WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«— ЛИТЕРАТУРА XX ВЕКА Учебник для средних школ Утвержден Министерством образования и науки Латвийской Республики 3 0 ZVAIOZrK А5С 8 2(097)K r(075.3) С 302 1-е издание - 1993 2-е издание - 1996 Р е ц ...»

-- [ Страница 3 ] --

Но чем больше критических нападок обрушивалось на журнал, тем дороже он становился Твардовскому. В одном из писем он признавался: «Последний год в работе редакции был особенно трудным, порой мучительным. Изнурен я буквально до крайности» .

На страницах «Нового мира» должны были появиться отрывки из поэмы «По праву памяти», но складывалось впечатление, что бюрократы от культуры только и ждут, что поэма будет напечатана за рубежом и тогда появится повод к отставке Твардовского. И когда распространились слухи, что текст поэмы опубликован за границей под заголовком «Над прахом Сталина», в Союзе советских писателей тут же отказались напечатать отрывки из поэмы, заявив, что, разум еется, никто не станет обсуждать произведение, опубликованное в западных изданиях .

Закулисная борьба вокруг «Нового мира» уверенно шла к своему финалу. Когда в феврале 1970 года А.

Твардовский принял отставку, он записал:

«Новый мир» идет ко дну, Честь и совесть на кону .

–  –  –

Вопросы и задания

1. Как нравственный опыт прошлого, и прежде всего Великой Отечественной войны, помогает Твардовскому в его поисках постоянных ценностей?

2. Проследите, как в поэме «Теркин на том свете» Твардовскому удается внести в ироническое повествование серьезную лирическую ноту, а в сатирическую сказку - философские раздумья .

3. Выпишите из поэмы «Теркин на том свете» меткие афоризмы. Что вы можете сказать об особенностях лексики поэмы?

4. Как вы думаете, почему тогдашние руководители сочли поэму «Теркин на том свете» и великолепный спектакль по ней в Театре сатиры «очернительными»?

5. Как вы понимаете слова Твардовского: «Без «Теркина на том свете»

большой «Теркин» - сирота»?

6. В рабочих тетрадях Твардовского сохранилась такая запись: «На том свете все так, даже хуже, чем на этом, в смысле бюрократизма, формализма и т.п., но ничего нельзя сделать, - не в этом ли главный фокус вещи?»

А как считаете вы?

7. В произведениях Твардовского 60-х годов тема памяти звучит прежде всего как мотив вины. Почему, на ваш взгляд, поэт, с его активной гражданской позицией, осознает необходимость покаяния, очищения души правдой?

8. Что рассказал Твардовский в поэме «По праву памяти» о трагедии периода коллективизации, принесшей немыслимые страдания миллионам людей, в том числе и семье поэта?

9. О каких нравственных деформациях, порожденных культом личности, говорит поэт?

10. Как нарисован в поэме образ «всеобщего отца»? Дополнил ли Твардовский ваше представление об этой зловещей фигуре истории?

11. Когда, в каких местах поэмы «По праву памяти» на смену личному местоимению «я» приходит «мы»? Как бы вы могли это объяснить?

12. Могли бы вы доказать, что в этой откровенно мемуарной поэме показана постепенная переоценка ценностей, которую пережил Твардовский, как и его современники?

13. Сложную атмосферу 20-30-х годов Твардовскому помогли отразить такие смысловые противостояния: память - беспамятность, вина невиновность, бесправие - вседозволенность, вера - безверие, закон беззаконие, искренность - фарисейство, правда - ложь, прошлое - будущее, бог - червь .

Попытайтесь раскрыть смысл каждой такой антитезы на примере знакомых вам произведений Твардовского .

14. Кажется ли вам, людям «из другого поколения», актуальной поэма «По праву памяти»? Или для вас это далекая история и вы не чувствуете связи между опытом трагического прошлого и проблемами сегодняшнего и завтрашнего дня? Что лично вас поразило, тронуло в этом произведении?





15. Что вы можете сказать о Твардовском как лирике философского склада? Какие темы волнуют поэта в последние годы жизни?

16. Какой представляется вам деятельность Твардовского в «Новом мире»? Почему его имя как редактора журнала часто сопоставляется с именем Некрасова и его ролью в «Современнике»?

«Я не читал Вашей книги, но внимательно прочел много­ численные рецензии и отзывы, в которых много цитат из Вашего романа... Ваш роман враждебен советскому народу, его публикация принесет вред не только советскому народу и государству, но и всем, кто борется за коммунизм за пределами Советского Союза.. .

Напечатать Вашу книгу нельзя, и она не будет напечатана .

Нет, она не уничтожена. Пусть лежит. Судьбу ее мы не изменим.. .

Партия и народ не простят нам, если опубликуем Вашу книгу. Это только увеличит количество крови», - так говорил о главной книге Василия Гроссмана один из ведущих идеологов социалистического м и р о во ззр ен и я. Не будем даж е упом инать его им ени. И комментировать эти «откровения» бессмысленно .

Дадим лучше слово самому автору романа «Ж изнь и судьба»:

«Что такое ум и сердце?

Ум - это отношение к миру, природе, государству, обществу .

Сердце - это связь с человеком человека .

Поэтому, выражая себя, поэт выражает то, что наполняет ум и сердце - мир, природу, государство, общество, свою связь с человеком» .

Попробуем и мы (хотя бы в малой степени!) приблизиться к пониманию того, что наполняло «ум и сердце» этого человека .

Василий Семенович Гроссман родился 29 ноября (12 декабря) 1905 года в Бердичеве. Отец был инженером-химиком, мать преподавала французский язык .

В 1914 году Гроссман поступил в киевское реальное училище, где учился до 1919 года, после чего завершал образование уже в родном Бердичеве. В 1922 году он стал студентом Киевского института народного образования, но после двух лет обучения перевелся на химическое отделение ф измата М осковского университета .

Будучи учеником бердичевской школы, Василий Гроссман занимался репетиторством, учась в Москве, работал воспитателем в колонии для беспризорников, давал уроки, ездил в экспедицию в Среднюю Азию. Именно после возвращения из экспедиции летом 1928 года Гроссман опубликовал две небольшие статьи, которые можно считать его первыми публикациями .

Окончив в 1929 году университет, Василий Гроссман уехал в Донбасс, где работал химиком-анализатором на шахте, старшим научным сотрудником в Донецком областном институте патологии и гигиены труда, ассистентом кафедры неорганической химии в медицинском институте .

Уже в это время Гроссман пишет много и увлеченно. Это были преимущ ественно р ассказы, короткие, иногда буквально в несколько строк.

Как, например, миниатюра «О смысле жизни»:

«Они спорили. В чем смысл жизни?

В борьбе!

В любви!

Творческой работе!

Наслажденье!

- Глупцы, - сказал последний. - Ведь смысл борьбы, любв творчества, наслаждения в самой жизни» .

В 1933 году Гроссман переехал в Москву, привезя с собой из Донбасса повесть о жизни шахтеров «Глю кауф »1, о которой первоначально отрицательно отозвался Горький. После тщательной переработки повесть обрела новый вид. Есть свидетельство самого Василия Гроссмана о том, что произошло дальше: «Помню, что я отнес рукопись в редакцию «Альманах» во второй половине дня, а на следующий день мне сообщили, что Горький уже прочел мой роман .

Рукопись была одобрена Горьким и принята им к печати в альманахе «Год XVII». При втором чтении «Глюкауфа» им было сделано несколько замечаний» .

Когда в апреле 1934 года в «Литературной газете» был опубликован рассказ Гроссмана «В городе Бердичеве», Горький пригласил начинающего писателя к себе: «Эта встреча (5 мая 1934) навсегда сохранится в моей памяти. Сперва Горький расспрашивал 1 Так звучало традиционное шахтерское пожелание: счастливо подняться!

меня о моей работе, затем он заговорил об общих вопросах - о философии, религии, науке. Помню, что говорил он также о том, как по-новому формируется характер людей в новых советских социальных условиях, приводил примеры .

Эта встреча с Алексеем Максимовичем в большой степени повлияла на дальнейший мой жизненный путь .

В это время я еще не был литератором-профессионалом. Алексей Максимович посоветовал мне всецело перейти на литературный труд» .

Горьковский совет возымел действие: Василий Гроссман оставляет работу на фабрике «Сакко и Ванцетти» и становится профессиональным литератором. Ежегодно выходят сборники его рассказов: «Счастье» (1935), «Четыре дня» (1936), «Рассказы»

(1937) .

Сейчас вы будете читать «Рассказик о счастье» (1934-1935), дающий представление о творческой манере начинающего писателя .

Добавим только, что писал Гроссман и о жизни современных ему героев, и о недавнем историческом прошлом революции и гражданской войны, о духовной атмосфере начала 30-х годов с искренней и наивной верой многих в то, что им посчастливилось родиться в самой счастливой, самой свободной стране... И Гроссман был среди них. Не случайно первый сборник рассказов назывался «Счастье», были рассказы «Счастье» и «Еще раз о счастье», едва ли не в каждом рассказе 30-х годов присутствует слово «счастье».. .

РАССКАЗИК О СЧАСТЬЕ

Четыре женщины сидели в комнате. Одна из них шила. Три других болтали всякий вздор. Они говорили о ценах, об очередях, девушка, соседка, родила ребенка; жаловались на своих мужей они теперь стали озорные, их нужно крепко держать в руках. Та, что шила, вздохнула. Она-то не смогла удержать своего мужа, и вот теперь ей приходится шить. Шить. Ведь у нее две девочки - одной шесть лет, а другой четыре. Он, этот чудак, уехал на край света. Он написал ей письмо, звал ее с детьми приехать к нему. Жить в бараке! Нет, она ни о чем не жалеет .

Все говорят, что она поступила правильно .

Во дворе играла шарманка. Опухший, желто-зеленый шарманщик дрожащей рукой протянул в открытое окно ящичек с конвертиками .

- Дамочки, - прохрипел он, - тяните на счастье .

Каждая женщина взяла себе конвертик .

Одной досталось блестящее колечко - настоящее, обручальное, золотое кольцо .

Другая вытянула крошечный кусочек душистого мыла .

Третья получила наперсток, новый алюминиевый наперсток с шапочкой из драгоценного, ярко-зеленого стекла .

А четвертая, та, что шила, нашла в своем конвертике листочек бумаги, на нем было напечатано черными уверенными буквами:

«Счастье» .

Да, пьяный, оборванный шарманщик протянул швее в окно счастье. Ее бледное лицо стало розовым, как розовеет майская яблоня в свете далекого ночного пожара. Ее усталые глаза на мгновенье посветлели.

Потом она потрогала бумажку пальцами, сердито смяла ее и сказала:

- Кому нужно счастье? Лучше бы я вытянула кусочек мыла .

И она бросила бумажку на пол .

В сентабре 1937 года Василий Гроссман был принят в Союз советских писателей .

В 1936 году писатель начинает работу над романом «Степан Кольчугин». Когда он работал над третьим томом трилогии (1941), то рассказывал: «Сейчас я пишу пятую часть книги, это будет главная ее часть, если допустимо выделить в книге части второстепенные и главные. В ней речь будет идти о Великой Октябрьской социалистической революции .

В шестой - последней - части хочется написать о Коммунис­ тическом Интернационале. Этим, мне кажется, нужно закончить книгу о русском рабочем классе» .

Война прервала работу над трилогией .

По состоянию здоровья Василий Гроссман был невоенно­ обязанным, но он нашел свое место в общей борьбе с захватчиками .

2 июля 1941 года появилась его статья «Готовность к подвигу», а 12 июля - «Коричневые клопы». Уже одни заглавия этих выступлений писателя в печати свидетельствуют, о чем говорил он со своими соотечественниками .

5 августа 1941 года Василий Семенович Гроссман выехал на фронт под Гомель, будучи собственным корреспондентом «Красной звезды». Сохранилось свидетельство тогдашнего редактора газеты о том, какое впечатление производил писатель: «В первую нашу встречу Гроссман показался мне совсем не приспособленным к войне. Выглядел он как-то не по-военному. И гимнастерка в «морщинах», и очки, сползавшие к кончику носа, и пистолет, висевший топором на незатянутом ремне... Я побоялся послать его одного в боевые части и поручил Трояновскому1 «вывезти» его на

41. Т р о я н о в с к и й - корреспондент «Красной звезды» .

фронт... Трояновский рассказывал мне потом, как проходило «боевое крещение» Гроссмана, о его бесстрашии и непоколебимости под огнем» .

Кстати, и сам Василий Гроссман вечером накануне отъезда заметил в записной книжке: «Я старше их обоих1 годами, но совершенное дитя по сравнению с ними в делах войны, им доставляет вполне закономерное удовольствие объяснять мне предстоящие страхи» .

Регулярно в «Красной звезде» стали появляться корреспонденции Гроссмана, в газетах и журналах публикуются его рассказы, сюжеты которых были подсказаны самими фронтовыми буднями. А летом 1942 года «Красная звезда» начала публикацию повести «Н арод бессмертен» - первой значительной повести в советской прозе военного периода .

Главная ее мысль, как нам представляется, в том, что записал Василий Гроссман после встречи с полуголодной, одинокой, бедной старухой, поделившейся со случайными постояльцами последним куском где-то на Юго-западном фронте под Тулой: «Если мы победим в этой страшной, жестокой войне, то оттого, что есть у нас такие великие сердца в глубине народа, праведники великой, ничего не жалеющей души, вот эти старухи - матери тех сыновей, что в великой простоте складывают головы «за други своя», так просто, так щедро, как эта тульская старуха, нищая старуха отдала нам свою пищу, свет, дрова, соль. Эти сердца, как библейские праведники, освещают чудным светом своим весь наш народ, их горсть, но им победить. Это радий, который в гибели своей сообщает радиоактивные свойства массам руды» .

Где только не побывал писатель за годы войны! Белоруссия и Подмосковье, Сталинград и Орловско-Курская дуга, участвовал в форсировании Днепра и освобождении Польши, находился в частях, штурмовавших Берлин... Однако самые значительные впечатления, самые сильные переживания вынес он из битвы за Сталинград, оставившей такой значительный, если не самый главный, след в его творчестве .

Очерки, печатавшиеся во время войны в «Красной звезде», Гроссман собрал в отдельную книгу «Годы войны», выпущенную в год победы над врагом .

В 1945 году совместно с И. Эренбургом начал составлять и редактировать «Черную книгу» - об истреблении евреев на оккупированных немецкими войсками территориях .

1 Вместе с В. Гроссманом и П. Трояновским на фронт отправлялся фотокорреспондент газеты О. Кнорринг .

В 1946 году книга была готова, но очень долго находилась в производстве. Связано это было с тем, что в 1948-1949 гг. были репрессированы, а затем расстреляны руководители Еврейского антифашистского комитета, с разгоревшейся борьбой против космополитизма в СССР .

Параллельно идет увлеченная и напряженная работа над романом «За правое дело». В архиве писателя есть удивительный документ, связанный с этой книгой - «Дневник прохождения рукописи». Начинается он с записи от 2 августа 1949 года, коща роман был сдан в редакцию «Нового мира», и завершается записью от 16 октября 1954 года: «Книга продается в магазине «Военная книга» на Арбате» .

В этой по-своему драматичной истории с публикацией романа «За правое дело» было все: и непонимание необычности, новизны рукописи, и боязнь чиновников от литературы выпустить «идеологическую крамолу» в свет, и просто человеч еская непорядочность. Отсюда - бесконечные обсуждения и требования дополнений, все новые и новые рецензенты с «предложениями»

изъять те или иные главы, эпизоды, «товарищеские» советы о необходимых переделках и т.п. В этом участвовали писатели и критики, генералы Генштаба и сотрудники ЦК КПСС, редакторы журналов и ученые-философы .

Среди наиболее серьезных замечаний выделяются: «липовая философия» и «ложное понимание реализма» (Б. Галин). В то же время А. Фадеев, например, считал, что роман необходимо издать, а К. Симонов признавался: «Мне роман нравится... Здесь есть война, война настоящая и война, изображенная глубоко». Но даже такая поддержка мало ускорила продвижение романа к читателю .

Среди сторонников публикации был и К. Федин, прямо заявивший: «Это явление значительное. В прозе о войне роман займет совершенно особое место... Это лучшее, что написано по Сталинграду, по ощущению воздуха эпохи, по камням, по пыли, это великолепно сделано» .

Однако тон задавали другие мнения (обсуждение в апреле 1950 года): «устранить все места, которые отдают ложной филосо­ фичностью» (А. Тарасенков), «мне тоже становится скучно, как только я дохожу до философии» (В. Катаев), «путаная философия о приходе Гитлера к власти» (С. Смирнов). Обсуждающие едины и в другом: «Несомненно нужна роль товарища Сталина» (К. Федин), «нужна роль товарищ а Сталина» (В. К атаев), «Верховного Г лавн оком андую щ его надо п о к а за ть, товарищ а Сталина»

(М. Бубеннов), «я думаю, есть какая-то неловкость, что Василий Семенович, цитируя Сталина, замечательно пересказал речь, но не вспоминает о вожде» (А. Твардовский) .

И все-таки книга вышла, а в 1956 году была издана более полным вариантом - без поправок и дополнений - без уступок писателя .

Уже за два года до публикации романа «За правое дело» (ноябрь 1952 г.) Василий Гроссман пишет одному из своих друзей: «О второй части говорить еще рано, хотя написано мною около десяти листов» .

Осенью 1960 года вторая часть дилогии, получившая название «Ж изнь и судьба», была закончена и отдана в редакцию журнала «Знамя», где была категорически отвергнута «как политически враждебная», по определению В. Кожевникова. А в феврале 1961 года рукопись вместе с черновиками и подготовительными материалами была изъята при обыске на квартире писателя .

В 1962 году Гроссман обратился с письмом к Н.С.Хрущеву .

Приведем несколько цитат из этого довольно объемного документа нашей трагической литературной истории: «Моя книга не есть политическая книга. Я, в меру своих ограниченных сил, говорил в ней о людях, об их горе, радости, заблуждениях, смерти, я писал о любви к людям и о сострадании к людям .

В книге моей есть горькие, тяжелые страницы, обращенные к нашему недавнему прошлому, к событиям войны. Может быть, читать эти страницы не легко. Но поверьте мне, - писать их было тоже не легко .

Но я не мог не написать их .

...Вот уже год, как я не знаю, цела ли моя книга, хранится ли она, может быть, она уничтожена, сожжена?

Если моя книга - ложь, пусть об этом будет сказано людям, которые хотят ее прочесть. Если книга моя клевета, пусть будет сказано об этом. Пусть советские люди, советские читатели, для которых я пишу 30 лет, судят, что правда и что ложь в моей книге» .

Однако и это письмо не помогло. Писатель в это время был болен тяжелой и изнурительной болезнью. Перенесенная весной 1963 года операция оказалась бесполезной. 14 сентября 1964 года Василий Гроссман скончался, так ничего и не узнав о судьбе своей книги.. .

В 1988 году роман был напечатан в нашей стране. Сложилась дилогия («За правое дело» и «Жизнь и судьба»), после смерти автора закончилось воплощение его замысла, глубокого по историкофилософской коццепции и совершенного по художественному исполнению .

Критик В. Лакшин считает, что роман «Жизнь и судьба»

«отделился от первой книги эпопеи «За правое дело» не героями, которые продолжали идти за повествователем, но концентрацией жестокой правды, бесстрашием, внутренней свободой» .

На этой второй части дилогии, с ее «концентрацией жестокой правды» мы и остановимся более подробно .

Глубоко символично название романа: жизнь - это воплощение судьбы человека, ее реализация. Писатель ставит в романе (среди многих прочих) главный вопрос: возможно ли активное влияние человека на свою судьбу? Ведь человек оказывается бесконечно малой частицей, песчинкой, особенно когда происходят значи­ тельные исторические повороты, события, общечеловеческие по своему масштабу. Так мысль о человеческой судьбе вырастает в глобальную проблему - человек и общество .

Судьба отдельного человека буквально перем алы вается ж ер н о вам и истории. Герои Г россм ан а живут в условиях сверхнасилия и тоталитаризма, деформирующих человеческую личность, растлевающих и обесчеловечивающих ее. Однако изначально авторский замысел не был таким. Вообще вся дилогия началась с того, что писатель решил воссоздать Сталинградское ср аж ен и е во всей его полноте (ром ан «За правое дело»

первоначально и назывался «Сталинград»), В первой части дилогии было много публицистичности, много картин, показывающих, объясняющих ход сражения за Сталинград, чего в «Жизни и судьбе»

практически уже нет. Поэтому, при всем единстве образов, тематики двух романов, мы рассматриваем их именно как два романа, а не один роман в двух частях .

Критикой была обнаружена связь, которая существует между «Войной и миром» JI.Толстого и «Жизнью и судьбой» В.Гроссмана .

Д ействительно, есть здесь своя м асш табность событий и стремительная смена изобразительных планов. Автор свободно перемещает повествование из тыла в действующую армию, в стан неприятеля, показы вает узников фашистских концлагерей и сталинских застенков, соотносит частные судьбы с главным историческим событием .

Если эпопея Льва Толстого (при всем многообразии сюжетных поворотов и обилии героев) ставит в центр судьбу семей Болконских и Ростовых, то в центре дилогии Гроссмана - переплетения судеб семей Шапошниковых и Штрумов.

Есть и более частные аналогии:

Платон Каратаев и красноармеец Вавилов, словно подхвативший в новом времени каратаевские мысли; Наташа Ростова и Евгения Ш апошникова, чья судьба во многом напоминает судьбу ее соотечественницы из девятнадцатого века. Автор да и сами герои романа часто вспоминают толстовский роман .

При всем этом, есть принципиальное отличие, подмеченное критиком Л.Анненским: «Ключевой толстовский ход: в то время, когда - у Гроссмана отсутствует. Толстой сплетает и связывает, а Гроссман стыкует и сталкивает» .

По принципу «стыковки» и «сталкивания» и совмещаются в романе «Жизнь и судьба» разные события как исторического, так и частного характера, иногда весьм а далекие друг от друга человеческие судьбы. И само такое построение книги приводит читателя к мысли, что, как бы ни развивались события, каждое в своей сфере, своем историческом масштабе, как бы ни жили в своем, большом или малом мире или мирке люди, все они разви­ ваются, живут, умирают; умирают одни, появляются другие, и все они находятся в единой системе бытия, в едином мироздании, во взаимосвязанности жизни и судьбы всего живущего .

Писатель, например, с разных позиций, сторон, даже в разных модификациях пытается разобраться в том, что такое авторитарное государство. Его волнует то, как взаимосвязаны свобода личности и власть государства. Он приходит иногда к страшным выводам, размышляя над тем, в чем разница и в чем сходство механизма действия фашистского и советского государства. Отчетливо в романе Гроссмана проводится историческая параллель: Гитлер, ставший ярчайшим выразителем идей фашизма, и Сталин, с именем которого связано многое в природе Советского государства .

Война становится для Гроссмана тем трагическим событием, в котором столкнулись государства-родственники, если и не родственники, то близкие по своему тоталитарному характеру государства.Они сведены в войне как кульминации насилия над человеком .

Именно на войне человек чаще всего оказывается на рубеже жизни и смерти, даже если он прямо и не участвует в войне. На этом рубеже в нем проверяется человеческое.

Писатель каждый раз словно ставит своих героев (в разных ситуациях) перед дилеммой:

смерть или человеческое достоинство. Для многих из них этот вопрос становится в романе последним.. .

Такова, к примеру, судьба матери Штрума, талантливого ученого, эвакуированного в глубокий тыл. Она погибает в еврейском гетто. Мать самого Василия Семеновича погибла в гетто города Бердичева 15 сентября 1941 года, и он долгие годы терзался своей виной перед нею. После войны он даже писал ей письма. В одном из них (время его написания совпало с двадцатилетием гибели матери и арестом романа «Жизнь и судьба») он рассказывал: «Я это ты, моя родная. И пока живу я - жива ты. А когда я умру, ты будешь жить в той книге, которую я посвятил тебе и судьба которой схожа с твоей судьбой.. .

Я почти все время думал о тебе, работая последние десять лет, эта моя работа посвящена моей любви, преданности людям, потому

• она и отдана тебе. Ты для меня человеческое, и твоя страшная

• судьба - это судьба, участь человека в нечеловеческое время» .

А в романе Гроссмана Анна Семеновна Штрум накануне своей гибели пишет письмо своему сыну. Мы приведем его полностью .

Это письмо - документ эпохи, свидетельство тому, как человек может и должен оставаться человеком, даже живя «в нечеловеческое время» .

ЖИЗНЬ И СУДЬБА

Часть I Г л а в а 18 «Витя, я уверена, мое письмо дойдет до тебя, хотя я за линией фронта и за колючей проволокой еврейского гетто. Твой ответ я никогда не получу, меня не будет. Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни .

Людей, Витя, трудно понять по-настоящему... Седьмого июля немцы ворвались в город. В городском саду радио передавало последние известия, я шла из поликлиники после приема больных и остановилась послушать, дикторша читала по-украински статью о боях. Я услышала отдаленную стрельбу, потом через сад побежали люди, я пошла к дому и все удивлялась, как это пропустила сигнал воздушной тревоги. И вдруг увидела танк, и кто-то крикнул: «Немцы прорвались!»

Я сказала: «Не сейте панику; накануне я заходила к секретарю горсовета, спросила его об отъезде, он рассердился: «Об этом рано говорить, мы даже списков не составляли». Словом, это были немцы. Всю ночь соседи ходили друг к другу, спокойней всех были малые дети да я. Решила - что будет со всеми, то будет и со мной .

Вначале я ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне страстно захотелось еще раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб, глаза, а потом я подумала - ведь счастье, что ты в безопасности .

Под утро я заснула и, когда проснулась, почувствовала страшную тоску. Я была в своей комнате, в своей постели, но ощутила себя на чужбине, затерянная, одна .

Этим же утром мне напомнили забытое за годы Советской власти, что я еврейка. Немцы ехали на грузовике кричали: «Juden kaputt!»

А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи. Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке: «Слава богу, жидам конец». Откуда это? Сын ее женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости, рассказывала мне о внуках .

Соседка моя, вдова, у нее девочка 6 лет, Аленушка, синие, чудные глаза, я тебе писала о ней когда-то, зашла ко мне и сказала:

«Анна Семеновна, попрошу вас к вечеру убрать вещи, я переберусь в вашу комнату». - «Хорошо, я тогда перееду в вашу». - «Нет, вы переберетесь в каморку за кухней» .

Я отказалась, там ни окна, ни печки .

Я пошла в поликлинику, а когда вернулась, оказалось: дверь в мою комнату взломали, мои вещи свалили в каморке. Соседка мне сказала: «Я оставила у себя диван, он все равно не влезет в вашу новую комнату» .

Удивительно, она кончила техникум, и покойный муж ее был славный и тихий человек, бухгалтер на Украине. «Вы вне закона», сказала она таким тоном, словно ей это очень выгодно. А ее Аленушка сидела у меня весь вечер, и я ей рассказывала сказки .

Это было мое новоселье, и она не хотела идти спать, мать ее унесла на руках. А затем, Витенька, поликлинику нашу вновь открыли, а меня и еще одного врача-еврея уволили. Я попросила деньги за проработанный месяц, но новый заведующий мне сказал: «Пусть вам Сталин платит за то, что вы заработали при Советской власти, напишите ему в Москву». Санитарка Маруся обняла меня и тихонько запричитала: «Господи, боже мой, что с вами будет, что с вами будет». И доктор Ткачев пожал мне руку. Я не знаю, что тяжелей злорадство или жалостливые взгляды, которыми глядят на подыха­ ющую шелудивую кошку. Не думала я, что придется мне все это пережить .

Многие люди поразили меня. И не только темные, озлобленные, безграмотные. Вот старик педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: «Он наша гордость». А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, он на собрании в комендатуре говорил: «Воздух очистился, не пахнет чесноком». Зачем ему это - ведь эти слова его пачкают. И на том же собрании сколько клеветына евреев было... Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие отказались. И, знаешь, в моем сознании с царских времен антисемитизм связан с квасным патриотизмом людей из «Союза Михаила Архангела». А здесь я увидела, - те, что кричат об избавлении России от евреев, унижаются перед немцами, по-лакейски жалки, готовы продать Россию за тридцать немецких сребреников. А темные люди из пригорода захватывают квартиры, одеяла, платья; такие, вероятно, убивали врачей во время холерных бунтов. А есть душевно вялые люди, они поддакивают всему дурному, лишь бы их не заподозрили в несогласии с властями .

Ко мне беспрерывно прибегают знакомые с новостями, глаза у всех безумные, люди как в бреду.

Появилось странное выражение:

«перепряты вать вещи». К аж ется, что у со седа надеж ней .

Перепрятывание вещей напоминает мне игру .

Вскоре объявили о переселении евреев, разрешили взять с собой 15 килограммов вещей. На стенах домов висели желтенькие объяв лень ица: «Всем жильцам предлагается переселиться в район Старого города не позднее шести часов вечера 15 июля 1941 года» .

Не переселившимся - расстрел .

Ну вот, Витенька, собралась ия. Взяла с собой подушку, немного белья, чашечку, которую ты мне когда-то подарил, ложку, нож, две тарелки. Много ли человеку нужно? Взяла несколько медицинских инструментов. Взяла твои письма, фотографии покойной мамы и дяди Давида, и ту, где ты с папой снят, томик Пушкина, «Lettres de mon moulin», томик Мопассана, где «Une vie», словарик, взяла Чехова, где «Скучная история» и «Архиерей», - вот и, оказалось, заполнила всю свою корзинку. Сколько я под этой крышей тебе писем написала, сколько часов ночью проплакала, теперь уж скажу тебе о своем одиночестве .

