WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«— ЛИТЕРАТУРА XX ВЕКА Учебник для средних школ Утвержден Министерством образования и науки Латвийской Республики 3 0 ZVAIOZrK А5С 8 2(097)K r(075.3) С 302 1-е издание - 1993 2-е издание - 1996 Р е ц ...»

-- [ Страница 2 ] --

(В гостинице Лужин знакомится со своей будущей женой.) Она сначала примеряла его так и эдак к родным, к их окружению, даже к обстановке квартиры, заставляла вообра­ жаемого Лужина входить в комнаты, говорить с ее матерью, есть домашнюю кулебяку, отражаться в роскошном, купленном за границей самоваре, - и эти воображаемые посещения кончались чудовищной катастрофой, Лужин неуклюжим движением плеча сшибал дом, как валкий кусок декорации, испускающий вздох пыли. Квартира уже была дорогая, благоустроенная, в бельэтаже огромного берлинского дома. Ее родители, снова разбогатев, решили зажить в строгом русском вкусе, как-то сопряженном со славянской вязью, с откры ткам и, изображ аю щ им и пригорю нивш ихся боярышень, с лакированными шкатулками, на которых красочно выжжена тройка или жар-птица, и с тем прекрасно издававшимся, давно опочившим журналом, где бывали такие превосходные фотографии старых усадеб и фарфора. Отец говорил друзьям, что ему особенно приятно, после деловых свиданий и разговоров с людьми подозрительного происхождения, окунуться в настоящий русский уют, есть настоящую русскую пищу. Одно время прислуживал настоящий денщик, солдат, взятый из русского барака под Берлином, но ни с того ни с сего он стал необыкновенно груб и был замещен немецкой полькой. Мать, статная, полнорукая дама, называвшая самое себя бой-бабой или казаком (след смутных и извращенных реминисценций из «Войны и мира»), превосходно играла русскую хозяйку, имела склонность к теософии1и порицала радио как еврейскую выдумку. Была она очень добра и очень бестактна, искренне любила ту размалеванную, искусственную Россию, которую вокруг себя понастроила, но иногда скучала ' Т е о с о ф и я - учение о возможности постижения божества и общения с потусторонним миром .

невыносимо, в точности не зная, чего ей недостает, ибо, как говорила она, свою-то Россию она вывезла. Дочь же была совершенно равнодушна к этой лубочной квартире, столь непохожей на их тихий петербургский дом, где у мебели, у вещей была своя душа, где в киоте1 был незабвенный гранатовый блеск и таинственные апельсиновые цветы, где по шелку на спинке кресла была вышита толстая, умная кош ка, где была тысяча мелочей, запахов, оттенков, которые все вместе составляли что-то упоительное, и раздирающее, и ничем не заменимое .

Молодые люди, бывавшие у них, считали ее очень милой,но скучноватой барышней, а мать про нее говорила (низким голосом, с усмешечкой), что она в доме представительница интеллигенции и декадентства, - потому ли, что знала наизусть стихи Бальмонта, найденные в «Чтеце-декламаторе», или по какой другой причине неизвестно. Отцу нравилась ее самостоятельность, тишина и особая манера опускать глаза, когда она улыбалась. Но до самого пленительного в ней никто еще не мог докопаться: это была таинственная способность души воспринимать в жизни только то, что когда-то привлекало и мучило в детстве, в ту пору, когда нюх у души безошибочен; выискивать забавное и трогательное; постоянно ощущать нестерпимую, нежную жалость к существу, живущему беспомощно и несчастно, чувствовать за тысячу верст, как в какой-нибудь Сицилии грубо колотят тонконогого осленка с мохнатым брюхом. Когда же и в самом деле она встречала обижаемое существо, то было чувство легендарного затмения, когда наступает необъяснимая ночь, и летит пепел, и на стенах выступает кровь, - и казалось, что если сейчас - вот сейчас - не помочь, не пресечь чужой муки, объяснить существование которой в таком располагающем к счастью мире нет никакой возможности, сама она задохнется, умрет, не выдержит сердце. И потому жила она в постоянном тайном волнении, постоянно предчувствуя новое увлечение или новую жалость, и про нее говорили, что она обожает собак и всегда готова одолжить денег, - слушая мелкую молву, она чувствовала себя, как в детстве, во время той игры, когда уходишь из комнаты, а другие выдумывают про тебя разнообразные мнения .





И среди играющих, среди тех, к которым она выходила после пребывания в соседней комнате (где сидишь, ожидая, что тебя позовут, и честно напеваеш ь что-нибудь, чтобы только не подслушать, или открываешь случайную книгу, и, как освобож­ денная пружина, выскакивает кусочек романа, конец непонятного разговора), среди этих людей, мнение которых требовалось угадать, был теперь человек, довольно молчаливый, тяжелый на подъем, 1 К и о т - остекленная рама или шкафчик для икон .

совершенно неизвестно, что о ней думающий. Она подозревала, что вообще никакого мнения у него нет и что он не представляет себе вовсе ее среду, обстановку ее жизни, и потому может ляпнуть что-нибудь ужасное .

Встречи, конечно, продолжались. Бедная дама стала со страхом замечать, что ее дочь и подозрительный господин Лужин неразлучны,

- были какие-то между ними разговоры, и взгляды, и флюиды, которые она в точности не могла уловить; это показалось ей так опасно, что, преодолев отвращение, она решила Лужина держать как можно больше при себе, отчасти чтобы его хорошенько раскусить, но главное, чтобы дочь не пропадала так часто .

Профессия Лужина была ничтожной, нелепой... Существование таких проф ессий могло быть только объяснимо проклятой современностью, современным тяготением к бессмысленному рекорду (эти аэропланы, которые хотят долететь до солнца, марафонская беготня, олимпийские игры). Ей казалось, что в прежние времена, в России ее молодости, человек, исключительно занимавшийся шахматной игрой, был бы явлением немыслимым .

Впрочем, даже и в нынешние дни такой человек был настолько странен, что у нее возникло смутное подозрение, не есть ли шахматная игра прикрытие, обман, не занимается ли Лужин чем-то совсем другим, - и она замирала, представляя себе ту темную, преступную

- быть может, масонскую,- деятельность, которую хитрый негодяй скрывает за пристрастием к невинной игре. Мало-помалу, однако, это подозрение отпало. Как ждать каверзы от такого олуха? Кроме того, он действительно был знаменит. Ее поразило и несколько раздражило, что многим хорошо знакомо имя, ей совершенно неизвестное (кроме разве как случайный звук в прошлом, связанный с дальним родственником, у которого когда-то бывал некий Лужин, петербургский помещик). Немцы, жившие в курортной гостинице, гер о и ч е ск и п р еод ол евая трудность чуж дой им ш ипящ ей, произносили это имя с уважением. Дочь показала ей последний номер берлинского иллюстрированного журнала, где в отделе загадок и крестословиц была приведена чем-то замечательная партия, недавно выигранная Лужиным .

«Но разве можно увлекаться такими пустяками? - воскликнула она, растерянно глядя на дочь, всю жизнь ухлопать на такие пустяки... Вот у тебя был дядя, он тоже хорошо играл во всякие игры, - в шахматы, в карты, на биллиарде, - но у него была служба, и карьера, и все». - «У него тоже карьера, ответила дочь, - и право же, он очень известен. Никто не виноват, что ты шахматами никогда не интересовалась». - «Фокусники тоже бывают известные», - ворчливо проговорила она, но все же призадумалась и решила про себя, что известность Лужина отчасти оправдывает его существование. Существовал он, впрочем, тяжко .

Особенно ее сердило, что он постоянно ухитрялся сидеть к ней спиной .

«Он спиной и говорит, спиной, - жаловалась она дочери. - Ведь у него не человеческий разговор. Уверяю тебя, тут есть что-то прямо ненормальное». Ни разу Лужин не обратился к ней с вопросом, ни разу не попытался поддержать разваливавшуюся беседу. Были незабвенные прогулки по испещренным солнцем тропинкам, где, там и сям, в приятной тени, некий заботливый гений расставил скамейки, - незабвенные прогулки, во время которых каждый шаг Лужина казался ей оскорблением. Несмотря на полноту и одышку, он вдруг развивал необычайную скорость, его спутницы отставали, мать, поджимая губы, смотрела на дочь и свистящим шепотом клялась, что, если этот рекордный бег будет продолжаться, она тотчас же, - понимаешь, тотчас же, - вернется домой. «Лужин, звала дочь, - а, Лужин? Передохните, вы устанете». (И то, что дочь звала его по фамилии, тоже было неприятно, - но на ее замечание та отвечала со смехом: «Так делали тургеневские девушки. Чем я хуже?») Лужин вдруг оборачивался, криво усмехался и при­ саживался на скамейку. Рядом стояла проволочная корзина. Он неизменно рылся в карманах, находил какую-то бумажку, аккуратно ее рвал на части и бросал в корзину, после чего отрывисто смеялся .

Образец его шуточек .

Все же, несмотря на совместные прогулки, ее дочь и Лужин находили время уединяться, и после таких уединений она с некоторой злобой спрашивала дочь: «Что, целуешься с ним? Целуешься? Я уверена, что целуешься». Но та только вздыхала и с притворной тоской отвечала: «Ах, мама, как ты можешь говорить такие вещи...»

«Взасос», - решила она и мужу написала, что несчастна, беспокойна, что у дочери невозможный флирт, - опасный угрюмец. Муж посоветовал вернуться в Берлин или переехать на другой курорт .

«Ничего не понимает, - думала она. - Ну, все равно. Скоро все это кончится. Наш голубчик отбудет» .

И вдруг, за три дня до отъезда Лужина в Берлин, случилась одна маленькая вещь, которая не то чтобы изменила ее отношение к Лужину, но смутно ее тронула. Они втроем вышли пройтись.Был неподвижный августовский вечер, великолепный закат, как до конца выжатый, до конца истерзанный апельсин-королек. «А мне что-то холодно, - сказала она. - Принеси-ка мне что-нибудь». И дочь кивнула, сказала «у-хум», посасывая стебелек травы, и быстро пошла, слегка размахивая руками, обратно к гостинице .

J «Хорошенькая у меня девочка, правда? Ножки стройные» .

Лужин поклонился .

«Значит, вы в понедельник отбываете? А потом, после вашей игры, обратно в Париж?»

Лужин поклонился снова .

«Но в Париже вы останетесь ненадолго? Опять куда-нибудь пригласят выступить?»

Тут-то и произошло. Лужин огляделся и протянул трость .

«Дорожка, - сказал он. - Смотрите. Дорожка. Я шел. И вы представляете себе, кого я встретил. Кого же я встретил? Из мифов .

Амура. Но не со стрелой, а с камушком. Я был поражен» .

«О чем вы?» - спросила она с тревогой .

«Нет, позвольте, позвольте, - воскликнул Лужин, подняв палец .

- Мне нужна аудиенция» .

Он подошел к ней близко, странно приоткрыл рот, отчего необыкновенное выражение какой-то страдальческой нежности появилось на его лице .

«Вы добрая, отзывчивая женщина, - протяжно сказал Лужин. Честь имею просить дать мне ее руку» .

Он отвернулся, как будто окончив театральную реплику, и стал тростью выдавливать узорчик в песке .

«Вот тебе шаль», - сказал сзади нее запыхавшийся голос дочери, и шаль легла ей на плечи .

«Да нет, мне жарко, не надо, какая там шаль...»

Прогулка в тот вечер была особенно молчалива. В уме ее пробегали все те слова, которые придется сказать Лужину, намекнуть на финансовую сторону, - он, вероятно, не богат, занимает самую дешевую комнату в гостинице. И очень серьезно поговорить с дочерью. Немыслимый брак, глупейшая затея. Но, несмотря на все это, ей было лестно, что Лужин так взволнованно, так по-старомодному обратился первым делом к ней .

«Произошло, поздравляю, - сказала она в тот же вечер дочери .

- Не делай невинное лицо, ты отлично понимаешь. Мы желаем жениться» .

«Напрасно он с тобой говорил, - ответила дочь. - Это касается только его и меня» .

«Выйти замуж за первого встречного прохвоста...» - обиженно начала она .

«Не смей, - спокойно сказала дочь. - Это не твое дело» .

И то, что казалось немыслимой затеей, стало развиваться с удивительной быстротой. Накануне отъезда Лужин в длинной ночной рубашке стоял на балкончике своей комнаты, глядел на луну, которая, дрожа, выпутывалась из черной листвы, и, думая о неожиданном обороте, принимаемом его защитой против Турати, слушал, сквозь эти шахматные мысли, голос, который все продолжал звенеть в ушах, длинными линиями пересекал все его существо, занимая все главные пункты. Это был отзвук разговора, который у него только что был с ней, - она опять сидела у него на коленях и обещала, обещала, что через два-три дня вернется в Берлин, поедет одна, если мать захочет остаться. И держать ее у себя на коленях было ничто перед уверенностью, что она последует за ним, не исчезнет, как некоторые сны, которые вдруг лопаю тся, разбегаются, оттого что сквозь них всплывает блестящий куполок будильника. Прижавшись плечом к его груди, она старалась осторожным пальцем повыше поднять его веки, и от легкого нажима на глазное яблоко прыгал странный черный свет, прыгал, словно его черный конь, который просто брал пешку, если Турати ее выдвигал на седьмом ходу, как он сделал при последней встрече .

К онь, к о н еч н о, погибал, но эта потеря во зн агр аж д ал ась замысловатой атакой черных, и тут шансы были на их стороне .

Была, правда, некоторая слабость на ферзевом фланге, скорее не слабость, а легкое сомнение, не есть ли все это фантазия, фейерверк, и выдержит ли он, выдержит ли сердце, или голос в ушах все-таки обманывает и не будет ему сопутствовать. Но луна вышла из-за угловатых черных веток - круглая, полновесная луна,- яркое подтверждение победы, и, когда наконец Лужин повернулся и шагнул в свою комнату, там уже лежал на полу огромный прямоугольник лунного света, и в этом свете - его собственная тень .

То, к чему была так равнодушна его невеста, произвело на него впечатление, которое никак нельзя было предвидеть. Пресловутую квартиру, в которой самый воздух был сарафанный, Лужин посетил сразу после того, как добыл свой первый пункт, разделавшись с очень цепким венгром; партию, правда, прервали на сороковом ходу, но дальнейшее было Лужину совершенно ясно. Он вслух прочел безликому шоферу адрес на открытке («Приехали. Ждем вас вечером») и, незаметно преодолев туманное, случайное расстояние, осторожно попробовал вытянуть кольцо из львиной пасти. Звонок подействовал сразу: дверь бурно открылась. «Как, без пальто? Не впущу...» Но он уже перешагнул через пороги махал рукой, тряс головой, стараясь справиться с одышкой. «Пфуф, пфуф», - выдохнул он, приготовившись к чудесному объятью, и вдруг заметил, что в левой, уже протянутой вбок, руке - ненужная трость, а в правой - бумажник, который он, - по-видимому, нес с тех пор, как расплатился с автомобилем. «Опять в этой черной шляпище... Ну, что ж вы застыли? Вот сюда». Трость благополучно нырнула в вазоподобную штуку; бумажник, после второго совка, попал в нужный карман; шляпа повисла на крючке. «Вот и я, - сказал Лужин, - пфуф, пфуф». Она уже была далеко, в глубине прихожей;

толкнула боком дверь, протянув по ней голую руку и весело исподлобья глядя на Лужина. А над дверью, сразу над косяком, била в глаза большая, яркая, масляными красками писанная картина .

Лужин, обыкновенно не примечавший таких вещей, обратил не нее внимание, потому что электрический свет жирно ее обливал, и краски поразили его, как солнечный удар. Баба в кумачовом платке до бровей ела яблоко, и ее черная тень на заборе ела яблоко побольше. «Баба», - вкусно сказал Лужин и рассмеялся. «Ну, входите, входите. Не распистоньте этот столик». Он вошел в гостиную и как-то весь обмяк от удовольствия, и его живот под бархатным жилетом, который он почему-то всегда носил во время турниров, трогательно вздрагивал от смеха. Люстра с матовыми, как леденцы, подвесками отвечала ему странно знакомым дрожанием; перед роялем, на желтом паркете, в котором отражались ножки ампирных кресел, лежала белая медвежья шкура, раскинув лапы, словно летя в блестящую пропасть пола. На многочисленных столиках, полочках, поставцах были всякие нарядные вещицы, что-то вроде увесистых рублей серебрилось в горке, и павлинье перо торчало из-за рамы зеркала. И было много картин на стенах - опять бабы в цветных платках, золотой богатырь на белом битюге, избы под синими пуховиками снега... Для Лужина все это слилось в умилительный красочный блеск, из которого на мгновение выскакивал отдельный предмет - фарфоровый лось или темноокая икона, - и опять весело рябило в глазах, и полярная шкура, о которую он споткнулся, отчего завернулся край, оказалась на красной подкладке с фестонами. Больше десяти лет он не был в русском доме и, попав теперь в дом, где, как на выставке, бойко подавалась цветистая Россия, он ощутил детскую радость, желание захлопать в ладоши,

- никогда в жизни ему не было так легко и уютно. «От Пасхи осталось», - убежденно сказал он, указав пятым пальцем на большое деревянное яйцо в золотых разводах (томбольный выигрыш на благотворительном балу). В эту минуту белые двери распахнулись и быстро вошел, уже протягивая на ходу руку, господин в пенсне, очень прямой, остриженный бобриком. «Милости просим, - сказал он. - Рад познакомиться». Тут же он, как фокусник, открыл кустарный портсигар с александровским орлом на крышке. «С мундштучками, сказал Лужин, покосившись на папиросы. - Этих не курю. А вот...»

Он стал ры ться в карм анах, извлекая толстые папиросы, высыпавшиеся из бумажного мешочка; несколько штук он уронил, и господин ловко их поднял. «Душенька,- сказал он,- дай нам пепельницу. Садитесь, пожалуйста. Виноват... ваше имя-отчество?»

Хрустальная пепельница опустилась между ними, и, одновременно макнув в нее папиросы, они сшиблись кончиками. «Жадуб»1, добродушно сказал Лужин, выправляя согнувшуюся папиросу .

«Ничего, ничего, - быстро сказал господин и выпустил две тонких струи дыма из ноздрей вдруг сузившегося носа. - Ну вот, вы в нашем богоспасаемом Берлине. Моя дочь мне рассказала, что вы приехали на состязание». Он высвободил крахмальную манжету, подбоченился и продолжал: «Я, между прочим, всегда интересовался, нет ли в шахматной игре такого хода, благодаря которому всегда выиграешь. Я не знаю, понимаете ли вы меня, но я хочу сказать.. .

простите, ваше имя-отчество?» - «Нет, я понимаю, - сказал Лужин, прилежно пораздумав. - Мы имеем ходы тихие и ходы сильные .

Сильный ход...» - «Так, так, вот оно что», - закивал господин .

«Сильный ход, это который, - громко и радостно продолжал Лужин,

- который сразу дает нам несомненное преимущество. Двойной шах, примерно, со взятием фигуры тяжелого веса или пешка возводится в степень ферзя. И так далее. И так далее. Атихий ход...»

«Так, так, - сказал господин. - Сколько же дней приблизительно будет продолжаться состязание?» «Тихий ход это значит подвох, подкоп, компликация2, - стараясь быть любезным и сам входя во вкус, говорил Лужин,-Возьмем какое-нибудь положение. Белые...»

Он задумался, глядя на пепельницу .

«К сожалению, - нервно сказал господин, - я в шахматах ничего не смыслю. Я только вас спраш ивал... Но это пустяк, пустяк. Мы сейчас пройдем в столовую. Что, душенька, чай готов?» «Да! - воскликнул Лужин. Мы просто возьмем положение, на котором сегодня был прерван эндшпиль3. Белые: король сэ-три, ладья a-один, конь дэ-пять, пешки бэ-три, сэ-четыре. Черные же...» «Сложная штука шахматы», проворно вставил господин и пружинисто вскочил на ноги, стараясь пресечь поток букв и цифр, которые имели какое-то отношение к черным. «Предположим теперь, - веско сказал Лужин, - что черные сделают лучший в этом положении ход, - э-шесть, жэ-пять. На это я отвечаю следующим тихим ходом...» Лужин прищурился и почти шепотом, выпятив губы, как для осторожного поцелуя, испустил не слова, не просто обозначение хода, а что-то нежнейшее, бесконечно хрупкое. У него было то же выражение на лице - выражение человека, который сдувает перышко с лица младенца, - когда, на следующий день, он этот ход воплотил на доске .

Венгр, совершенно желтый после бессонной ночи, за которую 1 Сорт папирос .

2 К о м п л и к а ц и я (лат.) - осложнение, запутанность .

’ Э н д ш п и л ь (нем.) - конец партии, ее финальная часть .

он успел проверить все варианты (приводившие к ничьей), не заметив только вот этой скрытой комбинации, крепко задумался над доской, пока Лужин, жеманно покашливая, любовно отмечал сделанный ход на листочке. Венгр скоро сдался, и Лужин сел играть с компатриотом1. Партия началась интересно, и вскоре вокруг их стола образовалось плотное кольцо зрителей. Любопытство, напор, хруст суставов, чужое дыхание и, главное, шепот - шепот, прерываемый еще более громким и раздражительным «цыс!» часто мучили Лужина: он живо чувствовал этот хруст, и шелест, и отвратительное тепло, если не слишком глубоко уходил в шахматные бездны. Краем глаза он видел ноги столпившихся, и его почему-то особенно раздражала, среди всех этих темных штанов, пара дамских ног в блестящих серых чулках. Эти ноги ничего не понимали в игре, непонятно, зачем они пришли... Сизые, заостренные туфли с какими-то перехватцами лучше бы цокали по панели, - подальше, подальше отсюда. Останавливая свои часы, записывая ход или отставляя взятую ф игуру, он и скоса посм атривал на эти неподвижные ноги, и только через полтора часа, когда он выиграл партию и встал, оттягивая вниз жилет, Лужин увидел, что эти ноги принадлежат его невесте. Он ощутил острое счастье от того, что она присутствовала при его победе, и жадно ждал исчезновения шахматных досок и всех этих шумных людей, чтобы поскорей ее погладить. Но шахматы не сразу исчезли, и, даже когда появилась светлая столовая и огромный, медью сияющий самовар, сквозь белую скатерть проступали смутные, ровные квадраты, и такие же квадраты, шоколадные и кремовые, несомненно были на пироге .

Мать невесты встретила его с тем же снисходительным, слегка насмешливым благодушием, с каким встретила его накануне, когда появлением своим прервала шахматный разговор, - а вчерашний господин, по-видимому ее муж, подробно рассказывал, какое у него было образцовое имение в России. «Пойдем к вам в комнату», - хрипло шепнул Лужин невесте, и она прикусила губу и сделала большие глаза. «Пойдем же», - повторил он. Но она ловко положила ему на стеклянную тарелочку чудесного малинового варенья, и сразу подействовала эта клейкая, ослепительно-красная сладость, которая зернистым огнем переливалась на языке, душистым сахархж облипала зубы .

И ни разу еще он ее не поцеловал по-настоящему, а все выходит криво, странно, и ни одно движ ение, которы м он до нее дотрагивается, не похоже на простое человеческое объятие. Но эта 1 Компатриот (книжн.) - соотечественник .

сирая преданность в его глазах, этот таинственный свет, который озарял его, когда он давеча наклонялся над шахматами... И на следующий день ее опять потянуло в совершенно безмолвное помещение во втором этаже большого кафе на узкой, шумной улице. На этот раз Лужин сразу ее заметил: он тихо разговаривал с ш ирокоплечи м, бритым господином, у которого к о р о тк о остриженные волосы казались плотно надетыми на голову и мыском находили на лоб, а толстые губы облепляли, всасывали потухшую сигару. Художник, посланный газетой, поднимая и опуская лицо, как китайский болванчик, быстро рисовал этот профиль с сигарой .

Мимоходом заглянув в его альбомчик, она увидела рядом с начатым Турати уже вполне готового Лужина, преувеличенно унылый нос, двойной подбородок в черных точечках и на виске знакомую прядь, которую она называла кудрей. Турати сел играть с немецким мастером, а Лужин к ней подошел и хмуро, с виноватой усмешкой, сказал что-то длинное и несуразное. Она с удивлением поняла, что он просит ее уйти. «Я рад, я очень рад постфактум, - умоляющим тоном пояснил Лужин, - но пока... пока это как-то мешательно». Он проследил глазами, как она покорно удаляется между шахматными столиками, и, деловито кивнув самому себе, направился к доске, за которую уже усаживался его новый противник, седой англичанин, игравш ий с неизменны м хладнокровием и неизменно про­ игрывавший. Ему и на этот раз не повезло, и Лужин опять победил, а на следующий день сделал ничью, а потом снова выиграл, - и уже перестал отчетливо чувствовать грань между ш ахматами и невестиным домом, как будто движение ускорилось, и то, что сперва казалось чередой полос, было теперь мельканием .

Он шел, не отставая от Турати. Турати делал пункт, и он делал пункт; Турати делал половинку, и он делал половинку. Так они двигались, словно взбираясь по сторонам равнобедренного треугольника, и в решительную минуту должны были сойтись на вершине .

Ночи были какие-то ухабистые. Никак нельзя было себя заставить не думать о шахматах, хотя клонило ко сну, а потом сон никак не мог войти к нему в мозг, искал лазейки, но у каждого входа стоял шахматный часовой, и это было ужасно мучительное чувство, - что вот, сон тут как тут, но по ту сторону мозга: Лужин, томно рассеянный по комнате, спит, а Лужин, представляющий собой шахматную доску, бодрствует и не может слиться со счастливым двойником .

Но что было еще хуже, - он после каждого турнирного сеанса все с большим и большим трудом вылезал из мира шахматных представлений, так что и днем намечалось неприятное раздвоение .

После трехчасовой партии странно болела голова, не вся, а частями, черными квадратами боли, и не сразу он находил дверь, заслоненную черным пятном, и не мог вспомнить адрес заветного дома: по счастью, в кармане хранилась старая, сложенная вдвое и уже рвущаяся по сгибу открытка («Приехали. Ждем вас вечером»). Он еще продолжал ощущать радость, когда входил в дом, полный русских игрушек, но радость тоже была пятнами. И как-то, в день передышки, он пришел раньше обыкновенного, и дома была только сама хозяйка. Она решила продолжить разговор, бывший на закате в буковой роще, и, преувеличивая свою, весьма ценимую ею самой, способность резать правду-матку (за что молодые люди, посещавшие ее дом, считали ее большой умницей и очень ее боялись), она насела на Лужина, первым делом отчитала его за окурки, находимые во всех вазочках и даже в пасти распластанного медведя, а затем предложила ему нынче же, в субботний вечер, принять у них ванну, после того как выкупается муж. «Редко, наверное, моетесь, - сказала она без обиняков. - Редко? Признайтесь-ка». Лужин мрачно пожал плечами, глядя на пол, где происходило легкое, ему одному приметное движение, недобрая дифференциация теней. « И вообще, продолжала она, - надо подтянуться». И таким образом создав необходимое настроение у слушателя, она перешла к самому главному. «Скажите, - спросила она, - я думаю, вы успели очень развратить мою девочку? Такие, как вы, большие развратники. А она у меня чистая, не то что нынешние. Скажите, ведь вы развратник, развратник?» «Нет, мадам», - со вздохом ответил Лужин и затем поморщился, быстро провел подошвой по полу, стирая некоторое, уже совсем определенное, сгущение. «Я ведь вас вовсе не знаю, продолжал быстрый, звучный голос. - Мне придется навести справки да-да, справки, - не больны ли вы какой-нибудь такой болезнью» .

«Одышка, - сказал Лужин. - И еще - маленький ревматизм». «Я не про то говорю, - сухо перебила она. - Дело серьезное. Вы по-видимому считаете себя женихом, бываете у нас, уединяетесь .

Но я не думаю, чтобы скоро могла быть речь о свадьбе». «А в прошлом году был геморрой», - скучно сказал Лужин. «Послушайте, я с вами говорю об очень важных вещах. Вы, вероятно, хотели бы жениться уже сегодня, сейчас. Знаю я вас. Потом будет ходить она с брюхом, замучите ее сразу». Лужин, вытоптав в одном месте тень, с тоской увидел, что далеко от того места, где он сидит, происходит на полу новая комбинация. «Если вы хоть немножко интересуетесь моим мнением, то должна вам сказать, что считаю этот брак чепухой .

Кроме того, вы, вероятно, думаете, что мой муж будет вас содержать .

Признайтесь: думаете?» «Я испытываю стеснение в капиталах, сказал Лужин. - Я бы совсем немножко брал. И мне предлагали вести шахматный отдел в одном журнале...» Тут неприятности на полу так обнаглели, что Лужин невольно протянул руку, чтобы увести теневого короля из-под угрозы световой пешки. И вообще, с этого дня он стал избегать сидеть в гостиной, где было слишком много всяких деревянных вещиц, принимавших, если долго смотреть на них, очень определенные очертания. Его невеста замечала, как, с каждым турнирным днем, он все хуже и хуже выглядит .

Мутно-фиолетовые оттенки появились у него вокруг глаз, а тяжелые веки были воспалены. Он был так бледен, что всегда казался плохо выбритым, хотя, по настоянию невесты, брился каждое утро .

