WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«— ЛИТЕРАТУРА XX ВЕКА Учебник для средних школ Утвержден Министерством образования и науки Латвийской Республики 3 0 ZVAIOZrK А5С 8 2(097)K r(075.3) С 302 1-е издание - 1993 2-е издание - 1996 Р е ц ...»

-- [ Страница 1 ] --

А Семенов, М. Макеева

РУССКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

XX ВЕКА

Учебник

для средних школ

Утвержден

Министерством образования и науки

Латвийской Республики

3 0 ZVAIOZrK А5С

8 2(097)K r(075.3)

С 302

1-е издание - 1993

2-е издание - 1996

Р е ц е н з е н т ы : Л.А.Ш илина, Г.В.С ани на

Aleksandrs Semjonovs, Marina Makejeva

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА XX ВЕКА, П

Redaktore G. Silakalne .

Maksl. redaktors E. Grosevs .

Tehn. redaktore A. Svilpe .

Apgads "Zvaigzne ABC", SIA, K. Valdemara iela 105, Riga, LV-1013 .

Registr. nr. 2-1060. Red. nr. K-7. Formats 60 x 84/16 .

AS "Preses nams" tipografija, Balasta dambl 3, Riga, LV-1081 ISBN 9984-04-023-2 © 1993, apgads "Zvaigzne ABC" ВВЕДЕНИЕ .

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

30-5011 ГОДОВ На рубеже 20-30-х годов начинается одна из величайших драм XX столетия - драма русской культуры. Метод социалистического реализма утвердился в качестве единственного метода советской литературы, хотя он уже не имеет под собой широкой реальной основы, которая была в первое послереволюционное десятилетие .

В это время он является уже всецело искусством не сущего, а нормы, определенной идеологией и политикой правящей партии .

В трудном положении, как неприемлемое для «человека нового типа», оказалось искусство авангардизма. В не менее трудном, как это не парадоксально, было и искусство реалистическое. Дело в том, что и тот, и другой тип сознания, лежащ его в основе художественного творчества, предполагает анализ реальности, истории. Т акой анализ для слож ивш ейся эк о н о м и ч еск о й, политической, идеологической структуры, системы был опасен .

Теории и догмы этой системы нельзя было анализировать, в них требовалось верить: в противном случае они рассыпались, как к ар то ч н ы е дом ики. О бращ ен ное к будущ ему и ск у сств о социалистического реализма словно не желало замечать настоящего, поэтому его интересует не реальность, а некая возвышенная цель, «светлое будущее всего человечества», не реальный человек, а тот, каким он должен быть, согласно партийным нормам, канонам, установкам. «Социалистический реализм, - говорил на I съезде писателей СССР М.Горький, - утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого - непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья на земле» .

Так и вспоминаются слова из известного романаТургенева:

«Друг Аркадий, не говори красиво!».. .

На самом деле с начала 30-х годов под флагом соцреализма осуществлялась унификация культуры в соответствии с идеоло­ гическими нормами сталинского режима. Этот пагубный процесс можно поставить в один ряд с ликвидацией кулачества, лагерной индустриализацией. Творческая интеллигенция оказалась в жестких тисках идеологических нормативов .

В СССР происходили радикальные изменения, связанные с решительным вмешательством партии в дела творческие: это и «волевой» роспуск РАППа, и образование единого Союза писателей, начавшееся с отлучения от «советской литературы» Б. Пильняка и Е. Замятина, с запрета на булгаковские спектакли, со ссылки О. Мандельштама; это и I съезд писателей СССР, утвердивший социалистический реализм в качестве единственного верного метода новой литературы.. .





Однако эпоха 30-50-х годов не стала временем безраздельного господства только этого метода. В литературе сохраняются традиции как авангардистского, так и реалистического искусства. Среди наиболее ярких примеров можно назвать «Мастера и Маргариту»

М. Б у л гако ва, «Д октора Ж иваго» Б. П астерн ака, ром аны А. П латон ова, «Реквием» А. А хматовой и многие другие произведения, свидетельствующие о продолжении органического развития литературы. Другое дело, что это развитие стало менее заметным, неизвестным широкому читателю, «потаенным», и не оно определяло характер и структуру культуры этого времени .

Приоритет на определение характера культуры принадлежал методу социалистического реализма, деформировавшему эстетическое сознание нескольких поколений советских людей .

Те, кто открыто или внутренне противились происходившей деформации, отказывались творить по установленным нормативам, постепенно уходили из поля зрения читателя. Уже во второй половине 30-х годов такие «уходы» стали массовым катастрофическим явлением. Вспоминается «М артиролог русской литературы», составленный А. И. Герценом. В. Каверин попытался сделать нечто подобное на делегатов I съезда советских писателей. В нем оказалось 82 имени! И это только с 1934 года! Заметим, что среди этих имен нет Н. Гумилева, расстрелянного значительно раньше, нет и О. Мандельштама, которого не удостоили чести быть назначенным (мы не оговорились: назначенным, а не избранным) делегатом I съезда, нет среди них оболганных, затравленных, обесчещенных М. Булгакова, М. Зощенко, Б. Пастернака, А. Платонова.. .

В эти годы предпринимались акции не только против отдельных деятелей культуры, осмеливш ихся на непослуш ание, но и беспрецедентные акции против искусства, не соответствующего канонам соцреализма вообще. Статья «Сумбур вместо музыки»

(1936), направленная против Д. Шостаковича, Постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» (1946), о репертуаре драматических театров (1946), о кинофильме «Большая жизнь»

(1946), об опере «Великая дружба» (1948), о журнале «Крокодил»

(1948), редакционная статья в «Правде» «Против рецидивов антипатриотических взглядов в литературной критике» (1951) и многие другие постановления, реш ения, резолю ции, статьи подправляли, направляли, указывали, строго спрашивали, стояли на страже искусства победившего социализма .

В 30-е годы начинается интенсивный процесс сужения спектра возм ож ностей литературы, резко зам едляется литературная динамика, что даст особо выразительный результат в первое послевоенное десятилетие - литература вошла в зону остановленного времени .

Что дает нам право на подобное утверждение?

В первую очередь, изменившиеся представления о самом акте художественного творчества, о его природе. Первопричиной творчества становится социальный заказ. Формулировки известных постановлений и программных статей по вопросам литературы и искусства пестрят призывами типа: «Народ ждет от наших советских писателей изображения жизни...», «Нам нужен образ положи­ тельного героя, отраж аю щ его...», «Со всей остротой встала необходимость отображения в литературе процесса...», «Партия ставит перед советскими писателями задачу...» и т.д., и т.п. А если

- «ждет», «нужен», «встала», а тем более «партия ставит», - то ориентиры развития творческого процесса есть, они указаны, другое дело, что самого развития-то и нет .

В 30-е годы были залож ены основы деф орм ированного представления о целых эпохах в русской и западной культуре, нередко оказавшихся практически под запретом (средневековье, б а р о к к о, ром ан тизм ). С другой стороны, склад ы валась и закреплялась история советской литературы, создававш аяся согласно нормам идеологической верности. О пределялись м аги стральн ы е пути ее разви ти я, ф игуры центральны е и периф ерийны е, разоблачались враги, «злобствующие и кле­ вещущие». На периферию попадали имена значительные, явления незаурядные, о которых еще можно было упоминать, враги же были просто врагами .