Простилась с домом, с садиком, посидела несколько минут под деревом, простилась с соседями. Странно устроены некоторые люди. Две соседки при мне стали спорить о том, кто возьмет себе стулья, кто письменный столик, а стала с ними прощаться, обе заплакали. Попросила соседей Басанько, если после войны ты приедешь узнать обо мне, пусть расскажут поподробней - и мне обещали. Тронула меня собачонка, дворняжка Тобик, - последний вечер как-то особенно ласкалась ко мне .

Если приедешь, ты ее покорми за хорошее отношение к старой жидовке .

Когда я собралась в путь и думала, как мне дотащить корзинку до Старого города, неожиданно пришел мой пациент Щукин, угрюмый и, мне казалось, черствый человек. Он взялся донести мои вещи, дал мне триста рублей и сказал, что будет раз в неделю приносить мне хлеб к ограде. Он работает в типографии, на фронт его не взяли по болезни глаз. До войны он лечился у меня, и, если бы мне предложили перечислить людей с отзывчивой, чистой душой, я назвала бы десятки имен, но не его. Знаешь, Витенька, после его прихода я снова почувствовала себя человеком, значит, ко мне не только дворовая собака может относиться по-человечески .

Он рассказал мне - в городской типографии печатается приказ:

евреям запрещено ходить по тротуарам, они должны носить на груди желтую лату в виде шестиконечной звезды, они не имеют права пользоваться транспортом, банями, посещать амбулатории, ходить в кино, запрещается покупать масло, яйца, молоко, ягоды, белый хлеб, мясо, все овощи, исключая картошку; покупки на базаре разрешается делать только после шести вечера (когда крестьяне уезжают с базара). Старый город будет обнесен колючей проволокой, и выход за проволоку запрещен, можно только под конвоем на принудительные работы. При обнаружении еврея в русском доме хозяину - расстрел, как за укрытие партизана .

Тесть Щукина, старик крестьянин, приехал из соседнего местечка Чуднова и видел своими глазами, что всех местных евреев с узлами и чемоданами погнали в лес, и оттуда в течение всего дня доносились выстрелы и дикие крики, ни один человек не вернулся .

А немцы, стоявшие на квартире у тестя, приехали поздно вечером пьяные и еще пили до утра, пели и при старике делили между собой брошки, кольца, браслеты. Не знаю, случайный ли это произвол или предвестие ждущей нас судьбы?

Как печален был мой путь, сыночек, в средневековое гетто. Я шла по городу, в котором проработала 20 лет. Сперва мы шли по пустынной Свечной улице. Но когда мы вышли на Никольскую, я увидела сотни людей, шедших в это проклятое гетто. Улица стала белой от узлов, отподушек. Больных вели под руки. Парализованного отца доктора Маргулиса несли на одеяле. Один молодой человек нес на руках старуху, а за ним жена и дети, нагруженные узлами .

Заведующий магазином бакалеи Гордон, толстый, с одышкой, шел в пальто с меховым воротником, а по лицу тек пот. Поразил меня один молодой человек: он шел без вещей, подняв голову, держа перед собой раскрытую книгу, с надменным и спокойным лицом .

Но сколько рядом было безумных, полных ужаса .

Шли мы по мостовой, а на тротуаре стояли люди и смотрели .

Одно время я шла с Маргулисами и слышала сочувственные вздохи женщин. А над Гордоном в зимнем пальто смеялись, хотя, поверь, он был ужасен, не смешон. Видела много знакомых лиц .

Одни слегка кивали мне, прощаясь, другие отворачивались. Мне кажется, в этой толпе равнодушных глаз не было; были любопытные, были безжалостные, но несколько раз я видела заплаканные глаза .

Я посмотрела - две толпы, евреи в пальто, шапках, женщины в теплых платках, а вторая толпа на тротуаре одета по-летнему .

Светлые кофточки, мужчины без пиджаков, некоторые в вышитых украинских рубахах. Мне показалось, что для евреев, идущих по улице, уже и солнце отказалось светить, они идут среди декабрьской ночной стужи .

У входа в гетто я простилась с моим спутником, он мне показал место у проволочного заграждения, где мы будем встречаться .

Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? Я думала, что почувствую ужас. Но представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе. Не думай, не потому, что у меня рабская душа. Нет. Нет. Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи .

В этом загоне все носят печать, поставленную на нас фашистами, и поэтому здесь не так жжет душу эта печать. Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком. От этого мне стало легче .

Я поселилась вместе со своим коллегой, доктором-терапевтом Шперлингом, в мазаном домике из двух комнатушек. У Шперлингов две взрослые дочери и сын, мальчик лет двенадцати.

Я подолгу смотрю на его худенькое личико и печальные большие глаза; его зовут Юра, а я раза два называла его Витей, и он меня поправлял:

«Я Юра, а не Витя» .

Как различны характеры людей! Шперлинг в свои пятьдесят лет полон энергии. Он раздобыл матрацы, керосин, подводу дров. Ночью внесли в домик мешок муки и полмешка фасоли. Он радуется всякому успеху, как молодожен. Вчера он развешивал коврики .

«Ничего, ничего, все переживем, - повторяет он. - Главное запастись продуктами и дровами» .

Он сказал мне, что в гетто следует устроить школу. Он даже предложил мне давать Юре уроки французского языка и платить за уроки тарелкой супа. Я согласилась .

Жена Шперлинга, толстая Фанни Борисовна, вздыхает: «Все погибло, мы погибли», - но при этом следит, чтобы старшая дочь Люба, доброе и милое существо, не дала кому-нибудь горсть фасоли или ломтик хлеба. А младшая, любимица матери, Аля - истинное исчадие ада: властная, подозрительная, скупая; она кричит на отца, на сестру. Перед войной она приехала погостить из Москвы и застряла .

Боже мой, какая нужда вокруг! Если бы те, кто говорит о богатстве евреев и о том, что у них всегда накоплено на черный день, посмотрели на наш Старый город! Вот он и пришел, черный день, чернее не бывает. Ведь в Старом городе не только переселенные с 15 килограммами багажа, здесь всегда жили ремесленники - старики, рабочие, санитарки. В какой ужасной тесносте жили они и живут. Как едят! Посмотрел бы ты на эти полуразваленные, вросшие в землю хибарки .

Витенька, я здесь вижу много плохих людей - жадных, хитрых, даже готовых на предательство. Есть тут один страшный человек, Эпштейн, попавший к нам из какого-то польского городка, - он носит повязку на рукаве и ходит с немцами на обыски, участвует в допросах, пьянствует с украинскими полицаями, и они посылают его по домам вымогать водку, деньги, продукты. Я раза два видела его - рослый, красивый, в франтовском кремовом костюме, и даже желтая звезда, пришитая к его пиджаку, выглядит, как желтая хризантема .

Но я хочу тебе сказать и о другом. Я никогда не чувствовала себя еврейкой, с детских лет я росла в среде русских подруг, я любила больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была «Дядя Ваня» со Станиславским. А когда-то, Витенька, я была четырнадцатилетней девочкой, наша семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: «Не поеду никуда из России, лучше утоплюсь». И не уехала .

А вот в эти ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви .

Она напоминает мне мою любовь к тебе, дорогой сынок .

Я хожу к больным на дом. В крошечные комнатки втиснуты десятки людей: полуслепые старики, грудные дети, беременные. Я привыкла в человеческих глазах искать симптомы болезней глаукомы, катаракты. Я теперь не могу так смотреть в глаза людям в глазах я вижу лишь отражение души. Хорошей души, Витенька!

Печальной и доброй, усмехающейся и обреченной, побежденной насилием и в то же время торжествующей над насилием. Сильной, Витя, души! Если бы ты видел, с каким вниманием старики и старухи расспрашивали меня о тебе. Как сердечно утешают меня люди, которым я ни на что не жалуюсь, люди, чье положение ужасней моего .

Мне иногда кажется, что не я хожу к больным, а, наоборот, народный добрый врач лечит мою душу. А как трогательно вручают мне за лечение кусок хлеба, луковку, горсть фасоли .

Поверь, Витенька, это не плата за визиты! Когда пожилой рабочий пожимает мне руку и вкладывает в сумочку две-три картофелины и говорит: «Ну, ну, доктор, я вас прошу», у меня слезы выступают на глазах. Что-то в этом такое есть чистое, отеческое, доброе, не могу словами передать тебе это .

Я не хочу утешать тебя тем, что легко жила это время, ты удивляйся, как мое сердце не разорвалось от боли. Но не мучься мыслью, что я голодала, я за все это время ни разу не была голодна .

И еще - я не чувствовала себя одинокой .

Что сказать тебе о людях? Люди поражают меня хорошим и плохим. Они необычайно разные, хотя все переживают одну судьбу .

Но, представь себе, если во время грозы большинство старается спрятаться от ливня, это еще не значит, что все люди одинаковы. Да и прячется от дождя каждый по-своему .

Доктор Шперлинг уверен, что преследования евреев временные, пока война. Таких, как он, немало, и я вижу, чем больше в людях оптимизма, тем они мелочней, тем эгоистичней. Если во время обеда приходит кто-нибудь, Аля и Фанни Борисовна немедленно прячут еду .

Ко мне Шперлинги относятся хорошо, тем более, что я ем мало и приношу продуктов больше, чем потребляю. Но я решила уйти от них, они мне неприятны. Подыскиваю себе уголок. Чем больше печали в человеке, чем меньше он надеется выжить, тем он шире, добрее, лучше .

Беднота, жестянщики, портняги, обреченные на гибель, куда благородней, шире и умней, чем те, кто ухитрились запасти кое-какие продукты. Молоденькие учительницы, чудак - старый учитель и шахматист Шпильберг, тихие библиотекарши, инженер Рейвич, которы й беспомощ ней ребенка и мечтает вооружить гетто самодельными гранатами, что за чудные, непрактичные, милые, грустные и добрые люди .

Здесь я вижу, что надежда почти никогда не связана с разумом, она бессмысленна, я думаю, ее родил инстинкт .

Люди, Втия, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчиняюсь этому закону. Здесь прошли две женщины из местечка и рас­ сказывают то же, что рассказал мне мой друг. Немцы в округе уничтожают всех евреев, не щадя детей, стариков. Приезжают на машинах немцы и полицаи и берут несколько десятков мужчин на полевые работы, они копают рвы, а затем, через два-три дня немцы гонят еврейское население к этим рвам и расстреливают всех поголовно. Всюду в местечках вокруг нашего города вырастают эти еврейские курганы .

В соседнем доме живет девушка из Польши. Она рассказывает, что там убийства идут постоянно, евреев вырезают всех до единого, и евреи сохранились лишь в нескольких гетто - в Варшаве, в Лодзи, Радоме. И когда я все это обдумала, для меня стало совершенно ясно, что нас здесь собрали не для того, чтобы сохранить, как зубров в Беловежской Пуще, а для убоя. По плану дойдет и до нас очередь через неделю, две. Но, представь, понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: «Если будете систематически промывать лекарством глаза, то через две-три недели выздоровеете». Я наблюдаю старика, которому можно будет через полгода-год снять катаракту .

Я задаю Юре уроки французского язы ка, огорчаюсь его неправильному произношению .

А тут же немцы, врываясь в гетто, грабят, часовые, развлекаясь, стреляют из-за проволоки в детей, и все новые, новые люди подтверждают, что наша судьба может решиться в любой день .

Вот так оно происходит - люди продолжают жить. У нас тут даже недавно была свадьба. Слухи рождаются десятками. То, задыхаясь от радости, сосед сообщает, что наши войска перешли в наступление и немцы бегут. То вдруг рож дается слух, что С оветское правительство и Черчиль предъявили немцам ультиматум, и Гитлер приказал не убивать евреев. То сообщают, что евреев будут обменивать на немецких военнопленных .

Оказывается, нигде нет столько надежд, как в гетто. Мир полон событий, и все события, смысл их, причина, всегда одни - спасение евреев. Какое богатство надежды!

А источник этих надежд один - жизненный инстинкт, без всякой логики сопротивляющийся страшной необходимости погибнуть нам всем без следа. И вот смотрю и не верю: неужели все мы приговоренные, ждущие казни? Парикмахеры, сапожники, портные, врачи, печники - все работают. Открылся даже маленький родильный дом, вернее, подобие такого дома. Сохнет белье, идет стирка, готовится обед, дети ходят с 1 сентября в школу, и матери расспрашивают учителей об отметках ребят .

Старик Шпильберг отдал в переплет несколько книг. Аля Шперлинг занимается по утрам физкультурой, а перед сном наворачивает волосы на папильотки, ссорится с отцом, требуя себе какие-то два летних отреза .

А я с утра до ночи занята - хожу к больным, даю уроки, штопаю, стираю, готовлюсь к зиме, подшиваю вату под осеннее пальто. Я слушаю рассказы о карах, обрушившихся на евреев, - знакомую, жену юрисконсульта избили до потери сознания за покупку утиного яйца для ребенка, мальчику, сыну провизора Сироты, прострелили плечо, когда он пробовал пролезть под проволокой и достать закатившийся мяч. А потом снова слухи, слухи, слухи .

Вот и не слухи. Сегодня немцы угнали восемьдесят молодых мужчин на работы, якобы копать картошку, и некоторые люди радовались - сумеют принести немного картошки для родных. Но я поняла, о какой картошке идет речь .

Ночь в гетто - особое время, Витя. Знаешь, друг мой, я всегда приучала тебя говорить мне правду, сын должен всегда говорить матери правду. Но ведь и мать должна говорить сыну правду. Не думай, Витенька, что твоя мама сильный человек. Я - слабая. Я боюсь боли и трушу, садясь в зубоврачебное кресло. В детстве я боялась грома, боялась темноты .

Старухой я боялась болезней, одиночества, боялась, что, заболев, не смогу работать, сделаюсь обузой для тебя и ты дашь мне это почувствовать. Я боялась войны. Теперь по ночам, Витя, меня охватывает ужас, от которого леденеет сердце. Меня ждет гибель .

Мне хочется звать тебя на помощь .

Когда-то ты ребенком прибегал ко мне, ища защиты. И теперь в минуту слабости мне хочется спрятать свою голову на твоих коленях, чтобы ты, умный, сильный, прикрыл меня, защитил. Я не только сильна духом, Витя, я и слаба. Часто думаю о самоубийстве, но я не знаю, слабость, или сила, или бессмысленная надежда удерживает меня .

Но хватит. Я засыпаю и вижу сны. Часто вижу покойную маму, разговариваю с ней. Сегодня во сне видела Сашеньку Шапошникову, когда мы вместе жили в Париже. Но тебя ни разу не видела во сне, хотя все время думаю о тебе, даже в минуту ужасного волнения .

Просыпаюсь, и вдруг этот потолок, и я вспоминаю, что на нашей земле немцы, я прокаженная, и мне кажется, что я не проснулась, а, наоборот, заснула и вижу сон .

Но проходит несколько минут, я слышу, как Аля спорит с Любой, чья очередь отправиться к колодцу, слышу разговоры о том, что ночью на соседней улице немцы проломили голову старику .

Ко мне пришла знакомая, студентка педтехникума, и позвала к больному. Оказалось, она скрывает лейтенанта, раненного в плечо, с обожженным глазом. Милый, измученный юноша с волжской, окающей речью. Он ночью пробрался за проволоку и нашел приют в гетто. Глаз у него оказался поврежден несильно, я сумела приостановить нагноение. Он много рассказывал о боях, о бегстве наших войск, навел на меня тоску. Хочет отдохнуть и пойти через линию фронта. С ним пойдут несколько юношей, один из них был моим учеником. Ох, Витенька, если б я могла пойти с ними ! Я так радовалась, оказывая помощь этому парню, мне казалось, вот и участвую в войне с фашизмом .

Ему принесли картошку, хлеба, фасоли, а какая-то бабушка связала ему шерстяные носки .

Сегодня день наполнен драматизмом. Накануне Аля через свою русскую знакомую достала паспорт умершей в больнице молодой русской девушки. Ночью Аля уйдет. И сегодня мы узнали от знакомого крестьянина, проезжавшего мимо ограды гетто, что евреи, посланные копать картошку, роют глубокие рвы в четырех верстах от города, возле аэродрома, по дороге на Романовку .

Запомни, Витя, это название, там ты найдешь братскую могилу, где будет лежать твоя мать .

Даже Шперлинг понял все, весь день бледен, губы дрожат, растерянно спрашивает меня: «Есть ли надежда, что специалистов оставят в живых?» Действительно, рассказывают, в некоторых местечках лучших портных, сапожников и врачей не подвергли казни .

И все же Шперлинг позвал старика печника, и тот сделал тайник в стене для муки и соли. И я вечером с Юрой читала «Lettres de шоп moulin». Помнишь, мы читали вслух мой любимый рассказ «Les vieux» и переглянулись с тобой, рассмеялись и у обоих слезы были на глазах. Потом я задала Юре уроки на послезавтра. Так нужно. Но какое щемящее чувство у меня было, когда смотрела на печальное личико моего ученика, на его пальцы, записывающие в тетрадку номера заданных ему параграфов грамматики .

И сколько этих детей: чудные глаза, темные кудрявые волосы, среди них есть, наверное, будущие ученые, физики, медицинские профессора, музыканты, может быть, поэты .

Я смотрю, как они бегут по утрам в школу, не по-детски серьезные, с расширенными трагическими глазами. А иногда они начинают возиться, дерутся, хохочут, и от этого на душе не веселей, а ужас охватывает .

Говорят, что дети наше будущее, но что скажешь об этих детях?

Им не стать музыкантами, сапожниками, закройщиками. И я ясно сегодня ночью представила себе, как весь этот шумный мир бородатых, озабоченных папаш, ворчаливых бабушек, создательниц медовых пряников, «гусиных шеек», мир свадебных обычаев, поговорок, субботних праздников уйдет навек в землю, и после войны снова зашумит, а нас не будет, мы исчезнем, как исчезли ацтеки .

К рестьянин, который привез весть о подготовке могил, рассказывает, что его жена ночью плакала, причитала: «Они и шьют, и сапожники, и кожу выделывают, и часы чинят, и лекарства в аптеке продают...Что это будет, когда их всех поубивают?»

И так ясно я увидела, как, проходя мимо развалин, кто-нибудь скажет: «Помнишь, тут жили когда-то евреи, печник Борух; в субботний вечер его старуха сидела на скамейке, а возле нее играли дети». А второй собеседник скажет: «А вон под той старой грушей-кислицей обычно сидела докторша, забыл ее фамилию, я у нее когда-то лечил глаза, после работы она всегда выносила плетеный стул и сидела с книжкой». Так оно будет, Витя .

К ак будто страш ное дуновение прош ло по лицам, все почувствовали, что приближается срок .

Витенька, я хочу сказать тебе... нет, не то, не то .

Витенька, я заканчиваю свое письмо и отнесу его к ограде гетто и передам своему другу. Это письмо нелегко оборвать, оно - мой последний разговор с тобой, и, переправив письмо, я окончательно ухожу от тебя, ты уже никогда не узнаешь о моих последних часах .

Это наше самое последнее расставание. Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой? В эти дни, как и всю жизнь, ты был моей радостью. По ночам я вспоминала тебя, твою детскую одежду, твои первые книжки, вспоминала твое первое письмо, первый школьный день, все, все вспоминала от первых дней твоей жизни до последней весточки от тебя, телеграммы, полученной 30 июня. Я закрывала глаза, и мне казалось - ты заслонил меня от надвигающегося ужаса, мой друг. А когда я вспоминала, что происходит вокруг, я радовалась, что ты не возле меня - пусть ужасная судьба минует тебя .

Витя, я всегда была одинока. В бессонные ночи я плакала от тоски. Ведь никто не знал этого. Моим утешением была мысль о том, что я расскажу тебе о своей жизни. Расскажу, почему мы разошлись с твоим папой, почему такие долгие годы я жила одна. И я часто думала, как Витя удивится, узнав, что мама его делала ошибки, безумствовала, ревновала, что ее ревновали, была такой, как все молодые. Но моя судьба закончить жизнь одиноко, не поделившись с тобой. Иногда мне казалось, что я не должна жить вдали от тебя, слишком я тебя любила, думала, что любовь дает мне право быть с тобой на старости. Иногда мне казалось, что я не должна жить вместе с тобой, слишком я тебя любила .

Ну, enfin... Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя, кто стал тебе ближе матери. Прости меня .

С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти страницы, и мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного страдания .

Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе?

Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы .

Помни, что всегда в дни счастья и в день горя материнская любовь с тобой, ее никто не в силах убить .

Витенька... Вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе. Живи, живи, живи вечно... Мама» .

Всего лишь одна человеческая судьба, судьба трагическая. В романе перед читателем проходят десятки и сотни человеческих судеб .

Критик А. Бочаров пишет: «К концу чтения «Жизни и судьбы»

особенно ясно осознаешь, как велико многоцветие характеров, явленное в дилогии. Одни из двухсот с лишним персонажей возни­ каю т неоднократно, прорисовы вая историко-социальны е и психологически е взаим одействия жизни и судьбы. Другие просверкивают мгновенно, успевая осветить необходимые для всей атмосферы романа настроение или авторскую мысль. А все это в целом помогает воспроизвести сложное переплетение жизненных связей в один из трагичнейших периодов истории, обогащает изображ ение неисчерпаем ого народного характера новыми красками» .

Одна из глав второй части романа начинается так: «Человек умирает и переходит из мира свободы в царство рабства. Жизнь это свобода, и потому умирание есть постепенное уничтожение свободы...»

Герои Гроссмана не просто уничтожаются, они проверяются самой возможностью или неизбежностью уничтожения. Ведь именно перед смертью человек оказывается по-настоящему одинок. Но людей, если они люди, трудно разъединить даже в «предбаннике» газовой камеры, где они все равно связаны, пусть неотвратимостью гибели, пусть единой трагической судьбой. Величие души человека (в каких бы невероятных, нечеловеческих условиях он не находился) основной пафос романа Василия Гроссмана. Именно поэтому разные люди и мировоззрения, разные судьбы и жизненные явления так сплетены, связаны в его романе .

Критик JI.Анненский утверждает: «В его романе взвешено несколько соответствующих теорий: и идея Закона, выношенная в тысячелетнем скитании иудеев, и идея Милосердия, за тысячелетия выстраданная христианами, и идея Ноосферы, как вида биоэнергии, подхваченная у Вернадского физиками 50-х годов, и идея Мировой Революции, за которую положили жизни лучшие люди у Гроссмана» .

Вопросы и задания

1. Как вы поняли смысл «Рассказика о счастье»? Оцените отношение к «счастью», которое высказывает героиня рассказа. Как вы думаете, о чем свидетельствует такая деталь: «Ее усталые глаза на мгновение посветлели .

Потом она потрогала бумажку, сердито смяла ее...»?

2. Расскажите об истории создания дилогии «Жизнь и судьба». Что в этой истории вас более всего поразило?

3. Как вы поняли главную мысль (или мысли) «Жизни и судьбы»?

4. Перескажите содержание письма Анны Семеновны Штрум. Каким человеком предстает героиня в этом письме? Что более всего запомнилось вам в этом письме?

5. Как представлены в письме различные человеческие характеры, судьбы, мировоззренческие позиции?

6. При текстуальном изучении всего романа «Жизнь и судьба» обратите внимание на то, какое место занимает письмо Анны Семеновны в контексте всего романа. Какие герои по своим судьбам близки ей, дополняют ее судьбу?

7. Какие эпизоды, герои романа «Жизнь и судьба», на ваш взгляд, являются главными, ведущими?

8. Какие мысли, идеи этого романа вы выделили для себя в первую очередь? С чем это связано? Аргументируйте свой ответ .

НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ЗАБОЛОЦКИИ (1903-1958) «Это случилось в Ленинграде 19 марта 1938 года», - так начинает скорбную историю своего заключения один из выдающихся поэтов XX века Николай Алексеевич Заболоцкий. Этот потрясающий человеческий документ, оставшийся незавершенным, рассказывает о страданиях, через которы е прошел он в своей трудной, несправедливо сложившейся жизни .

«Следователи настаивали на том, чтобы я сознался в своих преступлениях против Советской власти. Так как этих преступлений я за собой не знал, то понятно, что и сознаваться мне было не в чем...»

В своем желании сколотить дело о контрреволюционной писательской организации следователи были жестоки и изобре­ тательны. После ада тюрьмы впереди у Н.А.Заболоцкого - долгие годы лагерей. А позади - детство в далеких вятских краях, в семье сельского агронома, реальное училище, рано проявивш ееся поэтическое призвание, литературный факультет Ленинградского педагогического института, модернистские увлечения, первая книга стихов «Столбцы», где в сатирических жанровых картинах поэт заклейм ил бездуховность, хищ ничество, эгои зм ; активное сотрудничество в детской литературе; позже - склонность к осмыслению вечных проблем жизни и смерти, человека и природы, интерес к ф илософ ским идеям Ц иолковского, Вернадского, лю бовь к к л а сс и ч е ск о й простоте и гарм онии Т ю тчева и Баратынского .

Как мир меняется! И как я сам меняюсь! это ощущение поэта, находящегося в расцвете своего творческого пути. И вдруг все так нелепо, так дико оборвалось.. .

«Везли нас в теплушках, под сильной охраной... на остановках выпускались собаки-овчарки, готовые растерзать любого беглеца.. .

Шестьдесят с лишком дней мы тащились по сибирской магистрали...»

Сын поэта, Никита Заболоцкий, рассказывает, что именно в пути на Дальный Восток, в непроглядном мраке заледенелого вагона, в муках голода и жажды, рождалось стихотворение «Лесное озеро» .

«Хрустальная чаша» в лесу - это «убежище рыб и пристанище уток», куда приходят «толпы животных и диких зверей» «воды животворной напиться». Этот «целомудренной влаги кусок» своей первозданной чистотой напоминает невесту - «в венце из кувшинок, в уборе осок, в сухом ожерелье растительных дудок». В таинственном озере - не только красота, но и разумное начало природы, обеща­ ющее покой,свет и правду:

Бездонная чаша прозрачной воды Сияла и мыслила мыслью отдельной .

В лагерях Заболоцкий работал и на лесоповале, и в карьере, и на строительстве железной дороги, нефтепровода, и на добыче соды из алтайского озера, где надорвал свое сердце. Но и в этих нечеловеческих условиях он остался верен своему жизненному кредо - «Вера и упорство, труд и честность», и его письма к жене проникнуты любовью и мужеством .

В 1944 году Н.А.Заболоцкий был освобожден из-под стражи. На Алтае, а позже в Караганде, где с ним уже была его семья, появилась возможность вернуться к литературе. Когда-то в Ленинграде он начал работу над поэтическим переводом «Слова о полку Игорове», теперь задумал вновь обратиться к давней своей привязанности .

После утомительного трудового дня, когда засыпали дети, Николай Алексеевич, встав на колени перед топчаном, на котором спал, и прикрепив к нему свечку (лампочки, как и стола, у него не было), писал до глубокой ночи .

П оэт говорил о том, что для него «Слово» - праздник литературного вдохновения и человеческого счастья, школа мужества и стойкости .

«Сейчас, когда я вошел в дух памятника, я преисполнен величайшего благоговения, удивления и благодарности судьбе за то, что из глубины веков донесла она до нас это чудо .

В пустыне веков, где камня на камне не осталось после войн, пожаров и лютого истребления, стоит этот одинокий, ни на что не похожий собор нашей древней славы» .

Не пора ль нам, братия, начать О походе Игоревом слово, Чтоб старинной речью рассказать Про деянья князя удалого?

А воспеть нам, братия, его В похвалу трудам его и ранам По былинам времени сего, Не гоняясь в песне за Бояном .

Тот Боян, исполнен дивных сил, Приступая к вещему напеву, Серым волком по полю кружил, Как орел, под облаком парил, Растекался мыслию по древу .

’ кадемик Д.С.Лихачев, крупнейший исследователь «Слова о А полку Игореве», считает, что перевод Заболоцкого - «несомненно лучший из существующих, лучший своей поэтической силой» .

В конце 1945 года перевод был закончен. Результатом оф ициального письма из К араганды в М оскву был вы зов Заболоцкого в столицу и восстановление в Союзе писателей СССР (окончательно реабилитирован посмертно - в 1963 году) .

Все же стихи его московского периода старались не печатать, замалчивать, но росла слава Заболоцкого как поэта-переводчика, особенно грузинской поэзии, знаменитой поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» .

Первые годы после своего возвращения Заболоцкий жил под Москвой, в Переделкине, на даче своего товарища. Окно выходило в березовую рощу, которая с раннего утра наполнялась голосами птиц. Именно этими впечатлениями навеяно стихотворение, написанное в 1946 году, но увидевшее свет много лет спустя .

–  –  –

Но ведь в жизни солдаты мы, И уже на пределах ума Содрогаются атомы, Белым вихрем взметая дома .

Как безумные мельницы, Машут войны крылами вокруг .

Где ж ты, иволга, леса отшельница?

Что ты смолкла, мой друг?

Окруженная взрывами, Над рекой, где чернеет камыш, Ты летишь над обрывами, Над руинами смерти летишь .

Молчаливая странница, Ты меня провожаешь на бой, И смертельное облако тянется Над твоей головой .

За великими реками Встанет солнце, и в утренней мгле С опаленными веками Припаду я, убитый, к земле .

Крикнув бешеным вороном, Весь дрожа, замолчит пулемет .

И тогда в моем сердце разорванном Голос твой запоет .

И над рощей березовой, Над березовой рощей моей, Где лавиною розовой Льются листья с высоких ветвей, Где под каплей божественной Холодеет кусочек цветка, Встанет утро победы торжественной На века .

Ключевой художественный прием, на котором построено стихотворение, - контраст.

