). Shestaia mezhdunarodnaia Kubanskaia arkheologicheskaia konferentsiia: Materialy konferentsii. Krasnodar, 2013. Pp. 21–25 .

Bunak V.V. Cherepa iz sklepov gornogo Kavkaza v sravnitel’no-antropologicheskom osveshchenii .

Sbornik Muzeia antropologii i etnografii, 1953. Vol. 14 .

Bunak V.V. Sootnoshenie dliny segmentov i polnaia dlina tela po izmereniiam na skeletakh (sravnitel’naia kharakteristika dvukh grupp). Voprosy antropologii, 1961. No. 7. Pp. 41–65 .

Gerasimova M.M. Kraniologicheskie materialy iz meotskikh mogil’nikov Prikuban’ia. Sovetskaia etnografiia, 1976. No. 5. Pp. 107–113 .

Gerasimova M.M., Rud’ N.M., Iablonskii L.T. Antropologiia antichnogo i srednevekovogo naseleniia Vostochnoi Evropy. Moscow, 1987 .

Gromov A.V., Kazarnitskii A.A. K paleodemografii meotov (po materialam mogil’nika gorodishcha Абрамова А.Н. Сравнительная остеологическая характеристика меотов 55 Elizavetinskoe II). Radlovskii sbornik: Nauchnye issledovaniia i muzeinye proekty MAE RAN v 2013 g. St. Petersburg, 2014. Pp. 10–18 .

Gromov A.V., Kazarnitskii A.A., Lunev M.Iu. Meotskie mogil’niki: paleodemografiia i kraniologiia .

Zapiski IIMK. St. Petersburg, 2015. No. 2. Pp. 156–175 .

Griaznov M.P., Rudenko S.I. Instruktsiia dlia izmereniia cherepa i kostei cheloveka. Leningrad, 1925 .

Debets G.F. Paleoantropologiia USSR. Moscow; Leningrad, 1948 .

Lakin G. F. Biometriia. Moscow, 1973 .

Malyshev A.A., Mednikova M.B. Naselenie Tsemesskoi doliny v rimskoe vremia po dannym arkheologii i paleodemografii.. Rossiiskaia arkheologiia, 1995. No. 4. Pp. 125–135 .

Mamonova N.N. Opyt primeneniia tablits V.V. Bunaka pri razrabotke osteometricheskikh materialov .

Problemy evoliutsionnoi morfologii cheloveka i ego ras. Moscow, 1986. Pp. 21–33 .

Pezhemskii D.V. Izmenchivost’ prodol’nykh razmerov trubchatykh kostei cheloveka i vozmozhnosti rekonstruktsii teloslozheniia: dissertatsiia... kandidata biologicheskikh nauk: 03.03.02 .

Pezhemskii D.V.; [Mesto zashchity: Mosk. gos. un-t im. M.V. Lomonosova]. Moscow, 2011 .

Pererva E.V. K voprosu o nekotorykh antropologicheskikh osobennostiakh meotskogo naseleniia, ostavivshego mogil’niki Starokorsunskogo gorodishcha no 2 (paleopatologicheskii aspekt) .

Chetvertaia arkheologicheskaia konferentsiia: Tezisy i doklady. Krasnodar, 2005. Pp. 208–211 .

Roginskii Ia.Ia., Levin M.G. Antropologiia. Moscow, 1978 .

Romanova, G.P. Demograficheskii analiz paleoantropologicheskikh materialov mogil’nika Lebedi III. Arkheologicheskie otkrytiia na novostroikakh: drevnosti Severnogo Kavkaza (materialy rabot Severo-kavkazkoi ekspeditsii). Moscow, 1986. No. 1. Pp. 195–203 .

A.N. Abramova. Comparative osteometric characteristic of Kuban Meotians in VI century BC – III АD .

The article provides preliminary evidence of the characteristics osteometric of Meotians, who were buried in the cemeteries of Starokorsunskaya settlement and the cemetery № 2, № 3, Lenin settlement, dating from the VI century BC–III АD.

For carrying out the intragroup comparative characteristics, the material was divided into two chronological groups:

IV–I centuries BC and I–III AD. The mean value of the body length was reconstructed and the absolute values of the individual characteristics for all studied groups were estimated .

Absolute values of the longitudinal dimensions of long bones of men in IV–I centuries BC are characterized by average values, and for the I–III centuries AD the bones of the hands are medium in size, and the bones of the legs are small. Female skeletons fall into the category of small ones. The conditional indicator of the size of the skeleton for all examined periods showed small size of the body, and this feature allows us to talk about decreasing the body size of meots over time. When comparing the indexes of plaktinemia and platolenia, the male part of two compared periods showed significant differences according to these characteristics .

–  –  –

Работа посвящена исследованию антропологического материала из средневековых некрополей горного Крыма, располагавшихся в пещерах Бин-Баш-Коба на плато горы Чатырдаг и Сюндюрлю-Коба в районе Байдарской долины в юго-западном Крыму. Памятники были известны с первой четверти XIX века, тем не менее вопрос этнокультурной атрибутации населения, оставившего столь специфические объекты, остается открытым, проблема осложняется их длительным тотальным расхищением. Современная датировка некрополей в пределах X–XIII вв. Вероятно, их оставили обособленные от основного массива населения региона коллективы, занимавшиеся подвижным скотоводством в горной местности и сохранявшие в окружении христианизированного населения Таврики приверженность языческим воззрениям. Материалы музейных антропологических коллекций, собранные исследователями XIX в., были объединены автором в небольшую краниологическую серию, проанализированную в настоящей публикации. Результаты антропологического исследования подтверждают специфичность материала и позволяют предположить его связь с носителями салтовской культуры и средневековым кочевым населением Причерноморья .

Ключевые слова: краниология, салтовская культура, этнокультурная атрибутика, Крым, Таврия .

Феномен крымских пещерных некрополей или скальных погребений привлекал внимание исследователей и любопытствующих туристов уже в первой четверти XIX столетия. Без их описания не обходилось ни одно из популярных изданий, претендовавших на полноту сведений о полуострове, следует отметить и сложившуюся вокруг них богатую фольклорную традицию (рис. 1) .

На современном этапе исследования среди крымских объектов такого рода выделяется две группы по особенностям морфологии и локализации. Первую составляют пещеры, содержащие, как правило, немногочисленные человеческие останки и синхронные им культурные отложения, расположенные вблизи стационарных поселений. В основном это комплексы относятся к эпохе раннего железа – «кизил-кобинского» и «римского» времени .

Иванов Алексей Валериевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института Археологии Крыма г. Севастополя. Эл. почта: ivav@yandex.ru .

Иванов А.В. Антропологический материал из пещерных некрополей 57

Рис. 1. В Туакской пещере. Литография Ф.И. Гросса 1846 г .

Вторая группа представлена карстовыми полостями с относительно большим количеством антропологического материала находящиеся в местах, удобных для устройства сезонных пастушеских стоянок – в близости от пастбищ яйлы, недалеко от перевалов и источников воды. К данной группе исследователи относят Бин-Баш-Кобу, Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) Сюндюрлю-Кобу и Туакскую пещеры. Излишняя популярность этих памятников привела их в плачевное состояние еще до начала исследований. Тем не менее, определенная толика внимания профессиональных исследователей им таки досталась .

Бин-Баш-Коба (тысячеголовая – тюркское) исследовалась в 1881 г. К.С. Мережковским; в 1947г. пещеру осматривал Е.В. Веймарн, отметивший значительное количество антропологического материала и его хорошую сохранность; в 1952 г .

Комплексная карстовая экспедиция АН УССР (Домборовский1966: 45); в 2005 г .

Алуштинским отрядом Горно-Крымской экспедиции КФ ИА НАНУ (Лысенко, Тесленко, 2006: 222–223) .

Первоисследователь Туакской (бытовавшее название пешеры Фулл – гнездо – греческое) пещеры П.И. Кёппен 1828г. (Кеппен 1819: 220–249; 1828: 135), обнаружил в ней более двух десятков человеческих черепов и другие останки. Судя по публикации, раскопок он не проводил, из чего можно заключить, что антропологический материал (во всяком случае, изрядная его часть) залегал на поверхности пола пещеры. 1911 г. А.А. Крубер выполнил глазомерную съемку пещеры. В 1963 г. в Туакской проводились работы Комплексной карстовой экспедиции АН УССР (найдены «кости, керамика, орудия эпохи бронзы и времени раннего железа наряду со следами раннего средневековья») (Домбровский 1966: 45; Дублянский, Гончаров 1970: 14) .

В 2005 г. Алуштинским отрядом Горно-Крымской экспедиции осуществлен осмотр памятника, сопровождавшийся сбором подъемного материала (Лысенко, Тесленко 2005: 48–49, 161–162, рис. 157–160) .

Расположенную в юго-западном Крыму на водоразделе между Байдарской и Бельбекской долинами пещеру Сюндюрлю-Коба (потухшая пещера – тюркское) в начале 90-х годов XIX в. посетил Н.А. Головкинский, передавший затем найденные им части человеческого черепа в музей. В 1907 г. объект осмотрел Н.И. Репников, отметивший наличие здесь многочисленного антропологического материала, залегавшего на поверхности (Репников 1909: 122). В 1936 году пещеру изучала (посредством шурфовки) Крымская палеолитическая экспедиция, при этом сверху были найдены человеческие кости и «современная керамика», а из шурфа извлечен железный наконечник копья (Трусова 1940: 300). Позже (в 60-х годов ХХ в.) здесь вновь проводились разведочные работы, позволившие исследователям предположить, что пещера использовалась в VIII–X вв. н.э. как жилище (Домбровский 1974: 19; Дублянский 1977: 90). По другой версии в Сюндюрлю-Кобе находилось средневековое «культовое» сооружение (Дублянский 1997: 29) .