Окончание турнира ожидалось ею с большим нетерпением, и ей было больно думать, какие страшные, вредные для него усилия долж ен он делать, добы вая каж дое очко. Бедный Лужин, таинственный Лужин.. .

В его гениальность она верила безусловно, а кроме того, была убеждена, что эта гениальность не может исчерпываться только шахматной игрой, как бы чудесна она не была, и что, когда пройдет турнирная горячка и Лужин успокоится, отдохнет, в нем заиграют какие-то еще неведомые силы, он расцветет, проснется, проявит свой дар и в других областях жизни. Ее отец называл Лужина узким фанатиком, но добавлял, что это несомненно очень наивный и очень порядочный человек. Мать же утверждала, что Лужин не по дням, а по часам сходит с ума, что умалишенным по закону запрещено жениться, и первые дни скрывала невероятного жениха от всех своих знакомых, что было сначала легко, - думали, что она с дочерью на курорте, - но потом, очень скоро, появились опять все те люди, которые обыкновенно у них в доме бывали.. .

Лужин, с тех пор как стали приходить гости, появлявшиеся теперь каждый вечер в различных комбинациях, ни минуты не мог остаться один с невестой, и борьба с ними, стремление проникнуть через их гущу к невесте, немедленно приобрело шахматный оттенок .

Однако побороть их оказалось невозможно, появлялись все новые и новые, и ему мерещилось, что они же, эти бесчисленные, безликие гости, плотно и жарко окружают его в часы турнира .

Все время, однако, то слабее, то резче проступали в этом сне тени его подлинной шахматной жизни, и она, наконец, прорвалась наружу, и уже была просто ночь в гостинице, шахматные мысли, ш ахм атая бессонн ица, разм ы ш ления над острой защ итой, придуманной им против дебюта Турати. Он ясно бодрствовал, ясно работал ум, очищенный от всякого сора, понявший, что все, кроме шахмат, только очаровательный сон, в котором млеет и тает, как золотой дым луны, образ милой, ясноглазой барышни с голыми руками. Лучи его сознания, которые, бывало, рассеивались, ощупывая окружавший его не совсем понятный мир, и потому теряли половину своей силы, теперь окрепли, сосредоточились, когда этот мир расплылся в мираж, и уже не было надобности о нем беспокоиться. Стройна, отчетлива и богата приключениями была подлинная жизнь, шахматная жизнь, и с гордостью Лужин замечал, как легко ему в этой жизни властвовать, как все в ней слушается его воли и покорно его замыслам .

Некоторые партии, им сыгранные на берлинском турнире, были знатоками тогда же названы бес­ смертными. Одну он выиграл, пожертвовав последовательно ферзем, ладьей, конем; в другой занял такую динамическую позицию одной своей пешкой, что она приобрела совершенно чудовищную силу и все росла, вздувалась, тлетворная для противника, как зло­ качественный нарыв в самом нежном месте доски; в третьей, наконец, партии Лужин, сделав бессмысленный на вид ход, возбудивший ропот среди зрителей, построил противнику сложную ловушку, которую тот разгадал слишком поздно. В этих партиях и во всех остальных, сыгранных им на этом незабываемом турнире, чувствовалась поразительная ясность мысли, беспощадная логика .

Но и Турати играл превосходно, Турати тоже делал пункт за пунктом, несколько гипнотизируя противника дерзостью воображения и слиш ком, быть мож ет, доверяясь ш ахматной ф ортуне, не покидавшей его до сих пор. Его встреча с Лужиным решала, кому достанется первый приз, и были те, которые говорили, что прозрачность и легкость лужинской мысли одержат верх над мятежной фантазией итальянца, и были те, которые предсказывали, что огненный, нахрапом берущий Турати победит дальнозоркого русского игрока. И день этой встречи настал .

Лужин проснулся, полностью одетый, даже в пальто, посмотрел на часы, поспешно встал и надел шляпу, валявшуюся посреди комнаты. Тут он спохватился и оглядел комнату, стараясь понять, на чем же он, собственно говоря, спал? Постель его не смята, и бархат кушетки совершенно гладок. Единственное, что он знал достоверно, это то, что спокон века играет в шахматы, - и в темноте памяти, как в двух зеркалах, отражающих свечу, была только суживающаяся светлая перспектива: Лужин за шахматной доской, и опять Лужин за шахматной доской, и опять Лужин за шахматной доской, только поменьше, и потом еще меньше и так далее, бесконечное число раз. Но он опоздал, опоздал, надо торопиться .

Он быстро отпер дверь и в недоумении остановился. По его представлению, тут сразу должен был находиться шахматный зал, и его столик, и ожидающий Турати. Вместо этого был пустой коридор, и дальше - лестница. Вдруг оттуда, со стороны лестницы, появился быстро несущийся человек и, увидев Лужина, развел руками .

«Маэстро, - воскликнул он, - что ж это такое! Вас ждут, вас ждут, маэстро... Я три раза вам телефонил, и все говорят, что вы не отвечаете на стук. Синьор Турати давно на месте». «Убрали, - кисло сказал Лужин, указав тростью на пустой коридор. - Я не мог знать, что все перевернулось». «Если вы себя плохо чувствуете...» - начал человек, с тоской глядя на бледное, лоснящееся лицо Лужина. «Ну, ведите меня!» - тонким голосом крикнул Лужин и стукнул тростью об пол. «Пожалуйста, пожалуйста», - растерянно забормотал тот .

Глядя только на пальтишко с поднятым воротником, бегущее перед ним, Лужин стал преодолевать непонятное пространство. «Пешком, говорил вожатый, - это же ровно минута ходьбы». Он узнал с облегчением стеклянные, вращающиеся двери кафе и потом лестницу и наконец увидел то, чего искал в коридоре гостиницы .

Войдя, он сразу почувствовал полноту жизни, покой, ясность, уверенность. «Ну и победа будет», - громко сказал он, и толпа туманных людей расступилась, пропуская его. «Тар, тар, третар», затараторил, качая головой, внезапно возникший Турати. «Аванти», сказал Лужин и засмеялся. Между ними оказался столик, на столе доска с фигурами, расставленными для боя. Лужин вынул из жилетного кармана папиросу и бессознательно закурил .

Тут произошла странная вещь. Турати, хотя и получил белые, однако не пустил в ход своего громкого дебюта, и защита, выработанная Лужиным, пропала даром. Предугадал ли Турати возможное осложнение или просто решил играть осторожно, зная спокойную силу, проявляемую Лужиным на этом турнире, но начал он трафаретнейшим образом. Лужин мельком пожалел о напрасной своей работе, однако и обрадовался: так выходило свободнее .

Кроме того, Турати, по-видимому, боялся его. С другой же стороны, в невинном, вялом начале, предложенном Турати, несомненно скрывался какой-то подвох, и Лужин принялся играть особенно осмотрительно. Сперва шло тихо, тихо, словно скрипки под сурдинку .

Игроки осторожно занимали позиции, кое-что выдвигали вперед, но вежливо, без всякого признака угрозы, - а если угроза и была, то вполне условная, - скорее намек противнику, что вон там хорошо бы устроить прикрытие, и противник, с улыбкой, словно это было все незначительной шуткой, укреплял, где нужно, и сам чуть-чуть выступал. Затем, ни с того ни с сего, нежно запела струна. Это одна из сил Турати заняла диагональную линию. Но сразу и у Лужина тих о х о н ько н ам ети лась к ак ая -то м елодия.

На м гновение протрепетали таинственные возможности, и потом опять - тишина:

Турати отошел, втянулся.

И снова некоторое время оба противника, будто и не думая наступать, занялись прихорашиванием собственных квадратов, - что-то у себя пестовали, переставляли, приглаживали, - и вдруг опять неожиданная вспышка, быстрое сочетание звуков:

сшиблись две мелкие силы, и обе сразу были сметены: мгновенное виртуозное движение пальцев, и Лужин снял и поставил рядом на стол уже не бесплотную силу, а тяжелую желтую пешку; сверкнули в воздухе пальцы Турати, и в свою очередь опустилась на стол косная черная пешка с бликом на голове. И, отделавшись от этих двух внезапно одеревеневших шахматных величин, игроки как будто успокоились, забыли мгновенную вспышку: на этом месте доски, однако, еще не совсем остыл трепет, что-то все еще пыталось оформиться... Но этим звукам не удалось войти в желанное сочетание, - какая-то другая, густая, низкая нота загудела в стороне, и оба игрока, покинув еще дрожавший квадрат, заинтересовались другим краем доски. Но и тут все кончилось впустую. Трубными голосами перекликнулись несколько раз крупнейшие на доске силы,

- и опять был размен, опять преображение двух шахматных сил в резные, блестящие лаком куклы. И потом было долгое, долгое раздумье, во время которого Лужин из одной точки на доске вывел и проиграл последовательно десяток мнимых партий, и вдруг нащупал очаровательную, хрустально-хрупкую комбинацию, - и с легким звоном она рассыпалась после первого же ответа Турати. Но и Турати ничего не мог дальше сделать и, выигрывая время, - ибо время в шахматной вселенной беспощадно, - оба противника несколько раз повторили одни и те же два хода, угроза и защита, угроза и защита, - но при этом оба думали о сложнейшей комбинации, ничего общего не имевшей с этими механическими ходами. И Турати, наконец, на эту комбинацию решился,- и сразу какая-то музыкальная буря охватила доску, и Лужин упорно в ней искал нужный ему отчетливый маленький звук, чтобы в свою очередь раздуть его в громовую гармонию. Теперь все на доске дышало жизнью, все сосредоточилось на одном, туже и туже сматывалось;

на мгновение полегчало от исчезновения двух фигур, и опять фуриозо. В упоительных и ужасных дебрях бродила мысль Лужина, встречая в них изредка тревожную мысль Турати,искавшую того же, что и он. И оба одновременно поняли, что белые не должны дальше развивать свой замысел, вот-вот сейчас потеряют ритм .

Турати поспешил предложить размен, и число сил на доске снова уменьшилось. Новые наметились возможности, но еще никто не мог сказать, на чьей стороне перевес.Лужин, подготовляя нападение, для которого требовалось сперва исследовать лабиринт вариантов, где каждый его шаг будил опасное эхо, надолго задумался: казалось, еще одно неимоверное усилие, и он найдет тайный ход победы .

Вдруг что-то произошло вне его существа, жгучая боль, - и он громко вскрикнул, тряся рукой, ужаленной огнем спички, которую он зажег, но забыл поднести к папиросе. Боль сразу прошла, но в огненном просвете он увидел что-то нестерпимо страшное, он понял ужас шахматных бездн, в которые погружался, и невольно взглянул опять на доску, и мысль его поникла от еще никогда не испытанной усталости. Но шахматы были безжалостны, они держали и втягивали его. В этом был ужас, но в этом была и единственная гармония, ибо что есть в мире, кроме шахмат? Туман, неизвестность, небытие.. .

Он заметил вдруг, что Турати уже не сидит, а стоит, заломив руки .

«Перерыв, маэстро, - сказал голос сзади. - Запишите ход». «Нет, нет, еще»,- умоляюще сказал Лужин, ища глазами говорившего .

«Перерыв», - повторил тот же голос, опять сзади, такой вертлявый голос. Лужин хотел встать и не мог. Он увидел, что куда-то назад отъехал со своим стулом, а что на доску, на шахматную доску, где была только что вся его жизнь, хищно накинулись какие-то люди, и ссорясь и галдя, быстро переставляют так и этак фигуры. Он опять попытался встать и опять не мог. «Зачем, зачем?» - жалобно проговорил он, стараясь разглядеть доску между склоненных над ней черных, узких спин. Они сузились совсем и исчезли. На доске были спутаны фигуры, валялись кое-как, безобразными кучками .

Прошла тень и, остановившись, начала быстро убирать фигуры в маленький гроб. «Кончено», - сказал Лужин и со стоном усилия оторвался от стула. Кое-какие призраки еще стояли там и тут, обсуждая что-то. Было холодно и темновато. Призраки уносили доски, стулья. В воздухе, куда ни посмотришь, бродили извилистые, прозрачные шахматные образы, - и Лужин, поняв, что завяз, заплутал в одной из комбинаций, которые только что продумывал, сделал отчаянную попытку высвободиться, куда-нибудь вылезти, - хотя бы в небытие. «Идемте, идемте», - крикнул ему кто-то и со звоном исчез. Он остался один. Становилось все темней в глазах, и по отношению к каждому смутному предмету в зале он стоял под шахом,- надо было спасаться. Он двинулся, трясясь всем своим полным телом, и никак не мог сообразить, как делают, чтобы выйти из комнаты, - а ведь есть какой-то простой метод... Черная тень с белой грудью вдруг стала увиваться вокруг него, подавая пальто и шляпу. «Зачем это нужно?» - забормотал он, влезая в рукава и кружась вместе с услужливой тенью. «Сюда», - бодро сказала тень, и Лужин шагнул вперед и вышел из страшного зала. Увидев лестницу, он стал ползти вверх, но потом передумал и пошел вниз, так как было легче спускаться, чем карабкаться. Он попал в дымное помещение, где сидели шумные призраки. В каждом углу зрела атака, - и, толкая столики, ведро, откуда торчала стеклянная пешка с золотым горлом, барабан, в который бил, изогнувшись, гривастый шахматный конь, он добрался до стеклянного, тихо вращающегося сияния и остановился, не зная, куда дальше идти. Его окружили, что-то хотели с ним делать. «Уходите, уходите», - повторял сердитый голос. «Куда же?» - рыдая, проговорил Лужин. «Идите домой», вкрадчиво шепнул другой голос, и что-то толкнуло Лужина в плечо .

«Как вы сказали?» - переспросил он, вдруг перестав всхлипывать .

«Домой, домой», - повторил голос, и стеклянное сияние, захватив Лужина, выбросило его в прохладную полутьму. Лужин улыбался .

«Домой, - сказал он тихо. - Вот, значит, где ключ к комбинации» .

(Лужин попадает в больницу с психическим расстройством.) И в газетах появилось сообщение, что Лужин заболел нервным переутомлением, не доиграв решительной партии, и что, по словам Турати, черные несомненно проигрывали вследствие слабости пешки на эф-четыре. И во всех шахматных клубах знатоки долго изучали положение фигур, прослеживали возможные продолжения, отмечали слабый пункт у белых на дэ-три, но никто не мог найти ключ к бесспорной победе .

(Здоровье Лужина постепенно поправляется. Вопреки желаниям родителей невесты происходит свадьба. Молодая семья снимает квартиру, готовится к поездке «куда-нибудь за границу». И казалось, что шахматы никогда более не станут в жизни главного героя единственной и трагической для него сферой деятельности...) Все мысли его за последнее время были шахматного порядка, но он еще держался - о прерванной партии с Турати запрещал себе думать, заветных номеров газет не раскрывал - и все-таки мог мыслить только шахматными образами, и мысли его работали так, словно он сидит за доской. Иногда, во сне, он клялся доктору с агатовыми глазами, что в шахматы не играет, - вот только однажды расставил фигуры на карманной доске да просмотрел две-три партии, приведенные в газете, - просто так, от нечего делать. Да и эти падения случались не по его вине, а являлись серией ходов в общей комбинации, которая искусно повторяла некую загадочную тему .

Трудно, очень трудно заранее предвидеть следующее повторение, но еще немного - и все станет ясным, и, быть может, найдется защита.. .

Но следующий ход подготовлялся очень медленно. Два-три дня продолжалось затишье; Лужин снимался для паспорта, и фотограф брал его за подбородок, поворачивал ему чуть-чуть лицо, дантист просил открыть рот пошире и сверлил ему зуб с напряженным жужжанием. Жужжание прекращалось, дантист искал на стеклянной полочке что-то и, найдя, ставил штемпель на паспорте, и писал, быстро-быстро двигая пером. «Пожалуйста», - говорил он, подавая бумагу, где были нарисованы зубы в два ряда, и на двух зубах стояли чернилом сделанные крестики. Во всем этом ничего подозри­ тельного не было, и это лукавое затишье продолжалось до четверга .

И в четверг Лужин все понял .

Еще накануне ему пришел в голову любопытный прием, которым, пожалуй, можно было обмануть козни таинственного противника .

Прием состоял в том, чтобы по своей воле совершить какое-нибудь нелепое, но неожиданное действие, которое бы выпадало из общей планомерности жизни и таким образом путало бы дальнейшее сочетание ходов, задуманных противником. Защита была пробная, защита, так сказать, наудачу, - но Лужин, шалея от ужаса перед неизбежностью следующего повторения, ничего не мог найти лучшего. В четверг днем, сопровождая жену и тещу по магазинам, он вдруг остановился и воскликнул: «Дантист. Я забыл дантиста» .

«Какие глупости, Лужин, - сказала жена. - Ведь вчера же он сказал, что все сделано». «Нажимать, - проговорил Лужин и поднял палец .

- Если будет нажимать пломба. Говорилось, что если будет нажимать, чтобы я приехал пунктуально в четыре. Нажимает. Без десяти четыре». «Вы что-то спутали, - улыбнулась жена. - Но, конечно, если болит, поезжайте. А потом возвращайтесь домой, я буду дома к шести». «Поужинайте у нас», - сказала с мольбой в голосе мать .

«Нет, у нас вечером гости, - гости, которых ты не любишь». Лужин махнул тростью в знак прощания и влез в таксомотор, кругло согнув спину. «Маленький маневр», - усмехнулся он и, почувствовав, что ему жарко, расстегнул пальто. После первого же поворота он остановил таксомотор, заплатил и не торопясь пошел домой. И тут ему вдруг показалось, что когда-то он все это уже раз проделал, и он так испугался, что завернул в первый попавшийся магазин, решив новой неожиданностью перехитрить противника. Магазин оказался парикмахерской, да притом дамской. Лужин, озираясь, остановился, и улыбающаяся женщина спросила у него, что ему надо. «Купить...»- сказал Лужин, продолжая озираться. Тут он увидел восковой бюст и указал на него тростью (неожиданный ход, великолепный ход). «Это не для продажи», - сказала женщина .

«Двадцать марок», - сказал Лужин и вынул бумажник. «Вы хотите купить эту куклу?» - недоверчиво спросила женщина, и подошел еще кто-то. «Да», - сказал Лужин и стал разглядывать восковое лицо. «Осторожно, - шепнул он вдруг самому себе, - я, кажется, попадаюсь». Взгляд восковой дамы, ее розовые ноздри, - это тоже было когда-то. «Шутка», - сказал Лужин и поспешно вышел из парикмахерской. Ему стало отвратительно неприятно, он прибавил шагу, хотя некуда было спешить. «Домой, домой, - бормотал он, там хорошенько все скомбинирую». Подходя к дому, он заметил, что у подъезда остановился большой, зеркально-черный автомобиль .

Господин в котелке что-то спрашивал у швейцара. Швейцар, увидав Лужина, вдруг протянул палец и крикнул: «Вот он!» Господин обернулся .

... Слегка посмуглевший, отчего белки глаз казались светлее, все такой же нарядный, в пальто с котиковым воротником шалью, в большом белом шелковом кашне, Валентинов шагнул к Лужину с обаятельной улыбкой, - озарил Лужина, словно из прожектора, и при свете, которым он обдал его, увидел полное, бледное лужинское лицо, моргающие веки, и в следующий миг это бледное лицо потеряло всякое выражение, и рука, которую Валентинов сжал в обеих ладонях, была совершенно безвольная. «Дорогой мой, - просиял словами Валентинов, - счастлив тебя увидеть. Мне говорили, что ты в постели, болен, дорогой. Но ведь это какая-то путаница...» И, при ударении на «путаница», Валентинов выпятил красные, мокрые губы и сладко сузил глаза. «Однако нежности отложим на потом, перебил он себя и со стуком надел котелок. - Едем. Дело исключительной важности, и промедление было бы... губительно», докончил он, отпахнув дверцу автомобиля; после чего, обняв Лужина за спину, как будто поднял его с земли, и увлек, и усадил, упав с ним рядом на низкое, мягкое сиденье. На стульчике, спереди, сидел боком небольшой, востроносый человек, с поднятым воротником пальто. Валентинов, как только откинулся и скрестил ноги, стал продолжать разговор с этим человечком, разговор, прерванный на запятой и теперь ускоряющийся, по мере того, как расходился автомобиль. Язвительно и чрезвычайно обстоятельно он распекал его, не обращая никакого внимания на Лужина, который сидел, как бережно прислоненная к чему-то статуя, совершенно оцепеневший и слышавший, как бы сквозь тяжелую завесу, смутное, отдаленное рокотание Валентинова. Для востроносого это было не рокотание, а очень хлесткие, обидные слова, - но сила была на стороне Валентинова, и обижаемый только вздыхал да ковырял с несчастным видом сальное пятно на черном своем пальтишке, а иногда, при особенно метком словце, поднимал брови и смотрел на Валентинова, но, не выдержав этого сверкания, сразу жмурился и тихо мотал головой. Распекание продолжалось до самого конца поездки, и, когда Валентинов мягко вытолкнул Лужина на панель и захлопнул за собой дверцу, добитый человечек продолжал сидеть внутри, и автомобиль сразу повез его дальше, и, хотя места было теперь много, он остался, уныло сгорбленный, на переднем стульчике. Лужин меж тем уставился неподвижным и бессмыс­ ленным взглядом на белую, как яичная скорлупа, дощечку с черной надписью «Веритас», но Валентинов сразу увлек его дальше и опустил в кожаное кресло из породы клубных, которое было еще более цепким и вязким, чем сиденье автомобиля. В этот миг кто-то взволнованным голосом позвал Валентинова, и он, вдвинув в ограниченное поле лужинского зрения открытую коробку сигар, извинился и исчез. Звук его голоса остался дрожать в комнате, и для Лужина, медленно выходившего из оцепенения, он стал постепенно и вкрадчиво превращаться в некий обольстительный образ. При звуке этого голоса, при музыке шахматного соблазна, Лужин вспомнил с восхитительной, влажной печалью, свойственной воспоминаниям любви, тысячу партий, сыгранных им когда-то. Он не знал, какую выбрать, чтобы со слезами насладиться ею, все привлекало и ласкало воображение, и он летал от одной к другой, перебирая на миг раздирающие душу комбинации. Были комбинации чистые и стройные, где мысль всходила к победе по мраморным ступеням; были нежные содрогания в уголке доски, и страстный взрыв, и фанфара ферзя, идущего на жертвенную гибель... Все было прекрасно, все переливы любви, все излучины и таинственные тропы, избранные ею. И эта любовь была гибельна .

Ключ найден. Цель атаки ясна. Неумолимым повторением ходов она приводит опять к той же страсти, разрушающей жизненный сон .

Опустошение, ужас, безумие .

«Ах, не надо», - громко сказал Лужин и попробовал встать. Но он был слаб и тучен, и вязкое кресло не отпустило его. Да и что он мог предпринять теперь? Его защита оказалась ошибочной. Эту ошибку предвидел противник, и неумолимый ход, подготавлимаемый давно, был теперь сделан. Лужин застонал и откашлялся, растерянно озираясь. Спереди был круглый стол, на нем альбомы, журналы, отдельные листы, фотографии испуганных женщин и хищно прищуренных мужчин. А на одной был бледный человек с безжизненным лицом в больших американских очках, который на руках повис с карниза небоскреба, - вот-вот сорвется в пропасть. И опять раздался невыносимо знакомый голос; Валентинов, чтобы не терять времени, заговорил с Лужиным, еще только подходя к двери, и, когда дверь открыл, то продолжал начатую фразу: «...крутить новый фильм. Манускрипт сочинен мной. Представь себе, дорогой, молодую девушку, красивую, страстную, в купе экспресса. На одной из станций входит молодой мужчина. Из хорошей семьи. И вот, ночь в вагоне. Она засыпает и во сне раскинулась. Роскошная молодая девушка. Мужчина, - знаешь, такой, полный соку, совершенно чистый, неискушенный юнец, начинает буквально терять голову. Он в каком-то трансе набрасывается на нее (...и Валентинов, вскочив, сделал вид, что тяжело дышит и набрасывается...). Он чувствует запах духов, кружевное белье, роскошное молодое тело... Она просыпается, отбрасывает его, кричит (...Валентинов прижал кулак ко рту и выкатил глаза...), вбегает кондуктор, пассажиры. Его судят, посылают на каторгу .

Старуха мать приходит к молодой девушке умолять, чтобы спасли сына. Драма девушки. Дело в том, что с первого же момента - там, в экспрессе, - она им увлеклась, увлеклась, увлекла-ась, вся дышит страстью, а он, из-за нее, - понимаешь, вот в чем напряжение, - из-за нее отправлен на каторгу». Валентинов передохнул и продолжал более спокойно: «Дальше следует его бегство. Приключения. Он меняет фамилию и становится знаменитым шахматистом, и вот тут-то, мой дорогой, мне нужно твое содействие. У меня явилась блестящая мысль. Я хочу заснять как бы настоящий турнир, чтобы с моим героем играли настоящие, живые шахматисты. Турати уже согласился, Мозер тоже. Необходим еще гроссмейстер Лужин...»

«Я полагаю, - продолжал Валентинов после некоторой паузы, во время которой он глядел на совершенно бесстрастное лицо Лужина, - я полагаю, что он согласится. Он многим обязан мне. Он получит некоторую сумму за это коротенькое выступление. Он вспомнит при этом, что, когда отец бросил его на произвол судьбы, я щедро раскошелился. Я думал тогда, что свои - сочтемся. Я продолжаю так думать» .

В это мгновение дверь с размаху открылась, и кудрявый господин без пиджака крикнул по-немецки с тревожной мольбой в голосе:

«Ах, пожалуйста, господин Валентинов, на одну минуточку!» Прости, дорогой», - сказал Валентинов и пошел к двери, но, не доходя, круто повернулся, порылся в бумажнике и выбросил на стол перед Лужиным какой-то листок. «Недавно сочинил, - сказал он. - Ты реши покамест. Я через десять минут вернусь» .

Он исчез. Лужин осторожно поднял веки. Машинально взял листок. Вырезка из шахматного журнала, диаграмма задачи. В три хода мат. Композиция доктора Валентинова. Задача была холодна и хитра, и, зная Валентинова, Лужин мгновенно нашел ключ. В этом замысловатом шахматном фокусе он, как воочию, увидел все коварство его автора. Из темных слов, только что в таком обилии сказанных Валентиновым, он понял одно: никакого кинематографа нет, к и н ем ато гр аф только предлог... ловуш ка, л овуш ка.. .

Вовлечение в шахматную игру, и затем следующий ход ясен. Но этот ход сделан не будет .

Лужин рванулся и, мучительно оскалившись, вылез из кресла .

Им овладела жажда движений. Играя тростью, щелкая пальцами свободной руки, он вышел в коридор,зашагал наугад, попал в какой-то двор и оттуда на улицу. Трамвай со знакомым номером остановился перед ним. Он вошел, сел, но тотчас встал опять и, преувеличенно двигая плечами, хватаясь за кожаные ремни, перешел на другое место, около окна. Вагон был пустой. Кондуктору он дал марку и сильно затряс головой, отказываясь от сдачи. Невозможно было сидеть на месте. Он вскочил снова, чуть не упал, оттого что трамвай заворачивал, и пересел поближе к двери. Но и тут он не усидел, - и, когда, вдруг ни с того ни с сего, вагон наполнился оравой школьников, десятью старухами, пятьюдесятью толстяками, Лужин продолжал двигаться, наступая на чужие ноги, и потом протиснулся к площадке. Увидев свой дом, он покинул трамвай на ходу, асфальт промчался под левым каблуком и, обернувшись, ударил его в спину, и трость, запутавшись в ногах, вдруг выскочила, как освобожденная пружина, взлетела к небу и упала рядом с ним .

Две дамы подбежали к нему и помогли ему встать. Он ладонью стал сбивать пыль с пальто, надел шляпу и, не оглядываясь, зашагал к дому. Лифт оказался испорченным, и Лужин на это не попенял .

Жажда движений еще не была утолена. Он стал подниматься по лестнице, а так как жил он очень высоко, это восхождение продолжалось долго, ему казалось, что он влезает на небоскреб .

Наконец он добрался до последней площадки, передохнул и, хрустнув ключом в замке, вошел в прихожую. Из кабинета вышла ему навстречу жена. Она была очень красная, глаза блестели. «Лужин, сказала она, - где вы были?» Он снял пальто, повесил его, перевесил на другой крюк, хотел еще повозиться; но жена подошла к нему вплотную, и, дугообразно ее миновав, он вошел в кабинет, и она за ним. «Я хочу, чтобы вы сказали, где вы были. Отчего у вас руки в таком виде? Лужин?» Он зашагал по кабинету, а потом кашлянул и через прихожую пошел в спальню, где принялся тщательно мыть руки в большой бело-зеленой чашке, облепленной фарфоровым плющем. «Лужин, - растерянно крикнула жена, - я же знаю, что вы не были у дантиста. Я только что звонила к нему. Ну, ответьте мне что-нибудь». Вытирая руки полотенцем, он обошел спальню и, все по-прежнему неподвижно глядя перед собой, вернулся в кабинет .

Она схватила его за плечо, но он не остановился, подошел к окну, отстранил штору, увидел в синей вечерней бездне бегущие огни и, пожевав губами, пошел дальше. И тут началась странная прогулка, - по трем смежным комнатам взад и вперед ходил Лужин, словно с определенной целью, и жена то шла рядом с ним, то садилась куда-нибудь, растерянно на него глядя, и иногда Лужин направлялся в коридор, заглядывал в комнаты, выходившие окнами во двор, и опять появлялся в кабинете. Минутами ей казалось, что, может быть, все это одна из тяжеленьких лужинских шуток, но было в лице у Лужина выражение, которого она не видела никогда, выражение.. .