На смену недавней горестной личной судьбе пришло мирное счастье - «вдалеке от страданий и бед»:

«роща березовая», «розовый немигающий утренний свет», «песня жизни» иволги. Но почему эти надежды на счастье такие хрупкие, такие призрачные?Почему так тревожно на душе? Да, томительные годы на краю гибели не забыть. Но ведь и сегодня, как сказал Заболоцкий в другом стихотворении, «Покоя в мире нет». Сказал вслед за Блоком (помните: «И вечный бой! Покой нам только снится...»?) .

Тревожное предчувствие не обмануло поэта. «На пределах ума»

обрушиваются на мир «белые вихри» атомных взрывов, машут крыльями «безумные мельницы» войны. Крошечная птичка летит «над руинами смерти», «окруженная взрывами», а над ее головой смертельное облако». И мир рухнул, нет больше жизни:

С опаленными веками Припаду я, убитый, к земле .

Новый день - это уже не «свежесть утренняя», а «утренняя мгла». Нет уже иволги - символа жизни, а есть «бешеный ворон» символ смерти .

Нет, не может, не должно этого случиться: «Весь дрожа, замолчит пулемет», и в человеческом «сердце разорванном» восторжествует жизнь, вопреки ужасу всемирной катастрофы .

Поэт увидел себя после небытия, как бы отстраненно, ужаснулся и из этого мрака почувствовал, как неоценима жизнь: трепетна «божественная капля росы», под которой «холодеет кусочек цветка», светла «березовая роща», где «льются листья с высоких ветвей», все это «утро победы торжественной», победы добра над злом, жизни над смертью. Победы навсегда, «на века» .

Еще одно трагическое стихотворение, метафора человеческих отношений - «Ж уравли» .

«К берегам отеческой земли» возвращается журавлиная стая, ведомая сильным и смелым вожаком. Но когда он, «частица дивного величья» мира, сраженный предательским выстрелом с земли, обрушивается с высоты в «холодную волну», а его серебряные кры лья теперь напоминают «два огромных горя», молодым журавлям, рванувшимся вверх, едва ли не в космические дали, «где движутся светила», он оставляет в наследство «гордый дух, высокое стремленье, волю непреклонную к борьбе» .

Гибель красоты для Заболоцкого - всегда трагедия. Красота таинство, вечный вопрос :

...что есть красота И почему ее обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота, Или огонь, мерцающий,в сосуде?

(«Некрасивая девочка») И поэт пишет о гармонии в природе («Гроза», «Уступи мне, скворец, уголок...», «Я воспитан природой суровой...»), о прелести человеческого лица и душевном обаянии («Некрасивая девочка», «О красоте человеческих лиц»), о возвышающей силе искусства («Бетховен», «Портрет», «Сентябрь») .

Язык поэзии - «животворящий, полный разума русский язык», которому так близко искусство - живопись, музыка:

–  –  –

И сквозь покой пространства мирового До самых звезд прошел девятый вал.. .

Откройся, мысль! Стань музыкою, слово, Ударь в сердца, чтоб мир торжествовал!

Поэт вглядывается в этот мир, и залог бессмертия и красоты, вдохновения и мудрости он видит в единстве человека и природы .

В стихах Заболоцкого, глубоко чувствующего все голоса и кр аск и природы, - поразительная ж ивописность м етаф оролицетворений, сравнений: «...мне зимний воздух сердце спеленал»;

«...и трав вечерних пенье, и речь воды, и камня мертвый крик»;

«Травы падают в обморок»; «Цветут растений маленькие лица»;

«Одуванчика шарик ^пуховый//Подорожника твердый клинок»;

«Кузнечик, маленький работник мирозданья...»; скворец - «первый весенний певец из березовой консерватории»; «Словно девушка, вспыхнув, ореш ина//Засияла в конце сентября»; «Березки, вы школьницы! Полно калякать...»

О том, как могут заворожить стихи Заболоцкого, пишет

К.Паустовский: «У Заболоцкого есть великолепные стихи о грозе:

«Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница». Это тоже, конечно, шедевр. В этих стихах есть одна строка, властно побуж­ дающая к творчеству: «Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья». Заболоцкий говорит о грозовой ночи, когда слышится «приближенье первых дальних громов - первых слов на родном языке» .

Трудно сказать почему, но слова Заболоцкого о краткой ночи вдохновения вызывают жажду творчества, зовут к созданию таких трепещущих жизнью вещ ей, которы е стоят на самой грани бессмертия. Они легко могут переступить эту грань и остаться навек в нашей памяти - сверкающими, крылатыми, покоряющими самые сухие сердца .

В своих стихах Заболоцкий часто становится в уровень с Лермонтовым, с Тютчевым - по ясности мысли, по удивительной их свободе и зрелости, по их могучему очарованию» .

Х у до ж ествен н ы е о б р азы у З а б о л о ц к о го, при в с ей их символичности, предельно конкретны, зримы. Послушайте, что говорит сам поэт о значимости слова, рождающего гармонический тройственный союз «Мысль - Образ - Музыка»: «Слова должны обнимать и ласкать друг друга, образовывать живые гирлянды и хороводы, они должны петь, трубить и плакать, они должны п ерекли каться друг с другом, словно влю бленные в лесу, подмигивать друг другу, подавать тайные знаки, назначать свидания и дуэли» .

«Нет в мире ничего прекрасней бытия...» И человек - часть этого беспрерывного, бесконечного, мудрого мира, человек - «не детище природы,//Н о мысль ее. Но зыбкий ум ее» .

Страстно увлеченный философскими идеями XX века, Н. Забо­ лоцкий верил в разум природы, в бессмертие, в метаморфозы самой материи, многоликого мироздания .

А раз бессмертно все сущее и материя претерпевает постоянные изменения, значит, человек после физической смерти должен возродиться в ином облике - в траве, в листе, в птице, в камне:

...Как все меняется! Что было раньше птицей, Теперь лежит написанной страницей;

Мысль некогда была простым цветком;

Поэма шествовала медленным быком;

А то, что было мною, то, быть может, Опять растет и мир растений множит .

Вот так, с трудом пытаясь развивать Как бы клубок какой-то сложной пряжи, Вдруг и увидишь то, что должно называть Бессмертием.. .

(«Ме таморфозы») А в стихотворении «Когда вдали угаснет свет дневной...»

мотив бессмертия приобретает космические масштабы:

Когда вдали угаснет свет дневной И в черной мгле, склоняющейся к хатам, Все небо заиграет надо мной, Как колоссальный движущийся атом,

–  –  –

Как посмел ты красавицу эту, Драгоценную душу твою, Отпустить, чтоб скиталась по свету, Чтоб погибла в далеком краю?

Последние два года Николай Алексеевич проводил в Тарусе .

Здесь, на лоне приокских далей, «в очарованье русского пейзажа», ему особенно хорошо работалось .

В стихотворении «Вечер на Оке» природа, весь день занятая «трудом лесов, заботами полей», озарится «вечерним лучом» и, «как будто под руками ювелира», упадет с нее «обыденности плотная завеса», а неброская, скромная красота этой усталой, честной труженицы покажется по-настоящему одухотворенной .

ВЕЧЕР НА ОКЕ

–  –  –

Что прибавится - не убавится, Что не сбудется - позабудется.. .

Отчего же ты плачешь, красавица?

Или это мне только чудится?

При всей нежности, желании покорить «горькую, милую», «драгоценную» свою возлюбленную «неистовою силою» чувства, обжечь «и слезами, и стихотвореньями», лирического героя не покидает неуверенность, боязнь потерять любовь, а кажущиеся ее слезы - как прощание перед разлукой .

Незадолго до смерти, еще переполненный новыми творческими замыслами, поэт написал стихотворение, которое стало для нас завещанием .

НЕ ПОЗВОЛЯЙ ДУШЕ ЛЕНИТЬСЯ

–  –  –

Она рабыня и царица, Она работница и дочь, Она обязана трудиться И день и ночь, и день и ночь!

Вопросы и задания

1. Какие проблемы волновали Заболоцкого? Какие нравственные ценности утверждает его поэзия? Проследите эволюцию его творчества .

2. Как стихотворение «Журавли» продолжает традиционную тему русской литературы (пушкинское «есть упоение в бою...», тютчевское «счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые...»)?

3. Попробуйте прочитать стихотворение «Вечер на Оке» в контексте всей жизни и творчества поэта .

4. Каков идеал подлинной красоты у Заболоцкого? Совпадает ли этот идеал с вашим представлением о красоте?

5. Н айдите в п рои зведен и ях З а б о л о ц к о г о примеры см елой метафоричности .

6. В лирике Заболоцкого неизменно присутствует ночное небо, в которое так часто всматривается поэт. Как вы думаете, каков философский смысл этого образа?

7. В стихотворении «В этой роще березовой...» сколько раз, по вашему мнению, меняется интонация? С помощью каких художественных средств создается сильный эмоциональный эффект?

8. Как бы вы объяснили смысл сравнений: душа - «рабыня и царица», «работница и дочь» - в стихотворении «Не позволяй душе лениться»? Почему так много противоречивых определений дает поэт человеческой душе? Какое четверостишие является ключевым? На каком слове вы бы поставили ударение?

9. Марина Цветаева предложила XX веку формулу: «Искусство при свете совести». Как бы вы соотнесли эти слова с творчеством Заболоцкого?

10. Найдите в поэзии Заболоцкого строки, родственные тютчевским словам:

Не то, что мните вы, природа,

Не слепок, не бездушный лик:

В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык .

11. В чем вы видите «лица необщее выраженье» (Е.Баратынский) поэта Н.Заболоцкого?

ЛИТЕРАТУРА 5 0 -90-Х ГОДОВ Новой вехой в развитии русской литературы XX века стала вторая половина 50-х годов. По воспоминаниям Д.Гранина, новая эпоха начиналась так: «...был июнь 1954 года. Год с небольшим назад умер Сталин, терминология оставалась прежней, монументы Вождя стояли незыблемо, в лагерях продолжали пребывать тысячи, а может, и больше отлученных от жизни. Все сказанное корифеем оставалось священным. Он покоился в Мавзолее рядом с Лениным в полной сохранности на веки веков. Никто не знал, что История готовилась к прыжку. Что-то, конечно, сдвинулось, воздух потеплел, где-то подспудно зажурчало, показались проталины...» .

1954 год завершился Вторым Всесоюзным съездом советских писателей, собравшимся после двадцатилетнего перерыва. Это было время подведения итогов за годы, истекшие после Первого съезда, главным среди которых отмечалось: «развитие лучших традиций советской литературы» и в первую очередь - «стремление откликнуться на новые вопросы, возникающие в жизни» .

«Мы совершенствуем и углубляем, - говорил на съезде Л.Леонов, оправдавший себя за истекшее двадцатилетие метод социалис­ тического реализма» .

Уже в преддверии съезда развернулось несколько дискуссий по вопросам литературного развития. Одна из них - дискуссия о положительном герое, в ходе которой силами некоторых писателей и критиков была развенчана мысль «о необходимости создания образов идеальных, исключительных, лишенных каких бы то ни было недостатков» .

Продолжение дискуссии было на съезде. Против «идеального героя» выступали многие.

Вот как, например, сделал это Б.Полевой:

«Пусть простят меня авторы и сторонники создания «идеального героя», но их призывы напоминают мне обсуждение новых моделей мужских костюмов на заседании в Доме моделей... На этом обсуждении выступила одна тетя и стала совершенно серьезно требовать, чтобы швейные фабрики и ателье не жалели ваты для мужского пиджака любого фасона, ибо, как она выразилась, «наш человек должен иметь широкие плечи и развернутую грудь» .

А «ваты» в образах героев литературы социалистического реализма было много, и не только в плечах и груди... Чаще всего человек в этой литературе сливался со своей ролевой функцией: он был либо колхозник, либо рабочий, либо пионер, - он всегда п редставал перед читателем к ак носитель определенн ого производственно-идеологического начала, вписанный в опре­ деленный производственный или общественный процесс. Право на такого героя отстаивал Ф.Панферов: «У нас есть такие критики, которые высмеивают у писателей картины, в которых двое влюбленных «сходятся под луной» и в конце обязательно заговорят о делах завода или фабрики. Да. Обязательно. Иного и быть не может, ибо для советского человека труд, трудовые процессы, социалистические производственные отношения стали основой основ жизни и деятельности» (1958 г.) .

Критика была увлечена рассуждениями типа: «... в романе идет речь о техническом прогрессе в сельском хозяйстве, о новой технике, вошедшей в деревенский обиход. Писатель рассказывает о трудностях в деле освоения этой техники. Он заостряет проблему овладения электромотором...» Или: «... широко разработана художественными средствами народнохозяйственная проблема выдающегося значения... - борьба за создание и внедрение новой передовой техники угледобычи» .

Человек из литературы выпадал, были только «герои», более всего занятые пререканиями по поводу плавки чугуна и повышения надоев, способные до хрипоты страницами спорить о тонкостях кузнечно-литейного дела и вы сотах партийно-политической пропаганды. Единственный конфликт, который допускался и приветствовался, - это «конфликт хорошего с лучшим» .

Среди предсъездовских была еще дискуссия вокруг проблемы «самовыражения» в поэзии, начавшаяся со статьи О.Берггольц, выступившей против равнодушия, однообразия и описательности, отстаивавшей мысль о том, что героем лирической поэзии является сам поэт, а суть лирической поэзии заключается в раскрытии души поэта, в самовыражении .

«Что же тут дискуссионного? - спросит сегодняшний читатель. Это же само собой разумеется!»

Однако предоставим лучше слово тем, кто думал иначе (Н. М. Грибачев и С.В. Смирнов): «Совсем недавно со страстью, значительно большей, чем в стихах некоторых поэтов, мы обсуждали проблему: что такое есть поэзия - «самовыражение» поэта или отображение объективной действительности в художественных о б р а за х ? Уже сам о во зн и к н овен и е так о го рода споров свидетельствует о бесп орядке и неприбранности в наш ем теоретическом хозяйстве: как известно, центром вселенной поэта делали и эго-футуристы, и многие другие в соответствии с теорийкой, по которой объективная действительность существует и имеет значение не сама по себе, а существует и имеет значение постольку, поскольку является представлением о ней индивидуума, в данном случае поэта. Поэтому важно не стремление познать и отобразить действительность, а важно отображение самого себя и своих представлений и домыслов». А далее, словно приговор: «Сейчас п р о б лем ка «сам овы раж ения», нем ало повредивш ая наш ей литературной жизни, там же, где ее родная сестра, проблемка «искренности в литературе», - на погосте чуждости ее нашей литературе и практической никчемности» .

Критика и «братья-поэты» клеймили саму Берггольц, Пастернака (за «Стихи из романа», опубликованные в 1954 году), доставалось даже Твардовскому («за внутреннего редактора»).. .

Твардовский, между тем, как чуткий и тонкий поэт, одним из первых ощутил потребность в исповеди, в самовыражении. Его поэма «За далью - даль» вобрала в себя и горькие раздумья над историческим опытом своей страны, и размышления о совместно раздутом культе личности, и о судьбе русского крестьянства.. .

Может быть, именно в этих размышлениях поэта берет начало «деревенская» тема в литературе 60-70-х годов, в которой будут и «Матренин двор» А.Солженицына, и «Привычное дело» В.Белова, и «Дом» Ф. Абрамова, и «Прощание с Матёрой» В.Распутина.. .

Главное же было в том, что трудно, постепенно, но все более уверенно утверждалось в нашей литературе новое ее качество преодолевалось недоверие к человеку, к его индивидуальности, к личности художника. Да, еще звучали на съезде слова А.Фадеева о том, что «немало писателей плохо знают жизнь, оторваны от нее или изучают жизнь инертно, а мы должны видеть ее глазами борцов за коммунизм». Да, еще ЦК КПСС буквально требовал в приветствии съезду: «Писать так, чтобы читатель-труженик следовал за нашим героем в мир творчества и борьбы за утверждение величественного нового строя, разумных и прекрасных человеческих отношений!»

Но сам ф ак т во зм ож н ости д и скусси й в услови ях, когда «терминология оставалась прежней», был большим достижением .

Писательский мир по-прежнему лихорадило от постоянных «проработок» заблуждающихся и виновных, от травли, которая могла обрушиться на любого ослушника. Однако, сначала на Втором съезде писателей, а затем на XX съезде партии были сделаны выводы и приняты решения, открывшие новые возможности и для общества и для развития литературы .

Появилась возможность органического развития искусства, в котором многое из потайного становится явным. Возникли условия для активного функционирования как авангардистского, так и реалистического искусства, что ярко видно на примере развития поэзии. Во второй половине 50-х годов приходит новое поколение поэтов. Это было время нового взрыва интереса к поэзии: мгновенно раскупались свежие поэтические сборники, поэты выступали на площадях у памятников своим великим предшественникам и на стадионах, собирая тысячи слушателей .

Открыто развивались разные поэтические традиции. С одной стороны, несомненно, главенствующее место занимает реализм, тяготеющий к объемным структурам, расширению пространства п о эти ч еск о го тек с та, к и сто р и ч еск о й тем ати ке. Об этом свидетельствует, например, творчество А.Твардовского, круп­ нейш его поэта-реалиста конца 50-х-начала 60-х годов, или Я.Смелякова .

С другой стороны, акмеистическая традиция явно наблюдается в поэзии П. Антокольского, который начал писать еще в 20-е годы, но первый сборник выпустил только в 1958 году. И то, что он так долго не вступал в большую поэзию, позволило ему сохранить акмеистическую традицию в чистом виде: писал, как писалось, говорил, как говорилось. Или также тяготеющие к акмеистической традиции Д.Самойлов и М.Петровых, Б.Чичибабин и С. Липкин .

Наконец, заявили о себе поэты, творчество которых тяготеет как к реалистической, так и к акмеистической традиции: А.Баркова, Н.Коржавин и др .

В поэзию пришли такие крупные художники, как А.Вознесенский и И.Бродский, возникает и плодотворно развивается авторская песня: Б.Окуджава, А.Галич, В.Высоцкий, Ю.Визбор.. .

Этуэпохуназьшаютпервойхрущевской оттепелью, но называют ее и поэтической эпохой. Позже такого интереса к поэзии уже не наблюдалось .

*** Происходил процесс возвращения к истинным культурным ценностям, однако он был противоречивым, не всегда после­ довательным .

1958 год стал годом шельмования романа «Доктор Живаго»

Б.Пастернака, в 1961 году арестован роман В.Гроссмана «Жизнь и судьба». В 1964 году выслан из Ленинграда И.Бродский. В 1966 за литературную деятельность осуждены Ю. Даниэль и А.Синявский .

В 1970 разгромлен журнал «Новый мир». В 1974 году изгнан за пределы родины А.Солженицын. Вынуждены были покинуть Россию В.Максимов и В.Некрасов, В.Владимов и В.Войнович, В.Аксенов и A.Зиновьев, И.Бродский и Н.Корж авин, сотни музыкантов, живописцев, актеров, режиссеров... Не был снят запрет на имена Д.Мережковского и 3.Гиппиус, Е.Замятина и И.Шмелева, Б.Зайцева и Н. Гумилева, В.Ходасевича и М.Алданова... Многие выдающиеся произведения русской литературы, давно и широко известные на Западе, таки не были изданы. Однако печаталась, пусть выборочно М.Цветаева, появлялись публикации М.Зощенко и А.Платонова, был опубликован роман «Мастер и Маргарита» М.Булгакова, а также многое другое из литературного наследия XX века .

Подъем сменился спадом второй половины 60-х годов. Снова появились угодные и неугодные, «задержанные» и арестованные книги. Можно вспомнить поэму А.Твардовского «По праву памяти», романы А.Бека «Новое назначение», А.Рыбакова «Дети Арбата», Ю. Домбровского «Факультет ненужных вещей», рассказы и повести B.Тендрякова и многие другие .

К о р о тк ая оттепель с п о со б ство в ал а появлению многих правдивы х худож ественны х прои зведен ий, вы двинула ряд интересных авторов. С нею связана непростая судьба такого течения 60-80-х годов как «деревенская проза», отмеченного книгами писателей-реалистов В.Овечкина, Ф.Абрамова, В.Астафьева и В.Распутина, В.Белова и В.Шукшина. Именно в этой литературе читатель впервые по-настоящему ощутил ужас происходящего процесса исчезновения русской деревни, разложения ее культуры, уклада, ухода с земли человека-труженика .

Новое звучание приобрела военная тема. Начало было положено еще В.Некрасовым в романе «В окопах Сталинграда» (1946), а в конце 50-х - начале 60-х годов в повестях и романах Ю.Бондарева, Г.Бакланова, В.Быкова, К.Воробьева, В.Астафьевавсе настойчивее звучала мысль о человеке на войне, об общечеловеческих ценностях, о необходимости выживания человечности в человеке .

Однако пошатнувшийся сталинизм в послехрущевскую эпоху стал принимать другие обличья и вновь попытался (не без успеха!) вернуть общество, литературу в прежнее состояние, оледенить едва распустившиеся ростки добра и правды. Писателей, правда, больше не отстреливали, но на «Сахалин одиночества» ссылали, «психушки»

работали на полную мощность, угрозы расправ над неугодными и инакомыслящими были реальностью .

В статье, написанной в 1970 году (опубликована в 1988), критик В.Померанцев давал такую характеристику времени и современникам: «Личного мужества в литературной среде очень мало .

Умов и талантов много, а устойчивых характеров нет. Под устойчивыми характерами я разумею такие, которые невозможно принудить поступать вопреки своим мнениям и нельзя купить похвалой».

Бескомпромиссность творчества, считает В.Померанцев, главное мужество писателя, но для большинства из них она была вещью непонятной и ненужной, вот почему, продолжает критик:

«... наши вещи, как правило, исковерканы еще до того, как мы несем их в издательство. Исковерканы, ибо делались вовсе не так, как хочется; и обвинять в этом кого-либо трудно» .

В завершение своих размышлений В.Померанцев писал: «Мы должны сами учиться проявлять гражданское мужество, сами идти на эти волевые усилия. Мужество потому и называется мужеством, что связано с риском, лишениями и трудами, а благ не приносит.. .

Чтобы поступки такого рода стали в дальнейшем обыденными, распространенными, массовыми и не влекли за собой ни лишений, ни риска, то есть не требовали гражданского мужества, - нам надо сегодня проявлять гражданское мужество» .

«Проявлять гражданское мужество» было трудно. В одном из дошедших до нас последних очерков В.Некрасова, вытолкнутого со своей земли, которую он - солдат Сталинграда, полил своей кровью, есть такое горькое откровение: «Бог ты мой, как трудно быть русским писателем. Как трудно жить по совести...»

И всё потому, что искусство по-прежнему воспринималось с практической стороны - как пропаганда идей власти. Этим определялось и отношение к литературе, к творческой интел­ лигенции вообще. Было в этом отношении что-то от высокомерия, что-то от неприязни. Менялись, по сути дела, только формы: в двадцатые годы больше изгоняли, с тридцатых и до начала пятидеся­ тых - отстреливали и прятали в ГУЛАГе, потом - снова начали высылать, прятать, лишать гражданства... Неизменным оставалось одно: боязнь и ненависть к интеллигенции. Чем это можно объяснить?

Думается, ответ на этот вопрос дал еще Геродот - величайший историк древности. Вот его рассказ о том, как коринфский правитель

Периандр учился искусству управления у тирана Милета Фрасибула:

«Периандр послал глашатая к Фрасибулу спросить совета, как ему, установив самый надежный государственный строй, лучше всего управлять городом. Фрасибул же отправился с прибывшим от Периандра глашатаем за город и привел его на ниву. Проходя вместе с ним по полю, Фрасибул.., видя возвышающиеся над другими колосья, все время обрывал их. Обрывая же колосья, он выбрасывал их, пока не уничтожил таким образом самую красивую и густую часть нивы. Так вот, проведя глашатая через поле и не дав никакого ответа, тиран отпустил его. По возвращении же глашатая в Коринф, Периандр полюбопытствовал узнать ответ Фрасибула. А глашатай объявил, что не привез никакого ответа, и удивился, как это Периандр мог послать его за советом к такому безумному человеку, который опустошает собственную землю... Периандр же понял поступок Фрасибула, сообразив, что тотему советует умертвить выдающихся граждан» .

Как видим, опытом Фрасибула пользовались не только тираны древности.. .

50-90-е годы - третий период в истории русской литературы XX века - время медленного, но неуклонного возвращения к картине литературного развития, характерной для начала этого века .

Появляются объективные возможности для сосуществования трех типов искусства: авангардизма, реализма и социалистического реализма, который, несмотря на его глобальный, всеохватываю­ щий характер, перестает быть единственным. Эта тенденция стала особенно заметной во второй половине 80-х годов, когда были во сстан о в л ен ы в п равах не только р азн ы е, отличны е от соцреалистического, типы худож ественного сознания, но и восстановлено единство русской культуры: культура русского зарубежья стала важной составной частью современной духовной жизни. Изменились оценки, позволившие избавиться от прямо­ линейного деления литературы на советскую и антисоветскую, свою и враждебную .

Хотя еще и в 1987 году можно было прочитать: «В процессе исследования литературы этого периода предстоит определить место в ней писателей, начавших свой путь в СССР, а закончивших его далеко от родины. На мой взгляд, - писал критик А.Овчаренко, - на своем месте должен остаться и роман В.Некрасова «В окопах Сталинграда». Очень точно требуется очертить место произведений Аксенова, Солженицына, публиковавшихся в СССР, естественно, без каких-либо умолчаний о дальнейшей активной антиреволюционной, антисоветской деятельности этих литераторов» .

И далее - привычный лексикон: «Пока некоторые покидали страну, разменивали голос на «голоса», литературный отечественный н еб о скл о н расцвети ли им ена Ю.Б он дарева, В.С олоухина, Ю.Нагибина, Ф.Абрамова, Ч.Айтматова, В.Шукшина, В.Астафьева, Ю.Трифонова, В.Белова, В.Распутина... Подъем этих писателей приходится на время, именуемое ныне «застойным», когда все чаще ставились под сомнение революционные ценности, когда целые слои народа захватывались «вещизмом», «бездуховностью», когда укоренялись карьеризм, угодничество, казнокрадство, соот­ ветственно понижался трудовой энтузиазм в народе. Советские художники не только не утратили главного критерия подлинных ценностей, но и помогали своим творчеством бороться с их девальвацией, помогали удержаться Человеку в человеке» .

Можно бы и согласиться, пусть и с некоторыми оговорками, да меш ает вновь вспоминаемая «активная антиреволю ционная, антисоветская деятельность», а «революционные ценности» в сочетании с «трудовым энтузиазмом в народе» тоже как-то не убеждают .

Со второй половины 80-х годов русская литература живет весьма необычной жизнью: на страницах периодических изданий на равных правах сосуществуют произведения, созданные и много лет назад, и написанные сегодня. И те, и другие оказались необычайно нуж ны м и, актуальны м и. Б лагодаря книгам, долгое врем я находившимся за пределами широкого читательского внимания, ныне более отчетливо п росм атри вается, прори совы вается сложность пройденного пути, его неоднозначность, обогащаются наши представления о художественных поисках, происходит критический пересмотр сделанного, корректируются, казалось бы, устоявшиеся, «вечные» оценки .

Вопросы и задания

1. Как вы поняли суть дискуссий в преддверии Второго съезда писателей?

В чем, на ваш взгляд, суть противоречий между спорившими сторонами?

2. Как выдумаете, что такое «внутренний редактор»? В чем его опасность или достоинство?

3. Каковы, на ваш взгляд, главные особенности литературного развития 50-80-х годов? На какие периоды вы могли бы разделить этот этап? Обоснуйте свое разделение .

4. Вспомните, что вы знаете об искусстве авангардизма. Как вы думаете, каким образом произведения 20-30-х годов, несущие на себе печать авангардизма, могли оказать влияние на литературу конца 80-х-начала 90-х годов?

5. Как вы понимаете слова В. Некрасова о том, что «трудно жить по совести», «трудно быть русским писателем»? В чем, на ваш взгляд, эта трудность в X X веке? Не стало ли, по вашему мнению, легче писателю в наши дни? Поразмышляйте на эту тему .

АЛЕКСАНДР ИСАЕВИЧ СОЛЖЕНИЦЫН (род. в г.) «Хотя знакомство с русской историей могло бы давно отбить охоту искать какую-то руку справедливости, какой-то высший, вселенский смысл в цепи русских бед, - я в своей жизни эту направляющую руку, этот очень светлый, не от меня зависящий смысл привык с тюремных лет ощущать. Броски моей жизни я не всегда управлялся понять вовремя, часто по слабости тела и духа понимал обратно их истинному и далеко-рассчитанному значению .

Но позже непременно разъяснялся мне истинный разум проис­ шедшего - и я только немел от удивления. Многое в жизни я делал противоположно моей же главной поставленной цели, не понимая истинного пути, - и всегда меня поправляло Нечто. Это стало для меня так привычно, так надежно, что только и оставалось у меня задачи: правильней и быстрей понять каждое крупное событие моей жизни...»

Александр Исаевич Солженицын родился 11 декабря 1918 года в Кисловодске. Отец происходил из крестьян, был студентом, добровольцем ушел на первую мировую войну. Был награжден Георгиевским крестом. Погиб от несчастного случая на охоте за полгода до рождения сына. Мать была дочерью зажиточного хуторянина, арестованного и погибшего в годы коллективизации .

Окончив среднюю школу, Александр Солженицын поступает на физико-математический факультет университета в г. Ростове-наДону. Начиная с четвертого курса, он к тому же - заочник мос­ ковского Института философии, литературы и истории (ИФЛИ) .

Доучиться в последнем он не успел: ушел на войну. С 1943 по 1945 год командовал на фронте батареей, награжден орденами и медалями. В феврале 1945 года капитан А.И.Солженицын был арестован за то, что в его частной переписке была обнаружена критика Сталина. Осужден на 8 лет - год провел на следствии и в пересылках, год в лагере на калужской заставе в Москве, около .