Особо трагической в этом свете выглядит судьба писателей, которые вошли в данную эпоху со своим сформировавшимся художественным миром. Сознание многих и многих честных и талантливых художников подвергается чудовищной деформации, ведущ ей часто к потере своего тво р ч еск о го лица, своей неповторимости. Достаточно вспомнить имя Николая Тихонова, вошедшего в начале 20-х годов в поэзию сразу двумя яркими, своеобразными книгами «Орда» и «Брага», ставшего во второй половине 30-х годов автором бесцветных, зато идеологически верных и политически актуальных стихов. И это была судьба многих.. .

Иначе складывалась судьба таких писателей, как А. Платонов или М. Булгаков. Их развитие теперь уже идет так, что внешние воздействия, даже влияя, оказывая давление на них, не мешают им осуществлять свою программу, не могут переломить их сложив­ шегося взгляда на мир .

Булгаков, например, говоря о реакции писателя на такое давление, сравнивает его поведение с поведением ящерицы, отламывающей свой хвост, чтобы уйти (роман «Жизнь господина де Мольера») .

«Социальный заказ» (и это, может быть, самое страшное!) - не всегда административный нажим. Для писателя он иногда оказывается связанным с ощущением «нужности» или «ненужности»

его творчества. Помните горькие слова О. Мандельштама о том, что он приносит «революции дары, в которых она пока не нуждается»?.. Есть только два возможных пути: либо приносить дары, «нужные революции», либо ждать, когда в твоих дарах возникнет необходимость. Мандельштам был среди вторых, а Маяковский, к примеру, среди первых, внедрив «социальный заказ»

внутрь своей эстетической системы .

Импульсом к созданию произведения часто стали служить «нужность» и актуальность, а по сути дела - конъюнктурность, откровенная и преимущественно бездарная. Художественное творчество от исследования действительности переключалось на ее апологетику. Особенно в послевоенной литературе можно говорить об и сч езн о вен и и стимулов к истинному творч еству, зато чрезвычайно «плодотворной» стала тенденция к единообразию и статике. Выйти за рамки идеологической шкалы, установленных критикой оценок было практически невозможно. А. Фадеев, например, один из создателей этой системы, дважды испытал ее воздействие на себе: сначала он вынужден был создать вторую редакцию романа «Молодая гвардия», так как в первой, согласно канонам соцреалистической литературы, была недостаточно изображена роль партии; затем, следуя «социальному заказу», начал роман «Черная металлургия», главным центром которого стал эксперимент в металлургической промышленности, обещавший фантастические выгоды, но оказавшийся очередной авантюрой, а роман для писателя, оставшийся незавершенным, закончился полным творческим крахом .

Однако нельзя не заметить и того, что уже в 30-е годы появились произведения, ставшие значительными явлениями, даже те, которые были непосредственно связаны с темами революции, гражданской войны и со ц и ал и сти ч еск о го стр о и тел ьства: «Тихий Дон»

М. Шолохова и «Как закалялась сталь» Н. Островского, «Жизнь Клима Самгина» М. Горького и философская проза JI. Леонова, романы и повести В. Катаева и В. Каверина, проза К. Паустовского, М. Пришвина, поэзия Б. Пастернака, Н. Заболоцкого, JI. Мартынова, В. Луговского, А. Ахматовой.. .

Именно в 30-е годы художник-философ А. Платонов акцентирует свое внимание на темах нравственно- гуманистического звучания .

Ослабляя событийную сторону повествования, он сосредото­ чивается на духовной эволюции персонажей, добивается тонкого психологического мастерства. Платонов может красочно, сочно, убедительно описывать трудовые процессы, занимаясь при этом постижением нравственно-эстетического наслаждения, доставля­ емого работой, раскрывая сокровенное в человеке через труд .

Внутренний мир героя исследовался порой имманентно, внутренне, как нечто свободное от внешних влияний социально-исторических обстоятельств, что служило причиной нападок критики, твердо убежденной в том, что только «бытие определяет сознание», а все остальное связано лишь с идеалистическими бурж уазными пережитками. И это было, по всей вероятности, главной причиной трагической судьбы выдающегося новеллиста 30-х годов .

С одной стороны, это было время насаждения вульгарного социологизма, заключавшегося в грубой недооценке национальных факторов исторического развития, а в конечном счете - в насаждении пренебрежительного отношения к прошлому. Ниспровергались целые эпохи русской истории, наполненные важнейшими событиями народной жизни. Однако, с другой стороны, 30-е годы стали временем, когда исторический роман вступил в новую полосу развития. Литература обогащается обширным рядом самобытных, талантливых, глубоких книг о прошлом: «Петр Первый» А. Толстого и«Пушкин»Ю. Тынянова, «Гулящие люди» А. Чапыгина и «Радищев»

О. Форш, романы С. Бородина, В. Яна, С. Сергеева-Ценского и др .

*** В послевоенное десятилетие сложился некий массив литературы, в центр которой окончательно выдвинулся героический персонаж, полностью растворившийся, нашедший себя в системе, уверенный в ее высшей справедливости, и главное - счастливый. Отсюда книги, наполненные счастьем, радостью, озаренные светом, дышащие бодростью и оптимизмом. Чего стоят одни названия:

«Счастье» (только романов с таким названием было написано два!) и «Счастливый день», «Дорога к счастью» и «Счастливым путем», «Свет над землей» и «Свет над полями», «Крылатые люди» и «Будущее начинается», «Заре навстречу» и «На утренней заре», «Земля в цвету» и «Дали лазурные»... Перечень этот может быть поистине огромным!

Не все произведения, составившие «счастливый массив», одинаковы, некоторые из них написаны настоящими мастерами слова, но у них есть одно общее - идеологический фон, контекст:

«...отбирать лучшие чувства и качества советского человека», «раскрывать перед ним его завтрашний день». Такие слова звучали в каждом постановлении или очередной программной статье, мы же взяли из их доклада А. А. Жданова на собрании ленинградского партийного актива и ленинградских писателей, легшего в основу известного Постановления «О журналах «Звезда» и «Ленинград», где была разгромлена «упадническая, религиозно-мистическая поэзия Анны Ахматовой, одной из представителей реакционного болота акмеистов» и разоблачены «клеветнические писания Зощ енко, отравленные ядом зоологической враждебности к советскому строю» .

Там же абсолютно откровенно высказывались «очередные требования» к литературе: «Мы требуем, чтобы наши товарищи, как руководители, так и пишущие, руководствовались тем, без чего советский строй не может жить, т.е. политикой, чтобы нам воспитывать молодежь не в духе наплевизма и безыдейности, а в духе бодрости и революционности» .

Вот как все просто. Заметили? - «как руководители, так и пишущие» - очень ценное признание в том, что руководителями творческого союза оказались как раз-таки не пишущие. Однако самая уродливая гримаса литературной эпохи в том, «без чего советский строй не может жить»... Да и как могло быть иначе, если (цитата оттуда же): «Вы поставлены на передовую линию фронта идеологии, у нас огромные задачи, имеющие международное значение, и это должно поднять чувство ответственности каждого подлинного литератора перед своим народом, государством, партией, сознание важности исполняемого долга» .