На современном этапе исследований памятники интерпретируются в качестве своеобразных склепов, принадлежавших родовым коллективам, занимавшимся подвижным скотоводством (Лысенко 2003: 87, 97–99). Можно считать установленным, что время функционирования рассматриваемых некрополей относится к средневековому времени, однако детали их хронологии остаются во многом невыясненными. Применительно к Бин-Баш-Кобе усматривается два хронологических горизонта IX и XIII вв., погребения в Туакской пещере в целом признаются синхронными, но предварительно датируются в широком диапазоне X(?)–XIII вв., в многослойном памятнике Сюндюрлю-Коба, погребения связываются с его верхними горизонтами, датируемыми IX–X (XV?) вв .

Остается открытым и вопрос об этнокультурной атрибутации населения оставившего столь специфические для региона спелеоархеологические комплексы. Есть осноИванов А.В. Антропологический материал из пещерных некрополей 59 вания полагать, что это были обособленные от основного массива населения региона коллективы. Вероятно, основу их хозяйственной деятельности составляло подвижное скотоводство в горной местности. Анализ немногочисленных артефактов указывает на возможные связи с «салтовской» или «половецкой» культурной традицией. Особенности погребальной практики позволяют предполагать, что в окружении христианизированного населения Таврики они сохраняли верность неким языческим воззрениям .

При ограниченной информативности имеемого археологического материала весьма полезные данные могли быть получены в результате антропологического исследования рассматриваемой группы населения средневекового Крыма. Антропологический материал, как следует из описаний, находившийся непосредственно на поверхности или залегавший в самом верхнем слое напластований, в первую очередь и подвергался расхищению и уничтожению на протяжении многих десятилетий. До недавнего времени представлялось, что антропологические артефакты из рассматриваемых памятников, в свое время и создавшие им популярность, безвозвратно утрачены, представлялась маловероятной и возможность получения новых материалов в ходе современных изысканий, особенно после того как пещеры подверглась грабительским раскопкам последних десятилетий .

Следует отметить, что некогда, в распоряжении А.П. Богданова имелась, и была исследована серия из пяти черепов (2 мужских; 3 женских) из Бин-Баш-Кобы. По его свидетельству они были получены Комитетом антропологической выставки «от различных лиц» (Богданов 1886: 133, 139, 143–144). Два из них были доставлены действительным членом Московского общества естествоиспытателей В.В. Марковниковым, опубликовавшим небольшое сообщение по данному вопросу (Марковников 1876: 43–44). Представляется весьма печальным, что «московская коллекция»

по-видимому не сохранилась .

Тем более приятным для автора событием стало выявление некоторого количества антропологического материала, представляющего крымские пещерные некрополи Бин-Баш-Коба и Сюндюрлю-Коба в фондах музея Антропологии и Этнографии им. Петра Великого (Кунсткамеры) РАН в Санкт-Петербурге. Примечательно, что до настоящего времени они не привлекали внимания исследователей .

Некрополь в пещере Бин-Баш-Коба представлен серией из шести черепов, собранных в XIX в. Можно сказать, что рассматриваемая коллекция имеет определенное «мемориальное» значение как свидетельство раннего этапа исследования крымских древностей: череп № 4613-1 в 1860 г. поступил в собрание Кунсткамеры в качестве дара от П.И. Кеппена; № 5560-1 в 1871 г. был передан К.Ф. Кесслером;

остальные четыре черепа (5013–1 – 5013–4) поступили в коллекцию от доктора Гарднера в 1860 г. Седьмой череп из Бин-Баш-Кобы, также из сборов XIX в., обнаружился в фондах Ялтинского Историко-литературного музея (инв. № 703/44). Два черепа 5483–1, 5483–2, представляющих некрополь в пещере Сюндюрлю-Коба поступили в 1937 г. от Е.В. Жирова. Представлялось весьма соблазнительным увеличить количество измеренных индивидов, добавив данные, полученные некогда А.П. Богдановым, но по размышлению, не вполне представляя особенности практиковавшейся в те годы методики измерений, автор от этой идеи с сожалением отказался .

Сразу отметим, что черепа из Бин-Баш-Кобы и Сюндюрлю-Кобы весьма сходны морфологически; дальнейшие краниометрические исследования только подтвердили визуальные наблюдения. Исходя из малочисленности материала, а также учиты

–  –  –

Население, оставившее рассматриваемые пещерные некрополи европеоидное .

Как главную особенность серии следует рассматривать его гиперграцильность и весьма слабо выраженный половой диморфизм (таблица 1, 2)1. Коэффициент полового диморфизма занижен в сравнении со средними значениями практически по всем признакам, что в сочетании с малыми линейными размерами как женских, так и мужских черепов, представляется совершенно нехарактерным для крымских серий рассматриваемого времени. Не менее примечательна однородность серии – все исследованные черепа характеризуются сходным морфологическим типом и близкими размерными характеристиками, о чем свидетельствуют рассчитанные параметры для большинства признаков женской выборки .

По черепному указателю серия резко брахикранна (8/1 – 83.47). Единственный женский череп (5013–2) характеризуется мезокранией, впрочем, при достаточно высоком значении указателя (77.8). Высотно-продольный и продольно – поперечный указатели характеризуют черепную коробку как средневысокую. Лоб умеренно-покатый, у женщин близкий к вертикали, затылок среднеширокий. Лицо ортогнатное .

Высота лицевого отдела (67.0) и его ширина на верхнем и среднем уровнях (100.5;

90.22 соответственно) на границе малых – средних величин. По верхнему лицевому указателю лицо средневысокое – (48/45 – 52.66) – соответствующее категории мезен. Скуловой диаметр более вариабелен – средний для мужчин и большой для женщин (127.33), впрочем, значения и для данного признака в пределах средних .

Величины NM (139,73; 142,62) и ZM (131,07; 132,95) углов свидетельствуют об умеренной горизонтальной профилировке лицевого отдела в сочетании с относительно небольшой глубиной клыковой ямки (3.13). Переносье по симотическому (41.58) и дакриальному указателям (46.53) средневысокое. Нос невысокий (47.78), по указателю мезоринный (54/55 – 52, 75), слабовыступающий (21.4) – что является еще одной особенностью рассматриваемой серии в сравнении с синхронными крымскими материалами. Глазницы относительно небольших линейных размеров (39.3 – 32.11) соответственно, по указателю мезоконхные (52/51 – 81, 46) .

К сожалению, имеющийся материал явно недостаточен для проведения корректного внутригруппового анализа методами многомерной статистики. Положение же серии в поле ГК (метод главных компонент) по результатам межгруппового сопоставления представляется весьма примечательным. В межгрупповом анализе представлено 54 крымских антропологических серий от периода раннего железного века до позднего средневековья (таблица 3) .

Для мужской части выборки ГК 1 и ГК 2 в сумме описывают около 40% изменчивости. Основные нагрузки ГК 1 приходятся на поперечный диаметр черепной короб

–  –  –

локальных антропологических типов на протяжении всего периода средневековья. Отметим, что формирование населения раннесредневекового Крыма связывается с миграционными процессами периода Великого переселения народов (Айбабин, Герцен, Храпунов 1993:

214-216) и появлением на полуострове алано-готского культурного компонента, впрочем, антропологические материалы не указывают на радикальные изменения населения региона и скорее свидетельствуют о сохранении антропологичесх типов предшествующего исторического периода (Иванов 2009: 20-23). Ключевую роль в формировании антропологического облика средневековой народности, населявшей горный Крым в средневизантийское время сыграли масштабные миграции носителей салтово-маяцкой культурной традиции из сопредельных регионов Причерноморья и Приазовья, возможно и Предкавказья в период господства на территории Крыма Хазарского каганата, и соответственно распространение характерных для них антропологических типов (Иванов 2004: 213–215, Ефимова 2005: 53) .

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42)

–  –  –

быть община, «патронимия» организованная по кровно-соседскому принципу. Соответственно для пастушеских кланов оставивших некрополи в пещерах Сюндюрлю-Коба и Туакской территорией хозяйственной деятельности мог быть водораздел между Байдарской и Бельбекской долинами с выходом на плато Ай-Петри и соответственно Караби-Яйла. Весьма похоже, что антропологические данные подтверждают данное предположение и могут свидетельствовать не только о морфологической близости оставившего данный некрополь населения на уровне выявленного специфического антропологического типа, но возможно и об их родственных связях .

Особенно эффектным стал бы вывод о таких отношениях между группами, оставившими географически удаленные некрополи в Бин-Баш-Кобе и Сюндюрлю-Кобе, и предварительные данные опять же не противоречат этому, однако материала для окончательных выводов явно недостаточно. Возможно для имеющейся краниологической серии были бы полезны дополнительные исследования распределения частот дискретно варьирующих признаков .

В заключение отметим, что тема работы получила некоторые перспективы: в 2015 г. был открыт новый памятник рассматриваемой группы в пещере Белянского в районе перевала Шайтан-Мердвен, в настоящее время получен материал, представляющий одно погребение, индивида () юношеского возраста .

Примечания Индивидуальные измерения черепов из могильников Эски-Кермена опубликованы Г.Ф. Дебецем (Дебец 1949: 354–371) мы рассматриваем их как четыре серии соответствующие хронологическим этапам истории поселения и особенностям его топографии: катакомбы (VII–IX вв.) характеризующая догородской период истории поселения функционировавшего как пограничная византийская крепость с гарнизоном из местных жителей–федератов, связанных культурными традициями с алано-готского круга; усыпальницы и грунтовые могилы некрополя – (конец IX–X вв.), связанные с периодом формирования городского поселения в постхазарское время, усилением политического и культурного влияния Византии и финального этапа христианизации местного населения и серии из некрополей при базилике и городских квартальных храмов представляющие население малого провинциально-византийского города XI–XIII вв .

Могильник Лучистое – обширный раннесредневековый некрополь вблизи одноименного села в Алуштенском районе. Функционировал в V–X вв. Исследователь памятника А.И. Айбабин связывает его с аланской культурной традицией. Антропологический материал опубликован (Радочин 2002: 119–135; 2006: 184–236) Никитский сельский некрополь XI–XIIIв. находится на южном берегу Крыма, у одноименного населенного пункта. Исследовался Е.А. Паршиной. Антропологический материал обработан автором, не опубликован .