четырех лет работал в тюремном НИИ и два с половиной года в политическом Особлаге на общих работах .

Из лагеря Солженицына освободили в день смерти Сталина - 5 марта 1953 года. О днако это не было еще окончательное освобождение: он был сослан «навечно» в Казахстан .

Полное освобождение и реабилитация наступили лишь после определения Верховного суда СССР от 6 февраля 1957 года. Первое время после освобождения Солженицын работал школьным учителем в Рязани .

В 1962 году в журнале «Новый мир» был опубликован рассказ «Один день Ивана Денисовича», после чего Солженицын был принят в Союз писателей .

Обратимся к критику Д.С.Артамову, рассказавшему в 1963 году о том, какое впечатление в обществе произвела публикация этого рас­ сказа: «Я с большим предубеждением открывал повесть1. Думалось, не спекуляция ли здесь на политической теме, не сенсация ли?

Кругом говорили о повести. Называли просто «Одиннадцатый номер» («Новый мир», № 11). Знаменитый номер журнала! Его искали, просили у знакомых .

Говорили разное: «Читается без отрыва». «Страшно». «Особый язык». «Ермилов2 сравнил с Толстым», или: «Вообще-то ничего особенного, каждый мог бы написать, кто был «там» (а «там» были многие), «Ермилов перехвалил» и т. д. и т. п .

И вот журнал в моих руках. Девушка-библиотекарь сберегла .

Шепнула, что можно продержать до понедельника. Целых два дня .

Вступительные строки Твардовского пробежал глазами почти без мысли. Солженицын! Фамилия непривычная. Не сразу входит в память. Кто он? - того путно никто не знал. Говорили: учитель где-то в Рязани. Скромный человек» .

Сам Александр Солженицын рассказывает, что «Один день И вана Денисовича» «задуман автором на общих работах в Экибастузском Особом лагере... Осуществлен в 1959 году как «Щ-854/(Один день одного зэка)», более острый политически» .

В истории написания рассказа «Один день Ивана Денисовича»

все просто. Солженицын так рассказывает о рождении замысла и его воплощении: «Как это родилось? Просто такой лагерный день, 1 В редакции «Нового мира» писателю предложили назвать рассказ повестью: «Предложили мне «для весу» назвать рассказ повестью - ну, пусть будет повесть. Зря я уступил... «Иван Денисович» - конечно, рассказ, хотя и большой, нагруженный» (А.И.Солженицын) .

2 Ермилов Владимир Владимирович (1904-1965) - русский советский критик, литературовед .

тяжелая работа, я таскал носилки с напарником и подумал, как нужно бы описать весь лагерный мир - одним днем. Конечно, можно описать вот свои десять лет лагеря, там всю историю лагеря, - а достаточно в одном дне все собрать, как по осколочкам, достаточно описать только один день среднего, ничем не примечательного человека с утра и до вечера. И будет все. Это родилась у меня мысль в 52-м году. В лагере. Ну конечно, тогда было безумно об этом думать. А потом прошли годы. Я писал роман, болел, умирал от рака. И вот уже.., в 59-м году, однажды я думаю: кажется, я уже мог бы сейчас эту идею применить. Семь лет она так лежала просто .

Попробую-ка я написать один день одного зэка. Сел, и как полилось!

Со страшным напряжением! Потому что в тебе концентрируется сразу много этих дней. И только чтоб чего-нибудь не пропустить. Я невероятно быстро написал «Один день Ивана Денисовича»...»

И еще одно признание писателя о героях рассказа: «Образ Ивана Денисовича сложился из солдата Шухова, воевавшего с автором в советско-германскую войну (и никогда не сидевшего), общего опыта пленников и личного опыта автора в Особом лагере каменщиком. Остальные лица - все из лагерной жизни, с их подлинными биографиями» .

Рассказ стал неожиданным явлением для читателя начала 60-х годов. Прежде всего тем, что в центре его оказалась незнакомая литературе темная толпа «зэков», их страшная, точно в горячечном бреду, жизнь! И выделяющийся в этой толпе какой-то непонятной чистотой и целомудрием в условиях зоны Иван Денисович. Один день его жизни - от подъема до отбоя, со своими делами, опасениями, волнениями, иногда очень маленькими, даже мизерными, на первый взгляд, - проходит перед читателем .

Рассказ Солженицына - не только боль и негодование за поруганное человеческое достоинство, но и восхищение человеком, который не желает терять свое человеческое достоинство, который, по слову Ивана Денисовича, стремится «не потерять себя» .

Однако первое впечатление о герое обманчивое: с виду Иван Денисович мал, услужлив, робок. При более внимательном вглядывании в него вы замечаете, что он горд, ведь никогда и ничем своей совести не запятнал. Трудился всегда честно и именно в труде находил и находит сегодня нравственное удовлетворение. Никогда не вступал в недостойные сделки с кем-либо, да и в лагере этому не научился. А «не научиться» было трудно: «Только высматривай, чтоб на горло тебе не кинулись». И многие надломились или сломались совсем, забыли о чести, совести, человеческом достоинстве, как например, «шакал» Фетюков, который словно предвидит нравственное падение и недавно прибывшего в лагерь капитана второго ранга: «Гордей тебя были» .

Иван Денисович Шухов, несмотря ни на что, не только не растерял, но и приобрел: «...Он не был шакал даже после восьми лет общих работ - и чем дальше, тем крепче утверждался» .

На вид не такой уж сложный этот Иван Денисович, и философия его на поверхности: автор дает нам постоянно возможность «почитать» его мысли. А мыслит он чаще всего тогда, когда занят работой. Мысли его об окружающих людях - таких, да не таких зэках, как он .

Привычно и ловко кладет Иван Денисович стенку, а сам замечает, что «непривычный» к лагерной жизни капитан второго ранга, смелый и стойкий, тает на глазах, доходит. Вот и болеет за него Иван Денисович душой. Кавторанг - настоящий коммунист (в прошлом, конечно), он почему-то все надеется увидеть в лагерной охране коммунистов, даже в том старшем лейтенанте, фамилия которого очень соответствует его характеру и повадкам: Волковой .

Второй подручный Ивана Денисовича - Алешка, и о нем примечает наш герой: «Безотказный этот Алешка, о чем его ни спроси. Каб все на свете такие были, и Шухов был бы такой. Если человек просит - отчего не пособить?»

Вроде бы не сложные наблюдения Ивана Денисовича, без особой глубокой философии, но вслушайтесь, сколько в них горькой глубины, сколько трагедии познания жизни и человека: «Кто кого сможет, тот того гложет». Или: «Кто арестанту главный враг? Другой арестант. Если бы арестанты друг с другом не сучились - э-эх!» .

Не хочет Иван Денисович, чтобы зэки были врагами друг к другу: «Толкнул Шухов Сенькупод бок: на, докури, мол, недобычник .

С мундштуком ему своим деревянным дал, пусть пососет, нечего тут. Сенька, он чудак, как артист: руку одну к сердцу прижал и головой кивает. Ну да что с глухого!»

Заработал Иван Денисович два печенья, одно отдает Алешке:

«Неумелец он, всем угождает, а заработать не может», - рассуждает Иван Денисович, а самому словно и неловко от благодарности людской: «Улыбается Алешка .

- Спасибо! У вас самих нет!

- Е-еш ь!

У нас нет, так мы всегда заработаем» .

Разные люди проходят за день перед Иваном Денисовичем, одна судьба страшнее другой. Вот небольшой рассказ о Сеньке

Клевшине, - всего несколько предложений, а какая судьба за ними:

«Сенька, терпельник, все молчит больше: людей не слышит и в разговор не вмешивается. Так про него и знают мало, только то, что он в Бухенвальде сидел и там в подпольной организации был, оружие в зону носил для восстания. И как его немцы сзади спины подвешивали и палками били» .

А вот другой рассказ: «Об этом старике говорили Шухову, что он по лагерям да по тюрьмам сидит несчетно и ни одна амнистия его не прикоснулась, а как одна десятка кончалась, так ему сразу новую совали .

Теперь рассмотрел его Шухов вблизи. Изо всех пригорбленных лагерных спин его спина отменна была прямизною, и за столом казалось, будто он еще сверх скамейки под себя что подложил. На голове его голой стричь давно было нечего - волоса все вылезли от хорошей жизни. Глаза старика не юрили вслед всему, что делалось в столовой, а поверх Шухова невидяще уперлись в свое. Он мерно ел густую баланду ложкой деревянной, но не уходил головой в миску, как все, а высоко носил ложку ко рту. Зубов у него не было ни сверху, ни снизу ни одного: окостеневшие десны жевали хлеб за зубы. Л ицо его все вы м отано бы ло, но не до слаб ости фитиля-инвалида, а до камня тесанного, темного. И по рукам, большим, в трещинах и черноте, видать было, что выпадало немного ему за все годы отсиживаться придурком. А засело-таки в нем, не примирится: трехсотграммовку свою не ложитна нечистый стол, а на тряпочку стиранную» .

Автор глазами Ивана Денисовича радуется гордости человека, который «не примирится». Ведь и сам Солженицын прошел через это и не примирился. «Страшно подумать, что бы я стал за писатель (а стал бы), - размышлял позже автор «Ивана Денисовича», - если бы меня не посадили» .

Груба, корява, «неинтеллектуальна» речь Ивана Денисовича, читать ее трудно: «Что, гадство, день рабочий такой короткий?

Только до работы припадешь - уж и съем!» Однако за этим языком, за этой корявостью - философия человека, главная для него в жизни мысль .

Есть своя яркость в язы ке р ассказа! Читатель начала 60-х годов был удивлен, а кое-кто из критиков р ассерж ен тем, что в литературу хлынули ж аргонны е, бранные словечки, речевы е выверты. Да, в «Одном дне Ивана Д енисовича» есть и «шмон», и «падло», и «кондей», без которы х достоверной картины лагерной жизни не получилось бы, р асск аз, избавленный о.т этих и других слов, оказался бы словно лишенным воздуха, самой атм осф еры зоны .

Но есть и другая красочность в языке Солженицына. Он часто использует старые или диалектные русские слова, берет их в необычном сочетании, необычной форме (не случайно писатель буквально постранично изучил словарь В.И. Даля).

Помните, мы цитировали фразу: «Гордей тебя были» Ведь можно было сказать:

«более гордые», но слишком литературно, книжно, а «гордей»

врывается как стихия народного, разговорного языка .

Или в другом месте: «Медленно, внимчиво». Куда как проще внимательно», но мысль тускнеет, обесцвечивается. «Внимчиво» как-то выразительнее, глубже, чем просто «внимательно» .

«Он Фетюкова-шакала пересек», - пишет Солженицын, желая сказать, что «опередил» он этого самого «шакала». И правильно, и звучит неплохо, а как-то вяло и даже неточно .

В процитированном нами отрывке: «Глаза старика не юрили вслед всему» - снова встречаемся с неожиданным, но выразительным глаголом «юрить». Может быть, и «юлить» подошло бы, да нет, именно «не юрили» - другой это характер действия .

Перед нами - речь людей некнижных, приведенные в пример и многие другие слова не выдуманы, - их писатель нашел, вспомнил в море народного языка, открыв тем самым исторические глубинные связи и противоречия всего происходящего .

Вчитайтесь в эти подслушанные у лагерного, но народа, фразы и слова:

«Ой, люто там сегодня будет: двадцать семь с ветерком, ни укрыв а, ни грева!»

«Может, сегодня меня обманули не круто» .

«Минутка короткая, разморчивая» .

«Теперь и в больнице отлежу нет» .

«А для других это сласть» .

«Шухов доспел валенки обуть на две портянки» .

«Свое брюхо утолакивать» .

«Ложкою обтронул кашу с краев» .

«Дверь недоприкрыта...»

«Небо белое, аж с сузеленью» .

Сейчас вы прочтете три отрывка из рассказа Солженицына «Один день Ивана Денисовича». При чтении обратите главное внимание на то, что в своей жизни герой считает радостным, бывает ли он счастлив, и испытывает ли Иван Денисович огорчения? Если да, то с чем они связаны?

ОДИН ДЕНЬ ИВАНА ДЕНИСОВИЧА

( Отрывки из рассказа) В пять часов утра, как всегда, пробило подъем - молотком об рельс у штабного барака. Прерывистый звон слабо прошел сквозь стекла, намерзшие в два пальца, и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать .

Звон утих, а за окном все так же, как и среди ночи, когда Шухов вставал к параше, была тьма и тьма, да попадало в окно три желтых фонаря: два - на зоне, один - внутри лагеря .

И барака что-то не шли отпирать, и не слыхать было, чтобы дневальные брали бочку парашную на палки - выносить .

Шухов никогда не просыпал подъема, всегда вставал по нему до развода было часа полтора времени своего, не казенного, и кто знает лагерную жизнь, всегда может подработать: сшить кому-нибудь из старой подкладки чехол на рукавички; богатому бригаднику подать сухие валенки прямо на койку, чтоб ему босиком не топтаться вокруг кучи, не выбирать; или пробежать по каптеркам, где кому надо услужить, подмести чего-нибудь; или идти в столовую собирать миски со столов и сносить их горками в посудомойку - тоже накормят, но там охотников много, отбою нет, а главное - если в миске что осталось, не удержишься, начнешь миски лизать.

А Шухову крепко запомнились слова от первого бригадира Куземина старый был лагерный волк, сидел в девятьсот сорок третьем году уже двенадцать лет, и своему пополнению, привезенному с фронта, как-то на голой просеке у костра сказал:

- Здесь, ребята, закон - тайга. Но люди и здесь живут. В лагере вот кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется да кто к куму1 ходит стучать .

Насчет кума - это, конечно, он загнул. Те-то себя сберегают .

Только береженье их - на чужой крови .

Всегда Шухов по подъему вставал, а сегодня не встал. Еще с вечера ему было не по себе, не то знобило, не то ломало. И ночью не угрелся. Сквозь сон чудилось - то вроде совсем заболел, то отходил маленько. Вот и не хотелось, чтобы утро .

Но утро пришло своим чередом .

Да где тут угреешься - на окне наледи наметано, и на стенах вдоль стыка с потолком по всему бараку - здоровый барак! паутинка белая. Иней!

Шухов не вставал. Он лежал наверху вагонки2, с головой накрывшись одеялом и бушлатом, а в телогрейку, в один подвернутый рукав, сунув обе ступни вместе. Он не видел, но по звукам все понимал, что делалось в бараке и в их бригадном углу. Вот, тяжело ступая по коридору, дневальные понесли одну из восьмиведерных параш. Считается инвалид, легкая работа, а ну-как поди вынеси, не пролья! Вот в 75-й бригаде хлопнули об пол связку валенок из 'Кум, о п е р - оперуполном оченны й. Ч екист, следящий за настроениями зэков, ведающий осведомительством и следственными делами .

(Вероятно от истинного значения по-русски: «Кум - состоящий в духовном родстве). Здесь и далее примечания А.И.Солженицына .

2 В а г о н к а - лагерное устройство для тесного спанья. Четыре деревянных щита, смежные и в два этажа, на общем основании. Вагонки стоят рядом - и создаются как бы вагонные купе, отсюда название .

сушилки. А вот - и в нашей (и наша была сегодня очередь валенки сушить). Бригадир и помбригадир обуваются молча, а вагонка их скрипит. Помбригадир сейчас в хлеборезку пойдет, а бригадир в штабной барак, к нарядчикам .

Да не просто к нарядчикам, как каждый день ходит, - Шухов вспомнил: сегодня судьба решается - хотят их 104-ю бригаду ф уган уть со строи тел ьства м астерски х на новы й об ъ ект «Соцгородок». А Соцгородок тот - поле голое, в увалах снежных, и прежде чем что там делать, надо ямы копать, столбы ставить и колючую проволоку от самих себя натягивать - чтоб не убежать. А потом строить .

Там, верное дело, месяц погреться негде будет - ни конурки. И костра не разведешь - чем топить? Вкалывай на совесть - одно спасение .

Бригадир озабочен, уладить идет. Какую-нибудь другую бригаду, нерасторопную, заместо себя туда толкануть. Конечно, с пустыми руками не договоришься. Полкило сала старшему нарядчику понесли. А то и килограмм .

Испыток не убыток, не попробовать ли в санчасти косануть1, от работы на денек освободиться? Ну прямо все тело разнимает .

Дежурил - вспомнил - Полтора Ивана, худой да долгий сержант черноокий. Первый раз глянешь - прямо страшно, а узнали его - из всех дежурняков покладистей: ни в карцер не сажает, ни к начальнику режима не таскает. Так что полежать можно, аж пока в столовую девятый барак .

Вагонка затряслась и закачалась. Вставали сразу двое: наверху сосед Шухова баптист Алешка, а внизу Буйновский, капитан второго ранга бывший, кавторанг .

Старики дневальные, вынеся обе параши, забранились, кому идти за кипятком. Бранились привязчиво, как бабы.

Электросварщик из 20-й бригады рявкнул:

- Эй, фитили!2 - и запустил в них валенком. - Помирю!

Валенок глухо стукнулся об столб. Замолчали .

В соседней бригаде чуть буркотел помбригадир:

- Василь Федорович! В продстоле передернули, гады: было девятисоток четыре, а стало три только. Кому ж недодать?

Он тихо это сказал, но уж конечно вся та бригада слышала и затаилась: от кого-то вечером кусочек отрежут .

' К о с и т ь, к о с а н у т ь - воспользоваться, присвоить что-либо вопреки установленным правилам. З а к о с и т ь д е н ь - суметь не пойти на работу .

З акосить пайку .

2 Ф и т и л ь ( блатн.) - доходяга, сильно ослабший человек, еле на ногах (уже не прямо держится, отсюда сравнение) .

А Шухов лежал и лежал на спресованных опилках своего матрасика. Хотя бы уж одна сторона брала - или знобило бы в ознобе, или ломота прошла. А то ни то ни се .

Пока баптист шептал молитвы, с ветерка вернулся Буйновский и объявил никому, но как бы злорадно:

- Ну, держись, краснофлотцы! Тридцать градусов верных .

И Шухов решился - идти в санчасть .

И тут чья-то имеющая власть рука сдернула с него телогрейку и одеяло. Шухов скинул бушлат с лица, приподнялся. Под ним, равняясь головой с верхней нарой вагонки, стоял худой Татарин .

Значит, дежурил не в очередь он и прокрался тихо .

- Ще-восемьсот пятьдесят четыре! - прочел Татарин с белой латки на спине черного бушлата. - Трое суток кондей с выводом!1 И едва только раздался его особый сдавленный голос, как во всем полутемном бараке, где лампочка горела не каждая, где на полусотне клопяных вагонок спало двести человек, сразу заворочались и стали поспешно одеваться все, кто еще не встал .

- За что, гражданин начальник? - придавая своему голосу больше жалости, чем испытывал, спросил Шухов .

С выводом на работу - это еще полкарцера, и горячее дадут, и задумываться некогда. Полный карцер - это когда без вывода .

- По подъему не встал? Пошли в командатуру, - пояснил Татарин лениво, потому что и ему, и Шухову, и всем было понятно, за что кондей .

На безволосом мятом лице Татарина ничего не выражалось. Он обернулся, ища второго кого бы, но все уже, кто в полутьме, кто.под лампочкой, на первом этаже вагонок и на втором, проталкивали ноги в черные ватные брюки с номером на левом колене или, уже одетые, запахивались и спешили к выходу - переждать Татарина на дворе .

Если б Шухову дали карцер за что другое, где б он заслужил не так было бы обидно. То и обидно было, что всегда он вставал из первых. Но отпроситься у Татарина было нельзя, он знал. И, продолжая отпраш иваться просто для порядка, Шухов, как был в ватных брю ках, не снятых на ночь (повыше левого колена их тоже был пришит затасканны й лоскут, и на нем выведен черной, уже поблекш ей краской номер Щ -854), надел телогрейку (на ней таких номера было два - на груди один и один на спине), выбрал свои валенки из кучи на полу, шапку надел (с таким же лоскутом и номером спереди) и вышел вслед за Татарином .

1 К о н д е й ( блатн.) - карцер. Без вывода - содержат как в тюрьме. С в ы в о д о м - только ночь в карцере, а днем выводят на работу .

Вся 104-я бригада видела, как уводили Шухова, но никто слова не сказал: ни к чему, да и что скажешь? Бригадир мог бы маленько вступиться, да уж его не было. И Шухов тоже никому ни слова не сказал, Татарина не стал дразнить. Приберегут завтрак, догадаются .

Так и вышли вдвоем .

Мороз был со мглой, прихватывающий дыхание. Два больших прожектора били по зоне наперекрест с дальних угловых вышек .

Светили фонари зоны и внутренние фонари. Так много их было натыкано, что они совсем засветляли звезды .

Скрипя валенками по снегу, быстро пробегали зэки по своим делам - кто в уборную, кто в каптерку, иной - на склад посылок, тот крупу сдавать на индивидуальную кухню. У всех у них голова ушла в плечи, бушлаты запахнуты, и всем им холодно не так от мороза, как от думки, что и день целый на этом морозе пробыть .

А Татарин в своей старой шинели с замусоленными голубыми петлицами шел ровно, и мороз как будто совсем его не брал .

Они прошли мимо высокого дощатого заплота вкруг БУРа каменной внутрилагерной тюрьмы; мимо колючки, охранявшей лагерную пекарню от заключенных; мимо угла штабного барака, где, толстой проволокою подхваченны й, висел на столбе обындевевший рельс; мимо другого столба, где в затишке, чтоб не показы вал слишком низко, весь обметанный инеем, висел термометр. Шухов с надеждой покосился на его молочно-белую трубочку: если б он показал сорок один, не должны бы выгонять на работу. Только никак сегодня не натягивало на сорок .

Вошли в штабной барак и сразу же - в надзирательскую. Там разъяснилось, как Шухов уже смекнул и по дороге: никакого карцера ему не было, а просто пол в надзирательской не мыт. Теперь Татарин объявил, что прощает Шухова, и велел ему вымыть пол .

Мыть пол в надзирательской было дело специального зэка, которого не выводили за зону, - дневального по штабному бараку прямое дело. Но, давно в штабном бараке обжившись, он доступ имел в кабинеты майора, и начальника режима, и кума, и услуживал им, порой слышал такое, чего не знали и надзиратели, и с некоторых пор посчитал, что мыть полы для простых надзирателей ему приходится как бы низко. Те позвали его раз, другой, в чем дело, и стали дергать на полы из работяг .

В надзирательской ярко топилась печь. Раздевшись до грязных своих гимнастерок, двое надзирателей играли в шашки, а третий, как был, в перепоясанном тулупе и валенках, спал на узкой лавке .

В углу стояло ведро с тряпкой .

Шухов обрадовался и сказал Татарину за прощение:

- Спасибо, гражданин начальник! Теперь никогда не буду залеживаться .

Закон здесь был простой: кончишь - уйдешь. Теперь, когда Шухову дали работу, вроде и ломать перестало. Он взял ведро и без рукавичек (наскорях забыл их под подушкой) пошел к колодцу .

Бригадиры, ходившие в ППЧ - планово-производственную часть, столпились несколько у столба, а один, бывший Герой Советского Союза, влез на столб и протирал термометр .

Снизу советовали:

- Ты только в сторону дыши, а то поднимется

- Фуимется! - поднимется!., не влияет .

Тюрина, шуховского бригадира, меж них не было. Поставив ведро и сплетя руки в рукава, Шухов с любопытством наблюдал .

А тот хрипло сказал со столба:

- Двадцать семь с половиной, хреновина .

И еще доглядев для верности, спрыгнул .

- Да он неправильный, всегда брешет, - сказал кто-то. - Разве правильный в зоне повесят? " Бригадиры разош лись. Шухов побеж ал к колодцу. Под спущенными, но незавязанными наушниками поламывало уши морозом .

Сруб колодца был в толстой обледи, так что едва пролезало в дыру ведро. И веревка стояла колом .

Рук не чувствуя, с дымящимся ведром Шухов вернулся в надзирательскую и сунул руки в колодезную воду. Потеплело .

Татарина не было, а надзирателей сбилось четверо, они покинули шашки и сон и спорили, по скольку им дадут в январе пшена (в поселке с продуктами было плохо, и надзирателям, хоть карточки давно кончились, продавали кой-какие продукты отдельно от поселковых, со скидкой) .

- Дверь-то притягивай, ты, падло! Дует! - отвлекся один из них .

Никак не годилось с утра мочить валенки. А и переобуться не во что, хоть и в барак побеги. Разных порядков с обувью нагляделся Шухов за восемь лет сидки: бывало, и вовсе без валенок зиму перехаживали, бывало, и ботинок тех не видали, только лапти да ЧТЗ (из резины обутка, след автомобильный). Теперь вроде с обувью подналадилось: в октябре получил Шухов (а почему получил с помбригадиром вместе в каптерку увязался) ботинки дюжие, твердоносые, с простором на две теплых портянки. С неделю ходил как именинник, все новенькими каблучками постукивал. А в декабре валенки подоспели - житуха, умирать не надо. Так какой-то черт в бухгалтерии нашептал: валенки, мол, пусть получают, а ботинки сдадут. Мол, непорядок-чтобы зэк две пары имел сразу. И пришлось Шухову выбирать: или в ботинках всю зиму навылет, или в валенках, хошь бы и в оттепель, а ботинки отдай. Берег, солидолом умягчал, ботинки новехонькие, ах! - ничего так жалко не было за восемь лет, как этих ботинков. В одну кучу скинули, весной уж не твои будут .

Точно, как лошадей в колхоз сгоняли .

Сейчас Шухов так догадался: проворно вылез из валенок, составил их в угол, скинул туда портянки (ложка звякнула на пол;

как быстро ни снаряжался в карцер, а ложку не забыл) и босиком, щедро разливая тряпкой воду, ринулся под валенки к надзирателям .

- Ты! гад! потише! - подхватился один, подбирая ноги на стул .

- Рис? Рис по другой норме идет, с рисом ты не равняй!

- Да ты сколько воды набираешь, дурак? Кто ж так моет?

- Гражданин начальник! А иначе его не вымоешь. Въелась грязь-то.. .

- Ты хоть видал когда, как твоя баба полы мыла, чушка?

Шухов распрямился, держа в руке тряпку со стекающей водой .

Он улыбнулся простодуш но, показы вая недостаток зубов, прореженных цынгой в Усть-Ижме в сорок третьем году, когда он доходил. Так доходил, что кровавым поносом начисто его пронесло, истощенный желудок ничего принимать не хотел. А теперь только шепелявенье от того времени и осталось .

- От бабы меня, гражданин начальник, в сорок первом году отставили. Не упомню, какая она и баба .

- Так вот они поют... Ничего, падлы, делать не умеют и не хотят .

Хлеба того не стоят, что им дают. Дерьмом бы их кормить .

- Да на хрена его и мыть каждый день? Сырость не переводится .

Так вот что, слышь, восемьсот пятьдесят четвертый! Ты легонько протри, чтоб только мокровато было, и вали отсюда .

- Рис! Пшенку с рисом ты не равняй!

Шухов бойко управлялся .

Работа - она как палка, конца в ней два: для людей делаешь качество дай, для начальника делаешь - дай показуху .

А иначе б давно все подохли, дело известное .

Шухов протер доски пола, чтобы пятен сухих не осталось, тряпку невыжатую бросил за печку, у порога свои валенки натянул, выплеснул воду на дорожку, где ходило начальство, - и наискось, мимо бани, мимо темного охолодавшего здания клуба, наддал к столовой .

Надо было еще и в санчасть поспеть, ломало опять всего. И еще надо было перед столовой надзирателям не попасться: был приказ начальника лагеря строгий - одиночек отставших ловить и сажать в карцер.. .

Мастерком захватывает Шухов дымящийся раствор - и на то место бросает и запоминает, где прошел нижний шов (на тот шов серединой верхнего шлакоблока потом угодит^). Раствора бросает он ровно столько, сколько под один шлакоблок. И хватает из кучи шлакоблок (но с осторожкою хватает - не продрать бы рукавицу, шлакоблоки дерут больно). И еще раствор мастерком разравняв шлеп туда шлакоблок! И сейчас же, сейчас его подравнять, боком мастерка подбить, если не так: чтоб наружная стена шла по отвесу, и чтобы вдлинь кирпич плашмя лежал, и чтобы поперек тоже плашмя. И уж он схвачен, промерз .

Теперь, если по бокам из-под него выдавливалось раствору, раствор этот ребром м астерка отбить поскорей, со стены сошвырнуть (летом он под следующий кирпич идет, сейчас и не думай) и опять нижние швы посмотреть - бывает, там не целый блок, а накрошено их, - и раствору опять бросить, да чтобы под левый бок толще, и шлакоблок не просто класть, а справа налево полозом, он и выдавит этот лишек раствора меж собой и слева соседом. Глазом по отвесу. Глазом плашмя. Схвачено. Следу-щий!

Пошла работа. Два ряда как выложим, да старые огрехи подравняем, так вовсе гладко пойдет. А сейчас - зорче смотреть!

И погнал, и погнал наружный ряд к Сеньке навстречу. И Сенька там на углу с бригадиром разошелся, тоже сюда идет .

П односчикам мигнул Шухов - раствор, раствор под руку перетаскивай те, живо! Т акая пошла работа - недосуг носу утереть .

Как сошлись с Сенькой да почали из одного ящика черпать - а уж с заскребом .

- Раствору! - орет Шухов через стенку .

- Да-е-мо! - Павло кричит .

Принесли носилки. Вычерпали сколько было жидкого, а уж по стенкам схватился - выцарапывай сам ! Нарастает коростой - вам же таскать вверх-вниз. Отваливай! Следу-щий!