торжественное, что ли... трудно было определить словами, но почему-то, глядя на это лицо, она чувствовала наплыв неизъяснимого страха. И он все продолжал, откашливаясь и с трудом переводя дыхание, ровной поступью ходить по комнатам. «Ради Христа, садитесь, Лужин, - тихо говорила она, не сводя с него глаз. - Ну, поговорим о чем-нибудь, Лужин! Я купила вам несессер. Ах, садитесь, пожалуйста! Вы умрете, если будете так много гулять .

Завтра мы поедем на кладбище. Завтра еще нужно многое сделать .

Несессер из крокодиловой кожи. Лужин, пожалуйста!»

Но он не останавливался и только изредка замедлял шаг у окон, поднимал руку, но, пораздумав, шел дальше. В столовой было накры то на восем ь ч ел овек. Она сп охвати лась, что вот, сейчас-сейчас, придут гости, - поздно уже отзванивать, - а тут... этот ужас. «Лужин, - крикнула она, - ведь сейчас будут люди. Я не знаю, что делать... Скажите мне что-нибудь. Может быть, у вас несчастье, может быть, вы кого-нибудь встретили из неприятных знакомых? Скажите мне. Я так вас прошу, больше не могу просить...»

И вдруг Лужин остановился. Это было так, словно остановился весь мир. Случилось же это в гостиной, около граммофона .

«Стоп-машина», - тихо сказала она и вдруг расплакалась. Лужин стал вынимать вещи из карманов, - сперва самопишущую ручку, потом смятый платок, еще платок, аккуратно сложенный, выданный ему утром; после этого он вынул портсигар с тройкой на крышке, подарок тещи, затем пустую красную коробочку из-под папирос, две отдельные папиросы, слегка подшибленных; бумажники золотые часы - подарок тестя - были вынуты особенно бережно. Кроме всего этого, оказалась еще крупная персиковая косточка. Все эти предметы он положил на граммофонный шкапчик, проверил, нет ли еще чего-нибудь .

«Кажется, все», - сказал он и застегнул на животе пиджак. Его жена подняла мокрое от слез лицо и с удивлением уставилась на маленькую коллекцию вещей, разложенных Лужиным .

Он подошел к жене и слегка поклонился .

Она перевела взгляд на его лицо, смутно надеясь, что увидит знакомую кривую полуулыбку, - и точно: Лужин улыбался .

«Единственный выход, - сказал он. - Нужно выпасть из игры» .

«Игры? Мы будем играть?» - ласково спросила она и одновременно подумала, что нужно напудриться, сейчас гости придут .

Лужин протянул руки. Она уронила платок на колени и поспешно подала ему пальцы .

«Было хорошо», - сказал Лужин и поцеловал ей одну руку, потом другую, как она его учила .

«Вы что, Лужин, как будто прощаетесь?»

«Да-да», - сказал он, притворяясь рассеянным. Потом повернулся и, кашлянув, вышел в коридор. В это мгновение раздался звонок из прихожей, - простосердечный звонок аккуратного гостя. Она поймала мужа в коридоре, схватила его за рукав. Лужин обернулся и, не зная, что сказать, смотрел ей на ноги. Из глубины выбежала горничная, и, так как коридор был довольно узкий, произошло легкое, торопливое столкновение: Лужин слегка отступил, потом шагнул вперед, его жена тоже двинулась туда-сюда, бессознательно приглаживая волосы, а горничная, приговаривая что-то и нагибая голову, старалась найти лазейку, где бы проскочить. Когда она, наконец, проскочила и исчезла за портьерой, отделявшей от коридора прихожую, Лужин, как давеча, поклонился и быстро открыл дверь, у которой стоял. Сама не зная, почему, - его жена схватилась за ручку двери, которую он уже закрывал за собой;

Лужин нажал, она схватилась крепче и стала судорожно смеяться, пытаясь просунуть колено в еще довольно широкую щель, - но тут Лужин навалился всем телом, и дверь закрылась, щелкнула задвижка, да еще ключ повернулся дважды в замке. Меж тем в прихожей уже были голоса, кто-то отдувался, кто-то с кем-то здоровался .

Лужин, заперев дверь, первым делом включил свет. Белым блеском раскрылась эмалевая ванна у левой стены. На правой висел рисунок карандашом: куб, отбрасывающий тень. В глубине, у окна, стоял невысокий комод. Нижняя часть окна была как будто подернута ровным морозом, искристо-голубая, непрозрачная. В верхней части чернела квадратная ночь с зеркальным отливом .

Лужин дернул за ручку нижнюю раму, но что-то прилипло или зацепилось, она не хотела открыться. Он на мгновение задумался, потом взялся за спинку стула, стоявшего подле ванны, и перевел взгляд с этого крепкого, белого стула на плотный мороз стекла .

Решившись наконец, он поднял стул за ножки и краем спинки, как тараном, ударил. Что-то хрустнуло, он двинул еще раз, и вдруг в морозном стекле появилась черная, звездообразная дыра. Был миг выжидательной тишины. Затем глубоко-глубоко внизу что-то нежно зазвенело и рассыпалось. Стараясь расширить дыру, он ударил еще раз, и клинообразный кусок стекла разбился у его ног. Тут он замер .

За дверью были голоса. Кто-то постучал. Кто-то громко позвал его по имени. Потом тишина, и совершенно ясно голос жены: «Милый Лужин, отоприте, пожалуйста». С трудом сдерживая тяжкое свое дыхание, Лужин опустил на пол стул и попробовал высунуться в окно. Большие клинья и углы еще торчали в раме. Что-то полоснуло его по шее, он быстро втянул голову обратно, - нет, не пролезть. В дверь забухал кулак. Два мужских глолоса спорили, и среди этого грома извивался шепот жены. Лужин решил больше не бить стекла, слишком оно звонко. Он поднял глаза. Верхняя оконница. Но как до нее дотянуться? Стараясь не шуметь и ничего не разбить, он стал снимать с комода предметы: зеркало, какую-то бутылочку, стакан .

Делал он все медленно и хорошо, напрасно его так торопил грохот за дверью. Сняв также и скатерть, он попытался влезть на комод, приходившийся ему по пояс, и это удалось не сразу. Стало душно, он скинул пиджак и тут заметил, что и руки у него в крови, и перед рубашки в красных пятнах. Наконец он оказался на комоде, комод трещал под его тяжестью. Он быстро потянулся к верхней раме и уже чувствовал, что буханье и голоса подталкивают его и он не может не торопиться. Подняв руку, он рванул раму, и она распахнулась. Черное небо. Оттуда, из этой холодной тьмы, донесся голос жены, тихо сказал: «Лужин, Лужин». Он вспомнил, что подальше, полевее, находится окно спальни, из него-то и высунулся этот шепот. За дверью меж тем голоса и грохот росли, были там человек двадцать, должно быть, - Валентинов, Турати, старик с цветами, сопевший, крякавший, и еще, и еще, и все вместе чем-то били в дрожащую дверь. Квадратная ночь, однако, была еще слишком высоко. Пригнув колено, Лужин втянул стул на комод .

Стул стоял нетвердо, трудно было балансировать, все же Лужин долез. Теперь можно было свободно облокотиться о нижний край черной ночи. Он дышал так громко, что себя самого оглушал, и уже далеко, далеко были крики за дверью, но зато яснее был пронзительный голос, вырывавшийся из окна спальни. После многих усилий он оказался в странном и мучительном положении: одна нога висела снаружи, где была другая, - неизвестно, а тело никак не хотело протиснуться. Рубашка на плече порвалась, все лицо было мокрое. Уцепившись рукой за что-то вверху, он боком полез в пройму окна. Теперь обе ноги висели наружу, и надо было только отпустить то, за что он держался, - и спасен. Прежде чем отпустить, он глянул вниз.

Там шло какое-то торопливое подготовление:

собирались, выравнивались отражения окон, вся бездна распадалась на бледные и темные квадраты, и в тот миг, что Лужин разжал руки, в тот миг, что хлынул в рот стремительный ледяной воздух, он увидел, какая именно вечность угодливо и неумолимо раскинулась перед ним .

Дверь выбили. «Александр Иванович, Александр Иванович!» заревело несколько голосов .

Но никакого Александра Ивановича не было .

Так заканчивается роман Владимира Набокова «Защита Лужина» .

Прежде, чем обратимся к вопросам, предоставим слово писателю Виктору Ерофееву: «С 1961 года Набоков жил в Швейцарии, и лишь спустя десять лет после его смерти (он умер в 1977 году) началось «возвращение» писателя на родину: запоздалое, но уже навсегда .

Поздней весной 1989 года я был на могиле Набокова возле Монтре, небольшого курортного города на берегу Женевского озера, в деревушке Кларанс. Кладбищенский садовник, кативший тачку с цветочной рассадой, привел меня в ту богатую часть кладбища, где размеры могил не обусловлены финансовыми ограничениями и покойники могут вольготно разместиться, как в двуспальной кровати, не рискуя потревожить соседа. Могилы шли стройным космополитическим рядом: судя по именам, здесь собралась вся Европа, независимо от вероисповедания .

Никогда не видел более эстетского надгробья. Роскошный голубой камень. Надпись по-французски: «Vladimir Nabokov, ecrivain» (писатель) и годы жизни. Ни креста, ни портрета. Зато воздух (ароматы! птицы!

закат!): кладбище на склоне холма, башня тонет в винограднике... На другом, на французском берегу ледники и снежные вершины Секвойи .

Внизу Женевское озеро. Пароходики увеселительные. Счастье эстета...» .

Вопросы и задания

1. Вы заметили, почему Лужин более любит игру вслепую, нежели обыкновенную зримую? О чем, на ваш взгляд, свидетельствует такое пристрастие?

2. Вспомните эпизод (перечитайте его), когда невеста «примеряла»

Лужина «к родным, к их окружению, даже к обстановке квартиры». Как вы думаете, зачем она это делает? Как такое «примеривание» характеризует героиню? А самого Лужина? Вписался ли наш необычный герой в обстановку чужой ему квартиры?

3. Набоков сообщает, что в квартире родителей невесты Лужина «самый воздух был сарафанный». Раскройте суть этого образа. Есть ли то, что можно назвать «сарафанностью», в поведении родителей невесты? Дайте этому поведению свое, но близкое набоковскому (по аналогии с «сарафанностью») определение .

4. Как вы думаете, мог ли Лужин выиграть у своего соперника? Не дает ли нам писатель какого-то знака, намека в тексте на такую возможность?

5. Перечитайте диалог Лужина с отцом невесты. Как характеризует этот диалог героев романа?

6. Поразмышляйте над тем, в чем главное своеобразие того мира, в котором живет Лужин. Почему ему так трудно и неуютно в мире реальном, земном?

7. В чем причина самоубийства шахматного гения Лужина?

8. Нет ли в эпизодах, предшествующих самоубийству, тех знаков, намеков, которые бы свидетельствовали о трагическом конце?

МИХАИЛ

АЛЕКСАНДРОВИЧ

ШОЛОХОВ (1905-51984) «Я принадлежу к числу тех писателей,- признавался Шолохов, которые видят для себя высшую честь и высшую свободу в ничем не стесняемой возможности служить своим пером трудовому народу .

Отсюда проистекает все» .

«Шолохов, - утверждает писатель В. Распутин, - навсегда войдет в наше ощущение Родины, духовной ее мощи, которая высказывалась в нем именно тогда, когда больше всего это было необходимо .

Когда потребовалось на весь мир подтвердить, что живо у нас народное слово, что не повредился в испытаниях и битвах здоровый природный нрав русского мужика и казака и что по-прежнему на этой древней земле всему голова хлебушко, во имя которого приходится принимать ратные труды. Высмотрев в своем народе, Россия не случайно подняла Ш олохова до первого голоса, способного талантливо и доступно передать суровую правду о ее нелегкой судьбе - он был плоть от плоти России и мысль от мысли ее» .

«Вы, Михаил Александрович, еще раз изменили долгу писателя, чья обязанность - всегда и везде разъяснять, доводить до сознания каждого всю многосложность, противоречивость процессов, совершающихся в литературе и в истории, а не играть словами, злостно и намеренно упрощая и тем самым искажая случившееся .

...Ваша позорная речь1 не будет забыта историей .

1 В письме идет разговор о речи М. А. Шолохова на XXIII съезде КПСС, осуждающей писателей Ю. Даниэля и А. Синявского .

А литература сама Вам отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного опыта. Она приговорит Вас к высшей мере наказания, сущестующей для художника, - к творческому бесплодию. И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы», - обращ алась к М. Шолохову в открытом письме Л. Чуковская.. .

Три небольшие цитаты. Но в них, как в капле воды, отразилось то, чем стало имя Михаила Александровича Шолохова для нашей литературы: и большая гордость за автора одной из величайших книг не только в русской, но и в мировой литературе, и позор его общественной деятельности, его гражданской позиции. Хотя не все и не всегда в этой деятельности, в этой позиции правомерно определять как позор. И помня об этом, мы все же будем говорить о Шолохове прежде всего как о художнике .

Михаил Александрович Шолохов родился 11(24) мая 1905 года .

Далее предоставим слово самому писателю: «Родился в 1905 г. в хуторе Кружилином, станицы Вешенской, Донецкого округа (б. Области Войска Донского) .

Отец - разночинец, выходец из Рязанской губернии, до самой смерти (1925 г.) менял профессии. Был последовательно «шибаем»

(скупщиком скота), сеял хлеб на покупной казачьей земле, служил приказчиком в коммерческом предприятии хуторского масштаба, управляющим на паровой мельнице и т. д .

Мать - полуказачка, полукрестьянка. Грамоте выучилась, когда отец отвез меня в гимназию, для того чтобы, не прибегая к помощи отца, самостоятельно писать мне письма. До 1912 г. и она и я имели землю; она как вдова казака, а я как сын казачий, но в 1912 г. отец мой, Шолохов, усыновил меня (до этого он был не венчан с матерью), и я стал числиться «сыном мещанина» .

Учился я в разных гимназиях до 1918 г. Во время гражданской войны был на Дону .

С 1920 г. служил и мыкался по Донской земле. Долго был продработником. Гонялся за бандами, властвовавшими на Дону до 1922 г., и банды гонялись за нами. Все шло как положено .

Пишу с 1923 г., с этого же года печатаюсь в комсомольских газетах и журналах. Первую книжку издал в 1925 г.» .

Все коротко и ясно. Хотя мог бы подробнее рассказать о том, как однажды его взяли в плен махновцы и допрашивал сам батько Махно, да отпустил, пообещав, попадись ему юный продармеец Шолохов в другой раз, повесить .

Мог бы рассказать и о своем комиссарстве в продотряде, которое никогда не романтизировал, не показывал как героическое .

Чувствовал,.видимо, тяжкую и трагическую неоднозначность того, как велась (и его руками в том числе) продразверстка на крестьянских и казачьих слезах и на крови. Признался только однажды: «Шибко я комиссарил». Слышавшие это признание из уст самого Шолохова утверждают, что говорил он «о себе с нотой осуждения». Наверное, действительно «шибко комиссарил» юный Шолохов, иначе бы не приговорил его ревтрибунал даже в те беспощ адны е к «врагам революции» годы к расстрелу «за превышение власти» .

Много позже писатель Евгений Поповкин стал свидетелем такого разговора Шолохова с одним из своих земляков:

- Места тебе знакомы, - обращается Шолохов к казаку. - Ну-ка, расскажи, вел ты меня здесь?

- Вел, - уверенно отвечает казак .

- Куда?

- На расстрел, - отвечает казак .

- С винтовкой?

- А с чем же?! Не с цепком, - удивляется казак вопросу.. .

Время было такое, что расстрел очень просто заменялся «двумя годами условного», что и произошло с будущим писателем .

В 1922 году Шолохов приехал в Москву. Работал грузчиком, чернорабочим, делопроизводителем. Какое-то время принимал участие в деятельности литературной группы «Молодая гвардия». В литературе начинал он в 1923-1924 годах как автор фельетонов, затем стали публиковаться рассказы, которые позже вышли в двух сборниках в 1926 году: «Донские рассказы» и «Лазоревая степь» .

Темами ранних рассказов Шолохова стали ожесточенная классовая борьба на Дону, гражданская война, и главное - место и судьба человека в великих, противоречивых и жестких социальных сдвигах, происходивших в деревне. Поведение героев у Шолохова объясняется обстоятельствами социальной действительности, и любовь его отдается тем, кто вдохновился мечтой о новом мире социальной справедливости .

М ихаила Ш олохова, как авто р а «Донских рассказов» и «Лазоревой степи», часто называют «бытописателем донского казачества эпохи гражданской войны». Это в принципе верно, но не полно отражает суть раннего творчества писателя, который с первых опубликованных произведений обнаружил зоркую наблю да­ тельность, устремленность к острым, напряженно-драматическим сюжетам .

«В «Донских рассказах», - признавался Шолохов, - я старался писать правду жизни, писать о том, что более всего волновало меня, что было злобой дня для партии и народа...» В этом признании есть то, что можно назвать одним из главных противоречий таланта Михаила Шолохова, - «писать правду жизни», связывая ее со «злобой дня для партии и народа». «Злоба дня» обычно проходит, и то, что вчера, по идеологическим и политическим нормам, считалось героизмом, все равно получит свое настоящее, истинное освещение .

А «правда жизни» - это еще не истина. Поразительно, но ведь и сам Шолохов это прекрасно понимал: «... писать правду нелегко, но этим не ограничивается писательское предназначение - сложнее писать истину. Истину!», - утверждал он .

Но в ранних рассказах, а затем и в «Поднятой целине», в других произведениях писателя интересовала «правда жизни» и «злоба дня»

(что неоднократно им подчеркивается), которые, повторимся, отнюдь не тождественны Истине .

Уже молодого Шолохова волнует героизм простых людей, он стремится раскрыть сложность их психологии и их поступков .

Отсюда - пристальное внимание к внутреннему миру человека, отсюда - усвоенный, как писательское кредо, принцип много­ стороннего изображения противоречий жизни в их закономерности и необходимости .

Большинство «Донских рассказов» (и «Лазоревой степи») трагично. Жестокая классовая борьба не знает границ. Ее ареной нередко становится семья. Бедный казак Микишара, чтобы спасти свою ж изнь, убивает сы новей-крлсноармейцев («Семейный человек»). В схватке гибнет от руки белогвардейца-отца командир к р ас н о го эск ад р о н а Н иколка («Родинка»). Р асстр ел и вает перешедших к большевикам брата и отца хорунжий Войска Донского Михаил Крамсков («Коловерть»), утверждает смертельный приговор своему отцу продкомиссар Бодягин («Продкомиссар»).. .

События происходят словно бы на последней грани, когда разрушать в человеке уже нечего, если брат поднял руку на брата, отец на сына, муж на мать своего ребенка. Шолохов увидел в этом то, как в переосмыслении самого представления о ценности человеческих качеств с позиций «воинствующего гуманизма»

происходит становление нового человека. При этом он считал, что «подлинная гуманность» присуща только тем, «кто последовательно борется за интересы и права народа». Показательна в этом отношении его мысль о горьковском гуманизме: «Горький любил человека борца за светлое будущее всего человечества, и со всей силой своего пламенного сердца ненавидел эксплуататоров, лавочников и дремавших в тихом болоте провинциальной России мещан...»

Вам п р ед о ставл яется возм ож н ость прочи тать р а с с к а з «Продкомиссар». Примечательно, что первоначально он назывался «Зверь». В мае 1924 года Михаил Шолохов писал литератору Марку Колосову, считая, что тот неверно оценил рассказ: «Ты не понял сущности рассказа. Я им хотел показать, что человек, во имя революции убивший отца и считающийся «зверем»,., умер через то, что спас ребенка (ребенок-то, мальчишка, ускакал), вот что я хотел показать, но у меня, может быть, это не вышло. Все же я горячо протестую против твоего выражения: «ни вашим, ни нашим». Рассказ определенно стреляет в цель» .

ПРОДКОМИССАР I

В округ приезжал областной продовольственный комиссар .

Говорил, торопясь и дергая выбритыми досиня губами:

- По статистическим данным, с вверенного вам округа необходимо взять сто пятьдесят тысяч пудов хлеба. Вас, товарищ Бодягин, я назначил сюда на должность окружного продкомиссара как энергичного, предприимчивого работника. Надеюсь. Месяц сроку... Трибунал приедет на днях. Хлеб нужен армии и центру вот к ак... - Ладонью чиркнул по острому кадыку и зубы стиснул жестко .

- Злостно укрывающих - расстреливать!. .

Головой, голо остриженной, кивнул и уехал .

II У

Телеграфные столбы, воробьиным скоком обежавшие весь округ, сказали: разверстка .

По хуторам и станицам казаки-посевщики богатыми очкурами1 покрепче перетянули животы, решили разом и не задумавшись:

- Дарма хлеб отдавать?.. Не дадим.. .

На базарах, на улицах, кому приглянулось, ночуш ками повыбухали ямищи, пшеницу ядреную позарыли десятками, сотнями пудов. Всякий знает про соседа, где и как попрятал хлебишко .

Молчат.. .

Бодягин с продотрядом каруселит по округу. Снег визжит под колесами тачанки, бегут назад заиндевевшие плетни. Сумерки вечерние. Станица - как и все станицы, но Бодягину она родная .

Шесть лет ее не состарили .

Так было: июль знойный, на межах желтопенная ромашка, покос хлебов, Игнашке Бодягину - четырнадцать лет. Косил с отцом и работником. Ударил отец работника за то, что сломал зубец у вил;

подошел Игнат к отцу вплотную, сказал, не разжимая зубов:

’ О ч к у р (очкура, ошкур) - пояс на брюках, шароварная опояска с застежкой и пряжкой .

- Сволочь ты, батя.. .

-Я?!

- Ты.. .

У даром кулака сшиб с ног И гната, испорол до крови чересседельней1.

Вечером, когда вернулись с поля домой, вырезал отец в саду вишневый костыль, обстрогал, - бороду поглаживая, сунул его Игнату в руки:

- Поди, сынок, походи по миру, а ума-разума наберешься - назад вертайся, - и ухмыльнулся .

Так было, - а теперь шуршит тачанка мимо заиндевевших плетней, бегут назад соломенные крыши, ставни размалеванные .

Глянул Бодягин на раины2 в отцовском палисаднике, на жестяного петуха, раскры лативш егося на крыше в безголосом крике;

почувствовал, как что-то уперлось в горло и перехватило дыхание .

Вечером спросил у хозяина квартиры:

- Старик Бодягин живой?

Хозяин, чинивший упряжку, обсмоленными пальцами всучил в дратву щетинку, сощурился:

- Все богатеет... Новую бабу завел, старуха померла давненько, сын пропал где-то, а он, старый хрен, все по солдаткам бегает.. .

И, меняя тон на серьезный, добавил:

- Хозяин ничего, состоятельный... Вам разве из знакомцев?

Утром, за завтраком, председатель выездной сессии Рев­ трибунала сказал:

- Вчера двое кулаков на сходе агитировали казаков хлеб не сдавать... При обыске оказали сопротивление, избили двух красноармейцев. Показательный суд устроим и шлепнем.. .

III

Председатель трибунала, бывший бондарь, с приземистой сцены народного дома бросил, будто звонкий обруч на кадушку набил:

- Расстрелять!

Двух повели к выходу... В последнем Бодягин отца спознал .

Рыжая борода только по краям заковылилась сединой. Взглядом проводил морщинистую, загорелую шею, вышел следом .

У крыльца начальнику караула сказал:

- Позови ко мне вот того, старика .

Шагал старый, понуро сутулился, узнал сына, и горячее блеснуло ' Ч е р е с с е д е л ь н я - чересседельник: ремень в упряжи, идущий от одной оглобли к другой .

2 Р а и н а - ракита, южный украинский тополь .

в глазах, потом потухло. Под взъерошенное жито бровей спрятал глаза .

- С красными, сынок?

- С ними, батя .

- Тэ-э-эк... - В сторону отвел взгляд .

Помолчали .

- Шесть лет не виделись, батя, и говорить нечего?

Старик зло и упрямо наморщил переносицу .

- Почти не к чему... Стежки нам выпали разные. Меня за мое ж добро расстрелять надо, за то, что в свой амбар не пущу, - я есть контра, а кто по чужим закромам шарит, энтот при законе? Грабьте, ваша сила .

У продкомиссара Бодягина кожа на острых изломах скул посерела .

- Бедняков мы не грабим, а у тех, кто чужим потом наживался, метем под гребло. Ты первый батраков всю жизнь сосал!

- Я сам работал день и ночь. По белу свету не шатался, как ты!

- Кто работал - сочувствует власти рабочих и крестьян, а ты с дрекольем встретил... К плетню не пустил... За это на распыл пойдешь!

У старика наружу рвалось хриплое дыхание.

Сказал голосом осипшим, словно оборвал тонкую нить, до этого вязавшую их обоих:

- Ты мне не сын, я тебе не отец. За такие слова на отца будь трижды проклят, анафема... - сплюнул и молча зашагал. Круто повернулся, крикнул с задором нескрытым:

- Нно-о, Игнашка!. .

Нешто не доведется свидеться, так твою мать! Идут с Хопра казаки вашевскую власть резать. Не умру, сохранит матерь божия, - своими руками из тебя душу выну .

*** Вечером за станицей мимо ветряка, к глинищу, куда сваливается дохлая скотина, свернули кучкой. Комендант Тесленко выбил трубку, сказал коротко:

- Становитесь до яру ближче.. .

Бодягин глянул на сани, ломтями резавшие лиловый снег сбочь дороги, сказал придушенно:

- Не серчай, батя.. .

Подождал ответа .

Тишина .

- Раз... два... три!. .

Лошадь за ветряком рванулась назад, сани испуганно завиляли по ухабистой дороге, и долго еще кивала крашеная дуга, маяча поверх голубой пелены осевшего снега .

IV

Телеграфные столбы, воробьиным скоком обежавшие весь округ, сказали: на Хопре восстание. Исполкомы сожжены .

Сотрудники частью перерезаны, частью разбежались .

Продотряд ушел в округ. В станице на сутки остались Бодягин и комендант трибунала Тесленко. Спешили отправить на ссыпной пункт последние подводы с хлебом. С утра пришагала буря. Понесло, закурило, белой мутью запорошило станицу. Перед вечером на площадь прискакало человек двадцать конных. Над станицей, застрявшей в сугробах, полыхнул набат. Лошадиное ржание, вой собак, надтреснутый, хриплый крик колоколов.. .

Восстание .

На горе через впалую лысину кургана, понатужась, перевалили двое конных. Под горою, по мосту, лошадиный топот. Куча всадников. Передний в офицерской папахе плетью вытянул длинноногую породистую кобылу .

- Не уйдут коммунисты!. .

За курганом Тесленко, вислоухий украинец, поводьями тронул маштака-киргиза .

- Черта с два догонят!

Лошадей придерживали. Знали, что разлапистый бугор лег верст на тридцать .

Позади погоня лавой рассыпалась. Ночь на западе, за краем земли, сутуло сгорбатилась. Верстах в трех от станицы, в балке, в лохматом сугробе, Бодягин заприметил человека.

Подскакал, крикнул хрипло:

- Какого черта сидишь тут?

Мальчонка малюсенький, синим воском налитый, качнулся .

Бодягин плетью взмахнул, лошадь замордовалась, танцуя подошла вплотную .

- Замерзнуть хочешь, чертячье отродье? Как сюда попал?

Соскочил с седла, нагнулся, услышал шелест невнятный:

- Я, дяденька, замерзаю... Я - сирота... по миру хожу. - Зябко натянул на голову полу рваной бабьей кофты и притих .

Бодягин молча расстегнул полушубок, в полу завернул щуплое тельце и долго садился на взноровившуюся лошадь .

Скакали. Мальчишка под полушубком прижух, оттаял, цепко держался за ременной пояс. Лошади заметно сдавали ходу, хрипели, отрывисто ржали, чуя нарастающий топот сзади .

Тесленко сквозь режущий ветер кричал, хватаясь за гриву бодягинского коня:

- Брось пацаненка! Чуешь, бисов сын? Брось, бо можуть споймать н ас!.. - Богом матюкался, плетью стегал посиневшие руки Бодягина. - Догонят - зарубают!.. Щоб ты ясным огнем сгорив со своим хлопцем!

Лошади поравнялись пенистыми мордами. Тесленко до крови иссек Бодягину руки. Окостенелыми пальцами тискал тот вялое тельце, повод уздечки заматывая на луку, к нагану тянулся .

- Не брошу мальчонку, замерзнет!.. Отвяжись, старая падла, убью!

Голосом заплакал сивоусый украинец, поводья натянул:

- Не можно уйти! Шабаш!. .

Пальцы - чужие, непослушные; зубами скрипел Бодягин, ремнем привязывая мальчишку поперек седла.

Попробовал, крепко ли, и улыбнулся:

- За гриву держись, головастик!

Ударил ножнами шашки по потному крупу коня. Тесленко под вислые усы сунул пальцы, свистнул пронзительным разбойничьим посвистом. Долго провожали взглядами лошадей, взметнувшихся облегченным галопом. Легли рядышком. Сухим отчетливым залпом встретили вынырнувшие из-под пригорка папахи.. .