Мангуш совр. с. Прохладное Бахчесарайского р-на. некрополь местной христианской общины XVI–XVII вв. Материал обработан автором не опубликован .

Литература Айбабин 1991 – Айбабин А.И. Основные этапы истории городища Эски-Кермен // МАИЭТ .

Симферополь, 1991. Вып. II .

Айбабин и др. 1993 – Айбабин А.И., Герцен А.Г., Храпунов И.Н. Основные проблемы этнической истории Крыма // МАИЭТ. Симферополь, 1993. Вып. III .

Баранов 1990 – Баранов И.А. Таврика в эпоху раннего средневековья. Киев, 1990 .

Богданов 1884 – Богданов А.П. О черепах из Крымских могил, могил Херсонеса и Инкермана и курганов Войска Донского // ИОЛАЭ. Антропологическая выставка, 1884. Вып.1. Ч. 1 .

С. 123–144 .

Иванов А.В. Антропологический материал из пещерных некрополей 71 Дебец 1949 – Дебец Г.Ф. Антропологический состав населения средневековых городов Крыма // Сб. музея антропологии и этнографии. М.;Л-д, 1949. Т. XII .

Домбровский 1966 – Домбровский О.И. Средневековая Таврика — Крымская «Готия» // Дорогой тысячелетий. Симферополь, 1966 .

Дублянский, Гончаров 1970 – Дублянский В.Н., Гончаров В.П. В глубинах подземного мира .

Симферополь, 1970 .

ИТУАК 1894 – ИТУАК. Хроника, 1894. № 21 .

Ефимова 2005 – Ефимова С.Г. Влияние миграционных процессов на формирование антропологического состава средневекового населения Юга Восточной Европы // Степи Европы в эпоху средневековья. Хазарское время. Донецк, 2005. Т. 4 .

Иванов 2004 – Иванов А.В. Об антропологическом типе населения пещерных городов Крыма // Россия –Крым – Балканы диалог культур. Екатеринбург, 2004 .

Иванов 2009 – Иванов А.В. Антропологическое исследование населения городов Юго-Западной Таврики X–XV вв. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Москва, 2009.З Кёппен 1821 - Кёппен П.И. Описание Туакской пещеры в Крыму // из Трудов высочайше утвержденного Вольного общества любителей русской словесности, 1821. Ч. XVI .

Кёппен 1828 – Кёппен П.И. О Крымских пещерах: Дополнение к описанию Туакской пещеры // Русский зритель, 1828. № 5/6 .

Лысенко 2003 – Лысенко А.В. Пещерные некрополи Горного Крыма эпохи раннего железа – позднеантичного времени (IX в. до н.э. – IV в. н.э.) // Vita Antiqua, 2003. № 5–6 .

Лысенко, Тесленко 2005 – Лысенко А.В., Тесленко И.Б. Отчет о разведках на территории Алуштинского горсовета в 2005 г. Симферополь, 2006. Архив ИА НАНУ. № 2005/30 .

Марковников 1896 – Марковников В.В. Сведения о черепах из сталактитовой пещеры Бамбаш-Каба (пещера тысячи голов) на Чатырдаге// ИОЛАЭ, 1876. Кн. 2. Вып. 1 .

Радочин 2002 – Радочин В.Ю. Новые антропологические материалы из могильника у села Лучистое // МАИЭТ. Симферополь, 2002. Вып. IX .

Радочин 2008 – Радочин В.Ю. Антропологический материал из могильника у села Лучистое // МАИЭТ. Симферополь, 2008. Вып. XIV .

Репников 1909 – Репников Н.И. Разведки и раскопки на Южном берегу Крыма и в Байдарской долине в 1907 году // ИАК, 1909. Вып. 30 .

Трусова 1940 – Трусова С.А. Краткий обзор работ Крымской палеолитической экспедиции 1936 г. // Советская антропология, 1940. Вып. V .

References Aibabin A.I. Osnovnye etapy istorii gorodishcha Eski-Kermen. MAIET. Simferopol, 1991. Vol. II .

Aibabin A.I., Gertsen A.G., Khrapunov I.N. Osnovnye problemy etnicheskoi istorii Kryma. MAIET .

Simferopol, 1993. Vol. III .

Baranov I.A. Tavrika v epokhu rannego srednevekov'ia. Kiev, 1990 .

Bogdanov A.P. O cherepakh iz Krymskikh mogil, mogil Khersonesa i Inkermana i kurganov Voiska Donskogo. IOLAE. Antropologicheskaia vystavka, 1884. Vol.1. No. 1. Pp. 123–144 .

Debets G.F. Antropologicheskii sostav naseleniia srednevekovykh gorodov Kryma. Sb. muzeia antropologii i etnografii. Moscow – Leningrad, 1949. Vol. XII .

Dombrovskii O.I. Srednevekovaia Tavrika — Krymskaia "Gotiia. Dorogoi tysiacheletii. Simferopo', 1966 .

Dublianskii V.N., Goncharov V.P. V glubinakh podzemnogo mira. Simferopol, 1970 .

ITUAK. Khronika, 1894. No.21 .

Efimova S.G. Vliianie migratsionnykh protsessov na formirovanie antropologicheskogo sostava srednevekovogo naseleniia Iuga Vostochnoi Evropy. Stepi Evropy v epokhu srednevekov'ia .

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) Khazarskoe vremia. Donetsk, 2005. Vol 4 .

Ivanov A.V. Ob antropologicheskom tipe naseleniia peshchernykh gorodov Kryma.. Rossiia; Krym;

Balkany dialog kul'tur. Ekaterinburg, 2004 .

Ivanov A.V. Antropologicheskoe issledovanie naseleniia gorodov Iugo-Zapadnoi Tavriki X– XV vekov. Avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoi stepeni kandidata istoricheskikh nauk .

Moscow, 2009 .

Keppen P.I. Opisanie Tuakskoi peshchery v Krymu. iz Trudov vysochaishe utverzhdennogo Vol'nogo obshchestva liubitelei russkoi slovesnosti, 1821. Vol. XVI .

Keppen P.I. O Krymskikh peshcherakh: Dopolnenie k opisaniiu Tuakskoi peshchery. Russkii zritel',

1828. No. 5/6 .

Lysenko A.V. Peshchernye nekropoli Gornogo Kryma epokhi rannego zheleza – pozdneantichnogo vremeni (IX v. do n.e. – IV v. n.e.). Vita Antiqua, 2003. No. 5–6 .

Lysenko A.V., Teslenko I.B. Otchet o razvedkakh na territorii Alushtinskogo gorsoveta v 2005 g .

Simferopol, 2006. Arkhiv IA NANU. No 2005/30 .

Markovnikov V.V. Svedeniia o cherepakh iz stalaktitovoi peshchery Bam-bash-Kaba (peshchera tysiachi golov) na Chatyrdage. IOLAE, 1876. Kniga 2. Vol. 1 .

Radochin V.Iu. Novye antropologicheskie materialy iz mogil'nika u sela Luchistoe. MAIET .

Simferopol', 2002. Vol. IX .

Radochin V.Iu. Antropologicheskii material iz mogil'nika u sela Luchistoe. MAIET. Simferopol',

2008. Vol. XIV .

Repnikov N.I. Razvedki i raskopki na Iuzhnom beregu Kryma i v Baidarskoi doline v 1907 godu .

IAK, 1909. Vol. 30 .

Trusova S.A. Kratkii obzor rabot Krymskoi paleoliticheskoi ekspeditsii 1936 g.. Sovetskaia antropologiia, 1940. Vol. V .

A.V. Ivanov. Anthropological material from the cave necropolises of the mountainous Crimea .

The work is devoted to the study of anthropological material from the medieval necropolis of the mountain area, located in the caves Bin-Bash-Koba – a plateau of Chatyrdag and Syundyurlyu – Koba near Baydarskaya Valley in SW Crimea. Monuments have been known since the first quarter of XIX century. However, the issue of ethno- cultural attribution of the population, that has left such a specific material, is still open, and the problem is compounded by their prolonged total plunder. Modern dating cemeteries within the X– XIII ct. are likely to be left isolated from the main body of the region's population groups engaged in mobile pastoralism in mountainous areas and, surrounded by the Christianized population of Taurica, sustained commitment to pagan beliefs. Materials of the museum anthropological collections assembled by researchers of the XIX century, were united by the author in a small craniological series analyzed in this publication. The results of anthropological studies confirmed the specificity of the material and suggest its relationship with carriers the Saltov culture and medieval nomadic population of the Black Sea .

Key words: craniology, Saltov culture, ethno-cultural paraphernalia, Crimea, Tavriia .

Dalianoudi R. Avanti, maestro! The music for the Shadow Theatre 73

АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ МОЗАИКА

УДК 39+792.01

–  –  –

AVANTI, MAESTRO! THE MUSIC FOR THE SHADOW THEATRE

AS A PART OF THE BALKAN, ORIENTAL AND THE WESTERN

CULTURAL IDENTITY OF GREECE

Is it possible for a country to have a three-part cultural identity? Is it possible for three different and often «opposing» cultural languages, such as Orientalism, Balkanism and Occidentalism, to coexist as identical components in the same geographical, social and cultural environment? What are the proportions of this triple cultural identity, under which conditions the components of this identity «converse»

with each other, and consist the musical mosaic of Greece in the 21st century?

Greece was under the Ottoman occupation for a long period of time, while from the 19th century and henceforth – in the frame of the eagerly anticipated westernization and of the renunciation of its oriental identity – directs its intellectual and musical interests towards the West, without, however, excluding cultural forms influenced by the Balkan peninsula (where Greece as a country geographically belongs) .