Нельзя забыть и о том, что в послевоенное десятилетие были опубликованы «Дом у дороги» А. Твардовского и «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, «За правое дело» В. Гроссмана и «Семья Ивановых» («Возвращение») А. Платонова, а также многие другие достойные произведения. И все-таки это были исключения, «массив»

был иным. Среди выдающихся неизменно назывались «Счастье»

ГГ.Павленко и «Жатва» Г. Николаевой, «Далеко от Москвы»

В. Ажаева и «Донбасс» Б. Горбатова, «Живая вода» В. Кожевникова и «Кавалер Золотой Звезды» С. Бабаевского... Хотя нельзя было не заметить наивности и примитивной логики этих книг, а главное - они конъюнктурны и написаны как образцы литературы социалис­ тического реализма. Ко всем этим книгам применима характе­ ристика этого метода, данная В. Гроссманом в романе «Жизнь и судьба»: «Спорили о том, что такое соцреализм. Это зеркальце, которое на вопрос партии и правительства «Кто на свете всех милее, всех прекрасней и белее?» отвечает: «Ты, ты, партия, правительство, государство, всех румяней и милее!»

Не случайно, за 12 лет существования Сталинских премий - с 1941 по 1952 год - ими. были удостоены 263 литературных произведения (в среднем по 21 в год!). Сегодня почти все они безболезненно выпали из читательского внимания .

В докладе на I съезде советских писателей Горький предпочел не останавливаться обстоятельно на достижениях послеоктябрьской литературы. Предоставив сделать это содокладчикам и сославшись на спою статью «О литературе», он однако заметил: «Скажу только, что для всякого беспристрастного ценителя совершенно ясно: наша литература обогнала западную новизною тем, и напомню, что многие из литераторов наших оценены на Западе еще более высоко, чем у себя на родине... У нас же есть солидная группа живописцев словом — группа, которую мы можем признать «ведущей» в процессе развития художественной литературы» .

Сказал Горький и о перспективах. Имея в виду, что Союз писателей тогда насчитывал 1500 человек, он заметил: «...Не следует думать, что мы скоро будем иметь 1500 гениальных писателей .

Будем мечтать о 50. А чтоб не обманываться - наметим 5 гениальных и 45 очень талантливых» .

Так начинался масштабный подход к вопросам творчества, таланта, так формировался «арифметический гуманизм» сталинской эпохи. От писателей требовали приобщения к неким магистральным путям литературы, веры в величие и защиты идей нового времени .

В одной из финальных сцен романа «Доктор Живаго» в разговоре с Гордоном главный герой размышляет: «В наше время участились микроскопические формы сердечных кровоизлияний. Они не все смертельны. В некоторых случаях люди выживают. Это болезнь новейшего времени. Я думаю, ее причины нравственного порядка .

От огромного большинства из нас требуют постоянногоvb систему возведенного криводушия. Нельзя без последствий изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь: распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит тебе несчастие .

Наша нервная система не пустой звук, не выдумка. Она - состоящее из волокон ф изическое тело. Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас, как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно...»

Эти слова, на наш взгляд, дают представление о том, что испытывали деятели культуры эпохи «в систему возведенного криводушия» - страшной «болезни новейшего времени» .

*** В самом начале 20-х годов, когда в стране признавалась относительная свобода писательских направлений и организаций, сформировалась Всесоюзная ассоциация пролетарских писателей (ВАПП), которая заявила о своем праве командовать литературным процессом. Остальные писатели - независимо от мастерства или таланта - были окрещены попутчиками, т.е. идущими не по магистральному путиразвития советской литературы, а где-то рядом .

К попутчикам, которые считались некими литераторами второго сорта и всячески третировались, были отнесены С. Есенин, М. Зощенко, О. Мандельштам, А. Толстой, И. Бабель, В. Каверин, М. Волошин, Б. Пильняк и многие другие .

Право командовать литературой и в литературе один из руководителей ВАППа обосновал так: «Если бы мы здесь1 решили подходить к литературе только с той точки зрения, насколько то или иное произведение талантливо или неталантливо, нужно было бы собираться не здесь... Может быть, в Академии Художественных наук... Вопрос стоит совсем по-другому. Здесь дело идет о литературном движении класса... Партия во что бы то ни стало должна овладеть литературным движением рабочего класса, а уже остальные вопросы следует поднимать лишь после окончательного решения основного вопроса» .

Вот ведь, оказывается, как: талант, мастерство, вопросы художественного творчества - все это - «остальные (читай:

второстепенные) вопросы» .

Оценивая такую позицию, М. Пришвин записал в 1929 году:

«Классовый подход к живой личности - самая ужасная пытка для людей игубительство всякого творчества: это все равно, что стрелять в Пушкина и Лермонтова». Пришвин, возможно, и не подозревал, что его образные слова очень скоро сбудутся буквально.. .

Двумя годами позже в его «Дневнике» появилось такое ироническое размышление: «...все решено свыше и правильно:

писатель даровитый (попутчик) есть собственник таланта и находится 1 На совещании в ЦК РКП (б) в мае 1924 г .

в отношении к членам РАППа, как кулак к бедноте. И немедленно должен быть раскулачен, а вся литература должна обратиться в литколхоз с учтенной продукцией...»

С «литколхозом» Пришвин как в воду глядел: в 1932 году партия реш ила о к о н ч ател ьн о прибрать к рукам л и т е р ату р н о ­ художественный процесс в стране, ликвидировав все писательские организации и создав единый для всех Союз советских писателей .

Окончательно эта идея была реализована в 1934 году на I съезде писателей .

Постепенно на практике осуществлялись и закреплялись основные положения статьи В. И. Ленина «Партийная организация и партийная литература»: художественное творчество становилось «колесиком и винтиком», одним из многих партийных департаментов, со своей иерархической организацией. Ее довольно зло высмеял в выступлении на писательском съезде М. Кольцов: «...Говорят, появился даже чей-то проектец: ввести форму для членов писательского союза... красный кант - для прозы, синий - для поэзии, а черный - для критиков. И значки ввести: для прозы чернильницу, для поэзии - лиру, а для критиков - небольшую дубинку .

Идет по улице критик с четырьмя дубинками в петлице, и все писатели на улице становятся во фронт» .

Даже М. Горький, который к этому времени стал трубадуром сталинских идей, попытался сопротивляться превращению Союза писателей в административный инструмент. В письме в ЦК ВКП(б) он протестовал против того, чтобы Союзом руководили люди, по его мнению, бесталанные, и именно поэтому стремящиеся «укрепить за собой командные посты». Их единственное преимущество членство в партии. «Однако, - жалуется Горький, - т. Жданов сообщил мне, что эти люди1будут введены в состав Правления Союза как его члены. Таким образом, люди малограмотные будут руководить людьми значительно более грамотными, чем они... Лично я знаю людей этих весьма ловкими и опытными в «творчестве» различных междоусобий, но совершенно не чувствую в них коммунистов и не верю в искренность их. Поэтому работать с ними я отказываюсь» .

Но это была буря в стакане воды: и от поста главы «литколхоза»

Горький не отказался, и почти все те, против кого он выступал, были назначены. Именно - назначены, а не выбраны .

Вот чем на практике обернулось ленинское утверждение о том, что партийная литература будет самой свободной, «потому что не корысть и не карьера... будут вербовать новые и новые силы в ее ряды». На самом деле была создана самая чиновная, самая 1 М. Горький называет Ф. Панферова, В. Ермилова, А. Фадеева, В.Ставского .