*** Лежали трое суток. Тесленко в немытых бязевых подштанниках, небу показывая пузырчатый ком мерзлой крови, торчащей изо рта, разрубленного до ушей. У Бодягина по голой груди безбоязненно бегали чубатые степные птички; из распоротого живота и порожних глазных впадин не торопясь поклевывали черноусый ячмень .

Не случайно Шолохов протестует против оценочного «ни вашим, ни нашим» по поводу этого рассказа. Такой протест показывает глубокую заинтересованность молодого писателя в, казалось бы, частном вопросе. Нельзя не заметить того, что в ответе М. Колосову Ш олохова волнует преж де всего гум ани сти ческий смы сл рассказанного. Поэтому и человек, согласившийся со смертным приговором родному отцу «во имя революции», «умер через то, что спас ребенка» .

Молодой писатель не был склонен преувеличивать худо­ жественные достоинства рассказа («у меня, может быть, это не вышло»), и не только этого. Хотя в предисловии к сборнику «Донские рассказы» А. Серафимович отмечал: «...образныйязык, тот цветной язык, которым говорит казачество. Сжато, и эта сжатость полна жизни, напряжения и правды... Тонкий, схватывающий глаз. Умение выбрать из многих признаков наихарактернейшие» .

В это же время Михаил Шолохов начинает работу над романом « Т и х и й Д о н » : «Начал я писать роман в 1925 году. Причем первоначально я не мыслил так широко его развернуть. Привлекала задача показать казачество в революции. Начал я с участия казачества в походе Корнилова на Петроград... Донские казаки были в этом походе в составе третьего конного корпуса...»

Однако постепенно повествовательный план романа расширялся в связи с тем, что, по признанию Шолохова, он «почувствовал:

что-то не то... Для читателя останется непонятным - почему же казачество приняло участие в подавлении революции. Что это за казаки? Что это за Область Войска Донского?.. Поэтому я бросил начатую работу. Стал думать о более широком романе» .

Работа над «Тихим Доном» продолжалась четырнадцать лет (1926-1940). При этом необходимо заметить, что в 1924 году Шолохов переезжает на Дон, в станицу Вешенскую, где и жил постоянно .

Идея исторической закономерности определяет сложность сю ж етно-ком пози цион ной структуры п рои зведен и я. Ж анр романа-эпопеи позволяет писателю развернуть грандиозную картину борьбы двух миров, ломки старых общественных отношений, традиций, навыков и возникновения, упрочения новых. Шолохов обращается к истории, считая, что только история может объяснить художнику и путь казачества, и шире - всего народа в переломную революционную эпоху, но самое главное - это возможность исследовать судьбу, психологию отдельного человека в широчайших народных массах, когда эти массы сдвинулись, пришли в движение, когда рушится, исчезает бесследно что-то очень привычное и дорогое, а взамен возникает, навязывается новое, непривычное, враждебное .

Ч ерез всю эпопею проходит образ Григория М елехова, раскрывающийся в соответствии с жизненной правдой, пред­ стающий в процессе развития сюжета как образ диалектически целостный. Однако основная проблематика романа раскрывается не через судьбу и характер только одного героя, хотя и основного, главного, каким является Григорий Мелехов. Она раскрывается в сопоставлении, противопоставлении многих и многих характеров, во всей образной системе, в стиле и языке произведения. Сочетание массовых сцен, в которых есть коллективный портрет определенного социального слоя, группы в тот или иной конкретный исторический период, с и зо б р аж ен и ем судьбы отдельного ч ел о в е к а, с социально-историческими экскурсами, величавыми картинами природы, насыщенными философским содержанием, - все это своеобразие эпической структуры «Тихого Дона» служит раскрытию идейного замысла .

*** Эпопея Михаила Шолохова состоит из четырех книг, восьми частей .

П ервая часть повествует о жизни казач ьего хутора до революции. Особое место в ней занимает история семьи Мелеховых, с рассказа о дикой расправе хуторских казаков над женой Прокофия Мелехова начинается первая глава .

Мир шолоховского романа пока сужен до нескольких семей:

Мелеховы, Коршуновы, Аксинья и ее муж Степан... Центральной темой первой части стала любовь Григория и Аксиньи, которая глубже, трагичнее переживает выпавшее на ее долю высокое чувство. Для нее, замужней, любовь к холостому молодому казаку это бунт против устоявшегося, со своими нравами и традициями, окружающего быта. Сам Шолохов утверждал, что «в оценке поведения Аксиньи может идти речь не о протесте против домостроевских традиций, а о протесте против исторических пережитков в отношении к женщине, против жестокости казачьих нравов» .

В противовес Аксинье, глубокой и цельной натуре, Григорий в первой части романа показан психологически неустойчивым, часто не понимающим своих потребностей, не осознающим мотивов собственного поведения. Смелая, гордая, красивая Аксинья готова до конца бороться за свою любовь, за право на эту любовь и на счастье. Во имя «поздней горькой любви» она готова на все: «Не лазоревы м алым цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь .

С лугового покоса переродилась Аксинья. Будто кто отметину сделал на ее лицо, тавро выжег. Бабы при встрече с ней ехидно ощерялись, качали головами вслед, девки завидовали, но она гордо и высоко несла свою счастливую, но срамную голову» .

И жестоко расправляющийся за измену Степан, и близкий ей, но находящийся в плену косных, ханжеских традиций и взглядов, Григорий, и другие герои романа так или иначе группируются во кр у г о б р аза А ксиньи, которая является сво ео б р азн ы м композиционным, эмоциональным, нравственным центром первой части .

Вторая часть книги значительно расширяет круг действующих лиц, освещаемых проблем. Если для первой части характерен преимущественно семейно-бытовой план и панорама хуторских отношений, то во второй писатель разворачивает конфликт между казачьей стариной и «мужиком». Чудовищная драка на мельнице между казаками и мужиками из-за очереди - яркое свидетельство сословной казачьей спеси, ненависти и презрения ко всем иногородним .

На страницах романа появляется Штокман и его подпольный кружок, на примере семьи Моховых писатель показывает социальное расслоени е к азач ества, что значительно раздвигает рамки повествования, расширяет картину его жизни, дает более полное представление о процессах, происходивших в этой среде .

Главным событием третьей части романа, завершающей первую книгу, стала империалистическая война. Центральной фигурой повествования становится Григорий Мелехов, как участник войны, как герой, на которого война оказывает принципиально важное воздействие. И главный герой, и другие персонажи романа, показанные в ходе боевых действий, в отношении к происходящему, дают возможность писателю поставить донское казачество перед лицом события всемирно-исторического значения, показать, каким образом, с какими настроениями оно участвовало в несправедливой, захватнической войне .

Шолохов выдвигает многие образы рядовых участников событий, причем нередко стоящих на разных полюсах. С одной стороны, Бунчук, который в дальнейшем станет одним из активных участников революции, а с другой, сотник, сын помещика Евгений Листницкий со своим «квасным» патриотизмом, восторгом перед царствующим монархом и идущей войной .

С обы тия первой м ировой войны начинаю т не просто чередоваться в романе с событиями семейно-бытового плана, они развивают и дополняют друг друга. Особенности быта, традиций, местного казачьего колорита так или иначе отражаются на том, как ведут себя, что делают казаки, участвующие в войне. Рамки повествования еще более расширяются. Однако за этим нельзя видеть просто механическое расширение повествовательного плана, количества участвующих героев, - совмещение семейно-бытового и батально-исторического планов дает возможность показать то, что распадается в семье, на хуторе, в станице, на Дону, в России под влиянием военных и революционных событий, как рушится веками складывавшийся быт, уклад, казавшийся таким незыблемым .

В четвертой части, открывающей вторую книгу «Тихого Дона», развитие действия убыстряется и усложняется. Определяющей линией сюжета этой части стал процесс революционизирования на фронте и в тылу, в первую очередь, в связи с корниловским мятежом .

Здесь писатель вплотную подходит к главной теме эпопеи - теме народа и теме человека в историческом процессе .

Размах, напряжение и большой повествовательный смысл все более приобретают теперь массовые сцены, главная задача которых показать качественные изменения, рост политической активности больших масс народа. Здесь воедино сплелись и рост доверия к большевикам и их лозунгам, и неприятие большевистской идеологии, и ненависть к бывшим хозяевам жизни, и стремление защищать в лице этих самых «бывших» свое представление о том, как надо жить, свои традиции, права.. .

Кульминацией сюжетного построения романа стали пятая и шестая части - одна в качестве главного события изображает историю борьбы с Калединым на Дону, другая повествует о восстании в Вешенской и его разгроме. Наступает органическое единство, единение между хроникальной и сюжетной линией романа, между изображением исторических судеб страны, края, народной массы и отдельной личности. При всем сходстве между этими двумя частями есть между ними принципиальная разница. Связана она с характером повествования .

Пятая часть изображает драматические и трагические эпизоды борьбы за советскую власть, в ходе которой гибнут Подтелков, Кривошлыков, Бунчук, Анна Лагутина и многие другие, захваченные идеей переустройства мира и Тихого Дона. Основные события даются здесь в повествовании от третьего лица. Изображаемое действие происходит на огромном пространстве, захватывая Дон со многими станицами, городами Ростовым и Н овочеркасском .

Писатель ярко живописует деятельность ревкома, возглавляемого Федором Подтелковым, который показан как центральная фигура, в гуще народной борьбы, в движении .

Можно сказать, что в пятой части эпическое изображение исторических событий главенствует над психологическим анализом отдельных характеров .

В шестой части книги углубленный психологический анализ внутреннего мира героев играет определяющую роль. Основная сюжетная линия здесь прочно связана с судьбой Григория Мелехова, но и трагическая гибель сердобского полка, увязнувшего в беззаконии, не представляется событием второго плана. Поиск донским казачеством своего места в новом времени, выбор между различными политическими течениями и влияниями, стремление к своей, особой «казачьей правде» - все эти проблемы раскрываются на основе глубокого психологического анализа внутреннего мира Григория Мелехова и через показ исторических событий. Фигура главного героя оказалась наиболее выразительной и характерной для глубокого повествования о Вешенском восстании, о настроениях казачества,участвовавшего в нем, для показа колебаний и сомнений, связанных с мечтой о казачьей вольнице, независимости и со стихийной ненавистью ко всему антинародному, но неизменно парадоксально встающему во главе народного движения .

Некоторые эпизоды в романе, на первый взгляд, никак не связаны с магистральной линией сюжета. К примеру, эпизод гибели красного командира Лихачева или любовная история Митьки Коршунова и Елизаветы Моховой. Но «Тихий Дон» как произведение большого эпического звучания вбирает в себя самые разные, иногда и в самом деле не связанные с основной, сюжетные линии. Писатель осознает необходимость изображать условия жизни, взятые во всей их широте и многообразии .

Последние две части «Тихого Дона» - это подведение итогов, и в первую очередь, главным героем. Он подводит итог прожитому и совершенному, в восьмой части он возвращается после демо­ билизации из Красной Армии, вспоминая далекое детство, Аксинью и своих детей .

*** «У Мелехова есть индивидуальная судьба, и в нем я никак не пытаюсь олицетворить середняцкое крестьянство. От белых я его, конечно, оторву, но в большевика превращать не буду. Не большевик он!..» - писал М.А. Шолохов в 1935 году .

Сложен характер главного героя «Тихого Дона». Природный ум, прям ота, честность, душ евное богатство и слож ность внутреннего мира, храбрость и независимость делают его яркой личностью. Но он может быть груб, жесток, непредсказуем в своих действиях .

Первый сознательный поступок юности Григория Мелехова это уход из родной семьи в батраки к помещику с любимой Аксиньей .

Трудно казаку, пусть и не из очень богатой, но живущей в достатке семьи, уйти в батраки, но он решается на этот шаг. Примечательно и то, за что осудили земляки его и Аксинью: «...они жили, почти не таясь... Поэтому в хуторе решили, что это преступно, без­ нравственно...» Ханжеская мораль окружающего мира простила бы им, если бы они скрывались, таились, прятались. Поступок Григория нельзя воспринимать иначе, как своеобразный протест против этой морали .

С угубо личный конф ли кт с окруж аю щ ими постепенно усложняется, становится конфликтом социальным. Сначала служба у помещика, пана Листницкого, и возбуждение вполне естественной ненависти к помещикам вообще, затем - действующая армия, и снова - вызывающее ненависть аристократическое офицерство .

Наконец, участие Григория Мелехова в войне обостряет в нем чувство социального протеста .

Идейная эволюция героя раскрывается писателем «изнутри» через прямые высказывания, внутренние монологи, портретную и психологическую характеристики. Однако за этой эволюцией можно проследить и в объективно повествовательном рассказе, показе героя, меняющегося под влиянием окружающей обстановки, окружающих людей. Шолохов не скрывает своего отношения к Григорию, рассказывает подробно о том, как разные люди влияют на него. Например, большевик Гаранжа, который «изо дня в день внедрял... в ум Григория досель неизвестные тому истины, разоблачал подлинные причины возникновения войны, едко вы см еивал самодерж авную власть». Не случайно писатель подчеркивает «бесхитростный ум Григория», ум, легко поддающийся влиянию, воздействию извне .

Не только герои, окружаю щ ие М елехова, раскры ваю т, например, те же события войны или разоблачают ее вдохновителей .

Позиция самого повествователя активна. Он словно разъясняет Григорию, иногда смотрит на происходящее его глазами, - на лжепатриотизм самодержавной власти, на героев крючковых, на кровавую машину войны, бессмысленной, уродующей человека и представления о человеке: «Абыло так: столкнулись на поле смерти люди, еще не успевшие наломать рук на уничтожении себе подобных, в объявшем их животном ужасе натыкались, наносили слепые удары, уродовали себя и лошадей и разбежались, вспугнутые выстрелом, убившим человека, разъехались нравственно искалеченные .

Это назвали подвигом» .

Семейная драма, мелочи обыденной жизни, испытания войны раскры ваю т глубокую человечность Григория, показы ваю т обостренное чувство справедливости и человеческого достоинства .

В самом начале книги Григорий попал косой на гнездо и подрезал дикого утенка. Мертвый комочек, стынущий на его ладони, вызывает в нем чувство острой жалости. Брошенный затем в пекло войны, он тяжко и мучительно преживает свой первый бой, не может забыть убитого им австрийца: «Срубил зря человека и хвораю через него, гада, душой», - жалуется он брату .

На этом мы остановим последовательный анализ того, как воплощен образ главного героя книги Михаила Шолохова. И вот почему .

Шестьдесят с лишним лет длится в критике спор о «Тихом Доне», начавшийся задолго до завершения романа. Однако до сих пор нет полной ясности в трактовке главного героя. Григорий М елехов явился таким худож ественным открытием эпохи, открытием такой силы и значения, что говорить, размышлять о нем это значит касаться коренных проблем жизни нашего общества в XX веке. И с другой стороны: «Порою читаешь о Григории Мелехове и диву даешься: да о герое ли «Тихого Дона» идет речь?», удивляется критик А. Хватов. Прервем цитату на этом месте, мы к ней еще вернемся. А пока попробуем вслушаться в дискуссию, идущую уже несколько десятилетий, попытаемся выбрать из «критического многоголосия» то рациональное, важное и, главное, верное в определении сути этого образа .

Л. Я к и м е н к о (1977): «Григорий-человек сильных страстей, решительных поступков и действий. Его любовь к Аксинье, полная драматических превратностей, потрясает своей силой и глубиной .

Вернувшись после ранения в отпуск из госпиталя, Григорий узнает, что Аксинья «спуталась» с молодым Листницким... Страшно и жестоко избил Григорий, простой казак, пухлогрудого сотника, бросил Аксинью, вернулся на хутор, в родной курень. Но ни измена Аксиньи, ни жизнь с Натальей, ни дети не угасили сильного, страстного чувства. В тоскливые фронтовые ночи вспоминал он, тосковал об Аксинье .

Григория отличает развитое чувство собственного достоинства, сознание себя полноправным человеком.. .

Во время призыва группа офицеров осматривала снаряжение казаков-новобранцев. Офииеры-белоручки вызывают враждебное чувство у Григория. Пальцы его, «шероховатые и смуглые», прикоснулись к «белым, сахарным пальцам» одного из офицеров .

Тот отдернул руку и, брезгливо морщась, вытер о подкладку шинели .

Со злой улыбкой смотрит Григорий на офицера, и тот, столкнувшись взглядом, не выдержал, закричал: «Кэк смэтришь? Кэк смэтришь, казак?» Этот же Григорий, когда возле колодца налетел на него с кулаками вахмистр, со страшной силой ненависти говорит: «Вот что... ежели когда ты вдаришь меня - все одно убью! Понял?» И вахмистр, привыкший к кулачной расправе, поощряемый к этому офицерами, поспешно отошел от Григория .

В серых буднях армейской службы Григорий остро чувствует «неперелазную немую стену» м еж ду собой и нарядны м и офицерами-бездельниками. Это - чувство человека-труженика, который кормится трудом рук своих и, не сознавая классового деления общества, тем не менее отчетливо понимает, что помещики, офицеры - люди другого мира, и презирает этот стоящий над ним мир тунеядцев и бездельников. Эти чувства будут расти в Григории и в годы гражданской войны, не раз прорвутся тяжелой, опаляющей ненавистью к угнетателям и дармоедам.. .

Лепка человеческого характера, создание художественного образа большой впечатляющей силы - трудное и сложное искусство .

Кажется, многое мы узнали о Григории Мелехове из той бытовой обстановки, в которой жили он и его семья, из тех сложных и запутанных отношений, которые сложились у него с Натальей и Аксиньей. Как живой стоит перед нами смуглый казак с угрюмым, звероватым взглядом, вспыльчивый до безрассудства, гордо оберегающий свое человеческое достоинство, резкий, нежный и грубый... Не дюжинная сила ощущается в его сутуловатой фигуре, в быстром взгляде, в ловкой трудовой ухватке, в лихой казачьей посадке. И все же известная неполнота будет в наших представлениях о молодом Григории до тех пор, пока мы не уясним ту социально-историческую среду, в которой он жил и вырос .

М. Шолохов строит «Тихий Дон» как свободное повествование со многими персонаж ам и, событиями, зачастую прямо не связанными с главными героями. Но вместе с тем каждая картина, глава, сцена, часто как будто с самой неожиданной стороны, помогает уяснению смысла и значения сложной, трагической судьбы Григория Мелехова .

Картины жизни, исторических судеб донского казачества, не теряя с ам о сто ятел ьн о сти, вм есте с тем как бы бросаю т дополнительный свет на Григория, служат средством косвенной характеристики образа» .

В. П е т е л и н (1986): «Прослеживая до конца судьбу Григория Мелехова, Шолохов показывает, что сложные и мучительные пути его жизни не вытравили из него благородных человеческих качеств - и это является как бы залогом того, что люди типа Григория могут найти, и большая часть нашла, свое место среди строителей советского государства.. .

М. Шолохов и показал в образе М елехова мучительные переживания, раскрыл сложность и противоречивость размышлений и поступков единоличного крестьянина, осложненные и спецификой быта донского казачества, в результате которых он понял, «что по-старому жить нельзя». И такое изображение судьбы Григория позволяет видеть типичность этого образа в соответствии с общим ходом жизни на Дону - в этом его глубина, характерность и содержательность...»

И. Л е ж н е в (1940): «Трагедия Григория в конце его пути изображена с поэтической мощью древних легенд. Это - трагедия Каина, проклятого от земли, впитавшей кровь его брата. Изгнанник и скиталец, он жалок, как только может быть жалок и презрен отверженный людьми братоубийца» .

И. Лежнев (1948), характеризует приход Мелехова в банду Фомина: «Уже самые попытки Григория уйти от наказания извилистыми ходами, привычными для робких душ, вся эта тактика отмалчивания, утаек, неискренных заверений с очевидностью показывает: пребывание Мелехова на путях контрреволюции привело его к тому, что он морально пал. И все же внутренняя борьба в нем продолжается, извилистые пути ему самому противны .

После колебаний он делает выбор: открытую враждебность он предпочитает фальшивому дружелюбию. Вступая в открытую драку, он остается самим собой.

Так Григорию удается «сохранить лицо»:

по-прежнему он заодно с кулаками, по-прежнему с шашкой в руках отстаивает «казачью честь».. .

И. Лежнев (1958): «В конце романа - все наперекор людям догматического мышления. Они хотели счастливого конца - Шолохов дал несчастливый. Они считали обязательным, чтобы центральной фигурой был положительный герой, - в романе отрицательный» .

В. Е р м и л о в (1940): «Мы не знаем более сильного образа опустошенности, более жестокой кары художника своему герою» .

Л. С т о л о в и ч (1959): «Шолохов не ограничивается простой констатацией противоречивости этого образа. Заслуга писателя состоит в том, что он показал развитие общественных противоречий и влияние их на человеческую личность. По мере отхода Григория от интересов народа все более блекнут его ценные человеческие качества. Это не только делает Григория отрицательным образом, но и наполняет его трагизмом» .

И. Л е ж н е в (1958): «Зимой 1920 года Мелехов, вытолкнутый из рядов Красной Армии, как одиночка и чужак, противостоит массе трудовых казаков, вступивших на путь советизации...»

В. П е т е л и н (1986): «Григорий, как метко определяет сущность его характера Пантелей Прокофьевич, «весь на кочках, и ни одну нельзя тронуть». «Необузданными» называет Ильинична Григория и П антелея П рокоф ьевича за их вспы льчивость, горячность. Копылок испугался, сказав Григорию нечаянно сорвавшееся слово: «он знал, как несдержан бывает Григорий в гневе, и боялся вспышки...». Полковник Андреянов убедился в том, что Григорий Мелехов «своенравен». «Взгальный», «бешеный» - так отзываются о темпераменте Григория Мелехова. И, разумеется, его темперамент постоянно сказывается в поступках, проявляется в действии .

...Татарская сотня бросила окопы и, охваченная паникой, вроссыпь бежала к лесу. «Скосив глаза от бешенства, Григорий первый выпустил коня вдогонку хутррянам. Окрики уже не могли остановить охваченных паникой казаков .

Григорий настигал Х ристоню, тщетно приказы вал ему остановиться. Но Христоня и не думал останавливаться. Тогда взбешенный Григорий прохрипел страшное ругательство, гикнул коня и, поравнявшись, с наслаждением рубанул плетью по мокрой от пота Христониной спине» .

Но «возмущение Григория разом остыло», когда он, нагоняя еще одного хуторянина, «бежавшего неутомимо и резво», и грозя срубить его, вдруг по характерному, знакомому с детства жесту, выражавшему высшую степень возбуждения, узнал отца. Пантелей Прокофьевич страшно возмущен этой угрозой. «Столь нелепо и неуместно было проявление этой стариковской обидчивости», что Григорий, уже смеясь, примиряюще стал объяснять отцу, почему трудно было его узнать .

И так всегда. Бешенство, возмущение, какой-то бессознательный порыв, сменяются более спокойным настроением, когда действия и поступки его разумны и осознанны. Григорий Мелехов, как живой, живет полной жизнью. Бывает так, что в одной и той же картине он и сердится, и смеется, и волнуется, и грустит, и слезы навора­ чиваются у него на глазах, и он томится неясными предчувствиями» .

J1. Я к и м е н к о (1982): «М. Шолохов со скорбью и осуждением повествует о моральных утратах, о тягчайших нравственных превращениях. Все чаще в описаниях лица Григория, его глаз звучат определения: суровые, злые, жестокие... Они становятся постоянными, характерными признаками в портрете теперешнего Григория, который немало пролил крови трудовых людей, воинов Красной Армии, борцов за советскую власть.. .

В портрете все большее место занимает описание нравственных перемен, как они выражались во внешнем облике Григория. Чисто портретные, характерные некогда для Григория живописные подробности его внешности как бы утрачиваются, занимают все меньше внимания писателя .

Одно из последних развернутых портретных описаний Григория дано после бегства его из банды Фомина. Пребывание в банде было одной из самых тяжких и непоправимых ошибок. Оно привело его к такому падению, после которого трудно, а то и невозможно было подняться. Аксинья всматривается в спящего Григория, и она видит не то, что ей было хорошо знакомо, близко, бесконечно дорого,а что-то суровое, страшное, незнакомое... Этот Григорий с белым оскалом плотно сжатых зубов, с большими узловатыми руками, которые не так давно еще сжимали чапыги плуга, а теперь принадлежали бандиту, выписан Шолоховым с беспощадной правдивостью. И если бы не чувство Аксиньи, которая со скорбью смотрела на этого человека, портрет Григория был бы жестоким.. .

В нем почти ничего не осталось от того характерного, живописного, что выделяло и красило Григория. Оно как бы ушло, отступило перед теми безжалостными следами, которые оставляло время, пережитые утраты .

Процесс нравственных утрат, с такой силой выраженных Шолоховым во внешнем облике Григория, идет рука об руку с катастрофически быстрым постарением... «Страшный и бородатый» все, что осталось от когда-то красивого и сильного человека .

Так средствами портретной характеристики завершает Шолохов изображение того конца, к которому пришел Григорий Мелехов» .

В. Г у р а (1989): «Григорий видел то, что не дано видеть людям, лишенным духовного богатства. Острое восприятие мира героем передается через буйное столкновение красок природы, ее цветение и ликование, полноголосое звучание...»

В. П е т е л и н (1986): «...Но Григорий не равнодушен к этому буйству красок расцветаю щ ей природы, а тонко и глубоко воспринимает ее богатство. Картина природы дается Шолоховым сразу же после того, как Григорий и его спутники ускакали от преследовавших их красноармейцев.

Позволительно процитировать весь этот отрывок:

«Григорий лежал, широко раскинув ноги, опершись на локти, и жадными глазами озирал повитую солнечной дымкой степь... На минуту он закрывал глаза и слышал близкое и далекое пение жаворонков, легкую поступь и фырканье пасущихся лошадей, звяканье удил и шелест ветра в молодой траве... Странное чувство отрешения и успокоенности испытывал он, прижимаясь всем телом к жесткой земле. Это было давно знакомое ему чувство. Оно всегда приходило после пережитой тревоги, и тогда Григорий как бы заново видел все окружающее. У него словно бы обострялось зрение и слух, и все, что ранее проходило незамеченным, - после пережитого волнения привлекало его внимание. С равным интересом следил он сейчас за гудящим косым полетом ястреба-перепелятника, преследовавшего какую-то крохотную птичку, и за медленным ходом черного жука... и за легким покачиванием багряно-черного тюльпана... Тюльпан рос совсем близко на краю обвалившейся сурчины. Стоило лишь протянуть руку, чтобы сорвать его, но Григорий лежал не шевелясь, с молчаливым восхищением любуясь цветком и тугими листьями стебля, ревниво сохранившими в складках капли утренней росы» .

Где же тут моральная опустошенность, и почему из этого отрывка можно сделать вывод о том, что «все идет как-то мимо него», что Григорий как бы выключился из мира природы, лишился чувства понимания и связи с окружающим? Все обстоит совершенно наоборот. Перед нами человек, страстно любящий родную природу, его все интересует, на все он смотрит «жадными глазами», с восхищением любуется окружающим его прекрасным миром. Для него и сейчас, когда он находится в банде Фомина, свойственно поэт ическое восприят ие природы. Ч ер ез это п оэти ческое восприятие Шолохов как раз и показывает, что в Григории Мелехове сохранились еще моральные силы, душевная щедрость, красота человеческая» .

А. Х в а т о в (1969): «На последних страницах «Тихого Дона»

Григорий Мелехов предстает сломленным, опустошенным. В критике уже стало традиционным утверждать: таков суровый приговор писателя-гуманиста, такова сила возмездия за вольные и невольные преступления перед народом .

Однако в «Тихом Доне» все обстоит сложнее, и отношение Шолохова к Григорию в конце романа лишено прямолинейной категоричности и схематизма. Поэтому крайне необходимо образ Мелехова на последних этапах его пути рассмотреть в более широком плане, имея в виду, что тот или иной исход его судьбы касается не только его самого, но затрагивает и других. Речь идет прежде всего об Аксинье и детях Григория - Мишатке и Полюшке, с образами которых в «Тихом Доне» связана тема женского очарования, чистой, незапятнанной детской нежности как высших гуманистичеких ценностей .

В Аксинье и детях Григорий ищет нравственную опору для себя .

Но и он для них - родной человек, без которого осиротелой станет жизнь. Пусть жизнь безостановочна в своем вечном движении и обновлении, но детям Григория, Аксинье она уже не принесет ничего, что заменило бы отца и любимого. Все нарастающий и усиливающийся мотив сострадания, гуманистической взвол­ нованности, связанной с образами детей, Полюшки и Мишатки, создает эмоциональную атмосферу сочувствия Григорию» .

А теперь вернемся к прерванной в самом начале цитате из работы А.

Х в а т о в а и продолжим ее:

«Поразительно невнимание к тому, что Григорий Мелехов - это не р еал ьн о е лицо, а худож ественны й образ, являю щ ийся инструментом познания эпохи, в живой сложности ее явлений и противоречий, в ж есткой определенности законом ерного и причудливой игре случайного, преходящего... Хотя и неудобно напоминать об азбучных истинах, все же следует сказать, что анализ образа Григория Мелехова не увенчается успехом, если по-прежнему будет игнорироваться его эстетическая природа как художественного образа, созданного по законам реалистического искусства, которому подвластно не только видимое, но и сущее, не только действительное, но и вечное» .