The musical elements, which in a first level testify the Ottoman past, the Balkan as well as the Occidental present of Greece will be examined through the famous «Istanbul Trkleri » (anonymous Konstantinopolitan music) for the Greek without hyphenation theatre, as well as through some recent «art popular» music for Karaghiozis, composed by Greek musicians. Light is going to be thrown on different musical and dancing traditions, tonal and modal systems, rhythms, orchestration and style, through which different origins (Ottoman, Balkan and finally Greek) with often common cultural cores, «loans» and «anti-loans» are expressed .

Key words: Shadow Theatre, Karaghiozis, Оrientalism, Balkanism, Occidentalism, folk, urban folk, cultural identity

Introduction

Is it possible for a country to have a three-part cultural identity? Is it possible for three different and often «opposing» cultural languages, such as Orientalism, Balkanism and Occidentalism, to coexist as identical components in the same geographical, social and Dalianoudi Renata – PhD Musicology, Athens University, Lecturer, Dpt. of History and Archaeology, University of Ioannina, Tutor, Hellenic Open University. E-mail: rdalian@cc.uoi.gr; renatadalianoudi@gmail.com .

Далиануди Рената – доктор музыковедения, Афинский университет; Венский университет, лектор; Университет Янины, репетитор; Греческий открытый университет. Эл. почта: rdalian@ cc.uoi.gr; renatadalianoudi@gmail.com .

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) cultural environment? What are the proportions of this triple cultural identity, under which conditions the components of this identity «converse» with each other, and consist the musical mosaic of Greece in the 21st century?

On the one hand, the Greek culture inevitably – due to the Ottoman Occupation for a long period of time (almost 400 years) – was influenced by the Ottoman multi-ethnic culture1, while on the other hand, from the 19th century and henceforth – in the frame of the eagerly anticipated westernization and of the renunciation of its oriental identity ( 2001: 287) – the new-born Greek state directs its intellectual and musical interests towards the West, without, however, excluding cultural forms influenced by the Balkan peninsula (where Greece as a country geographically belongs) .

The chosen for this report musical example, which testifies the Ottoman past (in its large meaning, including Balkan and Asian influences) as well as the Occidental present of Greece, is the characteristic instrumental introduction of the Greek Shadow Theatre2, viewed as an inspiration tank for new musical styles and «westernized» cultural identities .

The musical introduction of Karaghiozis is a quick circle dance called in Greek ‘hassaposervikos’ (with musical measure 2/4) derived from Tatavla (a cosmopolitan neighbourhood in Istanbul, lately known as Kurtulus, meaning ‘independence’ or ‘deliverance’ in Turkish)3, which belongs to the anonymous Turkish folk music from Istanbul, known in Turkish as «Istanbul Turkulleri» .

The etymology of the word «hassaposervikos» attests a double dance: «hassapikos»

and «servikos» dance together. The first is a rather slow-moving circle dance, while the latter is the faster option of the first one. Despite the fact that it has two rhythmical parts, it is danced only in its fast-moving option .

The «servikos» dance denotes its origin as it belongs to the Balkan folk dance «sirba» or «sarba»4. The fact that this dance is Fig. 1. Karaghiozis .

one of the main dances of the Greek urban folk music (known as rebetika songs [ 2003: 136]) and has morphological and chorographical similarities with other Balkan folk dances, such as the «hora» in Rumania, the «kasapsko horo» in Bulgaria, the «kasapsko kolo» in Serbia, as well as the «hora» in Israel ( 1995: 70; T, 2003E. Access: 137/ http://en.wikipedia.org), confirms the common origins and the cultural «loans» from the North to the Balkan countries and from there towards the East5 .

This «hassaposervikos» has been identified as the opening tune for the Greek Shadow Theater performance and especially with its hero, Karaghiozis (who usually enters the stage dancing it together with his sons «kollitiria»). This identification –beside the obvious reason (the continuous use of «hassaposervikos») – has an ideological reason (not necessarily completely realized by the people who first used this music): the «hassaposervikos» dance and the shadow theatre both belong to the urban folk art ( 1978;

Dalianoudi R. Avanti, maestro! The music for the Shadow Theatre 75 1986; 1993:176; 1985: 10; 1982: 81,102; 1998: 44;

1986; 1993: 125; 2001: 193–194), they both have Balkan and Ottoman at large influences6 and they both have been Hellenised ( 1978; 1986; 1993: 179–182;

1998: 25, 29; 2001: 379; 1985: 10, 66–67), meaning that they have become part of the Greek culture and they have extended social functionality ( 1982: 74; 1983: 27, 71–72, 138; 1985: 10;

1989: 171, 176–177; 2001: 379) (see stave below: Opening tune. Transcription by Renata Dalianoudi) .

The Greek Shadow Theatre is a folk7 theatrical genre mainly developed in the urban environment and based on both rural principles, values and practices, such as: the oral

tradition ( 1983: 41–42, 45, 143; Danforth 1986; 1993: 157; 2001:

194)8 and the improvisation ( 1978; 1986; 1993: 175; 2001: 194; Myrsiades 1985a; Myrsiades L., Myrsiades K. 1992: 90–94; 1989: 17–18, 1998: 25), the folk painting, the massive and spontaneous participation of the audience/spectators9, as well as

–  –  –

on urban ones, such as the personal «signature» of each performer10, some kind of written tradition (notes) for the stories (Danforth 1986; 1993: 157), the urban folk music and instruments, the urban repertory and the urban heroes (with the exception of the peasant Barba-Yioryos [ 1982: 102,133–134]) .

Not to forget, that it is a folk theatre, «condensed» in one person: a «one-man-show»;

the performer/shadow puppet player, who acts different roles, manipulates the puppets, improvises on the dialog and the jokes, makes and paints the scenery, makes the shadow puppets, directs the play and often sings ( 1978: 76)11. This ‘cheap’ theatrical art is created by folk and poor men from the low class ( 1983: 97–103), and it is

addressed to folk people ( 1978: 715; 1989: 14–15; 1982:

75, 93, 129; 1983: 85, 132)12, who identify themselves with the adventures of the poor and unfortunate hero, Karaghiozis, and thus satisfy their mental and psychological needs13 .

Fig. 3. Karaghiozis’ poorhouse on the left and the Pasha’s/Vizier’s palace on the right .

In other words, the Greek Shadow Theatre is a theatrical genre, which combines some traditionally based subcultures together with some urban ones; it combines forms of the

official/»art» culture with forms of the unofficial/folk culture (Myrsiades, Myrsiades 1992:

86), and this mixture creates a heterogeneous but not contradicting or conflicting cultural product (Ibid: 36–38) .

The introductory dance «hassaposervikos» of the Shadow Theater, that belongs to the rebetika songs (urban popular songs related to sub-cultural, often marginalized people), as well as the Shadow Theater itself experienced disapproval and social marginalization during the first years of their appearance in Greece14. Probably this fact impelled Manos Hadjidakis, an Oscar-awarded, non-folk Greek composer (Dalianoudi 2010: 193–195), to use the symbolic music for the shadow theater «hassaposervikos» in his song «Nocturnal Statues» («nychterina agalmata») from the song cycle «The Ballads of Athena Street»

(1973). This work is consisted of 16 songs (For the complete list of the songs, see:

Dalianoudi 2010: 221–222), «which are a musical depiction of our fringe impulses»15 (as the composer wrote on the cover of the LP) in one of the most frequented and «suspicious»

streets of the city of Athens, identified with low-class people, with their folk habits and Dalianoudi R. Avanti, maestro! The music for the Shadow Theatre 77 with the «purchased sex», especially at night. With this music, Manos Hadjidakis describes this «marginalization» in the alienating and often dangerous urban environment implied in the lyrics, written by Aris Davarakis, and in the whole atmosphere of this work .

It is interesting to see how this tune inspires Manos Hadjidakis to make new musical styles and thus innovate the urban folk culture. If we listen to this ballad16, we can see that

the composer combines elements from five different cultural identities:

a) the urban folk music from Istanbul, which is anonymous («Instanbul Turkulleri»), through the traditional tune of «hassaposervikos»/ «hora»;

b) the Balkan folk dance tradition through the dancing rhythm (2/4) of «hora»;

c) the Greek folk and popular17 music (as far as modal scales and instruments are concerned);

d) the Byzantine chant (as far as style and modes are concerned);

e) the Greek urban modern poetry .

The following musicological analysis will help us see the relationship between Manos Hadjidakis’ music and the shadow theatre, as well as the five different cultural identities .

The main melody of this hassaposerviko consists of 10 measures: a 4-measure-phrase and a 6-measure-phrase (see stave above). Manos Hadjidakis uses the first four measures with the characteristic repetitive notes played by the bouzouki (an urban popular instrument, symbol of the Greek urban popular music [A 1991: 219]), while the rhythm of hassaposervikos (2/4) is stressed by the rhythmical beatings (downbeat and upbeat) of the guitars .

The tune is written in RE (D) diatonic mode18 (one of the most typical modes of the Greek rural folk music), which is reminded by its minor dominant LA- (A-) .

After the first two measures a masculine voice is being heard complain with a long sigh, reminding thus of Hacivat’s street call (like a recitative – in Turkish is called tellal) at the beginning of the shadow puppet performance, through which he announced Pasha’s new demand, on which is actually based each Shadow Theater performance ( 1984: 57; 1986: 249). It also reminds of the amanes, the characteristic Turkish sad song, either sung by Hacivat ( 1982: 131; Danforth 1986; 1993: 165)19 or played at the beginning of the performance as leitmotiv20 for Pasha’s/Vizier’s or Bey’s entrance into the stage, according to the old practice, or during the performance as interlude ( 1937: 25, 27). No doubt, this sigh has Byzantine references like the amanes ( 1978: 156); it is sung on naos echos (similar to the makam sabah), (equivalent to the 2nd alteration of RE diatonic modal scale, with the 4th note in flat: sol )21 .