бю рократическая и коры стная организация писателей, при безраздельном господстве которой только немногие отваживались писать правду, «трогать основы». Сидели без денег - оболганные партийной печатью, в ожидании ареста, высылки, но не вступали в сделки с совестью. Как отмечает В. Каверин, этим путем шли «Булгаков, писавший «Мастера и Маргариту», в темноте, тесноте, в неуюте, в подполье. Ахматова, сжигавшая на свечке каждую новую строчку своего бессм ертного «Реквиема», предварительно убедившись в том, что ее друг JI. К. Чуковская запомнила ее наизусть. Мандельштам, который с неслыханной смелостью создал расстреливающий портрет Сталина и сталинизма.. .

Где-то в подполье, в нищете, в тесноте работал отринутый, распятый, проживший апостольскую жизнь Андрей Платонов» .

Даже А.

Фадеев, верой и правдой служивший сталинскому реж иму и немало сделавший для укрепления департамента литературы социалистического реализм а, понял весь ужас содеянного и, перед тем, как пустить себе пулю в сердце, написал:

« Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал свою ж изнь, загублено сам оуверенно-ничтож ны м руководством партии... Лучшие кадры литературы - в числе, которое даже и не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих;

лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте.. .

Литература - этот высший плод нового строя - унижена, затравлена, загублена...»

*** История советской литературы, сформированная в 30-50-е годы, настойчиво и довольно успешно развивала мысль о том, что русская литература за рубежом после октября 1917 года постепенно деградирует, увядает, как растение, выдернутое из плодотворной национальной почвы. Это - литература, недостойная внимания, а чаще всего и упоминания .

Однако дело обстояло несколько иначе. К примеру, только с позиций сегодняшней зрелости, даже со снисходительной и проща­ ющей улыбкой можно читать в наши дни многие книги молодых писателей и поэтов, пришедших в литературу после Октябрьской революции. Это было время, правда несколько затянувшееся, юного энтузиазма, почти младенческого поиска своего пути и своего голоса. Менялся масштаб, вырастал ребенок, но окружающие по-прежнему радовались его первым шагам, первым успехам, словно и не замечая, что наступила пора взросления, возмужания. А в это время за рубежом развивалась другая русская литература, которая уже пережила «радость первого шага», «первого успеха», которая серьезно, требовательно относилась ко всему, что было связано с ее именем. Это была литература, умудренная богатейшим опытом и традициями. Мы не делим русскую литературу на отечественную и эмигрантскую: разве Бунин принадлежит России меньше, чем Шолохов, а Набоков - меньше, чем Пастернак?. .

В эмиграции продолжала жить русская литература, в которой м ногие пи сатели заявили о себе новы м и значи тельны м и произведениями в 20-е, а затем в 30-50-е годы .

Иван Бунин создал книгу широкого повествовательного плана, запечатлевш ую старую Россию, роман «Жизнь А рсеньева»

(1927-1937), главной мыслью которого стала идея значимости становления души юного героя, красоты расцвета человеческой личности. В годы войны писатель закончил книгу рассказов «Темные аллеи» (1943). Он стал первым из русских писателей, удостоенных Нобелевской премии в области литературы (1933) .

Куприн выступил с двумя сборниками рассказов «Колесо времени» (1930) и «Жанета» (1933), но самым значительным событием его творческой биографии стал роман «Юнкера» (1933), воспроизводящий облик старой дореволюционной Москвы, с ее памятниками, духом, бытом, юнкерами Александровского училища на Знаменке.. .

За границей написаны вершинные произведения Ивана Шмелева:

«Лето Господне» (1933-1948) и «Богомолье» (1931), сборник новелл «Родное» (1931) .

Наряду с другими произведениями Борис Зайцев написал самое значительное свое произведение - автобиографическую тетралогию «Путешествие Глеба» (1937), «Тишина» (1948), «Юность» (1950), «Древо жизни» (1953) - своеобразный памятник Родине, которую он знал, помнил, но которой уже не было .

В эмиграции продолжали работать Д. М ереж ковский и

3. Гиппиус, А. Аверченко и Н. Тэффи, К. Бальмонт и В. Иванов, по-настоящ ем у развернулся именно в 30-50-е годы талант В. Набокова.. .

Другое дело, что к русской литературе за рубежом наша периодизация неприемлема. Как это ни прискорбно, но уже в 30-50-е годы начинают развиваться два самостоятельных побега, пусть и от общего корня, одной крови, но в разных условиях .

Отсюда - разные пути развития, отличные друг от друга взгляды на литературу, на художественное творчество .

И тем не менее, мы говорим о единой истории русской литературы XX века, ищем не только различия, но и определяем общие моменты развития национальной культуры. Как бы не выделялись противоречия между двумя литературами одного народа, нельзя отрицать ту общность, которая удерживает их в некоем культурном единстве: реалии быта и природы, черты национального характера, совместно пережитые исторические катаклизмы, многовековой пласт единой культуры .

Пафос художественных исканий в стране был придушен, чего не произошло в зарубежной русской литературе, хотя там были другие, пусть не менее драматичные, но свои проблемы. Однако произош ло сам ое трагичное - литературу разм еж евали на отечественную (советскую ) и зарубежную (антисоветскую, эмигрантскую). Литературу разделили не только с помощью государственной границы. Процесс был еще более драматичным .

Сегодня, например, представляется нелепостью мысль о том, что «Бег» М. Булгакова - это «антисоветская литература». Но участь этой пьесы определили слова: «...«Бег» в том виде, в каком он есть, представляет антисоветское явление» (И. Сталин). Тому же «теоретику» принадлежит и «формула размежевания», служившая «верным ориентиром» долгие годы: «Вернее всего было оперировать в художественной литературе понятиями классового порядка или даже понятиями «советское», «антисоветское», «революционное», «антиреволюционное» и т. д.» .

Где уж тут говорить о творчестве писателей-эмигрантов? Сама мысль о приоритете человеческих интересов над классовыми была «антисоветской» .

Русские писатели за рубежом тоже оказались в тяжелых условиях. Тиражи книг были чаще всего незначительны, своего читателя не доставало, мешало чувство оскорбленного достоинства, одолевала тоска. «Эмигранты здесь писали, как люди, потерпевшие кораблекрушение, пишут записку и закупоривают ее в бутылку, надеясь, что кто-нибудь, когда-нибудь эту бутылку найдет...» свидетельствует Писательница 3. Шаховская, сама пережившая эту участь. Прислушаемся к мнению литератора Б. Зайцева, более тридцати лет возглавлявшего Союз русских писателей и журналистов в Париже. В речи на чествовании И.

Бунина по случаю присуждения ему Нобелевской премии (1933 г.) он высказал такие соображения:

«Нередко говорят, что писатель вне родины чахнет. Он оторван, не знает быта, жизни, ему будто бы не о чем писать. Этим корили в свое время Тургенева. Этим травят сейчас эмиграцию .

Если понимать литературу в малом стиле - как фотографический аппарат, защелкивающий беглую современность, тогда все верно.. .

Если же понимать ее в высоком смысле (но ведь только так и интересно говорить о ней) - как поэзию, некое духовное излучение, тогда центр интереса перемещается из внешнего во внутреннее .