Точку в этой дискуссии ставить рано. Мы завершаем наш краткий рассказ об одной из интереснейших проблем русской литературы XX века мыслями критика В.

Ч а л м а е в а (1990):

«Критики были часто тенденциозно безглазы. Однако миллионы людей прозорливо видели в Григории Мелехове как бы последнего рыцаря свободы, ищущего на страдном пути, на грани многих правд чего-то более сложного, нежели пайковые лозунги о перманентном обострении классовой борьбы или совсем уж «пеньковые», популистские сентенции о том, что «жить стало лучше, жить стало веселей» и т. п. Они угадывали за всем этим не прирученную волю самого художника, его мысль. Соль (мысль) не переставала быть «соленой» и среди догм и нормативов оглупления.. .

Отработав поочередно, в разные времена, свои роли то «отщепенца», «зафлажкованного волка», презренного «аутсайдера»

исторического процесса, наконец, «выполнив» социологическую функцию «выразителя колебаний середнячества», что еще может сказать нам Григорий Мелехов, этот многократно опрошенный герой? Он ли виноват перед историей или в чем-то существенном она виновата перед ним?

Величие «Тихого Дона» в том, вероятно, и состоит, что в этой эпопее все виды самопознания сопровождал постоянно возрас­ тавший контроль народной жизни над крайностями доктрин и «правд», контроль общ ечеловеческой веры в то, что жизнь человеческая не может быть лишь средством чего-то...

Предельно естественна последняя мольба, не до конца услышанная просьба Григория Мелехова к нам, звучащая на том же крутом донском берегу, где началась и его жизнь:

«Все ласковые и нежные слова, которые по ночам шептал Григорий, вспоминая там, в дубраве, своих детей, - сейчас вылетели у него из памяти. Опустившись на колени, целуя розовые ручонки сына, он сдавленным голосом твердил только одно слово:

- Сынок... сынок...»

Слышим ли мы даже сейчас это пророческое «только одно слово»?

Может быть, только сейчас мы и можем вполне оценить то, что не востребовалось ранее, - скажем, доверительную беседу Петра Мелехова с Григорием: «Боюсь, переметнешься ты к красным».. .

Петр не дает обойти себя, так сказать, с правой стороны, подтолкнуть себя на путь братоубийства... С другой стороны, как многозначительная деталь: после того, как Мишка Кошевой «упустил», не арестовал Григория по приказу Штокмана, не помчался стремглав на хутор Сингин, мы видим почти нормативную ситуацию, симбиоз рабской «виновности» и несокруш имой «правоты»: «По дороге на Сингин ехалишесть конников... Штокман с невозмутимым видом рассказывал какую-то смешную историю, а Мишка, припадая к луке, смеялся детским, заливчатым смехом, захлебываясь и икая, и все норовил заглянуть под башлык Штокману, в его суровые, стерегущие глаза». Угоднический смех, восторг, овации рабства... Не они ли разлились половодьем в 30-70-е годы, на съездах и митингах, нередко отменяя всякий контроль здравого смысла! Все норовили, «захлебываясь и икая», заглянуть под очередной башлык, ища «одобрение». Мишка Кошевой - это и те псевдовожди, что плясали «в народном духе» на валтасаровых пирах у Сталина, «захлебываясь и икая» от искреннего угодничества. Да и у одного ли Сталина!. .

... В «Тихом Доне»... писатель возвел на общечеловеческую высоту страдания сильной и бесконечно совестливой личности .

Трагедия Григория не просто приобщает людей к великой доброте, милосердию и человечности русского народа. Она вновь и вновь заставляет думать о судьбе великого Дома Шолохова - России, пробуждает надежды относительно обессиленного, истерзанного экспериментами нередко обойденного и «справа» и «слева» народа, к которому и сегодня как бы обращен вопрос - «Ты проснешься ль, исполненный сил?..»

*** Ром ан Ш олохова - это развитие традиций эп и ч еско го повествования о «судьбах народных». Массовые сцены и множество второстепенных, иногда эпизодических персонажей, исторический и военно-политический анализ рядом с судьбами главных действующих лиц, выписанных подробно, тщательно. На первый план писатель выдвигает характеры, помогающие осмыслению всей сложности и противоречивости исторического развития. Поэтому так емки по содержанию, богаты по проявлению душевных качеств образы Г ригория М елехова, А ксиньи, Н атальи, П антелея Прокофьевича, Ильиничны, Кошевого .

Шолохов стремится постичь диалектику проникновения, взаимодействия индивидуального с социальным. Чтобы убеди­ тельнее изобразить явление, он прослеживает его в саморазвитии, вычленяя взлеты и падения донского казачества. При этом (уходя от односторонности) он не становится на позиции самого казачества, но и не выступает только с позиции разоблачительства. Писатель предоставляет своих героев суду истории, в поступательном ходе ко то р о й он был глубоко убеж ден. И сторизм его ром ан а заключается в том, что он не выделяет человека из исторической эпохи, его интересует судьба этого человека во всех связях с внешним миром, во всех противоречиях и неожиданностях, во всех аспектах. Исторические события не поднимаются, не возвышаются Ш олоховы м над потоком п овседн евн ости, они берутся в переплетении с подробностями жизни, даже ее «мелочами» .

Историческая судьба казачества, избравшего свой сложный путь, в изображении Шолохова складывается, на первый взгляд, из неожиданных компонентов, деталей, подробностей. Здесь и любовь Григория и Аксиньи, а рядом «дурная болезнь» Прохора и м ародерство честного труж еника Пантелея П рокоф ьевича, поступок пожилой казачки, спасающей обреченного на смерть и притворившегося сумасшедшим красноармейца, и богатая горница Мирона Коршунова, живущего по принципу: «В старину было, нам - к старине лепиться», и отправка «на исправление» Михаила Кошевого пасти табуны в глухой степи .

Все это отнюдь не мешает, а способствует изображению исторически значительных событий, позволяющих раскрыть общие, глобальные закономерности процессов, происходящих в жизни донского казачества. Такие события являются сюжетными и композиционными узлами произведения. В сочетании с «мелочами»

и «подробностями», о которых мы говорили выше, исторический процесс предстает в эпопее Шолохова в живом движении масс, в начале жестокой борьбы людей с людьми, традиций с велением времени. Драматические и трагические картины революции и войн соседствуют с бытовыми и любовными сценами, рассказами о полевы х р аботах, описаниями природы. Все это является олицетворением мысли о том, что революция захватила все стороны народной жизни - от общественных до семейно-бытовых, личных .

Народ изображается Шолоховым в борьбе и в мирной жизни. Эти два п овествовательны х плана взаимовлияю т, взаимодействую т, проникают друг в друга. Развитие шолоховского романа-эпопеи свободно переносит действие из куреня Мелеховых на станичную площадь, с Дона на фронты империалистической войны, в Петроград и М оскву, возвращ ает в хутор Татарский, в семейный круг Мелеховых.. .

Главным сю ж етно-тем атическим центром, связывающ им воедино все нити эпического повествования, является худо­ жественное исследование причин и последствий казачьего восстания на Дону в первые годы Советской власти .

Среди причин - прежде всего сама история казачества, призванного долгое время быть опорой царского строя. Именно за это казаки пользовались особыми привилегиями, возвышавшими ихнад обычным мужиком, к которому они относились презрительно .

Культивировавшаяся казачья спесь, уважение к старшему по званию, возведенное в чинопочитание, во многом способствовали верхнедонскому восстанию. Но были еще и агитаторы, эмиссары Деникина и других вождей белого движения, которые множили слухи о зверствах большевиков .

К сожалению, не все было слухами. Казачество буквально в первые годы Советской власти ощутило на себе, что такое политика «расказачи ван ия», твердо и ж естко проводивш аяся новой вл астью, видевш ей в к а за к а х только реакци онную силу .

Революция, в свете своего понимания народного счастья, упразднила все казачьи привилегии, уравняв казаков с мужиками.

Целый ряд эпизодов показывает давнюю вражду между казаками и мужиками:

выразительный эпизод побоища у мельницы, убийство Валета только за то, что он не казак, и, наоборот, - облегчение участи Михаила Кошевого из-за его казачьего происхождения .

Попытка сблизить и примирить расколотые части одного народа, но разных социальных уровней, в первый момент приводит к еще большему расколу, еще большему недоверию, хотя Шолохов и показывает сложнейший процесс взаимоузнавания, сближения .

Выразительно говорит Григорию Мелехову пленный красноармеец:

«Я от вас... добра не жду, на то вы и казаки». А сам Григорий, как и другие казаки, может быть, только с меньшим озлоблением, смотрит на красноарм ейцев, «не казаков», так ж е, как на австро-венгерских солдат в первые дни империалистической войны .

Предрассудки, заблуждения и ошибки были с обеих сторон, но именно казач ье восстание исторически обречено на крах, потому что идеи новой власти восприняты казачеством, даже заблуждающимся, даже в искаженном виде. Когда Петр Богатырев приезжает за пополнением для белой армии, старики-казаки сообщают ему: «А ить у нас Советская власть зараз, за вычетом коммунистов». Шолохов показывает, как постепенно вырождается, теряет способность сопротивляться большевистским идеям белое движение. Казаки отказываются воевать, видя лицемерие своего командования .

*** Важнейшую роль в раскрытии идейного замысла «Тихого Дона»

играет ярко окрашенный самобытный язык. Он живет своей узнаваемой, неповторимой жизнью и в речи персонажей, и в описаниях, размышлениях автора .

Одна из главных стилистических особенностей книги обращение к стихии местного донского говора. Изображение жизни казаков или событий, с нею связанных, обращение к внутреннему миру героев приобретает большую достоверность, убедительность через стилистическую диалектную окраску. Авторское изображение конкретного человека оказывается неразрывно связанным с языковой стихией, в которой он сформировался, которая была стихией самого автора. Однако в стиле «Тихого Дона» органично сосуществуют, взаимно дополняя и обогащая друг друга, две язы ковы е стихии: говор северодонского к азач ества, с его специфической лексикой и фразеологией, и литературный язык .

Посмотрите, как ярко это «сосуществование» проявляется в следующем эпизоде, где диалектные слова и обороты «перетекают»

из речи героя в речь автора и наоборот:

«Ломала его усталость, нажитая на войне. Хотелось отвернуться от всего бурлившего ненавистью, враждебного и непонятного мира .

Там, позади, все было путано, противоречиво. Трудно нащупывалась верная тропа; как в топкой гати, забилась под ногами почва, тропа дробилась, и не было уверенности - по той ли, по которой надо, идти. Тянуло к большевикам - шел, других вел за собой, а потом брало раздумье, холодел сердцем. «Неужто прав Изварин? К кому же прислониться?» Об этом невнятно думал Григорий, привалясь к задку кошелки. Но, когда представлял себе, как будет к весне готовить бороны, арбы, плесть из краснотала ясли, а когда разд ен ется и обсохнет земля, - вы йдет в степь, держ ась наскучившимися по работе руками за чапыги, пойдет за плугом, ощущая его живое биение и толчки, представляя себе, как будет вдыхать сладкий дух молодой травы и поднятого лемехами чернозем а, еще не утратившего пресного аромата снеговой сырости,-теплело на душе. Хотелось убирать скотину, метать сено, дышать увядшим запахом донника, пырея, пряным душком навоза .

Мира и тишины хотелось, - поэтому-то застенчивую радость и берег в суровых глазах Григорий, глядя вокруг: на лошадей, на крутую, обтянутую тулупом спину отца. Все напоминало ему полузабытую прежнюю жизнь: и запах овчин от тулупа, и домашний вид нечищенных лошадей, и какой-нибудь петух в слободе, горланящий с погребицы. Сладкая и густая, как хмелины, казалась ему в это время жизнь тут, в глушине» .

Слова автора, в которых сохраняются диалектизмы, являются чем-то средним между прямой и косвенной речью повествователя .

И в данном конкретном случае такая «неопределенность» служит одному - показать почти физическую тягу героя к своей земле, к труду, достовернее передать его стремление найти защиту от «враждебного и непонятного мира» в тишине крестьянского уклада, с его такими родными делами и запахами, такими теплыми и такими своими словами .

Иногда создается впечатление, что речь повествователя «перегружается», «засоряется» местными диалектизмами в ущерб ясности и доступности содержания. Сам Шолохов признавался, что он погрешил в злоупотреблении «местными речениями». Однако было бы неверно утверждать, что писатель нарочито, специально подбирает эти речения. Дело в другом. Казачество говорит именно так, и писатель, руководствуясь жизненной правдой, полно и точно передает языковую среду, через нее раскрывает суть и отдельных героев, и казачества как явления, делает эту среду частью и своей собственной речи: «Григорий с наслаждением мечтал о том, как снимет дома шинель и сапоги, обуется в простые чирики, по казачьему обычаю заправит шаровары в белые шерстяные чулки и, накинув на теплую куртку домотканный зипун, поедет в поле. Хорошо бы взяться руками за чапыги и пойти по влажной борозде за плугом, жадно вбирая ноздрями сырой и прелый запах взрыхленной земли, горький аромат прорезанной лемехом травы» .

Приведенный отрывок показателен в том смысле, что писатель использует диалектные слова, но они понятны каждому, так как не выходят за пределы общелитературного словаря или поясняются контекстом. Шолохов словно и не стремится говорить языком своих героев, но повествование о них ведет так, что сама лексика соответствует их характеру,вкусам, наклонностям. Речь повество­ вателя выступает своеобразным, близким герою, привычным ему кругом жизни. Война вырывает героев из этого круга, многие переживаю т такую отчужденность очень остро, болезненно .

Посмотрите, как выразительно звучит тема отрыва от родного, теплого, такого знакомого быта, «знакомых слов» в конце первой книги, когда Григорий возвращается после ранения домой на побывку: «...

за приречными вербами молодые ребячьи голоса вели песню:

А из-за леса блестят копия мечей .

Едет сотня казаков усачей, Попереди офицер молодой, Ведет сотцю казаков за собой .

... Неизъяснимо родным, теплым повеяло на Григория от знакомых слов давнишней казачьей и им не раз слышанной песни .

Щиплющий холодок покалывал глаза, теснил грудь. Жадно вдыхая горький кизячный дым, выползший из труб куреней, Григорий проходил хутор...»

Голоса героев, говорящих языком своего народа, в том числе и через песню, голос автора, звучащий очень близко, почти в унисон с народным, - все это создает совершенное единство стиля эпопеи, хор, который не распадается на отдельные голоса, а составляет гармоническое многоголосие, которым управляет автор .

Я зы ко вы е ср ед ства «Тихого Дона» подчинены задаче реалистического раскрытия сущности героев, они отличаются большой силой и выразительностью. Речь казаков, построенная на живом донском говоре, лишена какой бы то ни было книжности, литературности, характерных, к примеру, для речи Листницких, Моховых, отчасти Штокмана .

Подчиняя языковые средства задаче раскрытия сущности героев, Шолохов отражает прежде всего в их языке внутренний мир, богатый или убогий, цельный или противоречивый. Например, колебания, неясность политических суждений, противоречивость поведения того же Григория находит отражение в его устной речи, насыщенной выразительными сравнениями: «скользкие шматочки мыслей», «зачерствело сердце, как солончак в засуху», «будто под м ельничны м и ж ерн овам и побы вал, перем яли они меня и выплюнули». А в момент раскаяния, осознавая свою опусто­ шенность, он говорит Наталье: «Я так об чужую кровь измазался, что у меня уж и жали ни к кому не осталось... Война все из меня вычерпала. Я сам себе страшный стал... В душу ко мне глянь, а там чернота, как в пустом колодеце...»

Язык героев «Тихого Дона» по-своему поэтичен. Идея власти Советов, например, притягивает казаков, но: «Аить у нас Советская власть зараз, за вычетом коммунистов». При всей трагичности происходящих событий Шолохов показывает то, как даже в речи персонажей «гордость в народе выпрямилась» .

Причем поэзия языка - это достоинство характеров не только главных героев. В эпизоде гибели рядового казака-коммуниста Котлярова писатель, словно сливая свою речь и внутренний монолог персонажа, рисует картину родного донского пейзажа, в последний раз предстающую перед взором: «Иван Алексеевич напился, стоя на коленях, и, подняв освежеванную голову, увидел с предельной, почти осязательной яркостью: изморозно-белый покров известниковой пыли на придонской дороге, голубым видением вставшие вдали отроги меловых гор, а над ними, над текучим стременем гребн истого Д она, в неохватной величавой синеве небес, в недоступнейшей вышине - облачко. Окрыленное ветром, с искрящимся, белым, как парус, надвершием, оно стремительно плыло на север, и в далекой излучине Дона отражалось его опаловая тень» .

Видению героя, воплощенному в его внутренний монолог, предшествует картина унижения, когда озверевшие казаки не дают обреченным даже напиться воды, лишь один из них налил воды в корыто для скота. Но величие человека, его способность видеть и понимать природу проявляется и в последнюю минуту жизни .

*** Ш олохов начинает эпопею с картин к азачьей старины, вспоминает несколько поколений одной казачьей семьи Мелеховых, затем, значительно расширяя масштаб, исследует глубинные процессы классовых сдвигов, вызванные революцией. Эти процессы самым ж естоким образом отражаю тся на казачьих семьях:

расп адается и гибнет сем ья М елеховых, свои катастроф ы переживают семьи Коршуновых, Моховых, Листницких. Кончает жизнь самоубийством Каледин, почти полностью пропал в донских степях сердобинский полк. Настоящее сплетение катастроф! И в этом, по всей вероятности, главный идейный смысл романа произведения эпического и трагического .

Революционный процесс лежит в основе каждой трагедии, он является движителем их. Революция разрушает старый мир, но пока что мало дает или не дает вообще ничего взамен. Революция не знает пощады, но будущая модель мира тоже ущербна. Видимо, с этим в первую очередь и связаны метания и неопределенность главного героя, его долгие поиски своего пути и места, конец которым не наступил вместе с последней точкой в романе .

«Больше всего нужно для писателя, - говорил Шолохов, - ему самому нужно, - передать движение души человека. Я хотел р ассказать об этом очаровании души человека в Григории Мелехове...»

«Очарование души человека» - это и есть «движение души» его .

В таком движении он оставлен писателем на последней странице романа: «Что ж, вот и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына... Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром» .

*** Долгие годы советская критика рассматривала роман «Тихий Дон» как воплощение торжества идей социалистического реализма .

И случилось так, что не оценки и трактовки соотечественников Ш олохова, находившихся в тисках идеологических норм и принципов, а позиция зарубежных исследователей оказалась более близкой к истине .

Критик М е л к о л ь м К а у л и (США) писал в 1941 году: «Т ихий Дон» - величайший из всех романов о русской революции. У Шолохова есть чувство народа, что довольно редко встречается в литературе какой-либо другой страны, кроме России. Он не пытается представить своих героев лучше, чем они есть на самом деле... Они для него просто люди, он живет в казацкой станице, и они являются для него соседями» .

Истоки трагедии Григория Мелехова, в отличие от подав­ ляющего большинства советских критиков, западная критика видела в самой природе революции, а не в двойственности сознания этого героя. В западной критике сложилось твердое убеждение, что изображение жизни в романе «Тихий Дон» представляет собой «отрицание не только буквы, но и духа социалистического реализма, поскольку замысел и творческий пафос эпопеи не в утверждении действительности, а в ее трагическом освещении» .

Западногерманский критик Г. Ш п р е й т писал в 1975 году:

«Тихий Дон» - это не начало советского искусства, а последний плод старой традиции... Как коммунист, Шолохов говорит о все­ побеждающей силе социалистического строя. Но как художник он видит его темные стороны, преломляю щ иеся в отдельных человеческих судьбах. Отсюда частый у Шолохова трагический колорит» .

И в завершение разговора о романе «Тихий Дон» приведем ещ е одно вы ск азы в ан и е - слова ам е р и к ан ск о го критика М. С е й м у р а - С м и т а, наиболее точно, на наш взгляд, определившего суть проблемы в решении вопроса о методе социалистического реализма и творении Шолохова: «К счастью, в случае с Шолоховым этот феномен (принципы социалистического реализма. - Прим. А. С.) вызревал гораздо медленнее. Пришествие социалистического реализма не нанесло столь глубокого вреда четвертому тому «Тихого Дона», но это вовсе не значит, что оно не нанесло ему вообще никакого вреда. Совершенно, однако, очевидно, что Шолохов, продолжая начатое ранее, уделяет догмам лишь малую долю своего внимания. Он описывает мир и события такими, какими их воспринимает. И на практике оказалось, что он лишил гражданскую войну ее ореола, независимо от того, с какой стороны он ее наблюдал; он возвысился до гуманизма, который стал одним из наиболее дефицитных товаров. Он судил о вещах, ставя себя в большей или меньшей мере «над схваткой». Тогда еще Шолохов ценил интеллектуальную честность и мораль выше партийности .

Очень обидно, конечно, и за него самого, и за советскую литературу, что в дальнейшем Шолохов не смог удержаться на этой позиции»

(1975) .

*** После окончания второй книги «Тихого Дона» Михаил Шолохов приступил к написанию романа «Поднятая целина». Было это во второй половине 1930 года, а в 1932 году первая книга романа уже печаталась в журнале «Новый мир». Вторую часть «Поднятой целины» писатель обещал закончить к декабрю 1934 года. Однако закончил роман лишь в 1960 году. К этому немаловажному обстоятельству мы еще вернемся .

«Поднятая целина» повествует о 1930 годе как годе «великого революционного перелома в жизни деревни». Шолохов был уверен, что коллективизация диктуется как интересами страны в целом, так и потребностями деревни, ее бедняцких и середняцких слоев .

Поэтому коллективизация рассматривается писателем как событие огромного исторического значения .

Долгие годы роман «Поднятая целина» рассматривался в критике как своеобразная модель эпохи коллективизации, как гимн этому событию, на самом же деле, принесшему неисчислимые страдания крестьянину, уничтожившему или почти уничтожившему веками складывавшиеся традиции работы на земле. Сегодня при разговоре о «Поднятой целине» неизменно возникает вопрос о том, как мог автор «Тихого Дона», не только очевидец, но и участник событий переломной эпохи, не увидеть истинной сути происходящего. А если увидел, но не нашел в себе мужества сказать правду, то можно ли это оправдать, понять?. .

Попытаемся хотя бы в самых общих чертах разобраться в том, что же произошло с «Поднятой целиной» .

И начнем с заглавия романа. В многочисленных исследованиях, посвященных книге Шолохова, можно встретить многократно варьируемую мысль: «Поднятая целина» - метафора, развернутая реализация которой стала содержанием всего романа. Это и черноземное донское поле, вспаханное гремяченцами в первую колхозную весеннюю посевную кампанию, и бескрайние колхозные просторы, и самоотверженный творческий труд. Плуг вздыбил и опрокинул дерновину не только на полях хутора Гремячий Лог: под лемехом революции перепахивается земля на всем пространстве от моря до моря, опрокидывается старая тяжелая народная жизнь и устанавливается новая, выпрямляющая человека, призывающая его к творческому труду во имя человеческого счастья» .

И все бы ничего в этих словах - есть возможность и для иронии по поводу «выпрямления человека» и «творческого труда», есть основание и для упрека писателю, если действительно он так считал и так написал. Однако заглавие романа Шолохову не принадлежит .

Когда осенью 1931 года роман был отправлен в редакцию «Нового мира», то назывался он «С кровью и потом». Редакция, посчитав это название слишком драматичным, острым и вообще оставляющим возможности для вариативного толкования, потребовала замены. В журнале нашли «приемлемое» словосочетание - «Поднятая целина», и Шолохов согласился, может быть, ради того, чтобы спасти главы о раскулачивании, которые тоже было предложено исключить .

Писатель долго не мог успокоиться, так не нравилось ему «придуманное» название. В одном из писем, наприм ер, он сокрушается: «На название до сей поры смотрю враждебно. Ну, что за ужасное название! Ажник самого иногда мутит. Досадно» .

А сколько было написано, сказано о том, что хотел сказать, подчеркнуть, выделить этим названием писатель!

С другой стороны, можно понять Шолохова, который, создавая первую книгу романа в 30-е годы, надеялся, что коллективное хозяйство принесет народу процветание, даст уже в ближайшем будущем зримые результаты. Однако, во второй книге, писавшейся уже в 50-е годы, этих результатов нет. В этой части «Поднятой целины» много лиризма, «поэзии чувств», социальное нередко проявляется в нравственном, но созданный в Гремячем колхоз н° производит впечатления благополучия. Посмотрите, как писатель только лишь обмолвился об уборке урожая: «Допоздна гремели на гумнах веялки, глухо выстукивали по утрамбованной земле каменные катки, слышались понукающие голоса и фырканье лошадей. А потом все стихло». А ведь как много было уделено внимания ypd$ca .

в предыдущих главах!

Вчитываясь в страницы романа «Поднятая целина», убеж даешься, что Шолохов пишет о каком-то очень напряженном, трагичном времени. Взять хотя бы такой факт - за восемь месяцев повествовательного времени в Гремячьем Логу умирает 11 человек, только один из них естественной смертью. Есть в романе у п о м и й № о смерти (чаще всего насильственной) еще более 20 человекТ'Эк, несравнимо с тем, что происходит на страницах «Тихого Дона». Но ведь там - война, и не одна, а здесь - мирная жизнь, начаМШый период коллективизации .

Только при предвзятом отношении к автору «Тихого Дона»

можно утверждать, например, что он соглашается с Нагульновым, готовым расстреливать тех, кто против Советской власти, против колхозов: «... тысячи станови зараз дедов, детишек, баб... Да скажи мне, что надо их в распыл... Для революции надо... я их из пулеМеч а. .

всех порежу!»

В конце романа у Шолохова возникает образ «железного коня»

трактора, одного из главных участников, символов литературы, повествовавшей о победе колхозного движения, самим с'боим появлением на страницах книг символизировавш его и пре­ ображенную деревню, и ее светлое, радостное, механизировай^ е будущее. Это стало традицией, вернее, одним из идеологических штампов социалистического реализма. А теперь п осм отри те^ в о зн и к ает образ трактора и что он м ож ет в таком вй" символизировать у Шолохова. Макар Нагульнов увидел егорабют в соседнем совхозе: «Ну, братцы, и штука, должен я вам сказать, этот трактор фордзон! Рысью пашет пары. А как только н а п о р а на целину где-нибудь на повороте, так у него, у бедного, силейоь?н^ хватает. П оды м ается вдыбки, как норовисты й конь перед препятствием, постоит-постоит и опять вдарится колесами* ъб землю, поспешает поскорее убраться обратно на пары, не под'Сйлу ему целина...»

П римеров того, как неоднозначно воспринял и показал коллективизацию Шолохов, можно приводить много. Мы ’не стремились доказать, что писатель вообще отрицательно отнесс'я к этому исторически неверному решению. Отнюдь нет. Он был на ее стороне, он увидел свой долг в том, чтобы запечатлеть современную ему эпоху, полную драматизма, пафоса разрушения и строительства .

Но он же видел и то, насколько эпоха его неоднозначна, насколько все непросто в коллективизации, насколько она трагична и уже к 50-м годам безрезультатна. В 1933 году в одном из писем Шолохов признавался в испытанном потрясении: «Я все такой же, только чуть-чуть погнутый. Я бы хотел видеть такого человека, который сохранил бы оптимизм...когда вокруг него сотнями мрут от голода люди, а тысячи и десятки тысяч ползают опухшие и потерявшие облик человеческий.. .

Я мотаюсь и гляжу с превеликой жадностью. Гляжу на все. А поглядеть есть на что. Хорошее: опухший колхозник, получающий 400 грамм хлеба пополам с мякиной, выполняет дневную норму .

Плохое: один из хуторов, в нем 65 хозяйств. С 1-го февраля умерло около 150 человек. По сути - хутор вымер. Мертвых не заховывают, а сваливают в погреба. Это в районе, который дал стране 2 300 000 пудов хлеба» .

Выходит, видел Шолохов коллективизацию и другой, вот только в книгу она не попала, а если и попала, то в очень завуалированной форме или намеками, оставшись только в письмах и некоторых неопубликованных в свое время статьях и заметках .

В 1960 году М.А. Шолохов за книгу «Поднятая целина» был удостоен Ленинской премии .

*** В годы Великой Отечественной войны Шолохов - военный корреспондент «Правды». В первые военные месяцы были опубликованы в печати, а затем вышли отдельными изданиями его очерки «На Дону», «На юге», «Казаки» и др. В 1942 году был опубликован рассказ Михаила Шолохова «Наука ненависти», в 1943-1944 гг. в «Красной звезде» были опубликованы первые главы романа «Они сражались за Родину» (новый вариант романа был закончен в 1969 году) .

Уже после войны был опубликован рассказ «Судьба человека»

(1957), представляющий собой трагическую историю жизни человека в ее обусловленности, в ее связи с событиями войны .

Умер Михаил Александрович Шолохов в 1984 году .

Вопросы и задания

1. М ожете вы согласиться с мнением М. Колосова, что рассказ «Продкомиссар» - «ни вашим, ни нашим»? Если да, аргументируйте свое мнение обращением к тексту .

2. Расскажите о том, что вы знаете о причинах, побудивших Шолохова к написанию романа «Тихий Дон», об истории его создания .

3. Каким вы увидели портрет Григория Мелехова, нарисованный Шолоховым? Сравните портрет главного героя в начале романа с тем, каким предстает он перед читателем в финале. Какие существенные'изменения вы можете отметить?