The melody goes on with a female voice, accompanied by the bouzouki, and the mode from RE (D) diatonic turns into RE (D) hard chromatic with the characteristic trihemitone E flat-F sharp [mi -fa#] (roughly equivalent mode to the 2nd plagios echoes of the Byzantine chant). During the main melody of the song, the characteristic notes (la-re, la-re, la-re, fa-mi-re) of the «hassaposervikos» are continuously played as background either from the bouzouki, or from the whole orchestra, functioning thus as leitmotiv of Karaghiozis’ main theme. What’s more, the lyrics of the song «nocturnal statues», written by Aris Davarakis are rather symbolic and they often touch a surrealistic aspect .

It is to be noticed that Manos Hadjidakis is a literate composer with urban social origins and urban musical education, that the singer-interpreter (Nena Venetsanou) is not a folk singer, that the song is orchestrated with bouzouki, guitars, violin, mandolin, drums, horn, trombone and piano (instruments that do not refer to traditional music but to urban popВестник антропологии, 2018. № 2 (42) ular and western music) [Dalianoudi 2010: 320, 329, 338; A 1998: 44–46, 47–48, 55–56], and that the lyrics are written by an erudite lyricist .

The final cultural product of this cooperation and combination is a song, which belongs to the «art-popular» music, a new genre of Greek urban popular music that appeared after the 2nd half of the 20th century, which derives from both folk and art forms of music22, creating a completely new, a modern «westernized» identity and compromising thus the existing cultural dualism of Greece .

The main characteristic of this kind of music is that the three synthesizing arts: music-dance and lyrics, (which – since the very Antiquity – were a solid and inseparable unity [ 1905: ; 2003: 219–221; 2003: 227;

1985: 42–43; 1999: 36; 1998: 74]), have lost their bond and interaction (as they do have in the folk music tradition) and that they have become completely independent arts which coexist separately and non-interactively. What’s more, the song – despite its recognizable dancing rhythm of «hassaposervikos» – leads the listener to a «passive» attitude/ behavior (characteristic of the western art music), reducing thus the willingness of dancing (characteristic of the folk music [ 1998: 74–82;

1999: 36]) .

In brief, Greek Shadow Theater’s musical theme functions as the connecting link between the East and the West, between the old inherited folk culture from the Ottoman past

and the new European and Greek musical identity, on three levels:

• as far as structure (rhythmical patterns from the urban folk dances)

• as far as genre of music and repertory

• as far as ideology (urban folk cultural expression for the entire populace) are concerned .

Mikhail Bakhtin’s statement that «the truest understanding of popular culture is the pluralistic dialectic between different subcultures» (Bakhtin 1981. See: Myrsiades, L., Myrsiades K. 1992: 37) finds in Manos Hadjidakis’ song «nocturnal statues» its perfect example, as the composer succeeds in combining different heterogeneous sub-identities from four different arts (theater, dance, music, poetry), from different social, cultural and geographical origins, and creates a unified new musical identity .

In conclusion, with Manos Hadjidakis’ song, and taking also into consideration that other non-folk Greek composers followed his example and felt inspired by the Greek Shadow Theater (like ikos Mamagakis, Demetrios Lekkas, Giorgos Papadakis, Dionysis Savopoloulos), it is obvious that the Greek Shadow theater not only has the force to penetrate and survive into heterogeneous cultural contexts, but also that it denies neither its westernization and transformation nor its ottoman origins (Myrsiades L., Myrsiades K .

1992: 29–30) .

Endnotes The Ottoman Empire was a multi-ethnic mosaic of Armenians, Turks, Greeks, Arabs, Franks, Jews, Muslims, Curds, Slavs, Bulgars, Vlachs, Tatars, Mameluks, Bosnians, etc, in which the cultural exchange among these “millets” and the Ottoman Administration was commonplace ( 1982: 20,76, 99–100; 1986 1993:125; 1986 1993:86; 1998: 12,42) .

We use the adjective Greek Shadow Theater because it is different from the other Shadow Theaters of the East (Turkish, Chineese, Indonesian) and the Balkan (Rumania) and it is the only one that still exists ( 1982; 1989: 171). This genre is also known as Karaghiozis, the main hero .

https://en.wikipedia.org/wiki/Kurtulu. Access: 15.5.2018 .

Dalianoudi R. Avanti, maestro! The music for the Shadow Theatre 79 https://en.wikipedia.org/wiki/Kolo_(dance). Access: 29.5.2018; https://www.britannica.com/art/kolo .

Access: 29.5.2018 .

The folk culture of the Balkan Peninsula is a cultural crossroad between East and West (Cvijic 1918;

Gavazzi 1958: 11 and on. See: 1989: 21. For music see: 2003: 155;

2003: 262) .

The Shadow Theater appeared in the urban environment but when it came in Greece, it was also performed in the province ( 1989: 175; Danforth 1986; 1993: 149; 2001: 193– 194). It must also be mentioned that until the 2nd half of the 20th century the Shadow Theatre was completely ignored by the Greek folklorists, who focused only on the rural folk art ( 1982: 75; ; 1984: 11; Danforth 1986; 1993: 149; 1998: 44 .

For the Balkan – and Ottoman at large – origins and influences of Karagiozis see: 1982;

1985; 1986: 125; 1998: 8–10 .

In the same essay Puchner makes out three different phases of assimilation of the Turkish Karagioz:

a) the oriental “inadaptable”, vulgar type, without elements of creative assimilation (it is performed in the city of Patra by someone called Pagalos), b) the team of the shadow-theater-performers from Epirus, who give performances about Alexander the Great, and c) the new type of Karagioz by Mimaros, that consists a progressed phase of the assimilation process ( 1985: 51–52. See also: 1984: 248–261) .

The adjective folk has also the meaning of traditional ( 1982: 10,202; 1983:

19, 20; 1998: 25; Storey, 1997). See also: A 2009: 324. It is to be noticed that Professor Mr. Avdikos calls the culture of the rural environment as folk culture, in contrast to the popular culture (the technology of the last 5 decades included) of the urban environment (Avdikos 2009: 319, 333, 336, 348) .

According to, the Shadow Theater belongs to the oral tradition without being a typical example of it because it combines the oral speech with visual media ( 1982: 237) .

As it happens with the Greek folk song, the heroes and the plot of the Greek Shadow Theater is – to a certain extend – a product of the collective cooperation of the audience and the interaction between the performer and the folk ( 1984: 14–15; 1986: 91; 1989: 17, 177, 178) .

The personal “signature” refers to the shadow-theater-performer’s acting, singing, painting, directing and joking talent, who – as a member of an ethnic group (that actually sets the rules of the folk art and checks the performers abilities) – tries to serve the folk art in the best way. It does not imply an “individual” modern art in the western meaning of the word, where the artist is distant from the mass

and expresses only his own experience and feelings ( 1982: 93, 202; 1998:

45; 1983: 25–26, 152; 1984: 15) .

According to (Yiannis Kioyrtsakis), the shadow theater performer is “one-mantheater” ( 1983: 31–34) .

It’s noteworthy that the Shadow Theatre was also a kind of entertainment in the imperial court of the Ottoman Empire in Istanbul ( 1985: 14, 15, 16; 1989: 168; also mentions that during the 17th century there were performers for the folk and performers for the upper classes and the imperial court ( 1986: 86) .

The job of shadow theater performance was often treated with a negative stereotypical prejudice. In Sotiris Spatharis’, published in his memoirs (1978), it is often mentioned that parents did not want to give their daughters to shadow theater performers, that people from the middle class usually looked down on them and that the police officers often took the chance to accuse or even hit Karagiozis performers because of their bad name, due to offenses that had been committed by people who happened to be shadow theater performers ( 1978: 26, 38, 40, 44, 63; 1985: 34;

1986; 1993: 91). As far as the performance itself is concerned, until 1894, date when the Shadow Theater dismissed its vulgar elements inherited from the Turkish Karagioz, the upper social classes/new urban classes expressed their strong disapproval (Myrsiade L., Myrsiades K. 1992: 41;

M 1982: 76; 1983: 115–118; 1984: 14; 1985: 34;

1989: 174–175; 1952: 26; 2005: 184). But during the “classical” period of the Greek Karagiozis theater (1890 – 1910) and afterwards till the “illicit rivalry” with the new trends of the cinema and the TV (from 1950’s), the Greek Shadow Theater became a popular spectacle and the performances were being watched also by families of the middle class (T 1918;

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) 1978; 1986; 1993: 177; 1983: 118, 120, 121, 122, 127; 1984;

Danforth 1986; 1993: 155–156; 1998: 29) .

For the complete list of the songs, see: Dalianoudi 2010: 221–222 .

As Manos Hadjidakis wrote on the back-cover of the LP “The ballads of Athena street [NOTOS: 3909LYRA, 1983]: They are a melodic strain of imaginative erotic complexes. They involve self-analysis, confessions and mental meandering in the hidden part of our inherited soul. They are a musical depiction of our fringe impulses. At length, they are a ritual attempt to expose the dark, domineering powers within us that cold-bloodedly push us, lead us, towards our primeval and ultimate destiny.. .

from life to death…”.See: Dalianoudi 2010: 161 .

For a complete analysis of the song cycle and especially of the song “Nocturnal statues” see: Dalianoudi 2010: 161–167 .

The adjective popular is the translation from the Greek word lakos. As far as music is concerned, the word lakos is quite problematic; it is used both for all kinds of music (from the Ionian and Athenian kantada, and from the politico/smyrneiko song to the rebetiko song and the operetta) in the urban environment – in contrast to the folk music of the rural environment- from the beginning of the 20th century, as well as for a specific kind of music after the “disappearance” of the rebetika songs, almost after the 2nd World War. Typical examples of this kind of music are –among many others- the popular composers and musicians Tsitsanis, Mitsakis, Kaldaras, Aggelopoulos, Zabetas etc. (Dalianoudi 2010: 28, 29). Here in this context the word popular is used in its second – limited – meaning for the relevant music label .

The 7-note-diatonic mode is as it is: re-mi-fa-sol-la-sib (si)-do-re.