Шухов и многие другие каменщики перестали чувствовать мороз. От быстрой захватчивой работы прошел по ним сперва первый ж арок - тот ж арок, от которого под бушлатом, под телогрейкой, под верхней и нижней рубахами мокреет. Но они ни на миг не останавливались и гнали кладку дальше и дальше. И часок спустя пробил и второй жарок - тот, от которого пот высыхает. В ноги их мороз не брал, это главное, а остальное ничто, ни ветерок легкий, потягивающий - не могли их мыслей отвлечь от кладки. Только Клевшин нога об ногу постукивал: у него бессчастного, сорок шестой размер, валенки ему подобрали от разных пар, тесноватые .

Бригадир от поры до поры крикнет: «Раство-ру!» И Шухов свое:

«Раство-ру!». Кто работу крепко тянет, тот над соседями тоже вроде бригадира становится. Шухову надо не отставать от той пары, он сейчас и брата родного по трапу с носилками загонял бы .

Буйновский сперва, с обеда, с Фетюковым вместе раствор носил. По трапу и круто, и оступчиво, не очень он тянул поначалу,

Шухов его подгонял легонько:

- Кавторанг, побыстрей! Кавторанг, шлакоблоков!

Только с каждыми носилками кавторанг становился расто­ ропнее, а Фетюков все ленивее, идет, сучье вымя, носилки наклонит и раствор выхлюпывает, чтоб легче нести .

Костыльнул его Шухов в спину разок:

- У, гадская кровь! А директором был - небось с рабочих требовал?

- Бригадир! - кричит кавторанг. - Поставь меня с человеком! Не буду я с этим м...ком носить!

Переставил бригадир: Фетюкова шлакоблоки внизу на подмостки кидать, да так поставил, чтоб отдельно считать, сколько он шлакоблоков вскинет, а Алешку-баптиста - с кавторангом. Алешка тихий, над ним не командует только тот, кто не хочет .

- Аврал, салага! - ему кавторанг внушает. - Видишь, кладка пошла!

Улыбается Алешка уступчиво:

- Если нужно быстрей - давайте быстрей. Как вы скажете .

И потопали вниз .

Смирный - в бригаде клад .

Кому-то вниз бригадир кричит. Оказывается, еще одна машина со шлакоблоками подошла. То полгода ни одной не было, то как прорвало их. Пока и работать, что шлакоблоки возят. Первый день .

А потом простой будет, не разгонишься .

И еще вниз ругается бригадир. Что-то о подъемнике. И узнать Ш ухову х очется, и некогда: стену вы равнивает. Подошли подносчики, рассказали: пришел монтер на подъемнике мотор исправлять и с ним прораб по электроработам, вольный. Монтер копается, прораб смотрит .

Сейчас бы исправили подъемник - можно б и шлакоблоки им подымать, и раствор .

Уж повел Шухов третий ряд (и Кильдигс тоже третий начал), как по трапу прется еще один дозорщик, еще один начальник строительный десятник Дэр. Москвич. Говорят, в министерстве работал .

Шухов от Кильдигса близко стоял, показал ему на Дэра .

- А-а! - отмахивается Кильдигс. - Я с начальством вообще дела не имею. Только если он с трапа свалится, тогда меня позовешь .

Сейчас станет сзади каменщиков и будет смотреть. Вот этих наблюдателей пуще всего Шухов не терпит. В инженеры лезет свинячья морда! А один раз показывал, как кирпич класть, так Шухов обхохотался. По-нашему, вот построй один дом своими руками, тогда инженер будешь .

В Темгеневе каменных домов не знали, избы из дерева. И школа тоже рубленая, из заказника лес привозили в шесть саженей .

А в лагере понадобилось на каменщика - и Шухов, пожалуйста, каменщик. Кто два дела руками знает, тот еще и десять подхватит .

Стелиться Шухову дело простое: одеяльце черноватенькое с матраса содрать, лечь на матрас (на простыне Шухов не спал, должно с сорок первого года, как из дому: ему чудно даже, зачем дамы простынями занимаются, стирка лишняя), голову - на подушку стружчатую, ноги - в телогрейку, сверх одеяла - бушлат, и Слава тебе, Господи, еще один день прошел!

Спасибо, что не в карцере спать, здесь-то еще можно .

Шухов лег головой к окну, а Алешка на той вагонке, через ребро доски от Шухова, - обратно головой, чтоб ему свет от лампочки доходил. Евангелие опять читает .

Лампочка от них не так далеко, можно читать и шить даже можно .

Услышал Алешка, как Шухов вслух Бога похвалил, и обернулся .

- Ведь вот, Иван Денисович, душа-то ваша просится Богу молиться. Почему же вы ей воли не даете, а?

Покосился Шухов на Алешку. Глаза, как свечки две, теплятся .

Вздохнул .

- Потому, Алешка, что молитвы те, как заявления, или не доходят, или «в жалобе отказать» .

Под штабным бараком есть такие ящичка четыре, опечатанные, раз в месяц их уполномоченный опоражнивает. Многие в те ящички заявления кидают. Ждут, время считают: вот через два месяца, вот через месяц ответ придет .

А его нету. Или: «отказать» .

- Вот потому, Иван Денисыч, что молились вы мало, без усердия, вот потому и не сбылось по молитвам вашим. Молитва должна быть неотступна! И если будете веру иметь и скажете этой вере - перейди перейдет!

Усмехнулся Шухов и еще одну папиросу свернул. Прикурил у эстонца .

- Б рось ты, Алешка, трепаться. Не видал я, чтобы горы ходили. Ну, сказать, и гор-то самих я не видал. А вы вот на К авказе всем своим баптистским клубом молились - хоть одна переш ла?

Тоже горюны: Богу молились, кому они мешали? Всем вкруговую по двадцать пять сунули.

Потому пора таперь такая:

двадцать пять, одна мерка .

- А мы об этом не молились, Денисыч, - Алешка внушает .

Перелез с Евангелием своим к Шухову поближе к самому лицу. - Из всего земного и бренного нам Господь завещал только о хлебе насущном: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь!»

- Пайку, значит? - спросил Шухов .

А Алешка свое, глазами уговаривает больше слов и еще рукой за руку тереблет, поглаживает:

- Иван Денисыч, молиться не о том надо, чтобы посылку прислали или чтоб лишняя порция баланды. Что высоко у людей, то мерзость перед Богом! Молиться надо о духовном: чтоб Господь с нашего сердца накипь злую снимал.. .

- Вот слушай лучше. У нас в поломенской церкви поп.. .

- О попе твоем - не надо! - Алешка просит, даже лоб от боли переказился .

- Нет, ты все ж послушай. - Шухов на локте поднялся. - В Поломне, приходе нашем, богаче попа нет человека. Вот, скажем, зовут крышу крыть, так с людей по тридцать пять рублей в день берем, а с попа сто. И хоть бы крякнул. Он, поп поломенский, трем бабам в три города алименты платит, а с четвертой семьей живет. И архиерей у него областной на крючке, лапу жирную наш поп архиерею дает. И всех других попов, сколько их присылали, выживает, ни с кем делиться не хочет.. .

- Зачем ты мне о попе? Православная церковь от Евангелия отошла. Их не сажают или пять лет дают, потому что вера у них не твердая .

Шухов спокойно посмотрел, куря, на Алешкино волнение .

- Алеша, - отвел он руку его, надымив баптисту в лицо. - Я ж не против Бога, понимаешь. В Бога я охотно верю. Только вот не верю я в рай и ад. Зачем вы нас за дурачков считаете, рай и ад нам сулите?

Вот что мне не нравится .

Лег Шухов опять на спину, пепел за головой осторожно сбрасывает меж вагонкой и окном, так чтоб кавторанговы вещи не прожечь. Раздумался, не слышит, чего там Алешка лопочет .

- В общем, - решил он, - сколько ни молись, а сроку не скинут .

Так от звонка до звонка и досидишь .

- А об этом и молиться не надо! - ужаснулся Алешка. - Что тебе воля? На воле твоя последняя вера терниями заглохнет! Ты радуйся, что ты в тюрьме! Здесь тебе есть время о душе подумать! Апостол Павел вот как говорил: «Что вы плачете и сокрушаете сердце мое?

Я не только хочу быть узником, но готов умереть во имя Господа Иисуса!»

Шухов молча смотрел в потолок. Уж сам он не знал, хотел он воли или нет. Поначалу-то очень хотел и каждый вечер считал, сколько дней от сроку прошло, сколько осталось. А потом надоело .

А потом проясняться стало, что домой таких не пускают, гонят в ссылку. И где ему будет житуха лучше - тут или там - неведомо .

Только б то и хотелось ему у Бога попросить, чтобы - домой .

А домой не пустят.. .

Не врет Алешка, и по его голосу и по глазам его видать, что радый он в тюрьме сидеть .

- Вишь, Алешка, - Шухов ему разъяснил, - у тебя как-то ладно получается: Христос тебе сидеть велел, за Христа ты и сел. А я за что сел? За то, что в сорок первом к войне не приготовились, за это?

А я при чем?

- Что-то второй проверки нет... - Кильдигс со своей койки заворчал .

- Д а-а! - отозвался Шухов. - Это нужно в трубе угольком записать, что второй проверки нет. - И зевнул:

- Спать, наверно .

И тут же в утихающем смиренном бараке услышали грохот болта на внешней двери.

Вбежали из коридора двое, кто валенки относил, и кричат:

- Вторая проверка!

Тут и надзиратель им вслед:

- Выходи на ту половину!

А уж кто и спал! Заворчали, задвигались в валенки ноги суют (в кальсонах редко кто, в брюках ватных так и спят - без них под одеяльцем скоченеешь) .

- Тьфу, проклятые! - выругался Шухов. Но не очень он сердился, потому что не заснул еще .

Цезарь высунул руку наверх и положил ему два печенья, два кусочка сахару и один круглый ломтик колбасы .

- Спасибо, Цезарь Маркович, - нагнулся Шухов вниз в проход .

- А ну-ка, мешочек ваш дайте мне наверх под голову для безопаски .

(Сверху на ходу не стяпнешь так быстро, да и кто у Шухова искать станет?) .

Цезарь передал Шухову наверх свой белый завязанный мешок .

Шухов подвалил его под матрас и еще ждал, пока выгонят больше, чтобы в коридоре на полу босиком меньше стоять.

Но надзиратель оскалился:

- А ну, там! в углу!

И Шухов мягко спрыгнул босиком на пол (уж так хорошо его валенки с портянками на печке стояли - жалко было их снимать!) .

Сколько он тапочек перешил - все другим, себе не оставил. Да он привычен, дело недолгое .

Тапочки тоже отбирают, у кого найдут днем .

И какие бригады валенки сдали на сушку - тоже теперь хорошо, кто в тапочках, а то и в портянках одних подвязанных или босиком .

- Ну! ну! - рычал надзиратель .

- Вам дрына, падлы? - старший барака тут же .

Выперли всех в ту половину барака, последних - в коридор .

Шухов тут и стал у стеночки, около парашной. Под ногами его пол был мокроват, и ледяно тянуло низом из сеней .

Выгнали всех - и еще раз пошел надзиратель и старший барака смотреть - не спрятался ли кто, не приткнулся ли кто в затемке и спит. Потому, что недосчитаешь - беда, и пересчитаешь - беда, опять перепроверка. Обошли, обошли, вернулись к дверям .

Первый, второй, третий, четвертый... уж теперь быстро по одному запускают. Восемнадцатым и Шухов втиснулся. Да бегом к своей вагонке, да на подпорочку ногу закинул - шасть! - и уж наверху .

Ладно. Ноги опять в рукав телогрейки, сверху одеяло, сверху бушлат, спим! Будут теперь всю ту вторую половину барака в нашу половину перепускать, да нам-то горюшка нет .

Цезарь вернулся. Спустил ему Шухов мешок .

Алешка вернулся. Неумелец он, всем угождает, а заработать не может .

- На, Алешка! - и печенье одно ему отдал .

Улыбится Алешка .

- Спасибо! У вас у самих нет!

- Е-ешь!

У нас нет, так мы всегда заработаем .

А сам колбасы кусочек-в рот! Зубами ее! Зубами! Дух мясной!

И сок мясной, настоящий. Туда, в живот пошел .

И - нету колбасы .

Остальное, рассудил Шухов, перед разводом .

И укрылся с головой одеяльцем, тонким, немытеньким, уже не прислушиваясь,-как меж вагонок набилось из той половины зэков:

ждут, когда их половину проверят .

Засыпал Шухов вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся .

Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый .

Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три .

Из-за високосных годов - три дня лишних набавлялось.. .

Рассказ «Один день Ивана Денисовича» был выдвинут на Ленинскую премию, однако у рассказа и его автора оказалось больше противников, чем доброжелателей, хотя среди последних был и А.Т.Твардовский, сказавший, что уровень правды в нем такой, что после этого писать, будто «Ивана Денисовича» не было, стало невозможно. На премию «Иван Денисович» не прошел, но Александр Исаевич был принят в Союз писателей .

Было опубликовано еще несколько рассказов. Среди них Матренин двор» (1963), показавший жестокое разорение русской деревни. Его героиня - нищая крестьянка Матрена - осталась человеком, устояла духовно в сложное и совсем не гуманное время .

«Рассказ полностью автобиографичен и достоверен, - признавался писатель. - Жизнь Матрены Васильевны Захаровой и ее смерть воспроизведены как были. Истинное название деревни - Мильцево, Курловского района, Владимирской области... При напечатании по требованию редакции год действия 1956 подменялся 1953, то есть дохрущевским временем» .

В том же году были опубликованы «Случай на станции Кочетовка» и «Для пользы дела». Последний р ассказ - о несправедливой передаче выстроенного студентами нового здания техникума закрытому институту .

В 1966 году был опубликован на родине последний рассказ «Захар-Калита» - о смотрителе Куликова поля, хранителе памяти народной .

Истории одного дня Ивана Денисовича предшествовал такой немаловажный момент в биографии Солженицына. Еще в 1953 году, сразу после «первого» освобождения, выяснилось, что он болен раком, приговор врачей гласил, что жить ему осталось не больше трех недель: «Это был страшный момент моей жизни: смерть на пороге освобождения и гибель всего написанного, всего смысла прожитого до тех пор... Однако я не умер (при моей безна­ дежно-запущенной остро-злокачественной опухоли это было Божье чудо, я никак иначе не понимал. Вся возвращенная мне жизнь с тех пор - не моя в полном смысле, она имеет вложенную цель») .

Этой «вложенной целью» станет история Архипелага, имя которому «ГУЛАГ» (Главное управление лагерей), и эпопея «Красное Колесо» - «повествование в отмеренных сроках», как определил жанр сам писатель .

«Красное Колесо» (наряду с «Архипелагом ГУЛАГ») - вершина творчества Солженицына, где наиболее полно и показательно воплотились его творческий дар и труд, умение философски осмыслить сложнейшие исторические процессы. Эпопея была начата в 1937 году, но, в виду известных уже вам обстоятельств, Солженицын, по его собственным словам’ «только в 1969 пробился к своему главному замыслу» .

На вопрос: «Как объяснить весь ход «Красного Колеса»? Каковы прошлое и будущее вашей эпопеи?» - Солженицын ответил: «Это развернутое повествование о революции в России, которое зах в аты в ает сотни действительны х и сто р и ч еск и х лиц, от высокопоставленных, на виду у истории, до совершенно никому не известны х, но давш их мне свидетельские показани я. Оно захватывает десятки мест в России, захватывает многие годы» .

«Повествование в отмеренных сроках» - четко воплощено уже в заглавиях романов, к сегодняшнему дню составивших эпопею:

«Август Четы рнадцатого (10-21 августа ст. ст.)», «Октябрь Шестнадцатого (14 октября-4 ноября)», «Март Семнадцатого (23 февраля-18 марта)», «Апрель Семнадцатого» и «Бодался теленок с дубом» - книга в эпопее последняя .

Другая «вложенная цель» - это «Архипелаг ГУЛАГ». Писатель берется за этот колоссальный труд, чему в немалой степени помогла публикация «Одного дня Ивана Денисовича», после которой со всех концов страны к Солженицыну посыпались сотни свидетельств жертв этого Архипелага. Они-то и помогли в несколько лет выполнить работу, не имеющую аналогий в мировой литературе .

В 1969 году А.И. Солженицын был исключен из Союза писателей, а в 1970-м удостоен Нобелевской премии по литературе. В 1974-м, в связи с выходом за границей первого тома «Архипелага ГУЛАГ», писатель был изгнан на Запад. До 1976 года жил в Швейцарии, в Цюрихе, затем переехал в Америку, в штат Вермонт .

«Архипелаг ГУЛАГ» - это обобщающее произведение о лагерном мире. Задумано оно весной 1958 года. Солженицын определил жанр своего «Архипелага» как «опыт художественного исследо­ вания» и пояснил: «Опыт художественного исследования - это такое использование фактического (не преображенного) жизненного материала, чтобы из отдельных фактов, фрагментов, соединенных, однако, возможностями человека, - общая мысль выступала бы с полной доказательностью, никак не слабей, чем в исследовании научном» .

В течение 1963-1964 гг. из отзывов на «Один день Ивана Денисовича» был выделен и отобран опыт 227 свидетелей, со многими из которых Александр Солженицын встречался и беседовал лично .

Зимой 1967/1968 года была завершена последняя редакция «Архипелага». Напечатать книгу дома было невозможно, в первый раз она вышла за границей. Дома (в неполном виде, в отдельных главах) «Архипелаг ГУЛАГ» опубликован лишь в 1989 году .

Объясняя для читателя-иностранца название книги, Солженицын писал: «Лагеря рассыпаны по всему Советскому Союзу маленькими островками и побольше. Все это вмест^нельзя представить себе иначе, сравнить с чем-то другим, как с архипелагом. Они разорваны друг от друга как бы другой средой - волей, то есть не лагерным миром. И вместе с тем эти островки во множестве составляют как бы архипелаг» .

Солженицын подвергает своему исследованию следственную и судебную системы, этапы и сами лагеря, каторгу и ссылку, и, может быть, самое главное - изменения в душах людей за годы неволи. В это широкомасштабное повествование-исследование органично вплетается и собственная судьба художника. Это - исследование величайшей народной трагедии XX века .

«Архипелаг ГУЛАГ» состоит из трех томов (семь частей). Первый том - это две части: «Тюремная промышленность» и «Вечное движ ение», вм есте они составили своеобразн ую историю нарастания, расширения террора в стране .

Во втором томе тоже две части: «Истребительно-трудовые» и «Душа и колючая проволока». Это - части об исправительно-трудо­ вых лагерях, - самые длинные и самые безысходные. Лагеря пред­ стают в них настоящим адом, где проверяется и выламывается, вытравляется из человека человеческое. Здесь делается все, чтобы лишить человека духовного, нравственного. Поэтому сохранившие все это в своих душах, несмотря ни на что, выглядят не мучениками, а великими праведниками, настоящими героями .

Третий том составили три части. Это «Каторга» - история особых политических лагерей. «Ссылка» - о настоящей вакханалии высылок и выселений, ссылок и переселений, обрушившихся на страну: от коллективизации до переселения целых народов .

Последняя часть третьего тома и всей книги - «Сталина нет». Здесь представлены «ранняя» послесталинская эпоха, с ее реабили­ тациями и общим «потеплением», и более «поздняя», с новыми холодами .

У вас есть возможность прочитать Вступление и Первую главу Первой части. Попытайтесь определить, каким образом личная судьба автора сливается в книге с судьбами многих и многих тысяч, прошедших через этот Архипелаг .

Прежде, чем читать, вслушайтесь в мысли Сергея Залыгина об этой книге: «Пусть далеко не все, что высказано автором в его «Архипелаге», мы разделяем. Но, когда мы сейчас рассчитываемся со своим прошлым, мы убеждаемся, что он-то противостоял ему чуть ли не всю свою сознательную и уж во всяком случае всю свою творческую жизнь. Этот факт обязывает нас задуматься о многом .

Тем более что нынче мы тоже ведь другие, уже не те, к кому взывал и взывал когда-то наш писатель. Будучи другими, многое узнав, поняв и пережив, мы по-другому прочитаем и его, вполне возможно, что даже и не так, как он того хотел бы» .

АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ

1 9 18 -195 6

–  –  –

Году в тысяча девятьсот сорок девятом напади мы с друзьями на примечательную заметку в журнале «Природа» Академии наук .

Писалось там мелкими буквами, что на реке Колыме во время раскопок была как-то обнаружена подземная линза льда - замерзший древний поток, и в нем - замерзшие же представители ископаемой (несколько десятков тысячелетий назад) фауны. Рыбы ли, тритоны ли эти сохранились настолько свежими, свидетельствовал ученый корреспондент, что присутствующие, расколов лед, тут же охотно съели их .

Немногочисленных своих читателей журнал, должно быть, немало подивил, как долго может рыбье мясо сохраняться во льду .

Но мало кто из них мог внять истинному богатырскому смыслу неосторожной заметки .

Мы - сразу поняли. Мы увидели всю сцену ярко до мелочей: как присутствующие с ожесточенной поспешностью кололи лед; как, попирая высокие интересы ихтиологии и отталкивая друг друга локтями, они отбивали куски тысячелетнего мяса, волокли его к костру, оттаивали и насыщались .

Мы поняли потому, что сами были из тех присутствующих, из того единственного на земле могучего племени зэков, которое только и могло охотно съесть тритона .

А Колыма - самый крупный и знаменитый остров, полюс лютости этой удивительной страны ГУЛАГ, географией разодранной в архипелаг, но психологически скованной в континент, - почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков .

Архипелаг этот через полосицу иссек и испестрил другую, включающую страну, он врезался в ее города, навис над ее улицами и все ж иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали все .

Но будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание .

Неожиданным поворотом нашей истории кое-что, ничтожно малое, об Архипелаге этом выступило на свет. Но те же самые руки, которые завинчивали наши наручники, теперь примирительно выставляют ладони: «Не надо!.. Не надо ворошить прошлое!.. Кто старое помянет-тому глаз вон!» Однако доканчивает пословица: «А кто забудет - тому два!»

Идут десятилетия - и безвозвратно слизывают рубцы и язвы прошлого. Иные острова за это время дрогнули, растеклись, полярное море забвения переплескивает над ними. И когда-нибудь в будущем веке Архипелаг этот, воздух его, и кости его обитателей, вмерзшие в линзу льда, - предстанут неправдоподобным тритоном .

Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не досталось читать документов. Но кому-нибудь, когда-нибудь - достанется?.. У тех, не желающих вспоминать, довольно уже было (и еще будет) времени уничтожить все документы дочиста .

Свои одиннадцать лет, проведенные там, усвоив не как позор, не как проклятый сон, но почти полюбив тот уродливый мир, а теперь еще, по счастливому обороту, став доверенным многих поздних рассказов и писем, - может быть, сумею я донести что-нибудь из косточек и мяса? - еще, впрочем, живого мяса, еще, впрочем, живого тритона .

В этой книге нет ни вымышленных лиц, ни вымышленных событий. Люди и места названы их собственными именами. Если названы инициалами, то по соображениям личным. Если не названы вовсе, то лишь потому, что память людская не сохранила имен, - а все было именно так .

Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я вынес с Архипелага - шкурой своей, памятью, ухом и глазом, - материал для этой книги дали мне в р асск азах, воспоминаниях и письмах перечень 227 имен) .

Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым .

Из этого списка я хотел бы выделить тех, кто много труда полож ил в помощ ь мне, чтобы эта вещь была снаб ж ен а библиографическими опорными точками из книг сегодняшних библиотечных фондов или давно изъятых и уничтоженных, так что найти сохраненный экземпляр требовало большого упорства; еще более - тех, кто помог утаить эту рукопись в суровую минуту, а потом размножить ее .

Но не настала та пора, когда я посмею их назвать .

Старый соловчанин Дмитрий Петрович Витковский должен был быть редактором этой книги. Однако полжизни, проведенные там (его лагерные мемуары так и называются «Полжизни»), отдались ему преждевременным параличом. Уже с отнятой речью он смог прочесть лишь несколько законченных глав и убедиться, что обо всем б у д е т р а с с к а з а н о .

А если долго еще не просветлится свобода в нашей стране, то само чтение и передача этой книги будет большой опасностью - так что и читателям будущим я должен с благодарностью поклониться - от тех, от погибших .

Когда я начинал эту книгу в 1958 году, мне неизвестны были ничьи мемуары или художественные произведения о лагерях. За годы работы до 1967 мне постепенно стали известны «Колымские рассказы» Варлама Шаламова и воспоминания Д.Витковского, Е.Гинзбург, О.Адамовой-Слиозберг, на которые я и ссылаюсь по ходу изложения как на литературные факты, известные всем (так и будет же в конце концов) .

Вопреки своим намерениям, в противоречии со своей волей дали бесценный материал для этой книги, сохранили много важных фактов, и даже цифр, и сам воздух, которым дышали: чекист М.Я.Судрабс-Лацис; Н.В.Крыленко - главный государственный обвинитель многих лет; его наследник А.Я. Вышинский со своими ю р и стам и -п о со б н и кам и, из которы х нельзя не вы делить И.Л.Авербах .

Материал для этой книги представили также тридцать шесть советских писателей во главе с Максимом Горьким - авторы позорной книги о Беломорканале, впервые в русской литературе восславившей рабский труд .

–  –  –

АРЕСТ Как попадают на этот таинственный Архипелаг? Туда ежечасно летят самолеты, плывут корабли, гремят поезда - но ни единая надпись на них не указывает места назначения. И билетные кассиры, и агенты «Совтуриста» и «Интуриста» будут изумлены, если вы спросите у них туда билет. Ни всего Архипелага в целом, ни одного из бесчисленных его островков они не знают, не слышали .

Те, кто едут Архипелагом управлять, - попадают туда через училища МВД .

Те, кто едут Архипелаг охранять, - призываю тся через военкоматы .

Ате, кто едут туда умирать, как мыс вами, читатель, - те должны пройти непременно и единственно - через арест .

А рест!! Сказать ли, что это перелом всей вашей жизни? Что это прямой удар молнии в вас? Что это не вмещаемое духовное сотрясение, с которым не каждый может освоиться и часто сползает в безумие?

Вселенная имеет столько центров, сколько в ней живых существ .

Каждый из нас - центр вселенной, и мироздание раскалывается, когда вам шипят: «Вы арестованы!»

Если уж вы арестованы - то разве еще что-нибудь устояло в этом землетрясении?

Но затм ивш им ся мозгом не сп особны е охватить этих перемещений мироздания, самые изощренные и самые простоватые из нас не находятся в этот миг изо всего опыта жизни выдавить что-нибудь иное, кроме как:

-Я ? ? За что?!? вопрос, миллионы и миллионы раз повторенный еще до нас и никогда не получивший ответа .

Арест - это мгновенный разительный переброс, перекид, перепласт из одного состояния в другое .

По долгой кривой улице жизни мы счастливо неслись или несчастливо брели мимо каких-то заборов, заборов, заборов гнилых деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетонных, чугунных оград. Мы не задумывались - что за ними? Ни глазом, ни разумением мы не пытались за них заглянуть - а там-то и начинается страна ГУЛАГ, совсем рядом, в двух метрах от нас. И еще мы не замечали в этих заборах несметного числа плотно подогнанных, хорошо замаскированных дверок, калиток. Все, все эти калитки были приготовлены для нас! - и вот распахнулась быстро роковая одна, и четыре белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых, уцепляют нас за руку, за воротник, за шапку, за ухо вволакивают как куль, а калитку за нами, калитку в нашу прошлую жизнь, захлопывают навсегда .

- Всё. Вы - арестованы!

И нич-ч-чего вы не находитесь на это ответить, кроме ягнячьего блеянья:

- Я-a?? За что??. .

Вот что такое арест: это ослепляющая вспышка и удар, от которого настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим .

И все. И ничего больше вы не способны усвоить ни в первый час, ни в первые даже сутки .

Еще померцает вам в вашем отчаянии цирковая игрушечная луна: «Это ошибка! Разберутся!»

Все остальное, что сложилось теперь в традиционное и даже литературное представление об аресте, накопится и состроится уже не в вашей смятенной памяти, а в памяти вашей семьи и соседей по квартире .

Это резкий ночной звонок или грубый стук в дверь. Это бравый вход невытираемых сапог бодрствующих оперативников .

Это - за спинами их напуганный прибитый понятой. (А зачем этот понятой? - думать не смеют жертвы, не помнят оперативники, но положено так по инструкции, и надо ему всю ночь просидеть, а к утру расписаться. И для выхваченного из постели понятого это тоже мука: ночь за ночью ходить и помогать арестовывать своих соседей и знакомых.) Традиционный арест - это еще сборы дрожащими руками для уводимого: смены белья, куска мыла, какой-то еды, и никто не знает, что надо, что можно и как лучше одеть, а оперативники торопят и обрывают: «Ничего не надо. Там накормят. Там тепло» .

(Всё лгут. А торопят - для страху) .

Традиционный арест - это еще потом, после увода взятого бедняка, многочасовое хозяйничанье в квартире жесткой чужой подавляюшей силы. Это - взламывание, вспарывание, сброс и срыв со стен, выброс на пол из ш кафов и столов, вытряхивание, рассыпание, разрывание - и нахламление горами на полу, и хруст под сапогами. И ничего святого нет во время обыска! При аресте паровозного машиниста Иношина в комнате стоял гробик с его только что умершим ребенком. Юристы выбросили ребенка из гробика, они искали и там. И вытряхивают больных из постели, и разбинтовывают повязки1. И ничто во время обыска не может быть признано нелепым! У любителя старины Четверухина захватили «столько-то листов царских указов» - именно - указ об окончании войны с Наполеоном, об образовании Священного Союза и молебствие против холеры 1830 года. У нашего лучшего знатока 1Когда в 1937 громили институт доктора Казакова, то сосуды с лизатами, изобретенными им, «комиссия» разбивала, хотя вокруг прыгали исцеленные и исцеляемые калеки и умоляли сохранить чудодейственные лекарства. (По официальной версии лизаты считались ядами - и отчего ж было не сохранить их как вещественные доказательства?) Примечание А.Солженицына .