Если душа жива, растет и зреет, если дрожат внутренние волны, то всегда будет о чем писать .

Бунин покинул Россию в девятнадцатом году. Значит, четырнадцать лет провел вне России. Увял ли он?

Лишь невежество и недобросовестность могут утверждать, что увял. Не только людям, давно и верно Бунина любящим и следящим за его развитием, но и каждому, кто хоть б е г л о просмотрел бы произведения его п о с л е 1919 года, станет ясно, что как раз в изгнании Бунин поднялся е щ е н а с т у п е н ь, вошел в полосу з а к р е п л е н н о й зрелости» .

Отметим, что писательские судьбы и в эмиграции складывались по-разному. Талант многих расцвел, но были и такие, которые там завяли. А сколько талантов завяло на родине, сколько было убито цензурой, отсутствием свободы творчества?.. Сколько художников и произведений ушло в область «потаенной» литературы, не известной широкому читателю?. .

Странная «история» случилась с нашей литературной историей .

Кроме явной, видимой, гордой своими «неоспоримыми успехами», существовала еще и подпольная, подводная, а также эмигрантская литература. И этот факт связан с еще одной важной проблемой .

Без книг Булгакова и Платонова, Замятина и Н абокова, написанных и на родине, и за рубежом, сегодня нельзя представить себе развитие русской литературы в XX веке. Но их книги и еще книги многих других не были фактами литературной жизни. Они просто не имели читателя в своей стране, а если и имели, то это был очень узкий круг знакомых, посвященных, имевших доступ к неофициальной литературе. Значит, книги и имена, которые в 80-90-е годы вошли в историю русской литературы XX века, не могли значительно влиять на общественное сознание, не могли в свое время влиять на литературный процесс, ф ормировать читательские вкусы и представления о развитии русской литературы .

«Властителями дум» были другие.. .

А вошедшие с большим опозданием в литературное, общест­ венное сознание произведения, написанные в 20-е, 30-е, 40-е, 50-е, 60-е... годы, повлияли уже на другое читательское восприятие конца 80-х - начала 90-х годов .

Трудно даже представить себе, какие потери понесла наша литература. Не будем больше говорить о погибших, замолчавших, наступивших «на горло собственной песне»... Нет, разговор о другом .

Не просто поздно пришли к читателю многие книги, а многие не пришли вообще .

Представьте себе, что «Ювенильное море», «Котлован», «Мы», «Доктор Живаго», «Защита Лужина» появились в нашей литературе вовремя. Ведь в ответ им, в противовес, в «противоцвет» (слово Марины Цветаевой), но и в продолжение, развитие их мыслей, идей могли появиться (и появились бы!) другие книги. Литература от этого была бы только богаче. Однако, все это из области предположений.. .

Сегодня мы рассматриваем возвращаемые имена и произведения прежде всего как факт литературной мысли, но не факт литературной жизни. Пусть это замечание не покажется вам незначительным, мелким. Ведь не эти, а другие, нормативные и нормированные, написанные в ключе единой идеи, единой эстетики, формировали и общественную мысль, и общественное сознание. К сожалению.. .

Вопросы и задания

1. Каковы главные, ведущие тенденции в развитии литературы 30-50-х годов? В чем, на ваш взгляд, основное отличие этого периода от пред­ шествующего?

2. Какой вам видится роль III съезда советских писателей? Можно ли, по вашему мнению, оценивать эту роль исключительно как отрицательную?

Аргументируйте свой ответ .

3. Как вы понимаете суть такого явления, как «социальный заказ»? В чем его главное зло? Может быть, в «социальном заказе» нет ничего страшного для литературы? Поразмышляйте на эту тему .

4. Как вы думаете, в чем истоки «радости и оптимизма» литературы первого послевоенного десятилетия? Может быть, для этого на самом деле были основания? Обоснуйте свой ответ .

5. Как вы поняли мысль Б. Пастернака о «болезни новейшего времени»?

Чем, на ваш взгляд, эта болезнь была вызвана? Знаете ли вы писателей, которым удалось преодолеть, избежать этого опасного заболевания? Если да, расскажите о них .

«Я вырос на степном хуторе верстах в девяноста от Самары .

Мой отец Николай Александрович Толстой - самарский помещик .

Мать моя, Александра Л еонтьевна, урожденная Т ургенева, двоюродная внучка Николая Ивановича Тургенева1, ушла от моего отца, беременная мною. Ее второй муж, мой вотчим Алексей Аполлонович Востром, был в то время членом земской управы в г. Николаевске (ныне Пугачевск)», - пишет Алексей Толстой в автобиографии .

Алексей Николаевич Толстой родился 29 декабря 1882 года (10 января 1883 года) в г. Николаевске Саратовской губернии, отец его был графом по происхождению, мать - детская писательница .

Окончив Самарское реальное училище, Толстой в 1901 году поступил в Петербургский технологический институт. В 1905 году, в связи с закрытием высших учебных заведений из-за студенческих волнений, он выезжает в Дрезден, где проучился год в Поли­ техникуме .

«Первые литературные опыты, - признается А. Толстой, - я отношу к шестнадцатилетнему возрасту, - это были стихи, беспомощное подражание Некрасову и Надсону. Не могу вспомнить, что меня побуждало к их писанию - должно быть, беспредметная мечтательность, не находившая формы. Стишки были серые, и я бросил корпеть над ними» .

! Н и к о л а й И в а н о в и ч Т у р г е н е в (1789-1871) - декабрист, один из учредителей «Союза благоденствия», с 1824 г. за границей, приговорен заочно к вечной каторге .

В Дрездене Толстой снова вернулся к «лирическим опытам», которые по возвращении домой показал матери: «Она с грустью сказала, что все это очень серо. Тетради этой не сохранилось», пишет он .

Летом 1906 года умерла мать, Толстой уезжает в том же году продолжать учение в Технологическом институте, однако незадолго до защиты диплома в 1907 году он оставляет институт, решив посвятить себя литературной деятельности .

В том же 1907 году Алексей Толстой выпустил первый сборник стихов «Лирика», о котором сам говорил, что «это была подражательная, наивная и плохая книжка». Уже через год была написана вторая книга стихов «За синими реками», в печати она появилась в 1910. Однако стихи не принесли успеха начинающему литератору .

Одновременно Алексей Толстой пробует свои силы в прозе: в 1908 году журнал «Нива» опубликовал его первый рассказ «Старая башня», в 1910 выходит сборник «Сорочьи сказки». Эти публикации, а также рассказы - «Соревнователь», «Яшмовая тетрадь», «Архип», «Смерть Налымовых», «Неделя в Туревене» - писатель считал началом своей художественной прозы. О том, какой была эта проза, он позже вспоминал: «Я начал с подражания, то есть я уже нащупал какую-то канву, какую-то тропинку, по которой я мог отправить в путь свои творческие силы. Но пока еще это была дорожка не моя, чужая» .

Однако при всей подражательности, уже раннее творчество Алексея Толстого показывает стремление преодолеть отвлеченность искусственной стилизации (чем страдали символисты, к которым он был близок), желание выдвинуть на первый план предметность язы ка, вернуться к образности, конкретности, чувственности изображения .