Under the term mode or modal scale it is not only implied the seven notes, but also the dominant notes, the 5-chord-systems, the alterations etc (, 1968:

-..) .

explains that Hacivat usually sings sad songs as if he is complaining and attributes this sad mood to his timidity, to his feeling of inferiority and to his pathetic temperament ( 1986; 1993:106) .

Leitmotiv is a characteristic melodic and/or rhythmic motive that functions as “recall” of a theme, or of a music idea (Kennedy 1985; 1989: 142). In the Shadow Theater every puppet/hero has their stereotypical characteristics concerning the way they move, the way they talk, the accent they have, the song/music they sing or dance. All this functions as leitmotiv for the hero prepares their entrance to the stage and makes the hero recognizable (to the audience) ( 1984: 47; 1986;

1993: 100; Danforth 1986: 156; 1998: 41) .

The 2nd alteration of RE diatonic mode has the 4th note in flat (, 1968:

- .

`; 1970: 12) .

For the characteristics of the “art-popular” music see: Dalianoudi 2010: 185–188 .

References And, Metin – And, Metin M. « »

, (.) (1986/1993. ) –. :,. 1975. Pp. 119–126 .

And, Metin 1975 – And, Metin, Karagoz M. Turkish Shadow Theater, Ankara, 1975 .

Cvijie 1918 – Cvijie, J. La pninsule Balkanique, Paris, 1918 .

Danforth 1983 – Danforth L. “Tradition and Change in Greek Shadow Theater” // The Journal of American Folklore, 1983. Vol. 96, No. 381. Pp. 281–309 .

Danforth 1986 – Danforth, Loring. « »

, (.) (1983/ 1993., ). –. : ю, 1986. Pp, 149–172 .

Dostalova-Jenistova 1959 – Dostalova-Jenistova R. Das neugriechische Schattentheater Karagz // Probleme der Neugriechischen Literatur IV, Berliner Byzantinische Arbeiten 17. Berlin: Joh .

Irmscher, 1959. Pp. 185–197 .

Gavazzi 1958 – Gavazzi M. «Die Kulturzonen Sdosteuropas» Sdosteuropa-Jahrbuch II, Mnchen, 1958.. 11–23 .

Dalianoudi R. Avanti, maestro! The music for the Shadow Theatre 81

–  –  –

1984 –. « .

»,., 1984.. 259–272 .

1985 –. .

.. (, 9), 1985 .

1985 –., :, 1985 .

1986 –. « :

», (.) (1986),

–, :,. 173–189 .

1988 –. « - »,,, 1988.. 407–418 .

1989 –. ( ) .

:, 1989 .

1994 –. « .

»,,.. 10. :, 1994.. 253–288 .

2001 –. 19 – «». :

, 2001 .

2005 –. -. :

, 2005 .

1956 –.,.., :., 1956 .

1983 –.. :, 1983 .

1984 –., :, 1984 .

1963 –. «. », .

,. 10, –, 1963.. 35–39 .

1986 –. « », :, 1985..13–19 .

1979 –. (.).. :, 1979 .

1963 –. «.. »,,. 10, 1963. 52–54 .

1978 –.. :, 1978 .

1959 –. « »,. 50-51, 1959. 120 .

2001 –. .

. : /, 2001 .

1918 –. « : »,, 1918.. 159 .

1963 –. « »,,. 10, 1963..55–58 .

1998 –. ( ). :, 1998 .

1984 –. 1890. :

, 1984 .

Internet Sources, https://theatroskiwn.wordpress.com/author/angelikias/ [5 July, 2018] https://www.umbc.edu/MA/index/number5/holst/holst_1.htm [5 July, 2018] https://arxaiologikoacharnes.files.wordpress.com/2016/02/karagiozis.pdf [29/5/2018] http://www.elia.org.gr/pages.fds?pagecode=02.06&langid=1 [23-5-2018] http://en.wikipedia.org/wiki/Horo_(dance) [24-5-2018] Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) http://database.emthrace.org/music/track_show.cfm?areaid=1&trackid=426 [2-4-2018] http://www.grdance.org/index.php?option=com_content&view=article&catid=34:%CE%95%CE%BB%CE%BB%CE%B7%CE%BD%CE%B9%CE%BA%CE%AC%20%CF%80%CE%B5%C3% 8F_%CE%B9%CE%B5%CF%87%CF%8C%CE%BC%CE%B5%CE%BD%CE%B1&id=103:-- &Itemid=54 [20-5-2018] http://aton.ttu.edu/folklore.asp [18-4-2018] http://alex.eled.duth.gr/dromena/palies/1.htm [26-4-2018] http://karagiozis.forumgreek.com/forum-f2/ [26-4-2018] http://wwk.kathimerini.gr/kath/7days/1999/01/03011999.pdf [3-5-2018] http://camerastyloonline.wordpress.com/2009/05/14/afieroma_ston_karagiozi/ [25-4-2018], « » http://library.panteion.gr:8080/dspace/bitstream/123456789/557/1/kouris.pdf [12-5-2018], « – » http://www.philology.uoc.gr/staff/seiragakis/008.pdf [12-5-2018], « - »

https://www.kem-anogianakis.gr/mousikes-tou-mpernte/ [3-5-2018] http://www.music-bazaar.com/main.php?page=album&id=23668 [4-5-2018] http://www.karagkiozis.com/dex-parast.htm ( ) [4-5http://theatreworld.wordpress.com/2010/08/31/%CE%BF-%CE%BA%CE%B1%CF%81%CE%B1%CE%B3%CE%BA%CE%B9%CF%8C%CE%B6%CE%B7%CF%82-%CE%BA%CE%B1%CE%B9- %CE%BF%CE%B9-%CF%85%CE%B2%CF%81%CE%B9%CF%83%CF%84%CE%AD% CF%82-%CF%84%CE%BF%CF%85/ [4-5-2018] http://www.os3.gr/arhive_afieromata/gr_afieromata_giannis_tsaroyhis.html [6-5-2018] http://www.karagiozismuseum.gr/index.htm [25-4-2018] http://www.greekshadows.com/gr/ [4-5-2018] https://issuu.com/tovoionvoio/docs/ebeea92ac3ec1c [24-5-2018] « », http://gpapaso.blogspot .

com/2010/07/blog-post_15.html [2-5-2018], « », http://www.kathimerini.gr/720978/opinion/ epikairothta/arxeio-monimes-sthles/peri-karagkiozh-skias [3-5-2018]., « », », http://ikee.lib.auth.gr/record/109614/files/gri-2009-1973.pdf [3-5-2018],,, http://archive.ert .

gr/73091/ ( ) [25-5-2018], « – 1959» http://www.ert-archives.gr/V3/public/pop-view.aspx?tid=8238&tsz=0&act=mMainView [15-5-2018] « », http://i-know.gr/2009/07/17/%CE%BA%CE%B1%CF%81 %CE%B1%CE%B3%CE%BA%CE%B9%CF%8C%CE%B6%CE%B7%CF%82-%CE%B7CE%B9%CF%83%CF%84%CE%BF%CF%81%CE%AF%CE%B1-%CF%84%CE%B- F%CF%85/ [15-5-2018] Roussel, Louis (1921), Karagheuz ou un theatre d’ ombres a Athenes, http://anemi .

lib.uoc.gr/metadata/1/3/3/metadata-8f62e1707d5178b689e1b9de2d6e5463_1266322348.tkl [15-5-2018] http://www.dance-pandect.gr/pds_cosmos/pop/pop_lhmma_gr.php?oid=O-B344241C&ActionP= Play&mode=Med&Obj=S&eid=E-9ED65&aa=1 [22-5-2018] http://karagiozis.forumgreek.com/forum-f6/topic-t134.htm [22-5-2018] http://www.mediafire.com/file/yjtnmzoi2mm/. 24.pdf [22-5-2018] http://anemi.lib.uoc.gr/metadata/8/5/a/metadata-146ebef8d4f211a59d8ce57e1638dDalianoudi R. Avanti, maestro! The music for the Shadow Theatre 85 bf8_1251287433.tkl [23-5-2018] http://anemi.lib.uoc.gr/metadata/8/5/a/metadata-146ebef8d4f211a59d8ce57e1638dbf8_1251287433.tkl [23-5-2018] Р. Далиануди. Вперед, маэстро! Музыка для театра теней в контексте балканской, восточной и западной культурных компонентов самобытности Греции .

Возможно ли, чтобы у страны была трехчастная культурная идентичность?

Возможно ли, чтобы три разных и часто «противоположных» культурных языка, таких как ориентализм, балканство и западничество, сосуществовали как идентичные компоненты в одной и той же географической, социальной и культурной среде? Каковы пропорции этой тройной культурной идентичности и при каких условиях компоненты этой идентичности «обращаются» друг к другу и состоят из музыкальной мозаики Греции в XXI веке?

Греция находилась под османской оккупацией в течение длительного периода времени, а с XIX века – в ожидаемой вестернизации и отказа от ее восточной идентичности – направляет свои интеллектуальные и музыкальные интересы на Запад, не исключая, однако, культурные традиции Балканского п-ова .

Музыкальные элементы, которые свидетельствуют об оттоманском прошлом Балкан, а также западный «подарок» Греции рассматриваются через знаменитую «Стамбул Туркуллери» (анонимную музыку Константинополя) для греческого теневого театра, а также через недавно появившуюся «популярную музыку» для жанра Карагиозис. Освещаются различные музыкальные и танцевальные традиции, тональные и модальные системы, ритмы, оркестровка и стиль .

Ключевые слова: театр теней, Карагиозис, ориентализм, балканизм, оксидентализм, городской фольклор, культурная идентичность .

Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) УДК: 392.31 (=943.11)

–  –  –

КШЕ – СЕМЕЙНО-РОДСТВЕННАЯ ГРУППА

КАРАКАЛПАКОВ

Каракалпаки обладают широко разветвленной родовой структурой, которая включает в себя несколько ступеней. Мелкое родовое подразделение каракалпаков кше, представляет собой семейно-родственную группу, состоящую из родственных семей по мужской линии. Каждое кше имеет свое название .