4. Можете вы согласиться с тем, что «трагедия Григория...- это трагедия Каина, проклятого от земли...» (И. Лежнев)? Обоснуйте свое мнение. Можно ли вообще происшедшее назвать трагедией? Почему?

5. Стремится ли Григорий «уйти от наказания извилистыми путями»

(И. Лежнев)? Если да, расскажите о том, как это происходит .

6.Можете вы согласиться с тем, что Григорий Мелехов - ярчайший пример опустошенности и «жестокой кары художника своему герою»

(В. Ермилов)? Обоснуйте свой ответ .

7. Как вы понимаете мысль писателя о том, что Григорий - «весь на кочках, и ни одну нельзя тронуть»? Найдите примеры, подтверждающие эту мысль, в тексте романа .

8. Как вы думаете, о чем свидетельствует тот факт, что Григорий Мелехов «в одной и той же картине... и сердится, и смеется, и волнуется...»?

9. Чья позиция из оценивавших отношение главного героя «Тихого Дона»

к природе показалась вам наиболее близкой к истине? Обоснуйте свой выбор .

10. Передайте суть высказывания В.Чалмаева своими словами. Можете вы согласиться с такой трактовкой и образа Григория Мелехова, и идейной сущности всего романа? Если да, то почему? Поразмышляйте на предмет высказанных критиком положений и позиций .

11. Как вы думаете, что главное, ведущее хотел показать, в чем стремился убедить читателя М.А. Шолохов своим романом?

12. Заметили ли вы «диалектику проникновения, взаимодействия индивидуального с социальным»? Если да, то в чем? Как это конкретно проявляется в изобразительном, повествовательном строе «Тихого Дона»?

13. Как вы понимаете мысль М. Каули о том, что «у Шолохова есть чувство народа»? Можете ли вы с этим согласиться? Обоснуйте свое мнение .

14. Как вы понимаете мысль Г. Шпрейта о том, что «Тихий Дон» - «не начало советского искусства, а последний плод старой традиции»? Что вы знаете об этой «старой традиции»? Что, на ваш взгляд, определяло характер нового «советского искусства»? Можете вы согласиться с мыслью немецкого ученого? Обоснуйте свой ответ .

15. Можете вы согласиться с мыслью М. Сеймура-Смита, утверждавшего, что в «Тихом Дону» писатель ставит «себя в большей или меньшей мере «над схваткой»? Поразмышляйте на эту тему и обоснуйте свой ответ .

«НАС НЕ НУЖНО ЖАЛЕТЬ...»

К началу Великой Отечественной войны в нашей стране слож илась новая социальная структура общ ества, которое претендовало на звание самого гуманного, самого передового, обращенного прежде всего к трудовому человеку, строя: «Я другой такой страны не знаю» где так вольно дышит человек...»

Серьезные изменения произошли в среде художественной интеллигенции. Сомневавшиеся, предпочитавшие не участвовать в происхдящих преобразованиях, колеблющиеся постепенно уходили со страниц печати, выходили из общего движения литературы, их книги все реже доходили до читателя. Те из писателей, кто оказался неподвластен влиянию идей и политики коммунистической партии, все более становились авторами потаенной литературы и были известны преимущественно за рубежом. А на родине обилием постановлений, решений и резолюций многочисленных пленумов и съездов неуклонно повышался «идейно-художественный уровень советской литературы», достигалось поразительное «единство»

творческих сил, их «сплочение вокруг партии большевиков». Не согласившиеся на это «единство» и «сплочение» либо изгонялись, либо уничтожались, либо выводились за пределы литературной жизни и читательского внимания .

Великая Отечественная война для русской литературы стала тем периодом, когда слова о единении помыслов, всенародной борьбе были словами искренними, они отражали реальное положение дел, хотя и в этот период желаемое нередко выдавалось за действительное, от литературы требовалось рассказывать прежде всего о победах и героическом.

Однако уже предвоенная поэзия, при всем ее ложнопатриотическом, украшательски-раболепном характере, особенно когда дело касалось могущества советского госуд арства, доносит до нас ощущения ч еловека тех лет:

приближается война, грядут испытания, каких еще не знала история .

Ожиданием этого во многом живет человек конца 30-х годов .

Да, с одной стороны,- «Броня крепка, и танки наши быстры», писал поэт, и миллионы повторяли эти слова вслед за ним .

«Несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед»,уверял поэт, говоря о Красной Армии, и миллионы верили вместе с ним точно так же, как верили и в то, что «и в воде мы не утонем, и в огне мы не сгорим». Примеры можно множить и множить .

Но с другой:

Когда-нибудь в пятидесятых Художники от мук сопреют, Пока изобразят их, Погибших возле речки Шпрее .

(П. Коган, 1939) Военный год стучится в двери Моей страны. Он входит в дверь .

Какие беды и потери Несет в зубах косматый зверь?

(М. Кульчицкий, 1939) Я сегодня весь вечер буду, Задыхаясь в табачном дыме, Мучиться мыслью о каких-то людях, Умерших очень молодыми, Которые на заре или ночью Неожиданно и неумело Умирали, не дописав последних строчек, Не долюбив, не досказав, не доделав.. .

(Б. Смоленский, 1939) И примеров снова будет много. Однако в общ ем хоре шапкозакидательской и ура-патриотической поэзии эти. голоса тонули. Тон задавала все-таки поэзия, в которой понятие гражданственности сводилось к умению восхвалять и поддакивать .

Преступная политика руководства государства, веривш его в собственную непогрешимость, в гениальную прозорливость своего вождя, в его способность видеть «много вперед, на века», привела к тому, что война, особенно в начальный период, обернулась неисчислимыми потерями и бедами. Война, к которой приучили народ, к которой «готовили» Красную Армию, виделась только как «война на чужой территории и малой кровью». Однако обернулась она длительным сражением на своей собственной территории, от Черного до Баренцева моря, и большой кровью собственного народа .

Для поэзии военного времени характерна призывно-публи­ цистическая тональность, близость кличу боевой тревоги: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой...» (В.И. Лебедев-Кумач) .

В какой-то степени поэзия берет на себя функции сигнала, который приводит войска в состояние боевой готовности, она становится и средством информации о положении дел на фронтах, и способом постановки ближайших задач и целей. Поэты обращ аю тся преимущественно к форме публицистического призыва, лозунга .

Но проявилось и другое.

Произошло новое «открытие родины», переосмысление ее образа:

Ты знаешь, наверное, все-таки родина Не дом городской, где я празднично жил, А эти проселки, что дедами пройдены, С простыми крестами их русских могил .

(К. Симонов. «Ты помнишь, Алеша...») Появилась потребность в том, что еще недавно объявлялось патриархальными пережитками или старьем, или классово чуждым наследием - в обращении к традициям, и в первую очередь к духовным, моральным. В трудный час народ ищет опору в своей истории, словно стремясь в исторических прецедентах найти и модель поведения, и уверенность в том, что любые испытания преодолимы .

Поэзия А. Твардовского и К. Симонова, Н. Тихонова и Б. Пастернака, А. Ахматовой и И. Сельвинского, С. Щипачева и А. Суркова, И. Уткина и О. Берггольц, П. Антокольского и М. Алигер, П. К огана и Н. М айорова, М. К ульчицкого и С. Гудзенко... - это поэзия активной гражданской позиции .

Поэтическое слово словно материализуется в сознании и воле читателей. Поэты рассчитывают на восприятие их произведений миллионами. Стремление к действенности поэзии приводит авторов в периодическую печать. Возникает своеобразный вид «газетной поэзии», в которой было много лозунгов и призывов, было много поверхностного, парадного, художественно несоверш енного .

М ногое в этой поэзии было прод и ктован о сию м инутной актуальностью (что в условиях войны вполне понятно), а порою и просто конъюнктурно. Но было в «газетной поэзии» и настоящее п оэзи я.

Анна А хм атова, наприм ер, писала стихотворение «М ужество» для газеты, но к нему никак не подходит определение «газетная поэзия»:

Мы знаем, что ныне лежит на весах И что совершается ныне .

Час мужества пробил на наших часах .

И мужество нас не покинет .

Не страшно под пулями мертвыми лечь, Не горько остаться без крова, И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово .

Свободным и чистым тебя пронесем, И внукам дадим, и от плена спасем Навеки!

Особое место в поэзии периода войны принадлежит тем, кто к ее началу не успел стать членом Союза писателей, почти ничего не успел напечатать, а то и вообще начал писать стихи только на фронте. Кстати, это именно они одними из первых почувствовали приближающуюся годину суровых испытаный еще в конце 30-х годов. А когда началась война, они оказались среди тех, кто не мог остаться в стороне. Фронтовая жизнь, с постоянной готовностью жертвовать собой, со своими нормами и мерами человеческой личности стала для них той вершиной, с которой можно «в поэзию сойти». Они поняли и сказали, что любовь к родине, на которую посягнул враг, можно измерить только одним - готовностью защищать эту родину до последнего дыхания, до последней капли крови. А потому стихи часто оставляли на потом. Семен Гудзенко, боец парашютно-десантных войск, а затем военный журналист писал: «Когда в снегу по пояс, о битвах не готовишь повесть...»

А Николай Майоров предполагал еще до войны, что будущие поколения прочтут когда-нибудь о них - «о людях, что ушли, не долюбив, не докурив последней папиросы...»

Это были очень разные и в то же время очень похожие друг на друга люди. Похожие своей молодостью, своим пониманием творчества и гражданственности, похожие своими трагическими судьбами .

*** Многие из поэтов фронтового поколения учились в ИФЛИ (И нститут ф ил о со ф и и, литературы и истории). Л итератор

А. Леонтьев, тоже бывший студент этого института, вспоминал:

«Никто из тех, кто учился в М осковском институте истории, философии и литературы (ИФЛИ), не забудет этот институт. Мы считали его самым лучшим в мире, хотя в шутку называли его Институтом Флирта и Любовной Интриги. Но то в шутку... Мы учились в этом институте в суровые и трудные годы (1936-1941), годы, богатые радостными и горькими, трагическими событиями.. .

На нашу родину надвигалась самая жестокая из всех войн, какие знала история человечества. Мы жили ощущением этой войны. Это, собственно, и было главной темой стихов Павла Когана» .

Павел Давидович Коган родился в 1918 году в семье служащего в Киеве. После 1922 года жил и учился в Москве. С 1936 года он - студент ИФЛИ, а в 1939-м перешел в Литературный институт им. Горького, продолжая заочно учиться в ИФЛИ. С первых дней войны, будучи признанным негодным к воинской службе по состоянию здоровья, Павел Коган добился того, чтобы попасть в действующую армию. Его направили на курсы военных переводчиков, по окончании которых он оказался на фронте. Был переводчиком, затем - начальником штаба полка по разведке .

Павел Коган погиб 23 сентября 1942 года под Новороссийском .

Стихи Павла Когана долгое время оставались неизвестными читателю.

Еще к концу 40-х годов не было издано ни строчки погибшего поэта, а молодежь между тем пела его «Бригантину», считая ее слова народными:

Надоело говорить и спорить, И любщъ усталые глаза.. .

В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса.. .

–  –  –

В этом «Лирическом отступлении» Павла Когана отразилось очень многое. И убежденность (уже воспитанная!) в величии «времени большевиков», и уверенность в необходимости «дойти до Ганга», умереть в боях, «чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя». Поэт, как и многие в его поколении, был убежден в великой миссии страны Советов в «освобождении» народов планеты от капитализма и колониализма, в указании им пути к светлому будущему... При этом у самих народов, которые предполагалось освободить, не спрашивали о том, хотят ли они этого. Их желание следовать по пути СССР и за ним само собой подразумевалось .

Кстати, тому были и свои основания: притягательная сила идей социализма и всеобщего братства оказывала свое влияние на народы земли, пример страны победившего социализма внушал надежды .

Пройдет совсем немного времени, и эти надежды еще более укрепятся в связи с тем, что именно со страной Октября мир свяжет и свои надежды на освобождение от фашизма, на спасение от его идей и практических воплощений .

Но самое важное в этом стихотворении все-таки другое - рассказ о своем поколении, о том, «как жили мы», о том, что «мы были всяким и, любыми» и нас не надо придумывать хорош ими, прикрашивать и припудривать - нас надо видеть такими, какими мы были на самом деле, со своими радостями и победами, ошибками и заблуждениями, плохими песнями, которые мы сложили впопыхах и т.д .

Прав А.

Л еонтьев, утверждаю щ ий: «Ф илософия целого поколения с его ю нош еской ром антикой, страстью, к ат е ­ горичностью, непримиримостью выражена в последних строках стихотворения Павки «Гроза»:

Я с детства не любил овал, Я с детства угол рисовал!»

Судьба целого поколения и предчувствие трагичности этой судьбы стало для Павла Когана главной темой. Говорит он об этом как романтик (не только в «Бригантине»), но его романтика не отрывается от жизни, она питается высотой чувств и помыслов поколения, высотой его нравственного идеала (пусть иногда и ложно понятого). Это была романтика не ура-патриотов, со звоном литавр и победными фанфарами, а романтика обостренного чувства тревоги, романтика утверждения своего трагического места в тревожном времени .

А. Леонтьев в воспоминаниях о Павле Когане замечает:

«Предстоящую войну Павел, в отличие от некоторых известных тогда поэтов, не рисовал в радужных красках. Не писал о малой крови и скорой победе. Он ненавидел сладкий сироп. Он твердо знал, что мы победим. Но он знал и другое: будет пролито много крови и многие не вернутся...»

Это не была тема жертвенности. Нет, это были раздумья, полные суровой романтики, невыразимой горечи и правды, правды «без прикрас» .

В декабре 1940 года Павел Коган написал:

Мы, лобастые мальчики невиданной революции .

В десять лет мечтатели, В четырнадцать - поэты и урки, В двадцать пять - внесенные в смертные реляции .

Мое поколение это зубы сожми и работай, Мое поколение это пулю прими и рухни .

И сегодняшнему читателю, видимо, нужна мысль о единой судьбе целых поколений, каждому из которых выпадают «свои участи», свои испытания, но и своя романтика. Для Когана и его поколения эта романтика отталкивалась от слепой жестокости эпохи, ненависти к пассивному непротивленчеству, равнодушию к чужой беде. Они были уверены: без боя зло не сломить.

И готовились к бою:

Нам лечь, где лечь, И там не встать, где лечь .

И, задохнувшись «Интернационалом», Упасть лицом на высохшие травы .

И уж не встать и не попасть в анналы, И даже близким славы не сыскать .

Апрель 1941 Поэт Давид Самойлов написал о Павле Когане: «Его поэзия начиналась с преодоления условно-романтического строя ранних стихов, в которых атрибуты «гриновской» романтики стесняли проявление его сильного политического темперамента. Он подходил вплотную к реализму чувств» .

Вопросы и задания

1. Свидетельствует ли, на ваш взгляд, стихотворение П. Когана «Бригантина» о том, что он не любил людей «промежуточных»? Если да, подтвердите это обращением к тексту .

2. Каким вы увидели портрет поколения П. Когана в его «Лирическом отступлении»? Как вы думаете, что главное, определяющее в облике этого поколения хотел донести до потомков поэт?

3. Поэт С. Куняев пишет, что Коган ставит лихорадочную экспансивную сверхзадачу, мечтая «о земнешарной республике Советов». Надо было быть очень большим романтиком, чтобы ставить себе столь фантастические цели, не имеющие ничего общего с ходом реальной истории». Как вы понимаете эти слова поэта? Можете вы с ним согласиться? Обоснуйте свое мнение .

4. Как вы поняли признание П. Когана о том, что он «с детства не любил овал...»? Как по-вашему, хорошо это или плохо? Каким образом такая «нелюбовь» отразилась в творчестве и судьбе поэта?

*** «Он был труженик. С самого раннего детства гнул спину над стихами. Написал десятки тысяч строк по-русски и по-украински .

Оба языка знал одинаково хорошо. Переводил стихи с нескольких языков... Постоянно прирабатывал то на стройке, то на вокзале - на разгрузке высоко ценимых им арбузов и помидоров. Учительствовал в школе, консультировал в издательстве... Мне пришлось жить с ним в одной комнате общежития. Свидетельствую, что единственным видом им ущ ества, которы м Миша дорож ил, была толстая бухгалтерская книга, куда записывались стихи. Кроме того, была рубашка с васильками на вороте, тощее пальтецо, скудная еда и любимая ежедневная четырнадцатичасовая работа», - пишет о Михаиле Кульчицком поэт Борис Слуцкий .

Михаил Валентинович Кульчицкий родился в 1919 году на Украине в г. Харькове. После десятилетки работал плотником, чертеж ником на тракторном заводе, учился в Х арьковском университете, затем перевелся на второй курс Литературного института им. Горького. С первых дней войны Кульчицкий в армии .

После окончания пулеметно-минометного училища его направ­ ляют на Сталинградский фронт, где он и погиб 19 января 1943 года .

В довоенных стихах Михаила Кульчицкого война предстает в условно-книжном, романтическом виде, как явление, достойное балладного повествования. В этой поэзии выстроена четкая смысловая линия: поэт - солдат - рабочий, - неразрывное, единое целое. И здесь же - высокая нравственная убежденность в том, каким надо быть в современном мире, презрение к трусости, равнодушию, к неумению.

Примеры для подражания Кульчицкий, как и другие поэты его поколения, искал в недавней истории, в романтике революции и гражданской войны:

Самое страшное в мире Это быть успокоенным .

Славлю Котовского разум, Который за час перед казнью Тело свое граненое Японской гимнастикой мучил .

Самое страшное в мире Это быть успокоенным .

Славлю мальчишек смелых, Которые в чужом городе Пишут поэмы под утро, Запивая водой ломозубой, Закусывая синим дымом .

Самое страшное в мире Это быть успокоенным .

Славлю солдат революции, Мечтающих над строфою, Распиливающих деревья, Падающих на пулемет!

В этом еще много риторики, может быть, книжного пафоса, но эти стихи подкупают своей искренностью, высоким накалом, они живут духом романтики. Для поэтики Кульчицкого дух романтики проявляется прежде всего в образной системе, для которой характерны повышенная гиперболичность, неожиданность метафор .

Как, например, в стихотворении 1940 года «О войне»:

В небо вкололась черная заросль,

Вспорола белой жести бока:

Небо лилось и не выливалось, Как банка сгущенного молока .

А под белым небом, под белым снегом, Под черной землей, в саперной норе, Где пахнет мраком, железом и хлебом, Люди в сиянии фонарей .

(Они не святые, если безбожники), Когда в цепи перед дотом лежат, Банка неба, без бога порожняя, Вмораживается им во взгляд .

Граната шалая и пуля шальная .

И когда прижимаемся, «мимо» - моля, Нас отталкивает в огонь посылая, Наша черная, как хлеб, земля .

Война не только смерть .

И черный цвет этих строк не увидишь ты .

Сердце, как ритм эшелонов упорных:

При жизни, может, сквозь Судан, Калифорнию Дойдет до океанской, последней черты .

Однако дело было не только в повышенной гиперболичности и неожиданности метафор, умении увидеть, как небо «лилось и не выливалось», похожее на банку сгущенного молока, умении рассказать о настроении людей, лежащих в цепи перед дотом, об их психологическом состоянии одним ярким образом: «банка неба», которая «вмораживается им во взгляд»... Дело еще и в том, что юношеский, броский максимализм стиля (иногда он кажется риторичным, а иногда и на самом деле впадает в риторику) был результатом, порождением активно-романтического восприятия своего времени, истории своей страны, в которой не замечалось или не хотелось замечать мрачного и трагического, преступного и лживого. Поразительно, но именно это «нежелание заметить»

сочетается у Кульчицкого, как и у многих его современников, с бескомпромиссностью и беспощадностью требований к жизни, к людям и прежде всего - к себе .

Эта требовательность заставляла даже в буднях видеть и находить примеры того времени, которое не позволяет «быть успокоенным», в буднях, в которых все время слышатся отзвуки будущего боя .

Стихотворение 1939 года так и называется - «Будни»:

Мы стоим с тобою у окна, Смотрим мы на город предрассветный .

Улица в снегу, как сон, мутна, Но в снегу мы видим взгляд ответный .

–  –  –

Война внесет существенные поправки и в тему, и в ее тональность. Риторика красивых, придуманных слов о войне уйдет, придет понимание того, что «война... совсем не фейерверк» .

Проверка жизнью отсеет ходульность и выспренность, книжность прежней «поэтической войны»:

Я вижу красивых вихрастых парней, Что чехвостят казенных писак .

Наверно кормильцы окопных вшей Интендантов честили так .

–  –  –

Однако вы не могли не заметить того, как сохраняется м етаф орическая яркость, неожиданность гипербол в поэзии Кульчицкого, когда «кормильцы окопных вшей» готовы вбить в жерла орудий свои ордена, «коль снарядов окончится лязг», а стихи «прокламацией стать и свистеть, как свинец из винта». Война еще красива, но уже своей «немирной» красотой, слова о ней еще сильны и романтичны, но в этих словах угадывается реальная действительность, реальная война .

П оследнее из дошедших до нас стихотворений Михаила Кульчицкого датировано 26 декабря 1942 года. Оно состоит из двух противопоставленных друг другу частей.

Если первая - это то, какой была «довоенная война» в стихах поэта, то вторая - это война реальная, сегодняшняя:

Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!

Что? Пули в каску безопасней капель?

И всадники проносятся со свистом Вертящихся пропеллерами сабель .

–  –  –

Марш!

И глина в чавкающем топоте До мозга костей промерзших ног Наворачивается на чоботы Весом хлеба в месячный паек .

На бойцах и пуговицы вроде Чешуи тяжелых орденов .

Не до ордена .

Была бы Родина С ежедневными Бородино .

Первые две строфы этого стихотворения чуть иронично, в пародийных тонах говорят о собственных прежних, условно­ романтических приемах изображения. Но это и прощание с такими приемами. В стихотворении четко существуют два времени: тогда и теперь («мечтатель, фантазер, лентяй-завистник...» и «война ж совсем не фейерверк, а просто - трудная работа»). Для того, чтобы прийти к этому земному выводу, надо было его пережить. Придумать такого нельзя. И «трудная работа», и сравнение глины с месячным пайком хлеба, и образно обозначенное действие: «скользит по пахоте пехота». Вслушайтесь в то, как звучит эта строка. После «скользящего», неустойчивого сочетания «л» и «з» глухое «п» самим своим звучанием передает напряженность, трудность движения вверх черной от пота солдатской массы .

И ордена снова есть - на них похожи пуговицы бойцов, однако настоящая война отодвигает их на второй план.

На первом мысль:

Была бы Родина С ежедневными Бородино .

Так на первый план выходит не кровь и страдания войны, а безобразная простота ее, простота чернорабочего подвига людей .

Вопросы и задания

1. Что вас более всего поразило в довоенной лирике М. Кульчицкого?

Есть ли в его ранних стихах то, что вам особенно понравилось, запомнилось?

2. Как вы поняли мысль М. Кульчицкого о том, что «самое страшное в мире - это быть успокоенным»? Убедительны ли, на ваш взгляд, примеры, иллюстрирующие мысль поэта о человеческой «неуспокоенности»?

3. Вы согласны с тем, что для раннего Кульчицкого характерна «повышенная гиперболичность, неожиданность метафор» поэтического языка? Если да, покажите это на примерах .

4. Заметили ли вы разницу между тем, что писал поэт в довоенные годы, и тем, что во время войны? Если да, то в чем она, на ваш взгляд? Изменится ли ваш ответ на вопрос, если в нем заменить «что» на «как»? Если да, то в чем это изменение будет конкретно выражено?

5. Какие черты или характеристики войны в поэзии М. Кульчицкого вас более всего поразили? С чем, на ваш взгляд, это связано?

*** «Был октябрь 1941 года, - вспоминает поэт Борис Слуцкий, один из самых тяжелых для Москвы дней октября -16 или 17 число .

Немцы наступали где-то у М ожайска. Их еще не удавалось остановить... Каждый час тысячи людей уходили на запад, на юго-запад, на северо-запад - на фронт. Другие тысячи уходили и уезжали на восток, в эвакуацию. Вот в такой день на улице Герцена я и встретил в последний раз в жизни Колю Майорова. Какой он был тогда - помню: хмурый, лобастый, неторопливый, с медленной доброй усмешкой на губах. «А я вот иду в военкомат, записываться в армию» .

Еще один современник, близко знавший поэта, вспоминал: «Он легко возбуждался, весь розовел. Он не щадил чужого самолюбия и в оценках поэзии бывал резко определенен» (Д.Данин) .

Н иколай П етрович М айоров родился в 1919 году в г. Иванове. Учился на историческом факультете Московского университета, посещал поэтический семинар в Литературном институте им. Горького. Первые стихи Николай Майоров опубли­ ковал в университетской многотиражке .

Летом 1941 года он рыл противотанковые рвы на подступах к Москве, а осенью того же года был зачислен в действующую армию .

Николай Майоров погиб 8 февраля 1942 года на Смоленщине .

Еще один поэт (из многих), не вернувшийся с войны. Еще один сын эпохи, разделивший с ней идеалы и иллюзии. И в его стихах звучит тревога, которая вызвана не только ожиданием войны, замахнувшейся на целое поколение, но и тревога, продиктованная мыслью, что это поколение может не состояться, «отяжелеть», утратить «сан человечий».

Эта тревога обостренным чувством звучит в стихотворении «Предчувствие» (1939):

–  –  –

Тема «Мое поколение и Человек» - ведущая для Николая Майорова. В судьбе своего поколения он видел разные, как мы уже отметили, опасности. Именно его поэзия свидетельствует о том, к ак непросто, в напряж енны х исканиях склады вался идейно-нравственный облик поколения, выигравшего войну. Это сейчас мы их уже «выдумали мудрых», не сомневаю щ ихся, целенаправленных, готовых к борьбе за идеалы отцов, ставших их идеалами. Однако «пробивающаяся» к нам, в наше время поэзия фронтового поколения свидетельствует о том, каких усилий стоило этим людям, рожденным с прекрасными, чистыми душами, ненавидящим страдание и насилие, - каких усилий стоило им подавлять в себе на время борьбы чувства светлые, нежные .

Оказывается, они учились беспощадности и ненависти к врагу, часто «наступая на горло собственной песне». Не случайно кумиром и п о эти ч ески м учителем этого поколения был Владимир М аяковский. Учились не без боли, не без сомнений, но, не научившись, нельзя было победить.

Посмотрите, как откровенно и искренно размышляет над этим Николай Майоров, делясь и сегодня с нами своими сомнениями в стихотворении 1940 года:

–  –  –

А ныне вновь война и порох Вошли в большие города, И стала нужной кровь, которой Мы так боялись в те года .

П околение М айорова, К ульчицкого, К огана, Гудзенко, Алтаузена, Уткина... Необходимо было пройти через страшное через «нужную» кровь. В стихах, подобных приведенному, романтика книжная уже в довоенные годы проверялась жизнью, сравнивалась с нею, проверялась человечностью. Может быть, эта линия развития молодых поэтов является самой важной .

Николай Майоров был уверен, что через кровь и порох, через испытания и страдания должно пройти его поколение, чтобы «одеть в плоть слово «Человек». Примечательно, что поэт очень просто и часто незаметно переходит от местоимения «я» к «мы» - для него они единое целое, поэтому «я» буду там, где будем «мы», и «я» буду делать то, что будем делать «мы». Сейчас вы будете читать большое стихотворение Николая Майорова, так и озаглавленное - «Мы» .

Эпиграфом к нему поэт взял слова Владимира Маяковского ' «Это время трудновато для пера». Читая его, обратите внимание на указанную нами особенность, отметьте для себя, как и где поэт переходит от «я» к «мы» .

–  –  –

Мир, как окно, для воздуха распахнут, Он нами пройден, пройден до конца, И хорошо, что руки наши пахнут Угрюмой песней верного свинца .

И как бы ни давили память годы, Нас не забудут потому вовек, Что, всей планете делая погоду, Мы в плоть одели слово «Человек»!

Много сказал поэт в своем «трудноватом для пера» времени, о своем поколении, обозначенном емко - «мы». Есть в голосе этого поколения и «звучание металла», и «железом обозначенные следы».. .

Но люди этого поколения могли и в женщину влюбляться не спеша, успели заметить светлый лоб оставленной жены, помнили свою вину перед нею, которую оставили, уходя в бой, «не оглянувшись даже сгоряча». В том, что разгорор идет именно о бое, сомневаться не приходится хотя бы потому, что «руки наши пахнут угрюмой песней верного свинца» .

Перед нами снова облик поколения, которое многое просто не успело сделать («ушли не долюбив, не докурив последней папиросы »), а может быть, и понять.

Зато поняли другое:

необходимость жить, «не тратя лишних слов», занимаясь насущными делами своего времени .

Интересная закономерность. Выросло новое поколение русских поэтов, которые уже имели слабое представление о творчестве того же Николая Гумилева, чьи стихи и имя находились под запретом .