Тибета Вострикова изъяли драгоценные тибетские древние рукописи (и ученики умершего еле вырвали их из КГБ через тридцать лет!) .

При аресте востоковеда Невского забрали тангутские рукописи (а через двадцать пять лет за расшифровку их посмертно присуждена покойнику Ленинская премия). У Каргера замели архив енисейских остяков, запретили изобретенную им письменность и букварь - и остался народец без письменности. Интеллигентным языком это долго все описывать, а народ говорит об обыске так: ищут, чего не клали .

О тобранное увозят, а иногда заставляю т нести сам ого арестованного - как Нина Александровна Пальчинская потащила за плечом мешок с бумагами и письмами своего вечно деятельного покойного мужа, великого инженера России - в пасть к ним, навсегда, без возврата .

А для оставшихся после ареста - долгий хвост развороченной, опустошенной жизни. И попытка пойти с передачами. Но изо всех окошек лающими голосами: «такой не числится», «такого нет!». Да к окошку этому в худые дни Ленинграда еще надо пять суток толпиться в очереди. И только, может быть, через полгода-год сам арестованный аукнется или выбросят: «Без права переписки». А это уже значит - навсегда.

«Без права переписки» - это почти наверняка:

расстрелян .

Одним словом, «мы живем в проклятых условиях, когда человек пропадает без вести и самые близкие люди, жена и мать... годами не знают, что сталось с ним». Правильно? нет? Это написал Ленин в 1910 году в некрологе о Бабушкине. Только выразим прямо: вез Бабушкин транспорт оружия для восстания, с ним и расстреляли. Он знал, на что шел. Не скажешь этого о кроликах, нас .

Так представляем мы себе арест .

И верно, ночной арест описанного типа у нас излюблен, потому что в нем есть важные преимущества. Все живущие в квартире ущемлены ужасом от первого же стука в дверь. Арестуемый вырван из тепла постели, он еще весь в полусонной беспомощности, рассудок его мутен. При ночном аресте оперативники имеют перевес в силах: их приезжает несколько вооруженных против одного, недостегнувшего брюк; за время сборов и обыска наверняка не соберется у подъезда толпа возможных сторонников жертвы .

Неторопливая постепенность прихода в одну квартиру, потом в другую, завтра в третью и в четвертую дает возможность правильно использовать оперативные штаты и посадить в тюрьму многократно больше жителей города, чем эти штаты составляют .

И еще то достоинство у ночных арестов, что ни соседние дома, ни городские улицы не видят, скольких увезли за ночь. Напугав самых ближних соседей, они для дальних не событие. Их как бы и не было. По той самой асфальтной ленте, по которой ночью сновали «воронки», - днем шагает молодое племя со знаменами и цветами и поет неомраченные песни .

Но у берущих, чья служба состоит из одних только арестов, для кого ужасы арестованных повторительны и докучны, у них понимание арестной ситуации гораздо шире. У них - большая теория, не надо думать в простоте, что ее нет. Арестознание - это важный раздел курса тюрьмоведения, и под него подведена основательная общественная теория. Аресты имеют классификацию по разным признакам: ночные и дневные; домашние, служебные, путевые;

первичные и повторные; расчлененные и групповые. Аресты различаются по степени требуемой неожиданности, по степени ожидаемого сопротивления (но в десятках миллионов случаев сопротивления никакого не ожидалось, как и не было его). Аресты различаются по серьезности заданного обыска; по необходимости делать или не делать опись для конфискации, опечатку комнат или квартиры; по необходимости арестовывать вслед за мужем также и жену, а детей отправлять в детдом, либо весь остаток семьи в ссылку, либо еще и стариков в лагерь .

И еще есть целая Наука Обыска (и мне удалось прочесть брошюру для юристов-заочников Алма-Аты). Там очень хвалят тех юристов, которые при обыске не поленились переворошить две тонны навоза, шесть кубов дров, два воза сена, очистили от снега целый приусадебный участок, вынимали кирпичи из печей, разгребали выгребные ямы, проверяли унитазы, искали в собачьих будках, курятниках, скворечниках, прокалывали матрасы, срывали с тел пластырные наклейки и даже рвали металлические зубы, чтобы найти в них микродокументы. Студентам очень рекомендуется, начав с личного обыска, им же и закончить (вдруг человек подхватил что-либо из обысканного); и еще раз прийти потом на то же место, но в новое время суток - и снова сделать обыск .

Нет-нет, аресты очень разнообразны по форме. Ирма Мендель, венгерка, достала как-то в Коминтерне (1926) два билета в Большой театр, в первые ряды. Следователь Клегель ухаживал за ней, и она его пригласила. Очень нежно они провели весь спектакль, а после этого он повез ее... прямо на Лубянку. И если в цветущий июньский день 1927 на Кузнецком мосту полнолицую русокосую красавицу Анну Скрипникову, только что купившую себе синей ткани на платье, какой-то молодой франт подсаживает на извозчика (а извозчик уже понимает и хмурится: Органы не заплатят ему), - то знайте, что это не любовное свидание, а тоже арест: они завернут сейчас на Лубянку и въедут в черную пасть ворот. И если (двадцать две весны спустя) кавторанг Борис Бурковский, в белом кителе, с запахом дорогого одеколона, покупает торт для девушки - не клянитесь, что этот торт достанется девушке, а не будет иссечен ножами обыскивающих и внесен кавторангом в его первую камеру .

Нет, никогда у нас не был в небрежении и арест дневной, и арест в пути, и арест в кипящем многолюдьи. Однако он исполняется чисто, и - вот удивительно! - сами жертвы в согласии с оперативниками ведут себя как можно благороднее, чтобы не дать живущим заметить гибель обреченного .

Не всякого можно арестовывать дома с предварительным стуком в дверь (а уж если стучит, то «управдом», «почтальон»), не всякого следует арестовывать на работе. Если арестуемый злоумен, его удобно брать в отрыве от привычной обстановки - от своих семейных, от сослуживцев, от единомышленников, от тайников: он не должен успеть ничего уничтожить, спрятать, передать. Крупным чинам, военным или партийным, порой давали сперва новое назначение, подавали им салон-вагон, а в пути арестовывали. Какой же нибудь безвестный смертный, замерший от повальных арестов и уже неделю угнетенный исподлобными взглядами начальства, - вдруг вызван в местком, где ему, сияя, преподносят путевку в сочинский санаторий .

Кролик прочувствовался - значит, его страхи были напрасны. Он благодарит, он, ликуя, спешит домой собирать чемодан. До поезда два часа, он ругает неповоротливую жену. Вот и вокзал! Еще есть время. В пассажирском зале или у стойки с пивом его окликает симпатичный молодой человек: «Вы не узнаете меня, Петр Иваныч?»

Петр Иваныч в затруднении: «Как будто нет, хотя...» Молодой человек изливается таким дружелюбным расположением: «Ну, как же, к а к ж е,я в ам напомню...»-и почтительно кланяется жене Петра Иваныча: «Вы простите, ваш супругчерез одну минутку...» Супруга разрешает, незнакомец уводит Петра Иваныча доверительно под руку - навсегда или на десять лет!

А вокзал снует вокруг - и ничего не замечает... Граждане, любящие путешествовать! Не забывайте, что на каждом большом вокзале есть отделение ГПУ и несколько тюремных камер .

Эта назойливость мнимых знакомых так резка, что человеку без лагерной волчьей подготовки от нее как-то не отвязаться. Не думайте, что если вы - сотрудник американского посольства по имени, например, Александр Долган, то вас не могут арестовать среди бела дня на улице Горького близ Центрального телеграфа .

Ваш незнакомый друг кинется к вам через людскую гущу, распахнув грабастые руки. «Са-ша! - не таится, а просто кричит он. - Керюха!

Сколько лет, сколько зим?!.. Ну, отойдем в сторонку, чтоб людям не мешать». А в сторонке-то, у края тротуара, как раз «победа»

подъехала... (Через несколько дней ТАСС будет с гневом заявлять во всех газетах, что компетентным кругам ничего не известно об исчезновении Александра Долгана). Да что тут мудрого? Наши молодцы такие аресты делали в Брюсселе (так взят Жора Бледнов), не то что в Москве .

Надо воздать Органам заслуженное: в век, когда речи ораторов, театральные пьесы и дамские фасоны кажутся вышедшими с конвейера, - аресты могут показаться разнообразными. Вас отводят в сторону в заводской проходной, после того как вы себя удостоверили пропуском, - и вы взяты; вас берут из военного госпиталя с температурой 39° (Анс Бернштейн), и врач не возражает против вашего ареста (попробовал бы он возразить!); вас берут прям о с операц ион ного стола, с операции язвы ж елудка (Н.М.Воробьев, инспектор крайнаробраза, 1936) - и еле живого, в крови, привозят в камеру (вспоминает Карпунич); вы (Надя Левитская) добиваетесь свидания с осужденной матерью, вам дают его! - а это оказывается очная ставка и арест! Вас в «Гастрономе»

приглашают в отдел заказов и арестовывают там; вас арестовывает странник, остановивш ийся у вас на ночь Христа ради; вас арестовывает монтер, пришедший снять показания счетчика; вас арестовывает велосипедист, столкнувшийся с вами на улице;

железнодорожный кондуктор, шофер такси, служащий сбере­ гательной кассы и киноадминистратор - все они арестовывают вас, и с опозданием вы видите глубоко запрятанное бордовое удостоверение .

Иногда аресты кажутся даже игрой - столько положено на них избыточной выдумки, сытой энергии, а ведь жертва не сопротив­ лялась бы и без этого. Хотят ли оперативники так оправдать свою службу и свою многочисленность? Ведь, кажется, достаточно разослать всем намеченным кроликам повестки - и они сами в назначенный час и минуту покорно явятся с узелком к черным железным воротам госбезопасности, чтобы занять участок пола в намеченной для них камере. (Да колхозников так и берут, неужели еще ехать к его хате ночью по бездорожью? Его вызывают в сельсовет, там и берут. Чернорабочего вызывают в контору.) Конечно, у всякой машины свой заглот, больше которого она не может. В натужные налитые 1945-1946 годы, когда шли и шли из Европы эшелоны, и их надо было все сразу поглотить и отправить в ГУЛАГ, - уже не было этой избыточной игры, сама теория сильно полиняла, облетели ритуальные перья, и выглядел арест десятков тысяч как убогая перекличка: стояли со списками, из одного эшелона выкликали, в другой сажали, и вот это был весь арест .

Политические аресты нескольких десятилетий отличались у нас именно тем, что схватывались люди ни в чем не виновные, а потому и не подготовленные ни к какому сопротивлению. Создавалось общее чувство обреченности, представление (при паспортной нашей системе довольно, впрочем, верное), что от ГПУ-НКВД убежать невозможно. И даже в разгар арестных эпидемий, когда люди, уходя на работу, всякий день прощались с семьей, ибо не могли быть уверены, что вернутся вечером, - даже тогда они почти не бежали (а в редких случаях кончали с собой).Что и требовалось .

Смирная овца волку по зубам .

Это происходило еще от непонимания механики арестных эпидемий. Органы чаще всего не имели глубоких оснований для выбора - какого человека арестовать, какого не трогать, а лишь достигали контрольной цифры. Заполнение цифры могло быть закономерно, могло же носить и совершенно случайный характер .

В 1937 году в приемную новочеркасского НКВД пришла женщина спросить: как быть с некормленным сосунком-ребенком ее арестованной соседки? «Посидите, - сказали ей, - выясним». Она посидела часа два - ее взяли из приемной и отвели в камеру: надо было спешно заполнять число, и не хватало сотрудников рассылать по городу, а эта уже была здесь! Наоборот, к латышу Андрею Павлу под Оршей пришло НКВД его арестовать; он же, не открывая двери, выскочил в окно, успел убежать и прямиком уехал в Сибирь. И хотя жил он там под своей же фамилией, и ясно было по документам, что он - из Орши, он никогда не был посажен, ни вызван в Органы, ни подвергнут какому-либо подозрению. Ведь существует три вида розыска: всесоюзный, республиканский и областной, и почти по половине арестованных в те эпидемии не стали бы объявлять розыска выш е о б л астн о го. Н ам еченны й к аресту по случайны м обстоятельствам, вроде доноса соседа, человек легко заменялся другим соседом. Подобно А.Павлу и люди, случайно попавшие под облаву или на квартиру с засадой и имевшие смелость в те же часы бежать еще до первого допроса, - никогда не ловились и не привлекались; а те, кто оставались дожидаться справедливости, получали срок.

И почти все, подавляюще, держались именно так:

малодушно, беспомощно, обреченно .

Правда и то, что НКВД при отсутствии нужного ему лица брало подписку о невыезде с родственников, и ничего, конечно, не составляло оформить оставшихся вместо бежавшего .

Всеобщая невиновность порождает всеобщее бездействие .

М ож ет, тебя еще и не возьмут ? М ож ет, о б о й д ется?

А.И.Л ады ж енски й был ведущим преп од авателем в ш коле захолустного Кологрива. В тридцать седьмом году на базаре к нему подошел мужик и от кого-то передал: «Александр Иваныч, ты в списках\» Но он остался: ведь на мне же вся школа держится, и их собственные дети у меня учатся - как же они могут меня взять?. .

(Через несколько дней арестован.) Не каждому дано, как Ване Левитскому, уже в четырнадцать лет понимать: «Каждый честный человек должен попасть в тюрьму. Сейчас сидит папа, а вырасту я и меня посадят». (Его посадили двадцати трех лет.) Большинство коснеет в мерцающей надежде. Раз ты невиновен - то за что же могут тебя брать? Это ошибка! Тебя уже волокут за шиворот, а ты все заклинаешь про себя: «Это ошибка! Разберутся - выпустят!»

Других сажают повально, это тоже нелепо, но там еще в каждом случае остаются потемки: «А может быть эгог как раз...? А уж ты! ты-то наверняка невиновен! Ты еще рассматриваешь Органы как учреждение человечески логичное: разберутся - выпустят .

И зачем тебе тогда бежать?.. И как же можно тебе тогда сопротивляться?.. Ведь ты только ухудшишь свое положение, ты помешаешь разобраться в ошибке. Не то что сопротивляться - ты и по лестнице спускаешься на цыпочках, как велено, чтоб соседи не слышали .

Как потом в лагерях жгло: а что, если бы каждый оперативник, идя ночью арестовывать, не был бы уверен, вернется ли он живым, и прощался бы со своей семьей? Если бы во времена массовых посадок, например, в Ленинграде, когда сажали четверть города, люди бы не сидели по своим норкам, млея от ужаса при каждом хлопке парадной двери и шагах на лестнице, - а поняли бы, что терять им уже дальше нечего, и в своих передних бодро бы делали засады по несколько человек с топорами, молотками, кочергами, с чем придется? Ведь заранее известно, что эти ночные картузы не с добрыми намерениями идут, - так не ошибешься, хрястнув по душегубцу .

Или тот «воронок» с одиноким шофером, оставшийся на улице, - угнать его либо скаты проколоть. Органы быстро бы недосчитались сотрудников и подвижного состава, и, несмотря на всю жажду Сталина, - остановилась бы проклятая машина!

Если бы... если бы... Мы просто заслужили все дальнейшее .

И потом - к чему именно сопротивляться? Отобранию ли у тебя ремня? Или приказанию отойти в угол? переступить через порожек дома? Арест состоит из мелких околичностей, многочисленных пустяков - и ни из-за какого в отдельности как будто нет смысла спорить (когда мысли арестованного вьются вокруг великого вопроса: «за что?!») - а все-то вместе эти околичности неминуемо и складываются в арест .

Да мало ли что бывает на душе у свежеарестованного! - ведь это одно стоит книги. Там могут быть чувства, которых мы и не заподозрим. Когда арестовывали в 1921 году девятнадцатилетнюю Евгению Дояренко и три молодых чекиста рылись в ее постели, в ее комоде с бельем, она оставалась спокойна: ничего нет, ничего и не найдут. И вдруг они коснулись ее интимного дневника, которого она даже матери не могла бы показать, - и это чтение ее строк враждебными чужими парнями поразило ее сильней, чем вся Лубянка с ее решетками и подвалами. И у многих эти личные чувства и привязанности, поражаемые арестом, могут быть куда сильней политических мыслей или страха тюрьмы. Человек, внутренне не подготовленный к насилию, всегда слабей насильника .

Редкие умницы и смельчаки соображают мгновенно. Директор геологического института Академии наук Григорьев, когда пришли его арестовывать в 1948, забаррикадировался и два часа жег бумаги .

Иногда главное чувство арестованного - облегчение и даже.. .

радость, особенно во время арестных эпидемий: когда вокруг берут и берут таких, как ты, а за тобой всё что-то не идут, всё что-то медлят, - ведь это изнеможение, это страдание хуже всякого ареста и не только для слабой души. Василий Власов, бесстрашный коммунист, которого мы еще помянем не раз, отказавшийся от бегства, предложенного ему беспартийными его помощниками, изнемогал оттого, что всё руководство Кадыйского района арестовали (1937), а его всё не брали, всё не брали. Он мог принять удар только лбом - принял его и успокоился, и первые дни ареста чувствовал себя великолепно. - Священник отец Иеракс в 1934 поехал в Алма-Ату навестить ссыльных верующих, а тем временем на его московскую квартиру трижды приходили его арестовывать .

Когда он возвращался, прихожанки встретили его на вокзале и не допустили домой, восемь лет перепрятывали с квартиры на квартиру. От этой загнанной жизни священник так измучился, что, когда его в 1942 все-таки арестовали, - он радостно пел Богу хвалу .

В этой главе мы все говорим о массе, о кроликах, посаженных неведомо за что. Но придется нам в книге еще коснуться и тех, кто и в новое время оставался подлинно политическим. Вера Рыбакова, студентка социал-демократка, на воле мечтала о суздальском изоляторе: только там она рассчитывала встретиться со старшими товарищами (на воле их уже не оставалось) и там выработать свое мировоззрение. Эсерка Екатерина Олицкая в 1924 даже считала себя недостойной быть посаженной в тюрьму: ведь ее прошли лучшие люди России, а она еще молода и еще ничего для России не сделала. Но и воля уже изгоняла ее из себя. Так обе они шли в тюрьму - с гордостью и радостью .

«Сопротивление! Где же было ваше сопротивление?» - бранят теперь страдавших те, кто оставался благополучен .

Да, начинаться ему было отсюда, от самого ареста .

Не началось .

И вот - вас ведут. При дневном свете обязательно есть этот короткий неповторимый момент, когда вас - неявно, по трусливому уговору, или совершенно явно, с обнаженными пистолетами, ведут сквозь толпу между сотнями таких же невиновных и обреченных. И рот ваш не заткнут. И вам можно и непременно надо было бы к р и ч а т ь ! Кричать, что вы арестованы! что переодетые злодеи ловят людей! что хватают по ложным доносам! что идет глухая расправа над миллионами! И слыша такие выкрики много раз на день и во всех частях города, может быть, сограждане наши ощетинились бы? может, аресты не стали бы так легки?!

В 1927, когда покорность еще не настолько размягчила наши мозги, на Серпуховской площади днем два чекиста пытались арестовать женщину. Она схватила фонарный столб, стала кричать, не даваться. Собралась толпа. (Нужна была такая женщина, но нужна ж была и такая толпа! Прохожие не все потупили глаза, не все поспешили шмыгнуть мимо!) Расторопные эти ребята сразу смутились. Они не могут работать при свете общества. Они сели в автомобиль и бежали. (И тут бы женщине сразу на вокзал и уехать!

А она пошла ночевать домой. И ночью отвезли ее на Лубянку.) Но с ваших пересохших губ не срывается ни единого звука, и минующая толпа беспечно принимает вас и ваших палачей за прогуливающихся приятелей .

Сам я много раз имел возможность кричать .

На одиннадцатый день после моего ареста три смершевца-дармоеда, обремененные тремя чемоданами трофеев больше, чем мною (на меня за долгую дорогу они уже положились), привезли меня на Белорусский вокзал Москвы. Назывались они спецконвой, на самом деле автоматы только мешали им тащить тяжелейшие чемоданы - добро, награбленное в Германии ими самими и их начальниками из контрразведки СМЕРШ 2-го Белорусского фронта и теперь под предлогом конвоирования меня отвозимое семьям в Отечество. Четвертый чемодан безо всякой охоты тащил я, в нем везлись мои дневники и творения - улики на меня .

Они все трое не знали города, и я должен был выбирать кратчайшую дорогу к тюрьме, я сам должен был привести их на Лубянку, на которой они никогда не были (а я ее путал с Министерством иностранных дел) .

После суток армейской контрразведки; после трех суток в контрразведке фронтовой, где однокамерники меня уже образовали (в следовательских обманах, угрозах, битье; в том, что однажды арестованного никогда не выпускают назад; в неотклонимости десятки), - я чудом вырвался вдруг и вот уже четыре дня еду как вольный, и среди вольных, хотя бока мои уже лежали на гнилой соломе у параши, хотя глаза мои уже видели избитых и бессонных, уши слышали истину, рот отведал баланды, - почему ж я молчу?

почему ж я не просвещаю обманутую толпу в мою последнюю гласную минуту?

Я молчал в польском городе Бродницы - но, может быть, там не понимают по-русски? Я ни слова не крикнул на улицах Белостока но, может быть, поляков это все не касается? Я ни звука не проронил на станции Волковыск - но она была малолюдна. Я как ни в чем не бывало гулял с этими разбойниками по минскому перронуно вокзал еще разорен. А теперь я ввожу за собой смершевцев в белокупольный верхний вестибюль метро «Белорусская-радиальная», он залит электричеством, и снизу вверх навстречу нам двумя параллельными эскалаторами поднимаются густо уставленные москвичи. Они, кажется, все смотрят на меня! они бесконечной лентой оттуда, из глубины незнания - тянутся, тянутся под сияющий купол ко мне хоть за словечком истины - так что ж я молчу??!. .

А у каждого всегда дюжина гладеньких причин, почему он прав, что не жертвует собой .

Одни еще надеются на благополучный исход и криком своим боятся его наруш ить (ведь к нам не поступаю т вести из потустороннего мира, мы уже не знаем, что с самого мига взятия наша судьба уже решена почти по худшему варианту, и ухудшать ее нельзя). Другие еще не дозрели до тех понятий, которые слагаются в крик к толпе. Ведь это только у революционера его лозунги на губах и сами рвутся наружу, а откуда они у смирного, ни в чем не замешанного обывателя? Он просто не знает, что ему кричать. И наконец, еще один разряд людей, у которых грудь слишком переполнена, глаза слишком много видели, чтобы можно было выплеснуть это озеро в нескольких бессвязных выкриках .

А я - я молчу по одной причине: потому, что этих москвичей, уставивших ступеньки двух эскалаторов, мне все равно мало м а л о ! Тут мой вопль услышат двести, дважды двести человек - а как же с двумястами миллионами?.. Смутно чудится мне, что когда-нибудь закричу я двумстам миллионам.. .

А пока, не раскрывшего рот, эскалатор неудержимо сволакивает меня в преисподнюю .

И еще я в Охотном ряду смолчу .

Не крикну около «Метрополя» .

Не взмахну руками на Голгофской Лубянской площади.. .

*** У меня, наверно, самый легкий вид ареста, какой только можно себе представить. Он не вырвал меня из объятий близких, не оторвал от дорогой нам домашней жизни. Дряблым европейским февралем он выхватил меня из нашей узкой стрелки к Балтийскому морю, где окружили не то мы немцев, не то они нас, - и лишил только привычного дивизиона да картины трех последних месяцев, войны .

Комбриг вызвал меня на командный пункт, спросил зачем-то мой пистолет, я отдал, не подозревая никакого лукавства, - и вдруг из напряженной неподвижной в углу офицерской свиты выбежали двое контрразведчиков, в несколько прыжков пересекли комнату и, четырьмя руками одновременно хватаясь за звездочку на шапке, за погоны, за ремень, за полевую сумку, драматически закричали:

- Вы - арестованы!

И обожженный и проколотый от головы к пяткам, я не нашелся ничего умней как:

- Я? За что?!. .

Хотя на этот вопрос не бывает ответа, но вот удивительно - я его получил! то стоит упомянуть потому, что уж слишком непохоже на наш обычай.

Едва смершевцы кончили меня потрошить, вместе с сумкой отобрали мои политические письменные размышления и, угнетаемые дрожанием стекол от немецких взрывов, подталкивали меня скорей к выходу, - раздалось вдруг твердое обращение ко мне д а ! через этот глухой обруб между остававшимися и мною, обруб от тяжело упавшего слова «арестован», через эту чумную черту, через которую уже ни звука не смело просочиться, - перешли немыслимые сказочные слова комбрига:

- Солженицын. Вернитесь .

И я крутым поворотом выбился из рук смершевцев и шагнул к комбригу назад. Я его мало знал, он никогда не снисходил до простых разговоров со мной. Его лицо всегда выражало для меня приказ, команду, гнев. А сейчас оно задумчиво осветилось - стыдом ли за свое подневольное участие в грязном деле? порывом стать выше всежизненного жалкого подчинения? Десять дней назад из мешка, где оставался его огневой дивизион, двенадцать тяжелых орудий, я вывел почти что целой свою разведбатарею - и вот теперь он должен был отречься от меня перед клочком бумаги с печатью?

- У вас... - веско спросил он, - есть друг на Первом Украинском фронте?

- Нельзя!.. Вы не имеете права! - закричали на полковника капитан и майор контрразведки. Испуганно сжалась свита штабных в углу, как бы боясь разделить неслыханную опрометчивость комбрига (а политотдельцы - и готовясь дать на комбрига материал) .

Но с меня уже было довольно: я сразу понял, что я арестован за переписку с моим школьным другом, и понял, по каким линиям ждать мне опасности .

И хоть на этом мог бы остановиться Захар Георгиевич Травкин! Но нет! Продолжая очищаться и распрямляться перед самим собою, он поднялся из-за стола (он никогда не вставал навстречу мне в той прежней жизни!), через чумную черту протянул мне руку (вольному он никоща мне ее не протягивал!) и, в рукопожатии, при немом ужасе свиты, с отеплённостью всегда сурового лица сказал бесстрашно, раздельно:

- Желаю вам - счастья - капитан!

Я не только не был уже капитаном, но я был разоблаченный враг народа (ибо у нас всякий арестованный уже с момента ареста и полностью разоблачен). Так он желал счастья - врагу?. .

Дрожали стекла. Немецкие разрывы терзали землю метрах в двухстах, напоминая, что э того не могло бы случиться там, глубже на нашей земле, под колпаком устоявшегося бытия, а только под дыханием близкой и ко всем равной смерти1 .

Эта книга не будет воспоминаниями о собственной жизни .

Поэтому я не буду рассказывать о забавнейших подробностях моего ни на что не похожего ареста. В ту ночь смершевцы совсем отчаялись разобраться в карте (они никогда в ней и не разбирались) и с любезностями вручили ее мне и просили говорить шоферу, как ехать в армейскую контрразведку. Себя и их я сам привез в эту тюрьму и в благодарность был тут же посажен не просто в камеру, а в карцер. Но вот об этой кладовочке немецкого крестьянского дома, служившей временным карцером, нельзя упустить .

Она имела длину человеческого роста, а ширину - троим лежать тесно, а четверым - впритиску. Я как раз был четвертым, втолкнут уже после полуночи, трое лежавших поморщились на меня со сна при свете керосиновой коптилки и подвинулись, давая место нависнуть боком и постепенно силой тяжести вклиниваться. Так на истолченной соломке пола стало нас восемь сапог к двери и четыре шинели. Они спали, я пылал. Чем самоуверенней я был капитаном полдня назад, тем больней было защемиться на дне этой каморки .

Раз-другой ребята просыпались от затёклости бока, и мы разом переворачивались .

К утру они отоспались, зевнули, крякнули, подобрали ноги, рассунулись в разные углы, и началось знакомство .

- А ты за что?

Но смутный ветерок настороженности уже опахнул меня под отравленной кровлею СМЕРШа, и я простосердечно удивился:

- Понятия не имею. Рази ж говорят, гады?

Однако сокамерники мои - танкисты в черных мягких шлемах не скрывали. Это были три честных, три немудрящих солдатских сердца - род людей, к которым я привязался за годы войны, будучи 1 И вот удивительно: человеком все-таки можно быть! Травкин не пострадал. Недавно мы с ним радушно встретились и познакомились впервые .

Он - генерал в отставке и ревизор в союзе охотников .

сам и сложнее и хуже. Все трое они были офицерами. Погоны их тоже сорваны с озлоблением, кое-где торчало и нитяное мясо. На замызганных гимнастерках светлые пятна были - следы свинченных орденов, темные и красные рубцы на лицах и руках - память ранений и ожогов. Их дивизион на беду пришел ремонтироваться сюда, в ту же деревню, где стояла контрразведка СМЕРШ 48-й армии. Отволгнув от боя, который был позавчера, они вчера выпили и на задворках деревни вломились в баню, куда, как они заметили, пошли мыться две забористые девки. От их полупослушных пьяных ног девушки успели, полуодевшись, ускакать. Но оказалась одна из них не чья-нибудь, а - начальника контрразведки армии .