Эти названия связаны, в основном, с прозвищами основателей–предков. Изученные материалы показывают, что родовые отношения определяли тип расселения каракалпаков. Причинами сохранения кше и других институтов являются особенности социально-экономической, хозяйственной жизни народа, включающие в себя такие элементы, как коллективные хозяйственные работы, коллективные мероприятия, традиционные обычаи и обряды, почитание и уважение старшего поколения, соседская и родственная взаимопомощь, религиозные обычаи и т.д. Однако нужно отметить, что, несмотря на сохранение в социальной жизни народа такого понятия как кше, его первоначальные функции подверглись изменениям. В настоящее время родовое подразделение кше утратило одну из главных своих характеристик, а именно компактное расположение на определенной территории .

Ключевые слова: этнография, каракалпаки, роды и племена, уру, социальные нституты .

Традиционно каракалпаки расселялись по родовым группам. Связано это было с родовым делением, существующим по сей день. Каракалпаки обладают широко разветвленной родовой структурой, которая включает в себя несколько ступеней. Все родовые группы объединены в два крупных отделения – арыс (буквально означает оглобля, в переносом смысле «крыло»): коырат и он трт уруў. Каждый из этих арыса делится на более мелкие родовые подразделения – уруў, те, в свою очередь, делятся на тийре, а тийре – на кше. Каждое подразделение соответственно имеет свое название .

В настоящей работе рассматривается вопрос о самой мелкой родовой группе каракалпаков – кше, о его роли, функциях и об изменении значения на сегодняшний день .

Кше до начала ХХ века играло огромную роль в общественной жизни каракалпаков, и имело иную форму и структуру чем сегодня. Исследования показывают, что со временем внутри мелкой родовой группы кше теряются близкородственные отношения, так как с появлением последних мелких родовых подразделений прошло уже несколько поколений. Но, несмотря на это, у членов родовых групп, существует чувство общности, единства, особенно у тех групп, члены которых хорошо помнят названия родовых делений, имена общих предков. Члены таких семейно-родственных групп между собой Давлетияров М.М. Кше – семейно-родственная группа каракалпаков 87 поддерживают тесные родственные отношения в форме родовых посиделок .

Объектом нашего исследования является самое мелкое родовое подразделение каракалпаков кше, представляющее собой семейно-родственную группу, состоящую из родственных семей по мужской линии .

Н.П. Лобачева выделяла кше как социальный институт: «У среднеазиатских народов и поныне есть еще один древний по происхождению институт, претерпевший известные изменения и приспособившийся к современным условиям. Это институт семейно-родственных групп. Прежде, в такие группы объединялось по 10–15 и более родственных семей, имеющих реального общего предка в третьем – пятом поколении. Эти семьи носили имя конкретного предка, причем у различных народов называлось они по-разному. Например, у каракалпаков – “коше”, у таджиков – “авлод” и т.д» (Лобачева 1990: 47) .

Изучение кше началось в 1940–1950-е годы Каракалпакским этнографическим отрядом Хорезмской археолого-этнографической экспедиции (ХАЭЭ) под руководством Т.А. Жданко. Внимание этнологов в тот период было сосредоточено на его структуре и значении в жизни общины. В 1956 г. была проведена широкомасштабная исследовательская работа в селении Казахдарья, расположенном на протоке Амударьи, где особое внимание было сосредоточено на изучении кше. В процессе исследования удалось восстановить генеалогическую структуру одного кше – «жекенсал» (одно из подразделений уруў муйтен), как отмечала Т.А. Жданко, «как всех ныне здравствующих, так и части умерших членов родственных семей, считавшихся его членами»

(Жданко 1959: 194). Опрошенные старожилы подтвердили, что в кше жекенсал были сильны патриархально-родовые традиции, свойственные всем группам «бир ата баласы» (букв. потомок одного прародителя – Д. М.) – близкое кровное родство; тесное соседство усадеб (Жданко 1959: 194). Это говорит о том, что в середине ХХ века родовые подразделения кше все еще имели большое значение в жизни общества .

В существующей ныне родовой структуре каракалпаков, присутствуют, в основном, названия крупных родовых групп уруў, тийре и лишь в отдельных из них отмечены более мелкие родовые подразделения кше. Полевые этнографические материалы, собранные в последние годы, свидетельствуют о существовании многочисленных групп кше, названия которых до сих пор сохранились в памяти старшего поколения, но не отражены ни в письменных источниках ни в литературе .

В таблице, приведенной в работе Т.А. Жданко, не полностью отражены мелкие родовые подразделения – кше (Жданко 1950: 39). Например, уруў Баймалы, согласно сведениям собранным автором статьи, делится на шесть тийре: жаанай, айыс, саспа, йеш, найман, томойын (ПМА 35: Атамуратов), а тийре уйеш, в свою очередь делится на два кше: полатараан, ошыараан (ПМА 13, 15, 19: Баймуратов, Жиенбаев, Жуматов). В вышеупомянутой таблице (Жданко 1950: 39), отмечены только два подразделения уруў баймалы: уйеш и саспа. Как видим, некоторые названия родовых подразделений не отражены. Это не удивительно, так как в ходе этнографических экспедиций, проводимых в те годы, обследованы были не все районы Каракалпакии. Подтверждением тому служат слова Т.А. Жданко: «число мелких подразделений – кше не поддается учету, так как это мельчайшие локальные группы, наименование которых можно выявить обычно лишь непосредственно в местах их обитания, в каждом ауле кше, как правило, различны» (Жданко 1950: 39) .

Здесь уместно привести еще один пример. В состав арыса оырат входит уруў олВестник антропологии, 2018. № 2 (42) даулы, который делится на 16 родовых подразделений. По словам информанта Медетбая Бердимуратова (ПМА 68: Бердимуратов, 1933 г.р.) из уруў олдаулы, Муйнакский район, кше ишанараан, которому он принадлежит, не входит ни в одно из этих 16 уруў, составляя отдельную ветвь, напрямую входящую в уруў олдаўлы. Были выявлены и другие кше в составе уруў олдаўлы: бийараан, лкенбрик, бгежейли, кийикбай, казбекшиараан, желараан, айтекеараан, есапшыараан, айыпараан и др .

Названия вышеперечисленных кше говорят о том, что они связаны с прозвищами людей, являвшихся «основателями-предками» (это могло быть имя или прозвище старейшины рода, бия и т.д.). По сведениям информантов эти прозвища давали женщины-невестки, которые согласно традиции «избегания» не имеют права называть родственников или сородичей мужа по именам, наделяя их подходящими прозвищами .

По имеющимся названиям кше, можно предположить, что люди, с именами, с прозвищами которых связано их название (возможно и название уруў, тийре) были влиятельными, знатными. Но, сложно определить время и представить процесс образования самих родовых групп. Изучение родословной отдельных уруў показывает, что со времени образования последних кше и их названий прошло как минимум 5-6 поколений. Важно отметить, что не во всех родовых группах существуют кше (во всяком случае, мы не имеем на сегодня сведений) .

Очень часто родовые отношения определяли тип расселения каракалпаков. Полученные нами данные позволяют утверждать, что роль уруў проявляется чаще в родственных отношениях, так как большую часть родственников в нем составляют сородичи. Большинство людей, сохраняют родственные связи, независимо от того, на каком поколении они соприкасаются, стараются не прерывать общения с сородичами, так как представление об общности происхождения является главным, и именно оно служит сохранению общности рода. По сравнению с уруў, где реальные родственные связи почти отсутствуют или не сохранились в памяти, в кше объединяются только близкие кровные родственники, которые называют друг друга туўысан, жаын туўысан (родственник, близкий родственник). Независимо от дальности межпоколенного расстояния все они считаются потомками одного человека, от имени или прозвища которого получила свое название эта родственная группа. Вместе с тем, по отношению ко всем родственникам сородичам применяется термин «аталас», «аа-ини» (разг. «аайин» – букв. старший – младший братья) .

Традиционно выделившиеся от родительского дома молодые семьи у каракалпаков независимо от территориальной отдаленности поддерживают тесную связь с родительским домом и другими родственными семьями. Способствуют этому морально-нравственные факторы: тесное родственное единство, привязанность друг к другу и постоянная взаимопомощь (Семья у народов 1990: 473). Одним из таких объединяющих факторов является идеологическое единство общностей, которое выражается, в первую очередь, в генеалогии, то есть в сохранении памяти об общем предке как показателе общего происхождения (Карапетян 1966: 49). Л.Ф. Моногарова, занимавшаяся изучением быта и культуры припамирских народностей, также считала, что одним из основных факторов общности семейно-родственных групп является идеологическая общность, которая выражается в признании авторитета и власти его главы – старейшего родственника (Моногарова 1972: 104–105). У ногайцев, являющихся наиболее близкими к каракалпакам по языку и культуре народом, существуют термины родства, имеющие аналоги в каракалпакском языке. По слоДавлетияров М.М. Кше – семейно-родственная группа каракалпаков 89 вам Ш. Гаджиевой: «Члены большой семьи долго еще сохраняли память об общем очаге, общем котле, называя себя “казан уьлескен кардашлар” (“разделившие котел братья”), “ага–ини” (“старший–младший братья”), “бир казаннан айырылганлар”, “карындаслар” (“единоутробные братья”)» (Гаджиева 1979: 47). Изучавшая семью и семейно-бытовые обряды каракалпаков А. Бекмуратова по поводу родственных связей у каракалпаков пишет: «… кровные родственники (сородичи) делились на близких и дальних. Самыми близкими – “жаын туўысан” считались родственники до третьего поколения. Родственники после третьего поколения (4-м, 5-м, 6-м и далее) считались дальними, их называли немере-шбере (так же, как правнуков). С близкими же родственниками жили общей жизнью, обычно в одном ауле, “дальние” ходили друг к другу в гости реже» (Бекмуратова 1970: 17) .