Для молодого писателя одной из важнейших стала мысль о народных корнях искусства. «Язык - душа нации, - писал А. Толстой в 1907 году, - потерял свою метафоричность, сделался газетным без цвета и запаха. Его нужно воссоздать таким, чтобы в каждом слове была поэма. Так будет, когда свяжутся представления современного человека и того, первобытного, который творил язык .

Воссоздадутся образы, полные эпического величия красоты горящего неба» .

Большую популярность Алексею Толстому принесли рассказы и повести из быта заволжских помещиков: сама тема была модной в русской литературе перед первой мировой войной. И. А. Бунин, называвший писателя «Третий Толстой», заметил, что «с самого начала своего писательства проявил он великое умение поставлять на литературный рынок только то, что шло на нем ходко, в зависимости от тех или иных меняющихся вкусов и обстоятельств» .

Нельзя однозначно ответить на вопрос, что это было: погоня за сиюминутным успехом или желание говорить с читателем именно о том, что ему сегодня важно, интересно .

В ранних произведениях Алексея Толстого словно умирает, блекнет легенда о возвышенной, особенной душе дворянства, изображение которого проникнуто мыслью об умирании, об уходе с исторической арены целого социального слоя. Настоящее засилие тупых или расслаблен н о-м ечтательн ы х, опустивш ихся или разложившихся представителей барства наводит на мысль о его вымирании. Есть среди них самодуры, как Налымов («Мишука Налымов»), похотливые неудачники, как Николушка («Петушок»), безвольные, как Собакин («Архип»)... Один из героев Толстого, помещик Щепкин («Приключения Растегина»), говорит, что сами современные условия «начинают создавать два типа помещиков крупных, простых кулачков и мелких, если хотите, жуликоватых дельцов, а есть такие, что принуждены продавать своих любовниц, чтобы свести концы с концами; раньше помещик был более идеально настроенны й, попадались мечтатели, но они осуж дены на вымирание» .

Такой тип «осужденного на вымирание» барина представлен в рассказе «Яшмовая тетрадь» (1909). При чтении этого рассказа обратите внимание на то, как рисуется образ барина, и попытайтесь ответить на вопрос, почему герой «осужден на вымирание» .

ЯШМОВАЯ ТЕТРАДЬ

По стриженной лужайке, удаляясь от куртины повядшей сирени и огибая подпертую рогульками яблоню, гуляет, раскрыв в яшмовом переплете тетрадь, дворянин в голубом фраке .

Палевые брюки его подтянуты штрипками к туфлям, из-под шелкового жилета, цвета сливок, выглядывает, нежностью своей похожий на пенки, поджилетник из турецкой шали .

Дворянин подносит лорнет к усталым глазам, и они, скользнув по листам тетради, медленно поверх лорнета устремляются на широкий, на две трети поросший камышом пруд, с плотиной, обсаженной нагнувшимися к воде ветлами, на обсохшую заводь, где ходят деревенские девушки в белых рукавах, надуваемых ветром,и в платках, желтых, как медуница, и алых, как мак. Граблями шевелят девушки сено, а парень мечет его на воз, где, подхватывая охапки, прыгает другой, словно черт, и покрикивает, заломив гречушник .

- Найти ли предмет достойный внимания, - говорит дворянин, когда вокруг все подвергнуто тлению; тление и смерть овладевают сердцем при виде минутных забав жизни: как эта сирень опустила белые кисти цветов, чтобы увянуть, так и я.. .

И, опять подняв лорнет, он прочитывает страницу из тетради:

–  –  –

Дворянин относит левой рукой тетрадь и вздыхает:

- Удел сердца - печаль: удел жизни - минутное, пока не разорвется сердце; ах, лучше не знать, когда минутное пройдет, и жить, как птицы или как те за прудом, сгребающие сено.. .

Снова глядит он туда, где по кошнине парень в гречушнике догоняет визжащую девушку .

- Увы, увы!.. - Дворянин вздохнул, положив в карман фрака тетрадь, взял садовые грабли и провел несколько раз ими по траве .

«Хотел бы так же научиться петь, как они!»- подумал он и запел, но в горле у него неожиданно что-то пискнуло. Он зарумянился и, опустив грабли, оглянулся в надежде, что позади него никто не стоит. Но именно позади, почтительно склонив лицо, за грусть и приближенный в камердинеры, стоял в зеленой ливрее Филимон .

Увидев, что барин отвлекся от своих мыслей, Филимон доложил:

- Кушать подано .

Гневно сдвинул дворянин тонкие брови и сказал голосом, скорее упавшим, чем резким:

- Ты помешал мне забыться, иди вон, мой друг! - И медленно провел еще граблями по траве, но, разбитый в своей мечтательности, оставил не удовлетворившее занятие и вошел по широкой лестнице в столовую, где, развернув салфетку, попробовал кушанья, но не почувствовал в себе аппетита; лишь налил в хрустальный бокал изюмного квасу и, откинувшись в кресло, коснулся пальцами кончиков пальцев. Тогда между пальцами пробежало как бы легкое дуновение и погрузило еще более носителя этих, из слоновой кости выточенных, пальцев в задумчивость, которая и убелила откинутый его лоб .

- Нет, - сказал дворянин, - не для земных утех эти руки; пусть настигнет меня на сем поприще разлучница! - И он закрыл глаза и вздрогнул, и открыл их уже круглыми от изумления, потому что дверь отворилась и вошла, осторожно ступая, молодая баба с пунцовым широким лицом .

Таково бывает устройство иных лиц, когда над губой закинулся, словно удерживая смех, превеселый нос, черная бровь бежит прямо к пер ен о си ц е, а другая улетела вверх и подпры гивает от неудержимого веселья... Баба остановилась в дверях, рукой вытерла рот и нос вместе.. .

- Кто ты? - спросил дворянин, хмурясь .

- До вашей милости, - сразу повалилась баба в ноги, - как зимой мужа моего, Сидора Короткого, лесиной зашибло, осталась я сиротой до вашей милости .

- Ну? - сказал дворянин, успокаиваясь .

- Филимон утрась приходил, ты, говорит, Авдотья.. .

- Иди, иди, - замахал дворянин рукою, - я разберу.. .

Брови у бабы зашевелились, румяное лицо - вот-вот сейчас лопнет, как спелое яблоко... Баба шмыгнула и вышла. Дворянин тронул колокольчик. Вошел Филимон .

- Ты что же, друг мой, кого ко мне пускаешь?. .

- Сами изволили приказать вчерась, - сказал Филимон уныло, для вас и привели.. .

Дворянин подскочил в кресле так, что почти выпал.. .

- Ах ты грубиян, пошел вон!

«В самом деле, не говорил ли я чего-нибудь этому глупому?» подумал дворянин. Прошло некоторое молчаливое время, он опять позвонил:

- Филимон, позови бабу, а сам пойди в лакейскую.. .

Баба опять вошла и стала у дверей, столь же картинная в красном очипке и зеленом сарафане, в белоснежных онучах, в новых лаптях.. .

Дворянин закрыл глаза: было молчание, большая муха тыкалась носом в стекло, озлившись на скуку этого дома.. .

- Да! - воскликнул дворянин внезапно .

- Ах, батюшки, - испугалась баба .

- Да, - повторил дворянин, - подумай о том, что ожидает тебя по ту сторону жизни.. .

Баба вздохнула .