Но посмотрите, как близки его «Капитаны» («На полярных морях и на южных, по изгибам зеленых зыбей...») или «Я и Вы» («Да, я знаю, я Вам не пара, я пришел из иной страны...») не только по ощущению и настроению жизни стихам Николая Майорова или Павла Когана, но и по своей поэтической стилистике. Может быть, само время, переломное, грозовое и предгрозовое, подсказало поэтам слова, ритм, стиль для того, чтобы рассказать о времени и о себе, чтобы обосновать необходимость, насущную потребность эпохи в сильных, мужественных людях, вернее, целого поколения сильных и мужественных людей, готовых погибнуть в этом грозном времени. Ведь и Николай Гумилев предсказал не однажды свою гибель не «при нотариусе и враче», предсказал свой «недолгий и горький век».. .

И еще одно стихотворение Николая Майорова, даты под которым нет:

*** Нам не дано спокойно сгнить в могиле Лежать навытяжку и приоткрыв гробы, Мы слышим гром предутренней пальбы, Призыв охрипшей полковой трубы С больших дорог, которыми ходили .

–  –  –

Вопросы и задания

1. Каким предстает поколение довоенных лет в стихах Николая Майорова?

Как представляет судьбу этого поколения поэт?

2. Как вы думаете, какова главная мысль или боль стихотворения «Тогда была весна. И рядом...»? О каких настроениях, размышлениях свидетельствует, на ваш взгляд, это стихотворение?

3. Как вы думаете, совместимы ли кровь, порох, смерть со стремлением в плоть одеть слово «Человек», как об этом пишет Н. Майоров в стихотворении «Мы»? Поразмышляйте на эту тему .

4. Не является ли уже само заглавие стихотворения «Мы» попыткой спрятаться за все свое поколение, разделить все на всех, не заботясь об отдельной личности, не выделяя ее? Обоснуйте свой ответ .

5. Можете вы согласиться с мыслью о близости поэзии Н. Гумилева и Н. Майорова ? Не показалась ли вам такая связь натянутой, придуманной?

Обоснуйте свой ответ обращением к указанным стихам обоих поэтов .

6. Как вы поняли смысл стихотворения, которым заканчивается рассказ о Майорове?

*** П оэт П авел А нтокольский писал: «Его ранние, вернее, предранние стихи пронизаны токами Пастернака и Хлебникова, они характерны для целого поколения наш ей поэтической молодежи... Книжная премудрость ИФЛИ ни в чем ему не повредила и не могла повредить. Наоборот, она воспитала остроту его восприятия, его зрячесть и чуткость... Совершенно незачем представлять этого поэта (впрочем, так же, как и всякого другого) случайно выросшим под той или иной осиной на развилке фронтовых дорог» .

Эти слова о поэте Семене Гудзенко .

Семен Петрович Гудзенко родился 5 марта 1922 года в Киеве (при рождении ему было дано итальянское имя Сарио, а Семен - имя поэтическое, взятое им в годы войны) .

По воспоминаниям матери, уже в 5-6 лет будущий поэт умел рифмовать двух-трехстишия - маленькие сказочки, в 15-летнем возрасте за стихи, написанные к столетию со дня смерти Пушкина, был награжден ежемесячной школьной стипендией и ежегодной путевкой в «Артек» до окончания средней школы, а через два года снова победа на конкурсе и еще одна стипендия. В том же, 1939 году Семен Гудзенко поступил в ИФЛИ .

Ранние стихи поэта свидетельствуют о формировании своего почерка, главное в котором - это стремление обязательно выразить, пропустить воспринимаемое через себя, через собственное состояние души. А душа поэта далека от гармонии, ей более известны изломы и противоречия, она томится в серости будней. Юного Гудзенко занимает проблема художника в своем времени, он ищет и находит дорогие ему имена в поэзии: «Дума о великом Кобзаре», «О Б л о ке, о цы ганах, о судьбе», «Х лебников в П ерсии», «Багрицкому», «Маяковский в Киеве» - характерные названия стихов этого периода .

Возникает и свое понимание места поэта в современном мире, как, например, в стихотворении «Поэты» (1940):

Ушли из дома, не доев, Не дописав последних строчек, Своим любимым надоев, Себя сомненьем заморочив .

А вслед глаза уверенных людей, Предельно скучные, с куриной перепонкой .

Им, словно окнам в дымчатой слюде, Не дребезжать от грома звонко .

И мы идем, певцы и балагуры, Стихи гремят на разных языках .

Поют слепые о глазах, Перебирая лад бандуры .

А если нам в любви не повезло, Нас, видно, бог с рождения отметил .

Но мы давно постигли мудрость слов, Оттенки слова: ветр и ветер .

Лирический герой Семена Гудзенко любит жизнь в самых разных ее проявлениях, он отстаивает мысль о поэте, человеке как сыне своей земли, своей страны, своего времени.Он может радоваться жизни, пить на площадях «холодные московские рассветы», увлекаться, влюбляться, удивляться девичьему смеху или грусти .

Однако во всем этом, казалось бы, безмятежном и радостном, нет-нет да и прозвучит что-то грозное, военное:

–  –  –

Быть под началом у старшин хотя бы треть пути, потом могу я с тех вершин в поэзию сойти .

Публиковавшиеся в армейской печати стихи, особенно первого фронтового периода, очень публицистичны, они словно наполнены энергией боев и атак, и нередко заканчиваются прямыми призывами:

«Вперед! В бой!» Поэт очень быстро ушел от рифмованных лозунгов, стихи стали более лиричными, выразительными и в то же время камерными. В них есть лирический герой со своим лицом, своей судьбой - не только воин, но прежде всего человек, пусть и мальчиш еского возраста, но мужающий на войне. У этого лирического героя есть одна особенность: он в размышлениях о войне и своем месте, своей судьбе в ней часто и органично переходит от «я» к «мы» (как вы знаете, это не редкость в поэзии военного поколения) .

ПЕРЕД АТАКОЙ

Когда на смерть идут - поют, а перед этим можно плакать .

Ведь самый страшный час в бою час ожидания атаки .

Снег минами изрыт вокруг и почернел от пыли минной .

Разрыв и умирает друг .

И, значит, смерть проходит мимо .

Сейчас настанет мой черед .

За мной одним идет охота .

Будь проклят сорок первый год ты, вмерзшая в снега пехота .

Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины .

Разрыв и лейтенант хрипит .

И смерть опять проходит мимо .

Но мы уже не в силах ждать .

И нас ведет через траншеи окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи .

Бой был коротким. А потом глушили водку ледяную, и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую .

Октябрь 1942 Романтика высоких чувств, суровые неприглядные подробности фронтовой жизни у Семена Гудзенко не просто стоят рядом, - они единое целое. Отсюда сочетание таких несочетаемых, на первый взгляд, несовместимых в пределах одной эстетической системы, а тем более одного произведения, образов, как в начале и в конце стихотворения «Перед атакой». Первую строфу все современники приняли, увидели в ней интересную традицию русской поэзии, а вторая покоробила многих. Некоторые критики увидели в последних строчках искусственность, литературность, вымученность, даже «игру» с материалом, с темой, которая «не терпит такого с собой обращения».. .

П авел А н токольский защ ищ ал п оэта, счи тая, что это мужественное видение войны, как она есть, таких поэтов надо защищать, считал он, «от разного рода снобов и ханжей» .

Это стихотворение показывает, что чужой поэтический опыт не был чужд Семену Гудзенко, он скрещивался с лично пережитым. И результаты такого скрещ ивания были весьма интересными .

Вспомните стихотворение В. Хлебникова, в котором есть такая строка: «Когда умирают кони - плачут». У С. Гудзенко: «Когда на смерть идут - поют. А перед этим можно плакать». Традиция здесь несомненна, но образ Хлебникова не просто использован и переосм ы слен, он оспорен. Это не только заим ствование хлебниковского, но и гудзенковское отталкивание, которое было обусловлено жизненным фронтовым опытом .

Сохранилась такая запись самого Гудзенко: «Хлебников написал: «Когда умирают люди1 - плачут». Я бы плакал, но не умею. Мы не учились этому тяжелому, вернее, трудному ремеслу плакать». Можно сказать, что здесь мы имеем дело с тем, как литературный первоисточник получает жизненное переосмысление .

Чужой, более ранний художественный образ переосмысляется мыслью, рожденной опытом другого поколения .

Нельзя не заметить того, как «за мной одним идет охота», «мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины» - это и есть «самый страшный час в бою». Но наступает момент, когда «мы уже не в силах ждать», «нас ведет через траншеи окоченевшая вражда» .

Очень точный психологический рисунок! Ожидающие атаку остаются один на один со своим «я» и со смертью, с летящими только в меня 1 Неточно. У Хлебникова - кони .

минами, а люди, идущие в атаку, сразу чувствуют общность - «мы», они и победить в атаке могут только в том случае, если забудут о своем «я». И в конце, уже после атаки, я снова остаюсь один на один со своей совестью, только я могу оценить и оправдать совершенное, в том числе и чужую кровь. И очищаться от нее (в том числе и буквально) могу только я сам .

Вот уж, действительно, «война ж совсем не фейерверк». Война Семена Гудзенко может даже «покоробить» своей неприглядной натуралистичностью и простотой безобразия, что, кстати сказать, и происходило даже с современниками поэта. Но это была именно война, а не «военные картинки» или «военные сказки», где, оказывается, была и кровь, и боязнь смерти, и мужество, и водка ледяная после атаки... Илья Эренбург, рецензируя книгу Семена Гудзенко «Однополчане» (1944), в которую вошло и стихотворение «Перед атакой», писал: «Война в стихах Гудзенко - это не эффектные полотна баталистов, не условная романтика в духе Киплинга и не парад, - это грозное суровое дело, где много крови, много жестокого, где человек находит в себе залежи высоких чувств: верности, любви, самоотверженья...»

Поэт стремился к максимальной самоотдаче, к тому, чтобы всегда быть на переднем крае жизни. Он вплоть до тяжелого ранения, исключавшего его участие в боях, не соглашался переходить из боевой части в редакцию газеты. Современники, знавшие его в эти годы, вспоминают, что он всегда был в движении, а движение всегд а было н ап равл ен о в одну сторон у, н езави си м о от обстоятельств, - на передний край: «Он был непоседлив - и профессионально, как хороший журналист, и душевно, потому что преодоление пространств, все новые и новые края и климаты ему были нужны, как воздух и хлеб вдохновения, - пишет Павел Антокольский. - Если на карте Советского Союза поставить флажки в тех местах, где он побывал, это будет поучительная картина размаха и душевной экспансии. Это и будет его короткая и яркая биография» .

У Семена Гудзенко в одном стихотворении есть такие строки:

–  –  –

В записных книжках Семена Гудзенко собрано много эпизодов, фактов фронтовой жизни. Многие из них стали потом стихами, выросшими из жизненной подробности, сценки, раздумья. Иногда сделанные для себя «моментальные фотографии» событий не находят прямого выхода в поэзию, но все равно интересны и примечательны и как свидетельство неиссякаемого художественного любопытства, наблюдательности, зоркости поэта, и как показатель того, что прежде всего волновало поэта в жизни, что он замечал в этой жизни в первую очередь, на что более всего реагировали его слух и зрение.

Приведем всего две таких записи:

«Танкисты первыми врываются в город. Один танк идет к цветочному магазину. Ребята берут огромные венки свежих цветов .

Ведь кто-нибудь погибнет. Через час бой» .

«Солдат вернулся в Киев. У него жил немец на квартире. Убил его мать. Ограбил. Случайно нашел конверт с его берлинским адресом. Это было в 1943 году. В 1945-м он пришел в Берлин и нашел дом этого немца. Здесь он увидел свой костюм, присланный в посылке. Немец уже давно был убит... Его вдова, когда узнала, кто этот пехотинец, смертельно побледнела. Солдатне стал брать своего костюма. Он только на дверях написал: «Сюда приходила месть из Киева, с ул. Чкалова, из дома № 18». Наутро вдова сбежала в деревню. Солдат решил поселиться здесь с друзьями. В шкафах он нашел много знакомых вещей, и это ему напомнило мать, дом, Киев» .

Из таких записей рождались стихи, вобравшие в себя опыт многих и многих участников войны. Иногда создается даже некое ощущение многоголосия в стихах Гудзенко, даже в очень небольших .

Однако это мнимое многоголосие: человек на войне мог увидеть столько, сколько не дано увидеть за несколько жизней в мирных условиях.

К ак, н ап ри м ер, в небольш ом сти хотворении «Г арм он и к а», где нас снова подкуп ает к о н к р етн о с ть, непридуманность реалий и черт военных будней, снова - простота безобразия, свершающегося ежедневно:

–  –  –

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели .

Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом чисты .

На живых порыжели от крови и глины шинели, на могилах у мертвых расцвели голубые цветы .

Расцвели и опали... Проходит четвертая осень .

Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят .

Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел, нам досталась на долю нелегкая участь солдат .

У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя только сила и юность. А когда возвратимся с войны, все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое, что отцами-солдатами будут гордиться сыны .

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?

Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?

Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется, у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен .

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели .

Кто в атаку ходил, кто делился последним куском, тот поймет эту правду, - она к нам в окопы и щели приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском .

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают эту взятую с боем, суровую правду солдат .

И твои костыли, и смертельная рана сквозная, и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат.. .

Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели, подымались в атаку и рвали над Бугом мосты .

...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели .

Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты .

А когда мы вернемся - а мы возвратимся с победой, все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы, пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду, чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы .

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям, матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя .

Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем все долюбим, ровесник, и ремесла найдем для себя .

Признание: «Нас не надо жалеть, ведь и мы никого б не жалели»

мож ет показаться демонстративны м, вызываю щ им, но для сверстников поэта - это была суровая норма войны. Гудзенко имел право на такие слова так же, как имел право сказать о себе и о своих одногодках: «Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом чисты...», а потом почти повториться, но усилить: «Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты». Такова реальность - в его время быть чистым перед комбатом - означало быть чистым перед родиной .

И поэт Семен Гудзенко понял это разумом и принял душой .

Вопросы и задания

1. Какой облик поэта рисует С. Гудзенко в стихотворении «Поэт»? Что самое важное, главное выделяет он в этом облике? Разве существует какая-то принципиальная разница между словами «ветр и ветер»? Нет ли в этой мысли чего-то надуманного, внешне впечатляющего, но неглубокого? Пораз­ мышляйте на эту тему,

2. Чем стала для поэта война, если судить по стихотворению «Я был пехотой в поле чистом...»? Что рассказал поэт о тех вершинах, с которых можно «в поэзию сойти»?

3. Как вы думаете, принципиальна ли оговорка в записях С. Гудзенко, когда он цитирует В. Хлебникова? Может быть, процитируй он правильно, и спора с предшественником никакого бы не было? Порассуждайте на эту тему .

4. Вас не испугали, не покоробили последние строчки стихотворения «Перед атакой»? Расскажите о своих первых впечатлениях от чтения этого стихотворения .

5. Как показывает С. Гудзенко, что «война... - это грозное суровое дело»

(И. Эренбург)? Покажите справедливость этой мысли на примерах .

6. Узнали ли вы что-то новое о поколении, вступившем в войну 19-20-летними, из стихотворения С. Гудзенко «Мое поколение»? Отличаются ли его представления о своем поколении от того, что вы уже узнали из стихов П. Когана, М. Кульчицкого, Н. Майорова? Может быть, образы, нарисованные этими поэтами, противоречат друг другу? Обоснуйте свой ответ обращением к текстам произведений .

АЛЙМАНПР ТРЙШМНОВИЧ

ТВАРДОВСКИЙ

–  –  –

Из детства, из непролазной загорьевской глуши, из отчего дома, где было семеро детей и где отец Трифон Гордеевич с детства приучал их к земле, к тяжелому крестьянскому труду, и вышел будущий поэт .

Я счастлив тем, что я оттуда, Из той зимы, из той избы, И счастлив тем, что я не чудо Особой, избранной судьбы .

О своем рано определившемся литературном призвании, о первых поэтических опытах Твардовский рассказал в авто­ биографии: «Стихи писать я начал до овладения первоначальной грамотой. Хорошо помню, что первое мое стихотворение, обли­ чающее моих сверстников, разорителей птичьих гнезд, я пытался записать, еще не зная всех букв алфавита и, конечно, не имея понятия о правилах стихосложения. Там не было ни лада, ни ряда ничего от стиха, но я отчетливо помню, что было страстное, горячее до сердцебиения желание всего этого - и лада, и ряда, и музыки желание родить их на свет - и немедленно, - чувство, сопутствующее и доныне всякому новому замыслу» .

С пятнадцати лет молодой селькор-комсомолец начал печатать свои корреспонденции из деревни, лирические и сатирические стихи, к девятнадцати годам уже выделялся своей самобыт­ ностью, к двадцати шести - достиг признания за поэму «Страна Муравия» .

В период сплошной коллективизации хозяйство Твардовских признали кулацким (у них были кузница, новая изба, жеребец), и, хоть жилось нелегко, Трифон Гордеевич, не будучи противником колхоза, записываться в него не спешил .

К раскулаченным не было сочувствия у окружающих (об этом с болью поведает много лет спустя в своей документальной повести «На хуторе Загорье...» Иван Твардовский, брат поэта). Семья Твардовских была выслана на Северный Урал и пережила трагедию тысяч безвинно изгнанных из родных мест семей. Прямо в снег выгрузили из эшелонов несчастных. Вблизи от тайги, в холодных бараках, построенных на скорую руку, в ужасной скученности жили многодетные семьи. Голодали, страдали от болезней, непосильного труда. Страшной была смертность, особенно среди детей и стариков. И если бы не золотые руки Трифона Гордеевича, который то и дело сбегал на заработки, зная, что, вернувшись, будет наказан, семья Твардовских бы не выжила .

Мать очень боялась смерти в чужой, неласковой тайге. Об этом ее страхе, о м атеринской лю бви, отзы вчивости на любую человеческую беду, о ее жизни как части трагедии народа с обнаженной искренностью рассказал поэт в цикле «Памяти матери»

(1965) - в четырех стихотворениях, ставших памятником на ее могилу: «Прощаемся мы с матерями...», «В краю, куда их вывезли гуртом...», «Как не спеша садовники орудуют...», «Ты откуда эту песню...» .

*** В краю, куда их вывезли гуртом, Где ни села вблизи, не то, что города, На севере, тайгою запертом, Всего там было - холода и голода .

Но непременно вспоминала мать, Чуть речь зайдет про все про то, что минуло, Как не хотелось там ей помирать, Уж очень было кладбище немилое .

Кругом леса без края и конца Что видит глаз - глухие, нелюдимые .

А на погосте том - ни деревца, Ни даже тебе прутика единого .

Так-сяк, не в ряд нарытая земля Меж вековыми пнями да корягами, И хоть бы где подальше от жилья, А то - могилки сразу за бараками .

И ей, бывало, виделись во сне Не столько дом и двор со всеми справами .

А взгорок тот в родимой стороне С крестами под березами кудрявыми.. .

Александр Трифонович лишь потому не разделил драматическую судьбу своей семьи, что в это время жил уже самостоятельно в Смоленске. Когда он узнал, что его собираются арестовать как кулацкого сына, он тут же уехал в Москву. И не раз еще, вплоть до последних лет жизни, «кулацкое» происхождение ставилось ему в вину .

Молодой Твардовский верил во всеобщее счастье, в победу колхозного радостного труда над собственническим чувством, в то, что коллективизация - благо, что раскулачивание - справедливый акт. Разве не писали везде, что кулаки - это жестокие эксплуататоры и их нужно ликвидировать как класс? И значит, справедливо революционное насилие? Но тогда почему же, вопреки идеоло­ гическим установкам, так хочется всмотреться в «справное»

хозяйство, в крестьянина-умельца? Вопросы, вопросы... Ответом на них стала поэма «Страна Муравия», в которой в идеализиро­ ванные картины новой, счастливой жизни вкрадывались и ноты драматизма .

Это было время, когда каждый крестьянин неотвратимо должен был сделать выбор, решить, как жить дальше. Так не хотелось отдавать в колхоз свое добро. «Г орька, а все-таки мила»

единоличнику Моргунку его жизнь на своей земле. Здесь ведь не только привязанность к собственности, но и привычные, завещанные предками уклад жизни, Традиции, нравственные ценности .

Труженик, любящий землю, Никита Моргунок отправляется в странствие по Руси в поисках «единоличного счастья» .

Были в «Стране Муравии» строки, выброшенные из первой публикации и восстановленные лишь в последнем прижизненном собрании сочинений, где автор сказал о трагедии крестьянства:

Их не били, не вязали, Не пытали пытками .

Их везли, везли возами С детьми и пожитками .

А кто сам не шел из хаты, Кто кидался в обмороки, Милицейские ребята Выводили под руки .

Спустя тридцать лет после завершения работы над поэмой «Страна Муравия» Твардовский не только не перестал раздумывать о судьбах крестьянства, но вновь вернулся к этой теме, к истории своих сложных отношений с отцом в поэме «По праву памяти» .

О драматизме судьбы Александра Твардовского сказал писатель

Федор Абрамов:

«Твардовский несомненно одна из самых драматических фигур XX века .

Не говорю о том, что раскулачена семья, а он один на свободе .

Не говорю о его отношении к отцу. Тут многое можно оправдать молодостью.. .

А послевоенные годы? Прославленный поэт, а брат в лагерях?

До 53-го года...»

Юрий Трифонов:

«Он говорил, как отец прощался, как его увозили... И в голосе была открытая боль.. .

О чём он плакал? О безвозвратном детстве? О судьбе старика, которого любил? Или о своей собственной судьбе, столь разительно отличной от судьбы отца? С юных лет слава, признание, награды, и все за то, что в талантливых стихах воспел то самое, что сгубило отца» .

Когда настал грозный час испытаний Великой Отечественной войны, Твардовский как военный корреспондент всю войну провел на фронте, иногда на самых тяжелых участках .

Любимое детище военных лет - поэма «Василий Теркин». В условиях суровой зимы на финском фронте создал Твардовский образ героя, которому суждено было стать поистине национальным .

Очень гордился Александр Трифонович высокой оценкой, которую дал поэме И. А.

Бунин:

«...Я (читатель... придирчивый, требовательный) совершенно восхищен его талантом - это поистине редкая книга: какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенный народный, солдатский язы к - ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, т. е. литературно­ пошлого слова» .

Рядом с «Василием Теркиным» - стихи, составившие сборник «Фронтовая хроника», поэма «Дом у дороги» - мужественная повесть о страданиях тех, кто изведал весь ужас фашистского плена .

«Жестокой памяти» войны посвящены многие волнующие стихи .

В записях о финской войне есть воспоминание, которое не оставляло поэта:

«Шли, шли узкой прямой просекой... Наконец, вышли на поляну, большую, открытую, и здесь увидели первых убитых... Налево, головой к лесу, лежал молоденький розовощекий офицер-мальчик...»

А позже это чувство выльется в стихотворение .

–  –  –

Среди большой войны жестокой, С чего - ума не приложу, Мне жалко той судьбы далекой, Как будто мертвый, одинокий, Как будто это я лежу, Примерзший, маленький, убитый На той войне незнаменитой, Забытый, маленький, лежу .

Боль и горечь этого воспоминания пройдет через многие стихи Твардовского .

Замысел одного из них, может быть, самого пронзительного, звучащего как реквием, родился во время поездки поэта осенью 1942 года на позицию под Ржев:

«Впечатления этой поездки были за всю войну из самых удру­ чающих и горьких до физической боли в сердце. Бои шли тяжелые, потери были очень большие» .

Это скорбный монолог навсегда оставшегося на поле сражения безвестного солдата. «Ни петлички, ни лычки» с его гимнастерки, ни даже праха, ни бугорка, ни могилки там, «куда на поминки даже мать не придет», - ничего не осталось от убитого взрывом солдата, полное небытие. И звучит лишь голос - страстное обращение м ертвого к ж ивы м, завещ ание вы стоять, победи ть, быть счастливыми .

Сознание невольной вины выжившего перед погибшими всю жизнь будоражит, заставляет страдать, помнить об утратах, не прощать их ни себе, ни кому бы то ни было. Незатухающая боль, затаенные раздумья - это всегда вопрос, на который не дать ответа .

Это подступающие к горлу слезы. Это трижды, как удары поминального колокола, повторенное - «все же».

Это сходящая на шепот строка:

Я знаю, никакой моей вины В том, что другие не пришли с войны, В том, что они - кто старше, кто моложе Остались там, и не о том же речь, Что я их мог, но не сумел сберечь, Речь не о том, но все же, все же, все же.. .

В 50-е годы Твардовский работает над поэмой « З а далью даль».

Совершая путешествие во времени и в пространстве, поэт р а зг о в а р и в а е т со своим чи тател ем, откры вая п еред ним исторические и географические дали: вспоминает бедную кузницу отца, говорит о «ранней горечи и боли» (30-е годы), едет «по следам войны» (40-е годы), встретившись в пути с только что реабили­ тированным другом детства, повествует о мучительной человеческой судьбе:

И дружбы долг, и честь, и совесть Велит мне в книгу занести Одной судьбы особой повесть, Что сердцу стала на пути.. .

Твардовский мучительно переживал свое разочарование в Сталине, ведь он верил вождю, посвящал ему стихи. Но, узнав правду, сумел, по выражению Ю. Нагибина, «наступить на свое «вчерашнее сердце». Его последующая жизнь и работа в «Новом мире» была искуплением» .

Обстановка после разоблачения культа личности Сталина, отказ от преступлений и догм сталинщины способствовали развитию сатиры. Поэма «Теркин на том свете» (1954-1963), как объяснил автор, нужна была не как продолжение темы военных лет, а «для решения особых задач сатирико-публицистического жанра». Читая поэму, вы, конечно, увидите вместе с жизнелюбом и острословом Теркиным наиболее уязвимые места и сегодняшней бюрократии, которую так долго и безуспешно пытаются похоронить .

В этой поэме-сказке с остроумным гротескно-фантастическим сюжетом сатира соседствует с философией, ирония - с лирикой .

Как же случилось, что «в расцвете лет, в самой доброй силе»

прибыл Теркин «на тот свет»? Оказывается, тяжело раненный, в беспамятстве (здесь сюжетная связь с главой «Смерть и воин» из поэмы «Василий Теркин»), солдат попадает в мертвое царство .

Главные люди здесь - «номенклатура», бюрократы. Они горды своей «Системой». Это разветвленная «Сеть»: «Гробгазета», «поту­ сторонние» и «прахнауки», своя цензура, «Особый отдел», который может неугодных отправить в штрафбат, «Стол проверки» - с папками, сейфами, нишами, картотеками, «особые пропуска» и мрачные двери .

«На том свете» - свои проблемы:

Дураков - хоть пруд пруди, Да каких еще набитых Что в Системе, что в Сети .

Канцелярских работников так много, что встает проблема их сокращения, но вся загвоздка для здешних бюрократов в том, что сокращение штатов неизбежно повлечет, по их мнению, создание новых штатных единиц:

Чтоб убавить этот штат, Нужен штат особый .

«На том свете», понятно, не обойтись без знакомства, без протекции. Разумеется, предусмотрены привилегии для «загробактива». И совсем уж невозможно без показухи в этом мире двоедушия:

Обозначено в меню, А в натуре нету .

Еще один порок «Системы» - шпиономания и доносительство .

Теркин вызывает недоверие у одного загробактивиста, когда-то фронтового приятеля Василия, а теперь почувствовавшего, что его бывший сослуживец еще не вполне мертвый, и решившего доложить об этом по инстанции:

Но о том, что хочешь жить, Дружба, знаешь, дружбой, Я обязан доложить.. .

Конечно же, человек нравственно здоровый, оптимист по натуре, Теркин видит, как бюрократы отфутболивают посетителей из одного кабинета в другой, как сильны в стране смерти бюрократическая волокита, заседательная суетня, власть директивы и всегдашние поиски врагов .

Василий Теркин откровенно рвется из преисподней в жизнь .

Ему ненавистны мертвечина, ложь, чинопочитание, косность, бездуховность, безликость, всеобщее единомыслие:

о На том свете жалоб нет, Все у нас довольны .

Всем этим порокам, действительно, место лишь «на том свете», и приключения солдата, вырвавшегося из когтистых лап Смерти, заканчиваются его возвращением в мир живых .

В поэме - традиционный народный язык с его пословицами и поговорками: «Мол, не сразу и М осква,//Ч то же вы хотите?»;

«Снявши голову, кудрей//Н е жалеть, известно»; «Без труда, как го во р и тся//Д аж е рыбку из пруда...»; «Хлеб-соль еш ь,//А правду режь»; «Здесь ни холодно, ни жарко...»; «Тень на наш плетень»;

«Дураков - хоть пруд пруди,//Д а каких еще набитых...» .

Сатирический эф ф ект создают многочисленные канцелярские штампы, юмористически переосмысленные: «потому - от коллектива оторвался»; «от ущерба и упадка прямо к мельнице врага»; «Там у них устои ш атки,//Здесь фундамент нерушим»; «Наш тот свет в загробном мире//Лучший и передовой»; «Строевая подготовка//Н е на той уж высоте...»; Теркин говорит о своем деде, что он «не работал над собой», «уклонялся», «не рос уже нисколько, укорачивался дед» .

В стихотворениях 60-х годов Твардовский выступает против карьеристов, болтунов, догматиков, доносчиков, потребителей, приспособленцев, ставших характерными фигурами эпохи застоя .

*** В самый угол шалаша, Где остывшая солома, Забирается душа, Чтоб одной побыть ей дома .

Отдышаться от затей И обязанностей ложных, От пустых речей, статей И хлопот пустопорожних;

И не видеть их лица Разных слуг любой эпохи:

Краснобая-подлеца, Молчаливого пройдохи, Полномочного скота, Групповода-обормота, Прикрепленного шута И внештатного сексота1 .