Да! Три недели уже война шла в Германии, и все мы хорошо знали: окажись девушки немки - их можно было изнасиловать, следом расстрелять, и это было бы почти боевое отличие; окажись они польки или наши угнанные русачки - их можно было бы, во всяком случае, гонять голыми по огороду и хлопать по ляжкам забавная шутка, не больше. Но поскольку это была «походно-полевая жена» начальника контрразведки - с трех боевых офицеров какой-то тыловой сержант сейчас же злобно сорвал погоны, утвержденные приказом по фронту, снял ордена, выданные Президиумом Верховного Совета, - и теперь этих вояк, прошедших всю войну и смявших, может быть, не одну линию вражеских траншей, ждал суд военного трибунала, который без их танка еще б и не добрался до этой деревни .

Коптилку мы погасили, и так уж она сож гла все, чем нам тут ды ш ать. В двери был п р о р езан во л ч о к величин ой с почтовую откры тку, и оттуда падал непрямой свет коридора .

Будто б есп окоясь, что с наступлением дня нам в карцере станет слиш ком просторно, к нам тут же под ки нули пятого .

Он вшагнул в новенькой красноарм ейской шинели, ш апке тож е новой", и, когда стал против волчка, явил нам курносое свеж ее лицо с румянцем во всю щеку .

- Откуда, брат? Кто такой? - С той стороны, - бойко ответил он .

- Шпиен .

- Шутишь? - обомлели мы. (Чтобы шпион и сам об этом говорил так никогда не писали Шейнин и братья Тур!)

- Какие могут быть шутки в военное время! - рассудительно вздохнул паренек. - А как из плена домой вернуться? - ну, научите .

Он едва успел начать нам рассказ, как его сутки назад немцы перевели через фронт, чтобы он тут шпионил и рвал мосты, а он тотчас же пошел в ближайший батальон сдаваться, и бессонный измотанный комбат никак ему не верил, что он шпион, и посылал к сестре выпить таблеток, - вдруг новые впечатления ворвались к нам:

- На оправку! Руки назад! - звал через распахнувшуюся дверь старшина-лоб, вполне годный перетягивать хобот 122-миллиметровой пушки .

По всему крестьянскому двору уже расставлено было оцепление автоматчиков, охранявшее указанную нам тропку в обход сарая. Я взрывался от негодования, что какой-то невежа старшина смел командовать нам, офицерам, «руки назад», но танкисты взяли руки назад, и я пошел вослед .

За сараем был маленький квадратный загон с еще не стаявшим утоптанным снегом - и весь он был загажен кучками человеческого кала так беспорядочно и густо по всей площади, что нелегка была задача - найти, где бы поставить две ноги и присесть. Все же мы разобрались и в разных местах присели все пятеро.

Два автоматчика угрюмо выставили против нас, низко присевших, автоматы, а старшина, не прошло минуты, резко понукал:

- Ну, поторапливайся! У нас быстро оправляются!

Невдалеке от меня сидел один из танкистов, ростовчанин, рослый хмурый старший лейтенант. Лицо его было зачернено налетом металлической пыли или дыма, но большой красный шрам через щеку хорошо на нем заметен .

- Где это - у вас? - тихо спросил он, не выказывая намерения торопиться в карцер, пропахший керосином .

- В контрразведке СМЕРШ, - гордо и звончей, чем требовалось, отрубил старшина. (Контрразведчики очень любили это безвкусно сляпанное - из «смерть шпионам» - слово. Они находили его пугающим.)

- А у нас - медленно, - раздумчиво ответил старший лейтенант .

Его шлем сбился назад, обнажая на голове еще не состриженные волосы. Его одубелая фронтовая задница была подставлена приятному холодному ветерку .

- Где это - у вас? - громче, чем нужно, гавкнул старшина .

- В Красной Армии, - очень спокойно ответил старший лейтенант с корточек, меряя взглядом несостоявшегося хоботного .

Таковы были первые глотки моего тюремного дыхания .

Подлинная история самого Солженицына связала воедино все другие судьбы «Архипелага ГУЛАГ». 27-летний капитан-артиллерист, свято веривший в чистоту идеалов революции, в передовое и единственно правильное учение, прошел сложный путь разоча­ рований и открытий и стал противником, врагом коммунизма в том виде, в каком он представился ему через Архипелаг, через народившуюся и развившуюся в нашей стране систему .

При этом писатель не щадит и себя, вспоминая, например, как на третьем курсе в 1938 году студентов вербовали в училище НКВД и большинство ребят из его группы отказались, однако: «Думаю, что если б очень крепко нажали, - сломили б нас всех. И вот я хочу вообразить - что б из меня вышло?»

Или в другом месте - еще более откровенно и страшно: «Я приписывал себе бескорыстную самоотверженность. А между тем был вполне подготовленный палач. И попади я в училище НКВД при Ежове - может быть, у Берии я вырос бы как раз на месте?.. Пусть захлопнет здесь книгу тот читатель, кто ждет, что она будет политическим обличением.. .

Завещал нам Сократ: познай самого себя!

И перед ямой, в которую мы уже собрались толкать наших обидчиков, мы останавливаемся оторопев: да ведь это только сложилось так, что палачами были не мы, а они .

А кликнул бы Малюта Скуратов нас - пожалуй, и мы бы не сплошали!. .

От добра до худа один шаток1, говорит пословица .

Значит, и от худа до добра?»

Может быть, именно поэтому не приемлет Солженицын того, что народилось, выстроилось в нашем обществе, строившем коммунизм, а создавшем такое общество, когда «и мы бы не сплошали», окажись на месте своих палачей?. .

М ож но встать на позицию к ри ти ка (и он не оди н !), утверждающего, что в «Архипелаге ГУЛАГ» есть «преувеличение ненависти», есть правда, высказанная зло, а «правда, сказанная злобно, лжи отъявленной подобна»; критика, делающего вывод:

«Пока история не найдет более объективных летописцев.. .

пристрастный суд Солженицына останется в силе». Но при всей, может быть, субъективности автора, нашем ином понимании, видении происходившего, его истоков и последствий, мы не можем не согласиться с утверждением самого Александра Солженицына:

«Если бы «Архипелаг ГУЛАГ» был напечатан в Советском Союзе, совершенно открытым тиражом и в неограниченном количестве, я всегда считал, что Советский Союз бы изменился. Потому что после этой книги... жизнь не может продолжаться так же» .

Сегодня «Архипелаг ГУЛАГ» напечатан открытым тиражом и в неограниченном количестве... А Советского Союза уже просто больше нет.. .

1Шаток (устар.) - одно движение .

Вопросы и задания

1. С каким настроением начинает свой день Иван Денисович?

2. Каким в рассказе Солженицына предстает мир, в котором живут заключенные? Что вас более всего поразило в этом мире?

3. Как вы понимаете мысль Ивана Денисовича: «работа - она как палка, конца в ней два»? Поразмышляйте на эту тему .

4. Как вы считаете, счастлив ли Иван Денисович? Если да, то в чем его счастье?

5. Как вы думаете, что за человек Иван Денисович? Нравится он вам или нет? Обоснуйте свое отношение к герою .

6. Что вы узнали из предисловия Александра Солженицына об авторах «Архипелага ГУЛАГ»?

7. Как вы поняли смысл заглавия книги «Архипелаг ГУЛАГ»?

8. Дает ли представление об эпохе, об условиях и настроениях, в которых жили люди, глава «Арест»? Если да, расскажите о том, что вы узнали об этой эпохе, ее настроениях .

9. Как реагировали люди на происходившее вокруг них, но иногда и с ними? О чем, на ваш взгляд, свидетельствует наиболее распространенная реакция на арест, обыск и т.п.?

10. О какой реакции на происходившее мечтает (уже теперь!) сам Солженицын? Поразмышляйте над тем, что могла дать обществу, человеку такая реакция?

11. С каким настроением, чувством описывает Солженицын свой собственный арест? Отличалась ли его реакция чем-то от того, как реагировали на такое трагическое событие другие?

12. Мы взяли не самый страшный, не самый трагический отрывок из книги «Архипелаг ГУЛАГ» (это только начало книги). Однако, есть ли в этом отрывке что-то, особенно вас поразившее, страшное? Не возникло ли у вас желание (после прочтения отрывка) вообще не читать всю эту книгу целиком?

Расскажите о своих впечатлениях .

ЮРИЙ

ВАЛЕНТИНОВИЧ

В первые годы после окончания Великой Отечественной войны среди студентов Литературного института недавние фронтовики в полинялых армейских гимнастерках и морских бушлатах выглядели необстрелянными юнцами рядом с малоулыбчивым, молчаливым, неизменно спокойным и сдержанным, мрачноватым на вид парнишкой в очках. Имя этого угловато-застенчивого литфаковца было Юрий Трифонов. Не воевавший из-за природной близорукости, он пришел в институт с авиационного завода и довольно скоро утвердился в глазах своих преподавателей, маститых писателей, как подающий надежды прозаик. Его первый рассказ был напечатан в 1947 году, а через три года за свою повесть «Студенты», опубликованную в «Новом мире», молодой писатель был удостоен одной из высших наград страны - Государственной премии .

Так Юрий Валентинович Трифонов навсегда выбрал свою судьбу .

Будущий писатель родился в Москве, в семье профессиональных революционеров. Дань памяти отца - историко-документальная повесть «Отблеск костра» (1965). О «немилосердной» российской истории, в которой идея была выше человеческих жизней, Трифонов думал всегда: «На каждом человеке лежит отблеск истории. Одних он опаляет жарким и грозным светом, на других едва заметен, чуть теплится, но он существует на всех. История полыхает, как громадный костер, и каждый бросает в нее свой хворост» .

Писатель всю жизнь стремился постигнуть трагедию револю­ ционного прошлого, а через историю - осмыслить настоящее. Но и будущее, писал он в книге об отце, невозможно без прошлого: «А костер шумит, и пылает, и озаряет наши лица, и будет озарять лица наших детей и тех, кто придет вслед за ними» .

Довоенное детство прошло в доме на набережной Москвы-реки .

Это величественное каменное здание напротив Кремля, именуемое Домом Правительства, не раз возникает как символ «времени и места» в творчестве Ю.Трифонова. «Дом на набережной» - так называется повесть 1976 года. В неоконченном автобиографическом романе «Исчезновение» (посмертная публикация появилась лишь в 1987 году) рассказывается о сломанных в 1937 году жизнях, обреченных на насильственное «исчезновение» заложниках «дома на набережной» .

«Когда-то я жил в этом доме. Нет - тот дом давно умер, исчез, я жил в другом доме, но в этих стенах, громадных, темно-серых, бетонированных, похожих на крепость. Дом возвышался над двухэтажной мелкотой, особнячками, церквушками, колокольнями, старыми фабриками, набережными с гранитным парапетом, и с обеих сторон его обтекала река. Он стоял на острове и был похож на корабль, тяжелый и несуразный, без мачт, без руля и без труб, громоздкий ящик, ковчег, набитый людьми, готовый к отплытию .

Куда? Никто не знал, никто не догадывался об этом.

Людям, которые проходили по улице мимо его стен, мерцающих сотнями маленьких крепостных окон, дом казался несокрушимым и вечным, как скала:

его стены за тридцать лет не изменили своего темно-серого цвета .

Но я-то знал, что старый дом умер. Он умер давно, когда я покинул его. Так происходит с домами: мы покидаем их, и они умирают» .

«Дом на набережной» Трифонова - это такой же метафорический образ, как «дворянское гнездо» Тургенева, «вишневый сад» Чехова, «тихий Дон» Шолохова .

Трагедия 1937 года не обошла и семью Трифоновых. По ложному навету (участие в «троцкистской диверсионно-вредительской организации») был арестован отец, а спустя полгода - мать, как жена «врага народа» .

Осиротевшие дети остались на попечении бабушки .

Незаурядно способный, запоем читавший художественную литературу, бессменный редактор стенных газет, Юра к 13 годам писал научно-фантастические рассказы, посещал литературный кружок, навсегда был покорен встречей на занятиях с К.Паустов­ ским, будущим его педагогом на пути к профессиональному писательству .

В годы войны - эвакуация в Среднюю Азию, окончание школы, возвращение в Москву, бессонная работа в заводском цеху, серьезное занятие литературой (стихи, рассказы, переводы), поступление в Литературный институт .

Ю.Трифонов вспоминал: после ошеломительного лауреатства на него вдруг обрушилось, «как гром среди ясного неба - обвинение в том, что скрыл, что сын врага народа... Дело завершилось строгим выговором». «Анкетное пятно» надолго осложнило и вступление в Союз писателей .

Среди шума и славословий во время обсуждения повести «Студенты» отрезвляюще для молодого писателя прозвучал голос А.Твардовского: «Сейчас успех - опасность страшная!.. Испытание успехом - дело нешуточное. У многих темечко не выдержало». Для молодого писателя, испытавшего, как он говорил, «той нелепой весной... почти одновременно два ливня: горячий и ледяной»; этот совет мудрого наставника стал напутствием. Позднее он очень невысоко оценивал свою повесть «Студенты» .

Горячие читательские и критические дискуссии вызвали «городские» повести Трифонова, «московская» трилогия - «Обмен», «П редварительны е итоги», «Долгое прощание». В них одна и та же география (М осква и подмосковные дачи), одна и та же хронология (от послевоенных лет до наших дней), их герои горожане, тема - «испытание бытом», а нравственный пафос неприятие обы вательского сущ ествования, эгоизм а, спящей совести, равнодуш ия, бездуховности - того, что в разны х п рои зведен иях Ю.Т риф онов назвал «недочеловечностью », «нечувствием», «недомыслием» .

«Быт, - утверждает писатель, - это великое испытание. Не нужно говорить о нем презрительно, как о низменной стороне человеческой жизни, недостойной литературы. Ведь быт - это обыкновенная жизнь, испытание жизнью, где проявляется и проверяется новая, сегодняшняя нравственность .

Взаимоотношения людей - тоже быт. Нужно постоянно делать выбор, на что-то решаться, что-то преодолевать, чем-то жертвовать .

Устали? Ничего, отдохнете в другом месте. А здесь быт - война, не знающая перемирий» .

Не признавать быт, считал Ю.Трифонов, противопоставлять его труду - это не понимать, что людей нельзя уподоблять «винтикам» .

«И рождение человека, и смерть стариков, и болезни, свадьбытоже быт. И взаимоотношения друзей, товарищей по работе, любовь, ссоры, ревность, зависть - все это тоже быт. Но ведь из этого и состоит ж изнь!»

«Московские» повести - это попытка свежими глазами увидеть примелькнувшееся, показать сложность отношений людей .

«Изобразив семью, можно изобразить общество. Изобразив любовь двух людей или смерть человека, можно показать и общество, и государство, и прошлое, и будущее каждого человека в отдельности...» Об этом повесть «Обмен» .

«В июле мать Дмитриева Ксения Федоровна тяжело заболела, и ее отвезли в Боткинскую, где она ? пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Федоровна, считавшая, что у нее язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и ц октябре ее отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку. Вот именно тогда, когда Ксения Федоровна вернулась из больницы, жена Дмитриева затеяла обмен: решила срочно съезжаться со свекровью, жившей одиноко р хорошей, двадцатиметровой комнате на Профсоюзной улице .

Разговоры о том, чтобы соединиться с матерью, Дмитриев начинал и сам, делал это не раз. Но то было давно, во времена, когда отношения Лены с Ксенией Федоровной еще не отчеканились в формы такой окостеневшей и прочной вражды, что произошло теперь, после четырнадцати лет супружеской жизни Дмитриева .

Всегда он наталкивался на твердое сопротивление Лены, и с годами идея стала являться все реже. И то лишь в минуты раздражения. Она превратилась в портативное и удобное, всегда при себе, оружие для мелких семейных стычек.. .

Когда-то все это дергало, мучило Дмитриева. Из-за матери у него бывали жестокие перепалки с женой, он доходил до дикого озлобления из-за какого-нибудь ехидного словца, сказанного Леной;

из-за жены пускался в тягостные «выяснения отношений» с матерью, после чего мать не разговаривала с ним по нескольку дней. Он упрямо пытался сводить, мирить, селил вместе на даче, однажды купил обеим путевки на Рижское взморье, но ничего путного из всего этого не выходило. Какая-то преграда стояла между двумя женщинами, и преодолеть ее они не могли. Почему так было, он не понимал, хотя раньше задумывался часто. Почему две интел­ лигентные, всеми уважаемые женщины - Ксения Федоровна работала старшим библиографом одной крупной академической библиотеки, а Лена занималась переводами английских технических текстов и, как говорили, была отличной переводчицей, даже участвовала в составлении какого-то специального учебника по переводу, - почему две хорошие женщины, горячо любившие Дмитриева, тоже хорошего человека, и его дочь Наташку, упорно лелеяли в себе твердевшую с годами взаимную неприязнь?

Мучился, изумлялся, ломал себе голову, но потом привык .

Привык оттого, что увидел, что то же - у всех, и все - привыкли. И успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его-то нужно беречь изо всех сил.. .

Он понял тайную и простую мысль Лены, от этого понимания испуг проник в его сердце, и он побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену.. .

Наверно, готовилась к разговору давно, может, с первого дня, как узнала о болезни матери. Тогда же ее и осенило. И пока он, подавленный ужасом, носился по врачам, звонил в больницы, устраивал, терзался, - она обдумывала, соображала... Странно, он не испытывал сейчас ни гнева, ни боли. Мелькнуло только - о беспощадности жизни. Лена тут ни при чем, она была частью этой жизни, частью беспощадности.

Кроме того, можно ли сердиться на человека, лишенного, к примеру, музыкального слуха? Лену всегда отличала некоторая душевная - нет, не глухота, чересчур сильно, некоторая душевная неточность, и это свойство еще обострялось, когда вступало в действие другое, сильнейшее качество Лены:

умение добиваться своего.. .

До завтрака ни он, ни Лена не сказали друг другу ни слова. Но после того, как Дмитриев позвонил Ксении Федоровне... и Ксения Федоровна бодрым голосом рассказала,что вчера поздно заезжал Исидор Маркович, нашел состояние хорошим, давление в норме, советовал с первым снегом поехать в какой-нибудь подмосковный санаторий,., он испытал внезапное облегчение, точно отлив боли от головы. Вдруг показалось, что все, может, и обойдется. Бьюают же ошибки, самые невероятные ошибки... Они обменяются, получат хорошую отдельную квартиру, будут жить вместе. И чем скорее обменяю тся, тем лучше. Для самочувствия матери .

Свершится ее мечта. Это и есть психотерапия, лечение души! Нет, Лена бывает иногда очень мудра, интуитивно, по-женски - ее вдруг осеняет. Ведь тут, возможно, единственное и гениальное средство, которое спасет жизнь. Когда хирурги бессильны, вступают в действие иные силы... И это то, чего не может добыть ни один профессор, никто, никто, никто!.. Внезапно Дмитриеву пришло в голову - это была та самая мысль, что неясно тревожила, а теперь вдруг прорезалась - как же сказать матери насчет обмена? Она прекрасно ведь знает, как Лена относилась к этой идее, а теперь почему-то предложила съезжаться. Почему?..»

Виктору Георгиевичу искренне больно. Он любит свою мать и понимает: Лена затеяла обмен, когда узнала о смертельной болезни свекрови. А ведь раньше об этом не помышляла из-за стойкой «взаимной неприязни», скрываемой под притворной корректностью. Любая попытка Виктора Георгиевича сгладить п р о ти во р еч и я меж ду Д м итриевы м и и Л укьян овы м и была безуспешна. Но сейчас предложить матери обмен - это сказать нестарой еще женщине, что она обречена. Неужели Лена до такой степени бездушна и немилосердна?

Но читателю уже ясно: семейный разлад из-за предстоящего обмена, в сущности, фальшивый. («А он не закричал, не затопал ногами, просто выпалил несколько раздраженных фраз, потом ушел в ванную, помылся, почистил зубы и сейчас будет спать. Он лег на свое место к стене и повернулся лицом к обоям».) Это мелкий бунт: Дмитриев, человек беспомощный и слабодушный, будто бы сопротивляется, а Лена, деловитая и предприимчивая, заведомо знает, что муж не устоит перед ее напором. Знает, впрочем, это и Виктор Георгиевич. Его сестра Лора, считавшая, что он предал своих близких, сказала как-то брату: «Витька, к ак же ты олукьянился!»

Лукьяновы были «другой породы» - «из умеющих жить». Но ведь Дмитриев и выбрал-то Лену не только потому, что красива, но и потому, что оборотиста. Он подумывал порой: «Ну что ж, не так плохо породниться с людьми другой породы. Впрыснуть свежую кровь.

Попользоваться чужим умением...» Да, он осуждал «душевный дефект», «недоразвитость чувств», «недочеловеческое» в характере своей жены, но в то же время завидовал ее житейской опытности:

«Ему нравилась легкость, с которой она заводила знакомства и сходилась с людьми. Это было как раз то, чего не хватало ему .

О собенно замечательно ей удавались нужные знакомства» .

Ловкость, жажда личных благ и пробойная сила «распрекрасной Елены», как не без иронии называет ее дед Виктора, подмяли Дмитриева. Он с горечью вспоминал: «Были грезы по утрам, в тишине, когда просыпался с нечаянной бодростью и думал: «А хорошо бы...» Тогда казалось, «что еще не все потеряно», «что еще все впереди», ведь ему только тридцать семь... и он еще может кое-чего добиться». Но это были пустые мечты, и приходило отрезвление: «Да, да, он опоздал. Поезд ушел». Жизнь беспощадна, а Лена «была частью этой жизни, частью беспощадности», она «вгрызалась в свои желания, как бульдог. Такая миловидная женщина-бульдог с короткой стрижкой соломенного цвета и всегда приятно загорелым, слегка смуглым лицом. Она не отпускала до тех пор, пока желания - прямо у нее в зубах - не превращались в плоть .

Великое свойство. Прекрасное, изумительное, решающее для жизни» .

Многое в притязаниях Лены можно понять: не очень-то легко ютиться в одной комнате, жить на небольшую зарплату. Отсюда и идея с квартирным обменом, недовольство мужем, не желающим добиваться ученой степени. Но ведь дело не в притязаниях на лучшее, а в средствах, с помощью которых супруга Дмитриева реализует свои желания .

Вглядитесь, как психологически убедительно воссоздает художник картину эволюции Дмитриева .

Он вырос в семье потомственных интеллигентов, где превыше всего ценились порядочность, честность. Мать сохранила детский акварельный рисунок сына - «кусок сада, забор, крыльцо дачи и собака Нельда на крыльце».

Этот рисунок напоминал Дмитриеву:

«После войны он рисовал как помешанный. Не расставался с альбомом. Особенно здорово получалось пером, тушью. Если бы не провалился на экзамене и не бросился с горя в первый попавшийся, все равно какой - химический, нефтяной, пищевой». Маячила иная судьба, а он отказался от призвания. Не здесь ли начало тех бесчисленных мелких уступок, маленьких компромиссов с самим собой, когда без борьбы сдаются позиции?

Был в характере Дмитриева существенный изъян: изменяя себе, Дмитриев не раз предает и других. Он оставил Таню, искренне любившую его, пожертвовавшую ради него своей семейной жизнью .

Он пообещал другу подыскать работу, а потом сам устроился на это выгодное место. Было стыдно, совестно. «Три ночи не спал, колебался и мучился, но постепенно то, о чем нельзя было и подумать, не то что сделать, превратилось в нечто незначительное, миниатюрное, хорошо упакованное, вроде облатки, которую следовало - даже необходимо для здоровья - проглотить, несмотря на гадость, содержащуюся внутри. Этой гадости никто ведь не замечает». «Никто!» А помните: поняв, что он напрасно мечется, пытаясь установить согласие между семейными кланами, Виктор Георгиевич тогда тоже успокоился, потому что так было «у всех» «и все привыкли». «И успокоился на той истине, что нет в его жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его-то нужно беречь изо всех сил» .

Показаталем все более побеждающего в поведении Дмитриева предательского принципа - поманить и оставить - является такой многозначительный эпизод .

«На остановке стояли два человека, и чуть поодаль сидела на земле больш ая нем ецкая овчарка. Непонятно было, кому она принадлеж ит. Подошел пустой троллейбус, все влезли, после всех неож иданно впрыгнула в троллейбус овч арка .

С обака была брю хата, впрыгнула тяж ело и села на пол возле кассы. Двое испуганно прошли вперед, а Дмитриев остано­ вился в нереш ительности. О вчарка смотрела в окно. Ей что-то было нужно в троллейбусе. Дмитриев подумал, что водитель может завезти ее далеко и она погибнет. Ведь никому не понять, что с ней происходит и почему она в троллейбусе. На ближ айш ей о с та н о в к е, где лю ди ш арахнулись от двери, Д м итриев сош ел, п озвал : «Выходи, вы ходи!» - и с о б ак а спрыгнула послуш но и села на землю. А Дмитриев успел вскочить обратно. Ч ерез стекло отъезж аю щ его троллейбуса он видел собаку, которая смотрела на него» .

И вот, наконец, кульминация духовного перерож дения Дмитриева - намечающийся квартирный обмен .

Чтобы привлечь на свою сторону сестру, Виктор преподносит ей эдакую красивую легенду о своем бескорыстии:

«Не, нужно нам никакой квартиры... Во всяком случае мне не нужно. Мне, мне! Ни черта мне не нужно, абсолютно ни черта .

Крам# того, чтобы нашей матери было хорошо. Она же хотела жить с о ' ;hq# всегда, ты это знаешь, и если сейчас это может ей помочь.. .

Лора закрыла ладонями лицо. Только губы остались видны: они мучились, сжимались» .

Конечно, жаль мать, стыдно перед сестрой за свою ложь (зсцомните, так же Дмитриев жалел Таню, так же терзался муками совести после истории с устройством на работу друга), но он уже не в силах повернуть события назад. Как будто ненавязчиво он говорит матери, пытаясь подсластить пилюлю, о возможном квартирном обмене, от которого якобы всем будет лучше.

Как же проницательно оценила Ксения Федоровна сына:

«-... Я очень хотела жить с тобой и с Наташенькой... - Ксения Федоровна помолчала. - А сейчас - нет .

- Почему?

- Не знаю. Давно уже нет такого желания .

Он молчал, ошеломленный .

Ксения Федоровна смотрела на него спокойно, закрыла глаза .

Было похоже, что она засыпает. Потом сказала:

Ты уже обменялся, Витя. Обмен произошел... - Вновь наступило молчание.

С закрытыми глазами она шептала невнятицу:

- Это было очень давно. И бывает всегда, каждый день, так что ты не удивляйся, Витя. И не сердись. Просто так незаметно...»

А вот и финал .

«Ксения Федоровна позвонила через два дня Дмитриеву на работу и сказала, что согласна съезжаться, только просила, чтобы побыстрей.. .

После смерти Ксении Федоровны у Дмитриева сделался гипертонический криз, и он пролежал три недели дома в строгом постельном режиме .

. Что я мог сказать Дмитриеву, когда мы встретились с ним однажды у общих знакомых, и он мне все это рассказал? Выглядел он неважно. Он как-то сразу сдал, посерел. Еще не старик, но уже пожилой, с обмякшими щечками дяденька. Я ведь помню его мальчишкой...»

Финал не только беспощаден, но и грустен. Обмен начался с рокового заболевания Ксении Федоровны, а закончился для ее сына утратой лучшего в себе да и просто биологической старостью (а прошло всего десять месяцев) .

Большую известность принес Трифонову роман «Нетерпение» .

Замысел произведения о революционерах-народниках, об этих «фанатиках» идеи, как они с гордостью называли себя, родился из постоянны х раздумий писателя о цели револю ции и цене человеческой жизни .

«Это время, от которого нас отделяет столетие, очень важно не только для меня, - говорил писатель, объясняя, почему он обратился к тем давним событиям, когда 1 марта 1881 года народовольцы совершили убийство царя Александра II. - Эта эпоха важна для всего мира, потому что она помогает понять и горячие события сегодняшнего времени...»

Цареубийство, по замыслу группы Андрея Желябова, должно было стать сигналом к народному восстанию. Молодые револю­ ционеры горели «нетерпением», отчаянной реш имостью и готовностью на любые жертвы во имя народного блага. Но цель, на взгляд народовольцев, требовала жестоких средств .

Не принимая нечаевщины с ее главным принципом «цель оправдывает средства», руководитель боевых групп Андрей Желябов в ожидании взрыва с горечью думает о том, что он, который лишь недавно, после мучительных раздумий, согласился с тактикой террора, не желая того, невольно сблизился с Нечаевым1: «Что же вы натворили, что нагородили на земле, если такой человек, как Андрюшка Желябов, крестьянский сын... через несколько минут будет убивать?»

0 героике и трагедии народовольческого движения, о добре и зле, о безнравственности терроризма, с помощью которого, считает Трифонов, «нельзя достичь истинных общественных целей», - роман «Нетерпение». Об этом же продолжает размышлять художник и в программной статье, посвящ енной столетию со дня смерти

Ф.М.Д осто евско го, - «Н ечаев, В ерховенский и другие...»:

«Живучесть терроризма - плодов он не приносит, что для всех очевидно, - остается загадкой века» .

И стория и соврем енн ость постоянно п ерекли каю тся в произведениях Трифонова. История помогает писателю понять наши дни, вскрыть причины современных социальных явлений. Вот почему повесть «Другая жизнь» (1975) соотносится с романом «Старик» (1978), а в последнем романе «Время и место» (1981) открывается очень пестрая разновременная панорама жизни .

1 Нечаев С. Г. (1847-1892) - организатор тайного общества «Народная расправа», автор устава этого общества - «Катехизиса револю­ ционера» .

В своей книге «Демонология» (Рига, «Звайгзне», 1991) В.Свирский, предлагая читателям текст «Катехизиса», пишет: «... внимательный читатель обнаружит в «Катехизисе» первопричину того тупика, в котором оказалась страна на пороге третьего тысячелетия» .