По обычаю каракалпаков, узбеков, казахов и других родственных народов было обязательным знать имена своих предков до седьмого колена («жети ата»). Еще в XIX в. исследователь казахов и киргиз писал: «Каждый должен знать своих предков .

Кто не знает семи предков, тот отступник» (Гродеков 1989: 27) .

Большинство наших информантов придерживаются мнения, что знание «жети ата» (имен семи предков) необходимо для того, чтобы не нарушать нормы экзогамии. После семи колен можно вступать в брак между собой, так как к этому времени становятся уже дальними родственниками, чужими друг к другу (жат). Седьмое колено считается уже посторонним, не родным, поэтому после него разрешали вступать в брак. Но у каракалпаков, несмотря на отдаленность колен, сколько бы поколений не отделяло друг от друга мужчину и женщину внутри одного уруў, брак между ними не допускается, так как они все равно считаются сородичами, родственниками по мужской линии. Этот «закон» действует и поныне .

Раньше кше мог составлять целый поселок, а иногда объединялся в крупное поселение, выделяясь в нем компактностью расселения. Однако, к середине прошлого столетия эта особенность стала утрачиваться, кше перестал располагаться компактно на определенной территории, но при этом продолжал сохранять название, с которым его представители идентифицируют себя в семейно-родственной группе. Несмотря на существование семейно-родственных связей, на сегодняшний день в этом нет необходимости расселяться на одной территории семьям, входящих в определенное кше .

Смешанность и разбросанность родственных групп в современной жизни каракалпаков, связана с различными факторами: социально-экономическими, экологической ситуацией. Термин «кше» в настоящее время имеет иное значение: означает улицу, то есть носит территориально-соседский характер. Видимо, это связано с тем, что родственники составлявшие одно кше, считавшиеся в прошлом близкими, со временем отдалялись друг от друга в пространственном и временном значениях .

В настоящее время трудно найти местность, где все члены общины приходятся друг другу близкими родственниками, членами одного кше. Однако, несмотря на малочисленность, такие аулы все еще сохраняются, например, аул Теристамалы (Караузякский район, арабуа ССГ), где живут только представители уруў теристамалы, тийре шома, составляя в общей сложности 15 домов. Все они являются близкими родственниками .

В приведенном ауле сильны родственные связи. Это связано с тем, что у его жителей общий предок (ПМА 14: Отарбаев), но со временем, как показывают наблюдения, соседские отношения могут стать преобладающими над родственными, Вестник антропологии, 2018. № 2 (42) так как происходит постепенное отдаление от тех времен, когда предки их были близкими, кровными родственниками .

Многие населенные пункты в Каракалпакстане сегодня объединены вокруг определенного «мешит ўим» (букв. мешит – мечеть, ўим – племя, община, то есть означает квартал). Мешит–ўим считается более крупным местным территориальным объединением, чем кше (улица). Данная община имеет больше религиозный характер, нежели административно-территориальный, так как площадь их территории и количество членов зависит от числа и влияния мулл–имамов данного квартала. Например, в конце XIX века в каждом «мешит ўим» имелась одна мечеть, и при нем был мектеб (мусульманская школа), куда ходили учиться дети. Все жители одного аула посещали эту мечеть, составляя отдельный «мешит ўим» (Карлыбаев 2002: 5–6) .



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«АДМИНИСТРАЦИЯ ГОРОДА ПЕРМИ ПРИКАЗ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КОМИТЕТА ПО ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ И СПОРТУ 24.05.2018 № СЭД-059-15-01-03-94 Ъ присвоении и подтверждении ' спортивного разряда В соответствии с Федеральным законом от 04.12.2007 № 329-ФЗ "О физической культуре и спорте в Российской...»

«Составители: главный библиограф Н.В. Зотова главный библиограф Л.Ю. Семенова редактор: Н.С. Бирюкова дизайн обложки: Н.В. Алешина Библиотечный хронограф: информационный сборник [Текст] / ГБУК РО "Ряз. обл. универс. науч. б-ка им. Горького", группа научной информ. по культуре и ис...»

«Науковий часопис НПУ імені М.П. Драгоманова Випуск 5 К (86) 2017 Наприклад, сприяють у кар’єрному рості тільки тим, котрі не курять, роздають абонементи у фітнес-центри та ін. Сучасна людина грамотна та інформована про те, що корисно і що шкідливо для її здоров'я, навіть занадто інформована про всілякі хв...»

«Андрей Янкин Создатель и руководитель эдъюкэйтмент кампуса "Mediademia" (2014) Продюсер, Член Национальной ассоциации продюсеров и кураторов (с 2012 года) Тьютор факультета (ФДИО) Дополнительного и Инновационного образования (Faculty of Additional and Innovative Education) Пермской Государственной Академии Искусства и...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "БЕЛГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" (НИУ "БелГУ") ИНСТИТУТ МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ И МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ФАКУЛЬТЕТ Кафедра русского языка и межкультурной к...»

«MVRDV 17 November 2018 MVRDV 17 November 2018 Следующий ИТМО The Next ITMO MVRDV 17 November 2018 mvrdv 250 Staff 40 Nationalities 1000 Projects 36 Countries 6 Continents rotterdam ROTTERDAM methodology research urbanism Университет ИТМО ITMO University...»

«УДК/ББК: 316.454.5;316.485/60.55.373 СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ АНАЛИЗ МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ В ОРГАНИЗАЦИЯХ ЗАКРЫТОГО ТИПА Грошева Л.И., кандидат социологических наук, ст. преподаватель Тюменское высшее военно-инженерное командное училище имени ма...»

«УДК 582.734.3 А.С. Бахтаулова1, Б. Бекманов2, Ж.Ж. Канагатов1 Жетысуский государственный университет им. И. Жансугурова, Талдыкорган, Казахстан; Институт общей генетики и цитологии КН МОН РК, Алматы, Казахстан (E-mail: bahtaulova@mail.ru) Молекулярно-генет...»

«Тема занятия: "Путешествие в край Народных промыслов" Класс: 4 Предмет: внеурочное занятие "Народные промыслы" Тип занятия: урок обобщения и систематизации знаний о народных промыслах.Цели: систематизировать знания о народных промыслах, составить карту изученных народных промыслов; содействовать развитию познавательной акти...»

«ISSN 2411-1503 МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Кафедра археологии, этнографии и музеологии Лаборатория междисциплинарного изучения археологии Западной Сибири и Алтая НИИ гуманитарных исследований СОХРАНЕНИЕ И ИЗУЧЕНИЕ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ АЛТАЙСКОГО КРАЯ Сборник на...»

«Вестник ТГПУ (TSPU Bulletin). 2018. 5 (194) УДК 811.111 DOI 10.23951/1609-624X-2018-5-20-27 КОМПОЗИЦИОНАЛЬНОСТЬ СЛОВОСОЧЕТАНИЙ С ПРИЛАГАТЕЛЬНЫМ FAKE: КОГНИТИВНЫЕ АСПЕКТЫ Т. И. Семенова Иркутский государственный университет...»

«Календарь событийных мероприятий Новогрудского района на 2019 год Kalendarz wydarze okolicznociowych w powiecie Nowogrdzkim na rok 2019 Newsworthy events in Novogrudok district in 2019 ЯНВАРЬ/ JANUARY/ STYCZE Январь V духовно-просветительская акция "Рождественские встречи" (агрогородки Новогрудского района) V духовно-просветительская акция "Ро...»

«"УТВЕРЖДАЮ" Первый заместитель министра физической культуры и спорта Краснодарского края _ С.А. Мясищев ПОЛОЖЕНИЕ о проведении IX летней Спартакиады учащихся Кубани 2019 года ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1.1. IX летняя Спартакиада учащихся Кубани 2019 года (далее Спартакиада...»

«Theory and history of culture 57 УДК 008 Publishing House ANALITIKA RODIS (analitikarodis@yandex.ru) http://publishing-vak.ru/ Корючк ина Пол ина Сергеевна Этнический образ в пространстве современной медиакультуры Корючкина Полина Сергеевна Аспирант, Уральский федеральный университет им. первого Пре...»

«ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА Философия Мямешева, Галия Хамзеевна. Философияны оыту дістемесі: Теориясы мен тжірибесі [Мтін] : оу-дістемелік рал / Г. Х. Мямешева ; л-Фараби атын. азУ. Алматы : аза ун-ті, 2017. 131, [1] б. Библиогр.: 128-130 б. Рыскиева, Айымжан буызы. Дстрлі трік дниетанымыны рміздік универ...»

«Положение II международного конкурса баянистов и аккордеонистов "AccoPremium 2018" Международный конкурс "AccoPremium", созданный белорусским баянистом, солистом Гомельской областной филармонии, победителем всеросс...»

«к печати своих коллег — профессоров СПбГУП С. Н. Иконникову, А. П. Маркова, Ю. М. Шора и доцента Е. А. Кайсарова Рекомендовано к публикации редакционно-издательским...»

«Мокрый В. Ю. Культурологические особенности преподавания дисциплины "Информатика" студентам УДК 378.14 DOI 10.23951/1609-624X-2018-3-91-96 КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ПРЕПОДАВАНИЯ ДИСЦИПЛИНЫ "ИНФОРМАТИКА" СТУДЕНТАМ ГУМАНИТАРНОГО ВУЗА В. Ю. Мокрый Санкт-Петербургский гуманитарный университет профсоюзов, Санкт-Петербург Приводятся пром...»

«АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ФИЗИЧЕСКОГО ВОСПИТАНИЯ МОЛОДЕЖИ И СТУДЕНЧЕСКОГО СПОРТА МИНИСТЕРСТВО СПОРТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ОБЩЕРОССИЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ "РОССИЙСКИЙ СТУДЕНЧЕСКИЙ СПОРТИВНЫЙ СОЮЗ" ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮД...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.