Дайте, дайте в шалаше, Удрученной злым недугом, Отдохнуть живой душе И хотя б собраться с духом.. .

1 С е к с о т - секретный сотрудник .

Это стихотворение было опубликовано лишь в 1988 году .

В 1963 году, когда стало очевидно, что прекратилась линия на дем ократизацию и начался процесс реабилитации Сталина, А. Т вардовский задумал поэму «По праву памяти». Это произведение, с его обличительным зарядом, направленным против культа личности, должно было стать прямым, искренним разговором с читателем.

Твардовский был уверен:

Нет, все былые недомолвки Домолвить ныне долг велит .

Законченная и подготовленная к печати за два года до смерти автора, поэма должна была взбудоражить людей, не дать им погрязнуть в нравственном болоте, понять себя и свое поколение, ведь «таит беспамятность беду», как сказано в одном из ее вариантов .

Но тогда поэма так и не дошла до своего читателя. Лишь в 1987 году она увидела свет в своей стране .

–  –  –

Ты помнишь, ночью предосенней, Тому уже десятки лет, Курили мы с тобой на сене, Презрев опасливый запрет .

И глаз до света не сомкнули, Хоть запах сена был не тот, Что в ночи душные июля Заснуть подолгу не дает.. .

То вслух читая чьи-то строки, То вдруг теряя связь речей, Мы собирались в путь далекий Из первой юности своей .

Мы не испытывали грусти, Друзья - мыслитель и поэт, Кидая наше захолустье В обмен на целый белый свет .

Мы жили замыслом заветным, Дорваться вдруг До всех наук Со всем запасом их несметным И уж не выпустить из рук .

Сомненья дух нам был неведом;

Мы с тем управимся добром И за отцов своих и дедов Еще вдобавок доберем.. .

Мы повторяли, что напасти Нам никакие нипочем, Но сами ждали только счастья, Тому был возраст обучен .

Мы знали, что оно сторицей Должно воздать за наш порыв В премудрость мира с ходу врыться, До дна ее разворотив .

Готовы были мы к походу .

Что проще может быть:

Не лгать .

Не трусить .

Верным быть народу .

Любить родную землю-мать, Чтоб за нее в огонь и в воду, А если То и жизнь отдать .

Что прощ е!

В целости оставим Таким завет начальных дней .

Лишь про себя теперь добавим:

Что проще - да .

Но что сложней?

Такими были наши дали, Как нам казалось, без прикрас, Когда в безудержном запале Мы в том друг друга убеждали, В чем спору не было у нас .

И всласть толкуя о науках, Мы вместе грезили о том, Ах, и о том, в каких мы брюках Домой заявимся п о т о м .

Дивись, отец, всплакни, родная, Какого гостя бог нанес, Как он пройдет, распространяя Московский запах папирос .

Москва, столица - свет не ближний, А ты, родная сторона, Какой была, глухой, недвижной, Нас на побывку ждать должна .

И хуторские посиделки, И вечеринки чередом, И чтоб загорьевские девки Глазами ели нас п о т о м, Неловко нам совали руки, Пылая краской до ушей.. .

А там бы где-то две подруги, В стенах столичных этажей, С упреком нежным ожидали Уже тем часом нас с тобой, Как мы на нашем сеновале Отлет обдумывали свой.. .

И невдомек нам было вроде, Что здесь, за нашею спиной, Сорвется с места край родной И закружится в хороводе Вслед за метелицей сплошной.. .

Ты не забыл, как на рассвете Оповестили нас, дружков, Об уходящем в осень лете Запевы юных петушков .

Их голосов надрыв цыплячий Там, за соломенной стрехой, Он отзывался детским плачем И вместе удалью лихой .

В какой-то сдавленной печали, С хрипотцей истовой своей Они как будто отпевали Конец ребячьих наших дней .

Как будто сами через силу Обрядный свой тянули сказ О чем-то памятном, что было До нас .

И будет после нас .

Но мы тогда на сеновале Не так прислушивались к ним, Мы сладко взапуски зевали, Дивясь, что день, а мы не спим .

И в предотъездном нашем часе Предвестий не было о том, Какие нам дары в запасе Судьба имела на п о т о м .

И где, кому из нас придется, В каком году, в каком краю За петушиной той хрипотцей Расслышать молодость свою .

Навстречу жданной нашей доле Рвались мы в путь не наугад, Она в согласье с нашей волей Звала отведать хлеба-соли Давно ли?

Жизнь тому назад.. .

2. Сын за отца не отвечает Сын за отца не отвечает Пять слов по счету, ровно пять .

Но что они в себе вмещают, Вам, молодым, не вдруг обнять .

Их обронил в кремлевском зале Тот, кто для всех нас был одним Судеб вершителем земным, Кого народы величали На торжествах отцом родным .

Вам, из другого поколенья, Едва ль постичь до глубины Тех слов коротких откровенье Для виноватых без вины .

Вас не смутить в любой анкете

Зловещей некогда графой:

Кем был до вас еще на свете Отец ваш, мертвый иль живой .

В чаду полуночных собраний

Вас не мытарил тот вопрос:

Ведь вы отца не выбирали, Ответ по-нынешнему прост .

Но в те года и пятилетки, Кому с графой не повезло, Для несмываемой отметки Подставь безропотно чело .

Чтоб со стыдом и мукой жгучей Носить ее - закон таков .

Быть под рукой всегда - на случай Нехватки классовых врагов .

Готовым к пытке быть публичной И к горшей горечи подчас, Когда дружок твой закадычный При этом не поднимет глаз.. .

О, годы юности немилой, Ее жестоких передряг .

То был отец, то вдруг он - враг .

А мать?

Но сказано: два мира, И ничего о матерях.. .

И здесь, куда - за половодьем Тех лет - спешил ты босиком, Ты именуешься отродьем, Не сыном даже, а сынком.. .

А как с той кличкой жить парнишке, Как отбывать безвестный срок, Не понаслышке, Не из книжки Толкует автор этих строк.. .

Ты здесь, сынок, но ты нездешний, Какой тебе еще резон, Когда родитель твой в кромешный, В тот самый список занесен .

Еще бы ты с такой закваской Мечтал вступить в запретный круг .

И вдруг:

- Сын за отца не отвечает .

С тебя тот знак отныне снят .

Счастлив стократ:

Не ждал, не чаял, И вдруг - ни в чем не виноват .

Конец твоим лихим невзгодам, Держись бодрей, не прячь лица .

Благодари отца народов, Что он простил тебе отца Родного с легкостью нежданной Проклятье снял. Как будто он Ему неведомый и странный Узрел и отменил закон .

(Да, он умел без оговорок, Внезапно - как уж припечет Любой своих просчетов ворох Перенести на чей-то счет;

На чье-то вражье искаженье Того, что возвещал завет, На чье-то г о л о в о к р у ж е н ь е От им предсказанных побед.) Сын - за отца? Не отвечает!

Аминь!

И как бы невдомек:

А вдруг тот сын (а не сынок), Права такие получая, И за отца ответить мог?

Ответить - пусть не из науки, Пусть не с того зайдя конца, А только, может, вспомнив руки, Какие были у отца .

В узлах из жил и сухожилий, В мослах поскрюченных перстов Те, что - со вздохом - как чужие, Садясь к столу, он клал на стол .

И точно граблями, бывало, Цепляя, ложки черенок, Такой увертливый и малый, Он ухватить не сразу мог .

Те руки, что своею волей Ни разогнуть, ни сжать в кулак:

Отдельных не было мозолей Сплошная .

Подлинно - к у л а к !

И не иначе, с тем расчетом Горбел годами над землей, Кропил своим бесплатным потом, Смыкал над ней зарю с зарей .

И от себя еще добавлю, Что, может, в час беды самой Его мужицкое тщеславье, О, как взыграло - боже мой!

И в-тех краях, где виснул иней С барачных стен и потолка, Он, может, полон был гордыни, Что вдруг сошел за кулака .

Ошибка вышла? Не скажите, Себе внушал он самому, Уж если этак, значит - житель, Хозяин, значит, - потому.. .

А может быть, в тоске великой Он покидал свой дом и двор И отвергал слепой и дикий, Для круглой цифры, приговор .

И в скопе конского вагона, Что вез куда-то за Урал, Держался гордо, отчужденно От тех, чью долю разделял .

Навалом с ними в той теплушке В одном увязанный возу, Тянуться детям к той краюшке Не дозволял, тая слезу.. .

(Смотри, какой ты сердобольный, Я слышу вдруг издалека, Опять с кулацкой колокольни, Опять на мельницу врага. Д околе,господи, доколе,

Мне слышать эхо древних лет:

Ни мельниц тех, ни колоколен Давным-давно на свете нет.) От их злорадства иль участья Спиной горбатой заслонясь, Среди врагов Советской власти Один, что славил эту власть;

Ее помощник голоштанный, Ее опора и боец, Что на земельке долгожданной При ней и зажил наконец, Он, ею кинутый в погибель,

Не попрекнул ее со злом:

Ведь суть не в малом перегибе, Когда - Великий перелом.. .

И верил: все на место встанет И не замедлит пересчет, Как только - только лично Сталин В Кремле лисьмо его прочтет.. .

(Мужик не с метил, что отныне, Проси чего иль не проси, Не Ленин, даже не Калинин Был адресат всея Руси .

Но тот, что в целях коммунизма Являл иной уже размах И на газетных полосах Читал республик целых письма Не только в прозе, но в стихах.) А может быть, и по-другому

Решал мужик судьбу свою:

Коль нет путей обратных к дому, Не пропадем в любом краю .

Решал - попытка без убытка, Спроворим свой себе указ .

И - будь добра, гора Магнитка, Зачислить нас В рабочий класс.. .

Но как и где отец причалит,

Не об отце, о сыне речь:

Сын за отца не отвечает, Ему дорогу обеспечь .

Пять кратких слов.. .

Но год от года На нет сходили те слова, И званье с ы н в р а г а н а р о д а Уже при них вошло в права .

И за одной чертой закона

Уже равняла всех судьба:

Сын кулака иль сын наркома, Сын командарма иль попа.. .

Клеймо с рожденья отмечало Младенца вражеских кровей .

И все, казалось, не хватало Стране клейменых сыновей .

Недаром в дни войны кровавой

Благословлял ее иной:

Не попрекнув его виной, Что душу горькой жгла отравой, Война предоставляла право На смерть и даже долю славы В рядах бойцов земли родной .

Предоставляла званье сына Солдату воинская часть.. .

Одна была страшна судьбина:

В сраженье без вести пропасть .

И до конца в живых изведав Тот крестный путь, полуживым, Из плена в плен - под гром победы С клеймом проследовать двойным .

Нет, ты вовеки не гадала В судьбе своей, Отчизна-мать, Собрать под небом Магадана Своих сынов такую рать .

Не знала, Где всему начало, Когда успела воспитать Всех, что за проволокой держала, За з о н о й той, родная мать.. .

Средь наших праздников и буден Не всякий даже вспомнить мог, С каким уставом к смертным людям Взывал их посетивший бог .

Он говорил: иди за мною, Оставь отца и мать свою, Все мимолетное, земное Оставь - и будешь ты в раю .

А мы, кичась неверьем в бога, Во имя собственных святынь

Той жертвы требовали строго:

Отринь отца и мать отринь .

Забудь, откуда вышел родом,

И осознай, не прекословь:

В ущерб любви к отцу народов Любая прочая любовь .

Ясна задача, дело свято, С тем - к высшей цели - прямиком .

Предай в пути родного брата И друга лучшего тайком .

И душу чувствами людскими Не отягчай, себя щадя .

И лжесвидетельствуй во имя И зверствуй именем вождя .

Любой судьбине благодарен, Тверди одно, как он велик, Хотя б ты крымский был татарин, Ингуш иль д р у г с т е п е й к а л м ы к .

Рукоплещи всем приговорам, Каких постигнуть не дано .

Оклевещи народ, с которым В изгнанье брошен заодно .

И в душном скопище исходов Нет, не библейских, наших дней Превозноси отца народов:

Он сверх всего .

Ему видней .

Он все начала возвещает И все концы, само собой .

Сын за отца не отвечает Закон, что также означает:

Отец за сына - головой .

Но все законы погасила Для с а м о г о благая ночь .

И не ответчик он за сына, Ах, ни за сына, ни за дочь .

Там, у немой стены кремлевской, По счастью, знать не знает он, Какой лихой бедой отцовской Покрыт его загробный сон.. .

Давно отцами стали дети, Но за всеобщего отца Мы оказались все в ответе, И длится суд десятилетий, И не видать еще конца .

–  –  –

Забыть, забыть велят безмолвно, Хотят в забвенье утопить Живую быль. И чтобы волны Над ней сомкнулись. Быль - забыть!

Забыть родных и близких лица И стольких судеб крестный путь Все то, что сном давнишним будь, Дурною, дикой небылицей, Так и ее - поди, забудь .

Но это было явной былью Для тех, чей был оборван век, Для ставших л а г е р н о ю п ы л ь ю, Как некто некогда изрек .

Забыть - о нет, не с теми вместе Забыть, что не пришли с войны, Одних, что даже этой чести Суровой были лишены .

Забыть велят и просят лаской Не помнить - память под печать, Чтоб ненароком той оглаской Непосвященных не смущать .

О матерях забыть и женах, Своей не ведавших вины, О детях, с ними разлученных, И до войны, И без войны .

И даром думают, что память Не дорожит сама собой, Что ряской времени затянет Любую быль, Любую боль;

Что так и так - летит планета, Годам и дням ведя отсчет, И что не взыщется с поэта, Когда за призраком запрета Смолчит про то, что душу жжет.. .

Тогда совсем уже - не диво, Что голос памяти правдивой

Вещал бы нам и впредь беду:

Кто прячет прошлое ревниво, Тот вряд ли с будущим в ладу.. .

Что нынче счесть большим, что малым Как знать, но люди не трава:

Не обратить их всех навалом В одних непомнящих родства .

–  –  –

Поэма «По праву памяти» - это лирическая исповодь «про то, что душу жжет».

Это осознанная ответственность перед живыми и мертвыми:

Перед лицом ушедших былей Не вправе мы кривить душой, Ведь эти были оплатили Мы платой самою большой.. .

В 1-й главе «На сеновале» автор вспоминает «молодость свою», ощущение юных надежд, какого-то безм ятеж ного счастья, романтической верности идеалам .

Им, молодым* было еще «невдомек», ЧТ9 «сорвется с места край родной», что они, постигнувшие науки, уже никогда не вернутся из столицы «на хуторские посиделки и вечеринки чередом», что их уже никогда не встретят пылающие от смущения «загорьевские девки», они больше не услышат «запевы юных петушков» .

И кажется : все это было так давно - «жизнь тому назад» .

Вся 2-я глава «Сын за отца не отвечает» - о скорбном пути «виноватых без вины», о судьбе несправедливо раскулаченного труженика - отца, который Горбел годами над землей, Кропил своим бесплатным потом.. .

У этого крестьянина-кузнеца руки В узлах из жил и сухожилий, В мослах поскрюченных перстов.. .

Как и множество таких же крестьян, он был занесен в зловещий список обреченных пропасть «в тех краях, где виснул иней с барачных стен и потолка» .

С болью рассказывает поэт, что раскулаченный отец испытывал не'только страдания, но и гордость: его сочли хозяином, и, значит, он может быть доволен своей крестьянской долей .

«Великий перелом» перемалывал не только отцов, насильно изгнанных с земли, вычеркнутых из жизни, но и детей. Сталин провозгласил лозунг, развративший многих: «Сын за отца не отвечает». От детей требовали отречься от своих отцов, забыть, «откуда вышел родом» .

По-разному повели себя в этой чудовищно безнравственной ситуации дети, среди которых было немало тех, кто воспринял это сталинское изречение как амнистию для себя:

В ущерб любви к отцу народов Любая прочая любовь .

Как страшно растлевались души людей, готовых без раздумий поверить любому слову кремлевского «вершителя судеб»:

И лжесвидетельствуй во имя, И зверствуй именем вождя .

Предай в пути родного брата И друга лучшего тайком .

Потрясенно звучит монолог поэта, поведавшего о том, что довелось пережить ему самому и тем его сверстникам, которым предстояло «со стыдом и мукой жгучей» носить каинову печать «сына врага народа» и быть заложниками «на случай нехватки классовых врагов» .

И за одной чертой закона

Уже равняла всех судьба:

Сын кулака иль сын наркома, Сын командарма иль цопа.. .

Клеймо с рожденья отмечало Младенца вражеских кровей .

И все, казалось, не хватало Стране клейменых сыновей .

Лишь война предоставила равное «право на смерть и даже долю славы», но не всем была уготована эта доля. Страшнее не было судьбы - пропасть без вести или «полуживым - из плена в плен - под гром победы с клеймом проследовать двойным» .

О тех, кто был собран «под небом Магадана», «за зоной той», о «ставших лагерною пылью», о трагедиях целых народов поведал нам Твардовский .

В 3-й главе «О памяти» поэт говорит о необходимости очищения правдой:

Одна неправда нам в убыток, И только правда ко двору!

Он поразительно точно объясняет причину возмож ны х исторических деформаций:

Кто прячет прошлое ревниво, Тот вряд ли с будущим в ладу .

И напом инает о вы сокой ответственности каж дого за трагическую историю страны:

Давно отцами стали дети, Но за всеобщего отца Мы оказались все в ответе, И длится суд десятилетий, И не видать еще конца .

Поэт завещал нам преодолеть навсегда унизительный страх перед искусственно создаваемым «богом», не повторять ошибок прошлого, чтобы жить в мире, свободном от лжи и двоедушия .

В произведениях Твардовского - вечные темы: матери, человека и природы, отчего дома, дороги, совести, сострадания, жизни и смерти, правды и лжи, памяти и долга .

Из «Страны Муравии» выросла поэма «По праву памяти», из «Василия Теркина» - «Теркин на том свете», из послевоенной лирики За далью - даль», а из нее - поздняя лирика .

В стихотворении «Дробится рваный цоколь монумента...»

поэт говорит, как ненавистна ему та поспешность, с которой люди, бросаясь из крайности в крайность, пытаются разрушить вместе с прошлым то, что когда-то возводили на века. Люди ломают и крушат своих прежних богов, а разве камни виноваты в смене идеалов?

Подлинные ценности должны быть в душах людей, и монументы здесь ни при чем .

–  –  –

*** К обидам горьким собственной персоны Не призывать участье добрых душ .

Жить, как живешь, своей страдой бессонной, Взялся за гуж - не говори: не дюж .

С тропы своей ни в чем не соступая, Не отступая - быть самим собой .

Так со своей управиться судьбой, Чтоб в ней себя нашла судьба любая И чью-то душу отпустила боль .

1968 .

Нет здесь желания привлечь внимание читателя «к обидам горьким собственной персоны» - а уж их-то было немало! Поэту, человеку нелегкой судьбы, хочется передать людям свою любовь, ласку, завещать им Так со своей управиться судьбой, Чтоб в ней себя нашла судьба любая И чью-то душу отпустила боль .

В лирических миниатюрах последних лет А. Твардовский с редкой доверительностью и прямотой размышляет о честности и искренности в искусстве, о творчестве, свободном от корысти и расчета, о радости поэтического труда, когда бьешься, «только б сладить со строкой», когда боишься «находки, как потери, что с каждым разом все больней» («Стой, говорю, всему помеха...», 1966). Отметая тщеславие, поэт предпочитает «лучше рухнуть... на полдороге», чем, «чертой ревнивой обводя свой след», «невольно прихорашивать итог» («Допустим, ты свое уже оттопал...», 1968) .

В этой лирике - грусть об ушедшей молодости, любовь к жизни и благословение живущим .

*** Когда обычный праздничный привет. Знакомец твой иль добрый друг заочный Скрепляет пожеланьем долгих лет, Отнюдь не веселит такая почта .

–  –  –

Нет, был бы он невыносимо страшен, Удел земной, не будь всегда при нас Ни детства дней, ни молодости нашей, Ни жизни всей в ее последний час .

1969 .

Лирика А. Твардовского - это рассказ, воспоминание, диалог, разм ы ш ление. П оэт пользуется традиционным стихом. Его мастерство очень естественно, органично: предельная простота, отсутствие подтекста, недоговоренности, манера сдержанная, интонация разговорно-доверительная .

В поэзии Твардовского - меткие, емкие афоризмы: «Бой идет не ради славы, ради жизни на земле»; «Я жил, я был - за все на свете//Я отвечаю головой»; «Не хуже - честь невелика,//Н е лучше - вот что горе»; «Чтоб наших жертв святая память//В пути не покидала нас»;

«Давайте, люди, никогда//О б этом не забудем»; «Перед лицом ушедших бы лей//Н е вправе мы кривить душой»; «Память, как ты ни г о р ь к а,//Б у д ь зарубкой на века»; « С м ер ть //О н а всегда в зап асе,//Ж и зн ь -//О н а всегда в обрез»; «...сами люди, а не боги//Смотреть обязаны вперед»; «...нынче мы в ответе//За Россию, за н арод//И за все на свете» .

Поэт В. Луговской так оценил своеобразие поэтики А. Твардов­ ского: «Непревзойденная сила Твардовского в том, что он мыслит, думает стихом, что ему не нужно никаких дополнительных аксес­ суаров сложной образности, чтобы донести свою мысль до читателя» .

Александр Трифонович Твардовский всегда был одним из лидеров обновления нашей литературы. Чуть ли не половину своей творческой жизни он редактировал журнал «Новый мир».

Благодаря его поддержке, утвердились в литературе талантливые писатели:

Ф. Абрамов, С. Залыгин, Ю. Трифонов, Г. Бакланов, В. Быков, В. Тендряков и многие другие .

Твардовский был очень принципиальным и взыскательным редактором, наделенным поразительным вкусом, любовью к таланту, слышавшим малейшую фальшь, ценившим творческую индивиду­ альность. Он много внимания уделял начинающим литераторам и был требователен к уже известным писателям с высокой репутацией, неукоснительно требовал доработки или даже отказывался от их произведений, если они не были родственны по духу «Новому миру»

или не соответствовали его художественному уровню .

Придерживаясь правила «сурово спрашивать с себя, с других не так сурово», Твардовский тем не менее был наиболее строг к особенно ценимым им литераторам .

Твардовский любил свою редакторскую деятельность, работал одержимо и страстно. От своих собратьев по перу требовал правды и высокой ответственности, считал, что долг художника - выразить свое понимание мира .

***

Вся суть в одном - единственном завете:

То, что скажу, до времени тая, Я это знаю лучше всех на свете Живых и мертвых, - знаю только я .

Сказать то слово никому другому Я никогда бы ни за что не мог, Передоверить. Даже Льву Толстому Нельзя. Не скажет - пусть себе он бог .

А я лишь смертный. За свое в ответе,

Я об одном при жизни хлопочу:

О том, что знаю лучше всех на свете, Сказать хочу. И так, как я хочу .

1958 .

В «Новом мире» после длительной битвы, выдержанной его редактором, было опубликовано первое произведение о сталинских лагерях - рассказ А. И. Солженицина «Один день Ивана Денисовича» .

«Новый мир» был главным органом демократической оппозиции 60-х годов, и неудивительно поэтому, что по мере роста авторитета и популярности журнала, по мере усиления его воздействия на читателей все реальнее становилась угроза расправы с ее непокорным редактором .



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |



Похожие работы:

«1 ГРАН МЕХИКО 9 дней / 8 ночей Гарантированные даты заездов: 2019: 15.03., 12.04., 08.11., 22.11. 2020: 24.01., 14.02., 13.03., 17.04. "Гран Мехико" популярный тур, что представит вам за 9 дней все великолепие Центральн...»

«Разработана на основе Федерального РАССМОТРЕНО государственного образовательного стандарта, на заседании кафедры философии и утвержденного приказом Министерства образования и науки Российской Федерации № культурологии УГГУ 510 от...»

«Вестник Томского государственного университета Культурология и искусствоведение. 2018. № 31 УДК 130.122:8 DOI: 10.17223/22220836/31/8 М.А . Корниенко ПРИРОДА И ОСОБЕННОСТИ ВНУТРЕННЕЙ РЕЧИ: КУЛЬТУРФИЛО...»

«7. Взаимодействие с негосударственными организациями как агентами социальной работы с молодежью 7. 1. Интеграция агентов системы социальной работы с молодежью Государственные социальные службы взаимодействуют в решении свои...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ГОУ ВПО "Псковский государственный университет " г. Псков 5 – 7 декабря 2012 г. Программа II-ой Международной научно-практической конференции "Проблемы когнитивной лингвистики и межкультурной коммуникации" Организационны...»

«Пояснительная записка Рабочая программа по учебному предмету "Родной язык и литература" составлена на основе Федерального государственного образовательного стандарта основного общего образования Муниципального бюджет...»

«Скворцов Александр Игнатьевич, к.и., заслуженный деятель искусств РФ, профессор, ФГБОУ ВО "Владимирский государственный университет им. А.Г. и Н.Г. Столетовых", г. Владимир, Россия ОБ ИСТОКАХ СОХРАНЕНИЯ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ В ДРЕВНЕМ МИРЕ Формирование взглядов на культурное достояние России и проявление...»

«специфика взаимодействия в современном социокультурном пространстве мунікації, робить процес навчання прозорим та доступним у будь-який момент та у будь-якій точці віддалення, де є інтернет. Водночас ЕОР мають риси, притаманні усім електронними ресурсами, тому п...»

«учетом образовательной направленности платформы она должна быть очень лаконичной. Литература 1. Быстрова Т. Ю. Вещь. Форма. Стиль: Введение в философию дизайна . Екатеринбург: изд-во УрГУ, 2001.2. Кольбе А. С. Подход к созданию академ...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ПРОФСОЮЗОВ СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА РАЗРЕШЕНИЯ СОЦИАЛЬНО-ТРУДОВЫХ СПОРОВ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ Издано в рамках Программы получателя субсидии Министерства труда и социальной защиты РФ в 2018 год...»

«I. Общие положения 1. Спортивные соревнования Ленинградской области по виду спорта гольф, включенные в настоящее Положение (далее – спортивные соревнования) проводятся в соответствии с Календарным планом физкультурных мероприятий и спортивных мероприя...»

«Проект ПОЛОЖЕНИЕ о проведении 49 го областного сельского летнего спортивно – культурного праздника "Королева спорта – Русская Поляна – 2019" I. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 49 областной сельский спортивно-культурный праздник Корол...»

«Вестник ТГПУ (TSPU Bulletin). 2016. 10 (175) ДИСКУРСИВНАЯ ЛИНГВИСТИКА И ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЯ УДК 811.161.125 Л. И. Ермоленкина ДИАЛОГИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ АВТОРА И АДРЕСАТА В ДИСКУРСИВНОМ ПРОСТРАНСТВЕ РАЗВЛЕКАТЕЛЬНОГО РАДИО Возрастан...»

«) О В ЕТС КА Я ЭТНОГРАФИЯ О ИНСТИТУТ ЭТНОГРАФИИ ИМ Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ СОВЕТСКАЯ ЭТНОГРАФИЯ Ж УРНАЛ О СН О В А Н В 1926 ГО Д У ВЫ ХО Д И Т 6 Р А З В ГО Д М ай — Июнь И З Д А Т Е Л Ь С Т В О " Н А У К А" г Москва / КАЯ В. Б а б у ж к к ® г ГО...»

«007453 Область техники Настоящее изобретение относится к новому способу озонной обработки растительных материалов, включающих, более конкретно, пшеницу, другие злаки и бобовые культуры. Этот способ озонной обработки можно осуществить, в частности...»

«References 1. Robbins, M. A. Guide for using To Kill A Mockingbird in the classroom / M. A. Robbins. Westminster : Teacher Created Material, 1999. 48 p.2. Stempleski, S. Guide for using To Kill A Mockingbird in the classroom / S. Stempleski, B. Tomalin. Oxford : Oxford University Press, 2001. 176...»

«ISSN 2227-6165 ISSN 2227-6165 Е.Д. Новикова студентка СПБГУКиТ litanaar@gmail.com СТРАХ И ЖЕЛАНИЕ: ОБРАЗ "РОКОВОЙ ЖЕНЩИНЫ" В ФИЛЬМАХ-НУАР 40-Х И НАЧАЛА 50-Х ГОДОВ Статья исследует образ роковой женщины в фильмахThis article explores the image of femme fatale in fi...»

«Министерство культуры Российской Федерации ФГБОУ ВО "Ростовская государственная консерватория им. С. В. Рахманинова"ПРИНЯТО ПРИНЯТО Педсоветом ССМШ (Колледжа) Решением Ученого совета Протокол № 4 от 12 января 2018 г. РГК им. С. В. Рахм...»

«Реализация план-ка учеб. треков Learnee с применением генетич. алгоритмов, 2019, №1, с.42-50 УДК 519.7 РЕАЛИЗАЦИЯ ПЛАНИРОВЩИКА УЧЕБНЫХ ТРЕКОВ LEARNEE С ПРИМЕНЕНИЕМ ГЕНЕТИЧЕСКИХ АЛГОРИТМОВ П.Б. Иванов В данной работе проанализирована потребность в средствах организации процесса самостоятельного обучения, струк...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" (СПбГУ) Институт философии Кафедра Культурологии, философии культуры и эстети...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.