- Верю ли я в загробную жизнь? - воодушевляясь, заговорил дворянин. - Ах, никто не знает, что с нами станет после печальной жизни .

Покинув низкое кресло, он заходил по паркету и говорил горячо и много, как никогда, а баба слушала.. .

- Д авай умрем, умрем вместе, случайная моя подруга,воскликнул он, наконец, и положил на ее плечи холеные руки .

Баба всплеснулась и заголосила:

- Жалостный ты мой, соколик, ягодка малиновая, сиротка бесталанная .

Брови ее подпрыгивали, лицо расстроилось, один нос не участвовал в общей скорби, вздернувшись как будто еще веселее .

- Умрем, умрем! - лепетал дворянин, и неудержимо потянуло его на участливую грудь .

Когда затем, с зажженным канделябром, вошел Филимон, у окна на кресле сидела баба, а у нее на коленях томный и слабый дворянин.

Помигая на вошедшего слугу, он прошептал:

- Филимон, зачем свет, у нас есть луна .

Филимон, пятясь, прихлопнул за собой дверь и, поставив канделябрь на сундук, принялся беззвучно смеяться .

*** К огда А лексей Толстой выступил со своими первы ми произведениями, как он сам отмечал, «началась эпоха реакции, и с ней к огням рампы выходят символисты». Он посещает знаменитые среды В ячеслава И ванова, изучает и вроде бы исповедует философию Вл. Соловьева, но творчество писателя идет вразрез с идеями символизма. Особенно выразительно это проявилось в том, как Толстой говорит о любви. М истические представления символистов об Эросе как о некоей космической мировой душе были чужды писателю. Он оказывается ближе к традициям классической литературы XIX века и вступает в спор с символистами .

Его волнуют вопросы верности, семьи, подлинности чело­ веческих отношений между мужчиной и женщиной. Ранние рассказы Алексея Толстого дали настоящую плеяду прекрасных образов нежных и сильных духом женщин, рассказали о больших и глубоких чувствах, смешанных с отвращением к эгоистам и хищникам, к уродствам в любви. Толстому глубоко оскорбительно нечистое и нечестное отношение к женщине .

В рассказе «Без крыльев» (1914-1927) трагическая история милой и чистой женщины, семнадцати лет отданной из последнего класса гимназии замуж за человека, более чем вдвое старше ее:

«Взяли дурочку семнадцати лет и сунули в постель к чужому человеку; лежи, терпи, старайся, чтобы он к тебе не охладел. И божий и человеческий закон тебе это велит». И она была покорной до той поры, пока муж однажды в приливе циничной откровенности не рассказал, что изменяет ей чуть ли не каждый день с ее же знакомыми, подругами... Есть в этом рассказе писатель-мистик, в доме которого ищет спасения несчастная женщина. Он говорит о «благоухании», «волшебстве», «совершенной Красоте», а сам движим похотью и неуважением к женщине .

А. Толстой неоднократно обращался к тому, что скрывается за цветистой фразеологией современной ему литературы о красоте, блаженстве, Эросе. Так, в рассказе «Утоли моя печали» (1915) учитель Соломин, указывая на толстый журнал, говорит: «Так вот один здесь пишет: сам ты - зверь, жена твоя - самка, а любовь инстинкт. Скажем, я согласился с таким своим определением.. .

Теперь другой режет напрямик: все равно ни для чего хорошего не доживешь, пускай пулю в лоб... А третий, совершенно непонятно для чего, уныние и скуку напускает на меня - дышать нельзя» .

В рассказе «Человек в пенсне» (1916) тридцатидвухлетний интеллигент утратил всяческий интерес к жизни, ничего его не волнует, не задевает, ему наплевать на весь мир. Его волнует собственная старость и то, что лет через 20 его личность существовать не будет. Оказавшись в Крыму, герой встречает умную, нежную, красивую женщину и влюбляется. Он начинает говорить неестественным голосом, с огромным усилием складывает в уме умные фразы, желая выразить свои чувства, «высокие и чистые». Однако ведет он себя похотливо и оскорбительно. И тогда женщину, имевшую несчастье полюбить «человека в пенсне», охватывает чувство омерзения .

В 1918 году Алексей Толстой написал один из лучших своих рассказов о любви «Граф Калиостро», в котором изобразил «бездушную мечту», показал бессмысленность влечения к тому, «чего нет на свете» (3. Гиппиус). Эротической мистике, чародейству, бездушной мечте писатель противопоставляет «счастье живой любви», простое, земное и милое, настоящую человеческую страсть и нежность .

Другая разновидность поведения человека (и тема современной Толстому литературы!) развенчана в рассказе «Подкидные дураки»

(1924), в котором действует совершенно опустошенный человек, безнадежный эгоист, у которого в душе шаром покати. Он что-то делает, где-то служит, а в его личной жизни - попойки, случайные женщины. Была у него умная, честная, любящая жена, но из-за циничных оскорблений и унижений она ушла. В результате погибшая любовь, «общая проплеванность всего существа», ощущение ненужности, катастрофичности бытия .

Алексей Толстой неизменно выступает за настоящую, живую человеческую любовь, подлинность и искренность чувства, «ж естокие забавы» символистов и мистиков его удручают:

«...Вдыхать запах могилы, чувствуя, как вздрагивает разгоряченное дьявольским любопытством тело женщины, - вот в чем был пафос поэзии этих лет: смерть и сладострастие». Все-таки не только в этом, но одну из главных черт современной ему литературы Толстой отметил верно .

В рассказе «Любовь» (1915) писатель поведал о трогательной и трагической любви двух чистых сердец. Герои его - Маша и Егор Иваныч - в первую же встречу начинают понимать, что они близкие люди, они свои. Взаимная, честная и сильная любовь рушит все препятствия, но эта любовь кончается катастрофой: человек с холодными, выпуклыми глазами, похожий на хищную птицу, убивает счастливых любовников, с жестокостью маньяка губит жизнь в радостном и щедром ее расцвете .

Этот рассказ интересен для понимания основного конфликта, движущего почти всё творчество Алексея Толстого: борьбы мудрого и щедрого на радость человека с тупой и жадной злобой себялюбия .

Сейчас вы будете читать рассказ «М аша». Попробуйте самостоятельно определить, о чем он. Нет ли в этом рассказе 1916 года той темы, которой мы посвятили небольшой обзор раннего творчества писателя, не исчерпывающегося однако только темой вымирания дворянства и темой любви?. .

МАША Каждый вечер за воротами усадьбы сидели и покуривали кривой конюх, садовник, два пленных венгра с черными усами и в синих кепи, надвинутых на глаза, и третий, тоже пленный, чех Ян Бочар .

Снизу из овражка тянуло болотцем и сладкими цветами, тыркал дергач .

За овражками на деревне брехала собака и кое-где светилось окошко, - ужинали. Садовник, московский человек, очень вежливый, развязывал из платочка гармонью и начинал наигрывать «Пускай могила меня накажет». И, точно зачарованная музыкой, появлялась в воротах Лиза, горничная, в белом фартучке и с гребенками, спрашивала тонким голосом: «Не видали, послушайте, Петра Саввича?» - и оставалась стоять у ворот. «Не видали, не видали Петра Саввича, не видали», - не спеша отвечал садовник и наигрывал еще жалобнее. Венгры сидели молча, вытянув жилистые ноги, засунув руки в карманы рейтуз. А Ян Бочар, сидя с краю, глядел, как в закате, среди разлившихся зеленых рек, лежат острова с золотыми очертаниями и на острове у ясного залива - высокий замок, оттуда точно улетает кто-то, заломивши руки, и гаснет, тает над зелеными речными полями .