Обратите внимание на характерный творческий прием писателя:

сразу, без экспозиции, без предыстории включить читателя в ход событий, а персонажу предоставить слово для воспоминаний, исповеди .

Вот и одно из самых сложных и самых значительны х произведений - остроконфликтный роман «Старик» начинается с письма, которое неожиданно более чем через полвека получает главный герой Павел Евграфович Летунов от Аси Игумновой, некогда самого дорогого человека, его первой любви, а ныне вдовы знаменитого военачальника гражданской войны Мигулина .

Письмо всколыхнуло прошлое, вызвало такой взрыв воспо­ минаний, что Павел Евграфович вдруг почувствовал, как на него «нахлынуло наподобие сердечного - беспокойство, озноб, удушливая и теснящая грудь память из глубочайших глубин - и от этого некоторый страх» .

К огда-то 20-летний ординарец П авлик Летунов, во время суда над ком кором Мигулиным писавший протокол, невольно сыграл роковую роль в трагической судьбе этого н езауряд­ ного человека .

Как искупить хотя бы частично свою вину? Теперь, на исходе дней, Павел Евграфович совсем не так оценивает человеческую жизнь, как в молодости, когда в исступлении и ожесточении гражданской войны жертвы, казалось, были неизбежны:

«Борьба кипит злая, без пощады. Кто промахнулся, тому пулю в лоб. Так и быть должно в период классовых битв» .

Не раз приходилось молодому ординарцу, порой рискуя жизнью, яростно спорить «насчет расстрелов и реквизиций» .

'К ак же случилось, что он повери л, когда М игулина, выступавшего против насильственного расказачивания, обвинили в предательстве? Тот давний свой неправедный выбор Павел Евграфович хочет объяснить суровыми законами времени, силой обстоятельств. Мало было тех, кто говорил: каждый случай нужно тщательно проверять, ведь речь идет о судьбе человека. Чаще побеждала противоположная точка зрения: «Вы знаете, для чего учрежден революционный суд? Для наказания врагов народа, а не для сомнений и разбирательств» .

Летунов помнит многое из того драматического времени, вот только себя пытается оправдать:

«У каждого было. И у меня тоже. Миг страха, не физического, не страха смерти, а вот именно миг помрачения ума и надлом души .

Миг уступки...»

Да, уступил, смалодушничал - не забыть этого никогда .

(Вы заметили, в прозе Трифонова тема компромисса становится сквозной?) И когда много повидавшему на своем веку Павлу Летунову открылась возможность, он, многие годы собиравший документы о ) Мигулине, начал борьбу за его реабилитацию, с трудом пробил ки журнальную публикацию о славном комкоре, на которую и откликнулась Ася, выразившая сомнение: «Ты был в составе секретариата суда... Вообще... тогда как-то верил в виновность...»

Действительно, верил ли он в измену Мигулина? «Хотя, может, и верил, - напрягая память, спохватывался вдруг Павел Евграфович. Совсем не верить было нельзя. Просто не помнит, как было на самом деле .

Было очень грубо, однозначно: изменник, и все!»А он, Павел Евграфович, если и верил, то, конечно, как-то по-другому, не так, как все...»

Обратите внимание: герои Трифонова часто действуют «как все». А для таких людей, как Мигулин, неприемлемы догмы и безликие решения .

В эпилоге, через год после смерти Летунова, аспирант университета, который писал диссертацию о Мигулине, думал о тех многих из знавших бывшего комкора, поверивших после ареста в его предательство и не ставших заступаться за «неудобного»

человека. В их числе был и Летунов .

«Истина в том, что добрейший Павел Евграфович в двадцать первом на вопрос следователя, допускает ли он возможность участия

Мигулина в контрреволюционном восстании, ответил искренне:

«Допускаю», но, конечно, забыл об этом, ничего удивительного, тогда так думали все или почти все...»

Призванный докопаться до правды, молодой историк верил:

«... Мы разберемся» .

Роман «Старик» построен на монтаже эпизодов прошлого и настоящего. В нем две главные линии: историческое повествование и городская повесть .

В исторической части Трифонов опирается на документальный материал, у его героев - реальные прототипы: Мигулин - комкор Ф.Миронов1, Летунов - дядя писателя, П.Лурье (герои книги «Отблеск костра») .

Современная линия в книге напоминает «московские» повести, с теми же жизненными проблемами, но освещенными трагическим пламенем истории .

1Долгие годы на имени Ф.Миронова было клеймо изменника и предателя .

Теперь точно известно о позднем прозрении легендарного казачьего атамана, о его письме «гражданину Ленину», где Ф.Миронов объявил себя врагом коммунистов, ввергнувших собственный народ в братоубийственную войну .

Не было суда над Мироновым, неизвестно, как о« погиб и где погребен .

Есть только легенда о том, что он был застрелен в апреле 1921 г. во дворе Бутырской тюрьмы .

В поселке, где живет Павел Евграфович со своим семейством, между членами дачного кооператива идет борьба за право приобретения освободившегося дачного домика. Взрослые дети Летунова требовали, чтобы он не упустил свой шанс, при этом «аргументы беспощадные выдвигали»: «Надоело наше вечное блаженное нищенство. Почему мы должны жить хуже всех, теснее всех, жалчее всех?» - возмущалась дочь, сын же подходил с другой стороны: «Имей в виду, на твоей совести будет грех. Ты о душевном покое думаешь, а не о внуках» .

А Павел Евграфович не хочет участвовать в нечистоплотных страстях рвачей и хапуг вокруг злосчастного домика, одним из главных претендентов на который является некто Олег Васильевич Кандауров .

Олег Васильевич гордится тем, что «умеет жить», потому что с юности знает твердо: «Хочешь чего добиться - напрягай все силы, все средства, все возможности, все, все, все... до упора!.. До упора в этом суть. И в большом, и в малом, везде, всегда, каждый день, каждую минуту...» То, что задумано, должно быть немедленно реализовано. «Хочу все...» - главный побудительный мотив его действий. Руководствуясь «чувством удачи и ощ ущ ением правильности всей своей жизни до упора», Олег Васильевич точно формулирует свое кредо: «Я бегаю как бильярдный шар в зеленом загоне. Моя дорога - в лузу. Больше некуда. Или за борт» .

П оэтом у ему как правило удается задуманное: так он «протаранил себе путь в институт»: «добился когда-то Зинаиды», «победил в сложнейшей запутаннейшей борьбе за М ексику хитроумного Осипяна», не сомневается, что «добьет дом Аграфены»

(вслушайтесь в словечки из его внутренних монологов: «вырывать дом зубами», «пробивать дом», «выцыганить справку», «все надо выбивать, пробивать») .

Лелея «золотой принцип, спасительный: до упора!», Кандауров глубоко презирал всех этих «замухрышек», «сморчков», из-за которых ему предстоят хлопоты в борьбе за дом и садовый участок .

Эти люди, понятно, ненавидят его за то, что он «ездит на «Волге» и временами живет за границей». Больше же всех ему неприятен скромный учитель физкультуры, особенно когда тот по утрам делал «пробежку и примитивную школьную гимнастику», (а Кандауров в это время «занимался йогой, стоял на голове, тоже бегал, но по-особому, с особым придыханием»). Порой Олег Васильевич на своей «Волге» обгонял учителя, когда тот шел к троллейбусу пешком или «пилил» до школы на велосипеде, «трюхал» под дождем в своем поношенном плаще» .

Надо ли доказывать, сколько презрения в уничтожающей лексике Кандаурова!

Писателю ненавистна вседозволенность деляг типа Кандаурова, не останавливающегося ни перед чем на пути к цели. Людей подобного типа немало в произведениях Трифонова. Вообще писателя, по его собственному признанию, «интересуют не горизонтали прозы, а ее вертикали», поэтому творчество его, при всем разнообразии материала, отличает поразительное единство тем, мотивов, характеров. Например, «другая жизнь» - это начало новой жизни после душевного кризиса, это жизнь в прошлом, так не похожая на сегодняшнюю реальность, это представления о возможности иной жизни в противовес повседневности .

«Обмен» - это и квартирная эпопея, и необратимое изменение, «олукьянивание» Дмитриева, и неузнаваемые перемены в дачном Павлинове, где прошли детство и юность Виктора Георгиевича, а в финале мы видим героя уже в «другой жизни» .

«Обмен» - метафора, перерастающая в символ, поэтому финалы в повестях «московского» цикла носят не только бытовой, но и символический характер .

«Обмен» - синоним моральных компромиссов, а в романе «Н етерпение» - обмен идеи народной револю ции на путь политического террора .

Метафоричны в прозе Трифонова мотив потока, стихии времени, образы берега, поезда - аллегории судьбы; удушливое, горящее лето 1972 года в романе «Старик» напоминает обожженный гражданской войной воздух 1919 года .

Мастерству психологического анализа Ю.Трифонов учился у Достоевского, который «глубже, чем другие писатели прошлого века, сумел заглянуть в век нынешний и вообще в то, что называется человеческой душой, в этот колодец, который порой бездонен». «А меня, - говорил писатель, - интересует больше всего именно человеческая психика... Психика определяет мотивы поведения человека, его поступки, а поступки определяют события, часто не только в жизни одного человека, но и в жизни целых групп, даже целых категорий людей. Мне кажется, что очень много можно объяснить, отталкиваясь от человеческой психики. Прежде мы чрезмерно увлекались социологическим объяснением всех событий .

Психологические мотивировки мы оттесняли куда-то в сторону или вообще про них забывали. Но мне кажется, что психика играет колоссальную роль в человеческих поступках, а также в истории целых народов и поколений» .

Трифонов редко открыто выражает свое осуждение, чаще он сочувствует своим героям, сострадает, а читателя побуждает к домысливанию. Он говорил в своем последнем интервью, что не властен над своими персонажами: «Я не хочу ничего разжевывать или объявлять моральный приговор, эту работу должен проделать читатель. И потом ведь мы о людях в жизни выносим обычно неоднозначное мнение. Один оценивает человека так, другие иначе» .

«...Для Достоевского жизнь - экстремальная ситуация». И у I Трифонова герои часто оказываются в критическом положении, [ стоят перед решающим выбором .

С ильная сторон а три ф он овск ой прозы - удивительная достоверность, узнаваемость повседневной жизни с ее повторяю­ щимися мотивами: городской пейзаж, старинные названия улиц, пригородов М осквы, выразительные детали, вещи, интерьер, характерные словечки, жесты, речевые обороты, интонации, тот же комплекс проблем .

Яркий и мужественный писатель Юрий Валентинович Трифонов помог нам заглянуть в истоки сегодняшних явлений. Он сказал об исторической ответственности современного человека, о том, что если нет памяти, то нет и совести, а значит, «все дозволено» и можно оправдать гибель достойнейших, пренебрежение свободой личности в угоду «высшим целям» «светлого будущего» .

Уроки чистой совести, честного выбора, порядочности и б л аго р о д ства завещ ает нам пи сател ь, неизм енно верны й гуманистическим идеалам русской классики:

«Мы чувствуем исходящий из чеховских рассказов и пьес страстный призыв: «Люди, сделайтесь лучше! Будьте добрее, красивее, чище! Станьте счастливее!»

Этот призыв к совершенству и счастью, окрыляющий все творчество Чехова, будет волновать людей всегда. Ибо всегда человек будет стремиться стать лучше». (Из статьи Ю.Трифонова «Правда и красота». ) Вопросы и задания

1. Когда, в какой момент, вам кажется, начался в Дмитриеве процесс «олукьянивания»? Как психологически точно фиксирует Трифонов эту 3 эволюцию?

2. Можете ли вы предположить, как сложилась бы жизнь Дмитриева, » если бы он женился на Тане, женщине искренней и бескорыстной?

3. Что бы вы могли сказать о жизненных принципах двух семейных [ кланов? С помощью каких изобразительных средств автору удается создать собирательный образ семьи Лукьяновых? Однозначно ли нарисованы { Дмитриевы? Почему Виктору Георгиевичу не удавалось сблизить два ) семейства, несмотря на все его попытки?

4. В чем видите вы смысл последних слов повести «Обмен»? С каким чувством, ] на ваш взгляд, произносятся автором эти слова? Оставляет ли писатель своему герою а какую-либо надежду вновь почувствовать себя человеком?

5. Как вы думаете, имеет ли значение для понимания проблематики повести имя героя (Виктор - победитель, Георгий - победоносец) или это случайность? Аргументируйте свою точку зрения .

6. В чем, с вашей точки зрения, смысл пейзажа, который открывается перед Дмитриевым на том берегу?

7. Поищите в тексте повести «Обмен» выразительные детали, эпизоды, реплики, которые не только создают бытовой фон, но и высвечивают характеры .

8. Подумайте, что означает метафорический образ - «обмен». В каких из прочитанных вами произведений Ю:Трифонова звучит мотив «обмена»?

9. Какие детали, эпизоды повести «Обмен» вы бы сочли символическими?

10. Какой счет предъявляет Трифонов главному герою романа «Старик», вынося на читательский суд проблему личной ответственности человека перед людьми и перед собой?

11. Кого из трифоновских героев вы могли бы сопоставить с Кандауровым из романа «Старик»?

12. Как звучит в прозе Ю.Трифонова тема вседозволенности, культа силы и власти, тема нравственного возмездия за неправедный выбор?

13. Найдите в литературе аналогии трифоновской теме компромисса, когда уступки потребительской морали гасят протест, ведут к утрате лучшего в человеке .

14. Как бы вы объяснили интерес Ю.Трифонова к истории?

15. В чем вы видите актуальность темы индивидуального террора, к которой обратился Трифонов в романах «Нетерпение», «Исчезнование», в статье «Нечаев, Верховенский и другие...»?

16. В чем, как вам кажется, современность нравственных уроков прозы Юрия Трифонова?

«Почему я пишу рассказы?

1. Я не верю в литературу. Не верю в ее возможность по исправлению человека .

Опыт гуманистической русской литературы привел к кровавым казням двадцатого столетия перед моими глазами .

2. Я не верю в возможность что-нибудь предупредить, избавить от повторения. История повторяется. И любой расстрел тридцать седьмого года может быть повторен .

3. Почему я все-таки пишу?

Я пишу для того, чтобы кто-то в моей очень далекой от всякой лжи прозе... читая, мог рассказать свою жизнь такой же в любом плане. Человек должен что-то сделать.. .

Тут дело не в обыкновенной, а в нравственной ответственности .

Этой ответственности у обыкновенного человека нет, а у поэта она обязательна...»

Итак: «не верю в литературу», но пишу, потому что «человек должен что-то сделать», если на этом человеке лежит «нравственная ответственность». Пишу, ибо я Поэт... Так мыслил Варлам Шаламов, талантливейший русский прозаик и поэт, с еще одной, так похожей на другие, трагической судьбой .

Варлам Тихонович Шаламов родился 18 июня (1 июля) 1907 г .

в г. Вологде. В 1926 году он поступил на факультет советского права МГУ, год окончания которого (1929) стал годом первого ареста и отправки в северо-уральские лагеря. Освободился В.Шаламов в 1932 году, и в том же году в печати появляются его первые произведения. Однако в 1937 году начинающий писатель вновь арестован и отправлен на Колыму. На этот раз освобождение наступило только в 1951 году, а полная реабилитация лишь после XX съезда партии в 1956-м .

С 1957 года Варлам Шаламов возобновил свою литературную деятельность, долгие годы он был известен как поэт, автор сборников «Огниво» (1961), «Шелест листьев» (1964), «Дорога и судьба»

(1967), «Московские облака» (1972). Для его лирики характерно ф илософ ское осмысление жизни в сдержанных, лаконичных поэтических образах .

Шаламовская же проза начала публиковаться у нас лишь после смерти писателя. Проза эта трагическая, в ее основу лег страшный опыт колы м ской ж изни Варлама Ш аламова. «Я летописец собственной души», - признавался он. Однако люди, знавшие эту прозу, верили в то, что она обязательно дойдет до своего читателя .

Среди таких, веривших, был Александр Солженицын: «И я твердо верю, - писал он Шаламову в 1964 году, что мы доживем до дня, когда «Колымская тетрадь» и «Колымские рассказы» тоже будут напечатаны. Я твердо в это верю! И тогда-то узнают, кто такой есть Варлам Шаламов» .

Написанные между 1954 и 1973 годами, колымские рассказы принесли писателю большую известность, хотя значительная их часть вышла только за рубежом. Варлам Шаламов написал шесть книг колымских рассказов: «Колымские рассказы» (1954-1963), «Очерки преступного мира» (1954-1960), «Левый берег»

(1959-1965), «Артист лопаты» (1959-1965), «Воскреш ение лиственницы» (1966-1967), «Перчатка, или КР-2» (1970-1973) .

Сам Шаламов считал, что его колымские рассказы «вместо мемуара... предлагают новую прозу, прозу живой жизни, которая в то же время - преображенная действительность, преображенный документ». И, называя свои рассказы «новой прозой», писатель при этом был убежден: «Есть какая-то глубочайшая неправда в том, что человеческое страдание становится предметом искусства, что живая кровь, мука, боль выступают в виде картины, стихотворения, романа .

Это - всегда фальшь, всегда. Никакой Ремарк не передаст боль и горе войны. Хуже всего то, что для художника записать - это значит отделаться от боли, ослабить боль - свою, внутри, боль. И это тоже плохо». Между тем Шаламов все-таки сам делает предметом своей прозы «живую кровь, муку, боль», однако никто не сможет обвинить его в том, что тем самым писатель стремится «отделаться от боли» .

Другое дело, что ему, действительно, тяжело вести повествование об арестах, тюрьмах, лагерях - о своей жизни и судьбе в течение почти двадцати лет. Он словно боится надолго задерживаться на картинах униженной и оскорбленной жизни по тюрьмам и лагерям, боится надолго извлекать эти картины из своей памяти. Может быть, поэтому его рассказы почти всегда невелики по объему, каждый из них представляет законченную историю, хотя герои могут «переходить» из одного рассказа в другой, упоминаться в других колымских историях. Десятки самых разнообразных лиц, картин, сцен передаю т мир неволи XX века во всем его неисчерпаемом многообразии .

Собранные вместе небольшие рассказы Варлама Шаламова складываются в «небывалый колымский эпос, который заслужила эта политая слезами и кровью земля» (В.Лакшин). В свое время проза В арлама Ш аламова открыла невиданный дотоле мир трагических реальностей, читатель был поражен богатством содержания и яркостью впечатлений, которые, «оказывается», может принести в литературу «лагерная тема». Однако кроме удивления было и другое. В.Лакшин пишет: «Помню его появление в «Новом мире» в начале 60-х годов, едва ли не той зимой, когда была напечатана повесть об Иване Д енисовиче. Высокий, когтистый, чуть сутулившийся, в длиннополом пальто и меховой шапке с болтавшимися ушами... Лицо с резкими морщинами у щек и на подбородке, будто выветренное и высушенное морозом, глубоко запавшие глаза... Он никогда не снимал верхней одежды, так и входил в кабинет с улицы, забегал на минутку, словно для того лишь, чтобы удостовериться - до его рукописи очередь еще не дошла. Журнал был в трудном положении: разреш ив, по исключению, напечатать повесть Солженицына, «лагерной теме»

поставили заслон. Была сочинена даже удобная теория, мол, Солженицыным рассказано все о лагерном мире, так зачем повторяться?»

Проза Варлама Шаламова свидетельствует, что «рассказать все» об этом мире, об этом огромном архипелаге невозможно уже потому, что через него прошли миллионы, и миллионы судеб были изломаны, исковерканы. Писателю не было необходимости придумывать судьбы или изобретать сюжетные коллизии: и судьбы, и коллизии были перед ним и с ним: «Каждый мой рассказ - это абсолютная достоверность. Это достоверность документа». Сейчас вы будете читать одну такую «абсолютную достоверность документа». Есть в этой «достоверности» несколько деталей, штрихов, которые не могут не поразить воображения читателя, незнакомого, к счастью, с неволей, с надругательством над человеческой личностью. Попробуйте для себя определить эти детали, эти страшные подробности .

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ МАЙОРА ПУГАЧЕВА

От начала и до конца этих событий прошло, должно быть, много времени: ведь месяцы на Крайнем Севере считаются годами - так велик опыт, человеческий опыт, приобретаемый там. В этом признается и государство, увеличивая оклады, умножая льготы работникам Севера. В этой стране надежд, а стало быть, стране слухов, догадок, предположений, гипотез, любое событие обрастает легендой раньше, чем доклад-рапорт местного начальника об этом событии успевает доставить на высоких скоростях фельдъегерь в какие-нибудь «высшие сферы» .

Стали говорить: когда заезжий высокий начальник посетовал, что культработа в лагере хромает на обе ноги, культорг майор

Пугачев сказал гостю:

- Не беспокойтесь, гражданин начальник, мы готовим тако концерт, что вся Колыма о нем заговорит .

Можно начать рассказ прямо с донесения врача-хирурга Браудэ, командированного из центральной больницы в район военных действий .

Можно начать также с письма Яшки Кученя, санитара из заключенных, лежавшего в больнице. Письмо его было написано левой рукой - правое плечо Кученя было прострелено винтовочной пулей навылет .



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



Похожие работы:

«ОБЪЯВЛЕНИЕ ОБ ЭЛЕКТРОННЫХ ЗАКУПКАХ СПОСОБОМ ЗАПРОС ЦЕНОВЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ N:329411 1. в лице Южные межсистемные электрические сети (наименование заказчика) объявляет о проведении электронных закупок способом запроса ценовых предложений Услуги по организации/проведе...»

«СОБОЛКВ ВЛАДИМИР Л Е0Ш1!;0вич ВЕРА И ЕЕ СОЦИОКУЛЬТУРНОЕ ПРОСТРАНСТВО Специальность: 24.00.01 теория культуры ЛВТОРЕФЕР.ЛТ диссертации на соискание ч-ченой степени доктора философских на'к М"м кин I'***? МПИИСГКРСГиО КУЛЬЧУРЫ Р О С С И Й...»

«УТВЕРЖДЕНО УТВЕРЖДЕНО Федерация футбола Министерство по физической Удмуртской Республики культуре, спорту и туризму /? Удмуртской Республики [аркин А.Л./ раснов И.В./ 2013 г. 2013 г. УТВЕРЖДЕНО Ассоциация футзала(мини-футбола) УдмуртскщЦ^шиблики П...»

«2018 СОДЕРЖАНИЕ ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 4 1.ПАСПОРТ КОНТРОЛЬНО ИЗМЕРИТЕЛЬНЫХ МАЕРИАЛОВ 5 2. ОЦЕНКА ОСВОЕНИЯ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО И ПРАКТИЧЕСКОГО 8 КУРСА ДИСЦИПЛИНЫ ФИЗИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА: 3 КОС ДЛЯ ТЕКУЩЕЙ АТТЕСТАЦИИ 10 4.КОС ДЛЯ ПРОВЕДЕНИЯ ПРОМЕЖУТОЧНОЙ АТТЕСТАЦИИ 12 5. ЛИТЕРАТУРА, ИНТЕРНЕТИЗДАНИЯ. 15 ПРИЛОЖЕНИЕ 1 Зачетные...»

«AMIT 1(46) 2019 АНАЛИЗ ВЛИЯНИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЗАХВАТНИЧЕСКИХ ПЛЕМЕН И ГОСУДАРСТВ НА АРХИТЕКТУРУ И ИСКУССТВО ДАГЕСТАНА УДК 72.03(470.67) ББК 85.113(2Рос.Даг) Г.А. Алиева Московский архитектурный институт (государственная академия), Москва, Россия. Аннота...»

«Камеры для роста растений Климатические камеры www.awt.ru ISO9001 Эксклюзивный представитель в России и странах СНГ компания ООО АВТ МЕДИКЭЛС Содержание Камеры для роста растений REAICH-IN Камера для роста растений ADAPTIS-A100 RE...»

«При содействии Министерства культуры Российской Федерации, Фонда "Искусствознание: наука, опыт, просвещение" РОССИЙСКО-БРИТАНСКИЙ КУЛЬТУРНЫЙ ДИАЛОГ: РУССКАЯ МУЗЫКА В ВЕЛИКОБРИТАНИИ – БРИТАНСКАЯ МУЗЫКА В РОССИИ Международная научная конференция 3-4 октября 201...»

«О науке и культуре В 1977 году мне пришло приглашение на конференцию по случаю 75-летия создания Малагасийской Академии. Уезжая в  1963 году, я думала, что больше, верно, не увижу Мадагаскар. К счастью, ошиблась. Н...»

«Центр современной философии и социальных наук Философского факультета МГУ, совместно с иностранным отделом Философского факультета МГУ, при поддержке деканата Философского факультета МГУ приглашает на публичные лекции доктора философии Рурск...»

«A C TA U N I V E R S I TAT I S L O D Z I E N S I S FOLIA LINGUISTICA ROSSICA 15, 2018 http://dx.doi.org/10.18778/1731-8025.15.12 Евгений Стефанский Самарский национальный исследовательский университет имени академика С. П. Королева (Самара, Россия) КИНОУРОКИ КАК МНОГОАСПЕК...»

«Scientific Cooperation Center Interactive plus Дудкова Анна Викторовна магистрант Дудков Алексей Сергеевич магистрант Филиал ФГБОУ ВО "Российский государственный университет физической культуры, спорта, молодёжи и туризма" в г. Иркутске г. Иркутск, Иркутская область ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ЭТАП Downloaded from https:...»

«Положение об открытых соревнованиях (v16.05.2018) Red Bull 400 Чайковский 26.05.2018 1. Цели и задачи Red Bull 400 проводится в целях:• пропаганды физической культуры, спорта и здорового образа жизни среди насе...»

«99 Фарков Д.С. г. Санкт-Петербург Опыт подготовки спортивных судей Всероссийского физкультурно-спортивного комплекса "Готов к труду и обороне" (ВФСК "ГТО") в муниципальных образованиях Санкт-Петербурга 19 октяб...»

«спорта Председателя 2018 г. "СОГЛАСОВАНО" "СОГЛАСОВАНО" Исполнительный директор самбо г. Москвы Лайшев 2018 г. "СОГЛАСОВАНО" "СОГЛАСОВАНО" Президент Федерации бокса зезид^и^^едерации кикбоксинга г. М^ёквы Ю.Н. Ансимов 2018 г. 2018 г. ПОЛОЖЕНИЕ о VIII Фестивале спортивных единоборств на призы Председателя МГО ВФСО "Динамо" (бокс, кикбок...»

«УДК 821 Е. Ю. Куликова Новосибирск, Россия ИГРА С ЭКЗОТИЧЕСКИМ СЮЖЕТОМ ("МАДАГАСКАРСКИЕ ПЕСНИ" Э. ПАРНИ И "МАЛАЙСКИЕ ПАНТУНЫ" Ш. ЛЕКОНТА ДЕ ЛИЛЯ) Отмечается влияние десятой "Мадагаскарской песни" Э. Парни на сюжет...»

«Николай Рерих ПУТИ БЛАГОСЛОВЕНИЯ I Как пчелы собираем мы знание и укладываем нашу кладь в причудливые соты. По прошествии года, обремененные вещами, мы пересматриваем наши "сокровища". Но кто успел подсунуть нам столько ненужного? Когда успели мы так затруднить путь свой...»

«https://doi.org/10.30853/filnauki.2019.2.31 Ткачева Анна Николаевна ОСОБЕННОСТИ РОССИЙСКОЙ ЛОКАЛИЗАЦИИ ФРАНЦУЗСКИХ КИНОЗАГОЛОВКОВ Статья содержит результаты сравнительно-сопоставительного анализа французских киноназваний и их переводов на русский язык. Линг...»

«Д.С. Ермолин, А.А. Новик К ВОПРОСУ ИЗУЧЕНИЯ ПОХОРОННЫХ ОБРЯДОВ АЛБАНЦЕВ ПРИАЗОВЬЯ Данная статья является продолжением исследований авторами похоронной обрядности албанцев Украины. В частности, была опубликована статья по материалам экспедиции 2007 г. [Ермолин, Минаев, Новик 2008]. Интерес к этнографии полиэтничного региона Севе...»

«Научно – производственный журнал "Зернобобовые и крупяные культуры" №2(22)2017 г. Abstract: The results of studying the varieties of the kidney beans and the effect of direction of sowing on their productivity and yield. It is established that investigated varieties of beans in different...»

«Луцк. Твое приятное открытие Автор маршрута: Katherine Tesliuk 24 января 2017 года Для экспресс-экскурсии по самым интересным местам Луцка Вам достаточно около двух часов. Однако, если Вы хотите почувствовать город вполне можно даже целый день гулять оживленными центральными улицами и переулками Старого Города, сидет...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Е. А. Путилова РУССКИЙ ЯЗЫК И КУЛЬТУРА РЕЧИ Учебное электронное текстовое издание Рекомендовано Учебно-методическим советом Нижнетагильского технологическог...»

«СМОЛЕНСКИЙ ГОРОДСКОЙ СОВЕТ Учредитель – Смоленский городской Совет РЕШЕНИЕ Адрес редакции: 214000, г. Смоленск, 13-я сессия V созыва ул. Октябрьской Революции, от 26.08.2016 №204 д. 1/2 Телефоны: (4812) 38-11-81, 38-77-02, 38-10-96 О внесении изменений в бюджет Факс: (4812) 35-61-15, 38-42...»

«Theory and history of culture 45 УДК 008 Publishing House ANALITIKA RODIS (analitikarodis@yandex.ru) http://publishing-vak.ru/ Зыкин Алексей Влад им ирович Закат традиционной культуры тувинского этноса в условиях формирования...»

«Государственное бюджетное учреждение культуры Рязанской области "Рязанская областная универсальная научная библиотека имени Горького" Библиографический центр М. Горький в Интернете Каталог интернет-ссылок Рязань Составители: главный библиограф Е. М. Кириллова, главный библиогр...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.