Яна Бочара взяли в плен прошлым летом. Ночью налетел вдруг сильный ветер, зашумели сосны, с Яна сорвало брезентовую палатку .

Подняв голову, он увидал в свету молнии, как по траве волокло ободранную кожу, летели шапки, обрывки бумаги, и ударял такой гром - господи помилуй! - что выстрелы казались трескотней орехов .

После того Ян вместе с другими побежал к лесу, стал животом к дереву и стрелял в темноту, покуда не вышли патроны. И наконец полил дождь, крупный, потоками, трещали молнии, озаряя сеть дождя и серые коллонады сосновых стволов. Между ними метались какие-то фигуры. Это были русские. Один, широколицый бородатый человек, без винтовки, словно закивал Яну, подскочил к нему и ударил в лицо кулаком. Ян потерял сознание, и от этого удара полетел вглубь России, и вот сидит здесь у ворот .

В сумерках на степной дорожке появилось белое платье. У Яна вздрогнули губы под мягкими усами. Платье приблизилось, оказалось молодой женщиной в соломенной шляпе с двумя ленточками, - это была Маша, племянница здешнего хозяина. Она вытянула ногу в белом чулке, легко перешагнула через лужу у ворот, оглянулась на сидящих и ушла к себе на дачку. Дачка стояла среди берез, которые росли - как веники - пучками из одного корня .

Ян поднялся и побрел в людскую - спать .

Назавтра Маша встала поздно, вьшзла на балкон и села в качалку .

Всю усадьбу, как маревом, затянула июльская истома. На огороде, опустив руки, сидели три девки-полольщицы, и даже песни им лень было петь. К ним подбежал Петр Саввич, приказчик, сухой, досадный, в подтяжках, в войлочной шляпе, и начал кричать. По тропинке брел, опустив голову, красавец венгр, тянул за уздцы сонного мерина с бочкой, но не дошел до конца, облокотился о плетень и стал глядеть на девок. Другой венгр, рябой, ходил с хворостиной за телятами, - не мог выгнать их из смородины. Мимо балкона, переваливаясь, пробежали утки и сели, - нечем было дышать. В воздухе стояли мухи. Суетясь, воробьи таскали паклю из стены дачи. Низко плыл коршун, и клушка внимательно смотрела на него, загнув гребешок .

Лежа в плетеной качалке, Маша читала Чехова, скрестила ноги в белых туфельках, запустила в волосы холодноватый, слоновой кости ножик... Всё тело ее под легким платьем было покрыто испариной... Подошла к балкону баба с решетом, полным грибов, вытирая нос, запросила два с полтиной за решето; передние зубы у нее были выбиты; Маша сказала: «Убирайтесь!»

Потом прошел мимо Ян Бочар с граблями на худом плече, пристально, как и все эти дни, поглядел на Машу и приложил три пальца к козырьку .

- Послушайте, Ян! - позвала Маша. Он сейчас же бросил грабли в траву и быстро подошел, глаза были почтительны и серьезны .

- Что я хотела сказать... Да, Ян, у вас на родине осталась семья?

- У меня остались мать и сестра.. .

- Вы очень скучаете по жене?

- Я не женат .

- Ах, вы не женаты. А вы хорошо говорите по-русски. Ян, голубчик, скосите, пожалуйста, крапиву на той дорожке, а то я хожу купаться и все руки себе острекала. Вот - больше ничего .

Маша подняла глаза и глядела на облако, тающее в июльской синеве. Налетел ветерок и зашелестели березы листьями от вершины до корня .

В послеобеденный час, когда венгры храпели под яблоней, прикрыв фуражками лица, Ян наточил косу и выкосил всю крапиву, - теперь молодая дама может спокойно ходить купаться и не острекает рук .

Крапиву он сволок в лес, а дорожку прополол.

Прибежал Петр Саввич и кричал:

- Кто здесь распоряжается без моего позволения!

Потом послал Яна на выгон за мерином. Возвращаясь с лошадью, Ян видел, как по свежей дорожке шла Маша с мохнатым полотенцем. Испугавшись, что она станет благодарить, Ян нагнулся, будто бы рассматривая у лошади копыто, и мерин больно стегнул его хвостом по лицу .

К вечеру народ в усадьбе приободрился. Садовник, поиграв на гармонье, пропал как сквозь землю, а Лизу-горничную долго кричал с господского крыльца Петр Саввич. Кривой конюх полез через осоку на деревню; сказал, что за дегтем. Венгры пошли к барской кухне резать кур. Степанида - кухарка - так их и просила: «Господа гусары, зарежьте нам курицу, а то мы боимся». Усатые венгры лазали в кусты ловить курицу, потом резали ее при свечке, говорили по-венгерски, а после ужина пили втроем с кухаркой чай в дощатой кухне, полной мух, хватали Степаниду за полные руки .

На реке слышались песни и балалайки: это гуляли призывные шатались всю ночь в новых картузах, с балалайкой, грозились запустить, кому нужно, красного петуха .

Ян пошел за граблями, брошенными давеча на лугу. Ветерок шелестел в темных очертаниях деревьев, и они затихли. Дача была вся в тени, но вот в окнах появился свет: со свечою шла Маша в белом халатике, сколотом у горла, остановилась, оглянулась - лицо у нее было точно у дитя - грустное, - взяла со стола платочек, вытерла глаза и ушла со свечой и платком .

Ян стоял и глядел на темные окна. Вдруг сзади в руку ткнулся холодный нос, подошла овчарка Милка, замотала хвостом и положила Яну когтистые лапы на грудь, морду сунула под мышку .

- Эх, собака, собака, - сказал Ян .

Утром Ян косил луг перед дачей. В длинных тенях от берез была еще прохлада и трава в росе. Между желтоватой, поблескивающей зелени деревьев поднимался дымок из бани прозрачной струйкой .

Медовым голосом, точно в дудку с водой, свистала иволга .

Когда на даче хлопнула дверь, Ян оглянулся, - на балкон вышла Маша, волосы ее были заколоты высоко одною шпилькой, и сон еще не совсем отошел от нее. Присев на ступеньки крыльца, она склонила голову, положила щеку на ладонь. Прекраснее женщины Ян не видал в жизни .

Сейчас было особенно тихо, только - зык, зык - ширкала коса по траве. Но вдруг издалека послышался глухой, торжественный шум леса, точно шли воды. Березы стояли неподвижно. Ян выпрямился и, положив руку сверху на лезвие косы, стал слушать. Шум близился, шумел весь лес, и ветер коснулся наконец вершин берез, склонил их, они зашумели. Высоко в воздухе закрутились сухие листья .

Беспорядочным полетом пронеслась лохматая ворона. Ветер ниже клонил березы, пронеслось еще несколько птиц. Полнеба закрыла свинцовая туча. И вдруг мигнул зеленоватый свет, заворчал гром, сильнее, раскатистее, и треснуло всё небо над головой. Упала первая капля, зазвенело окошко на даче .

- Ян, какая гроза! - крикнула Маша, стоя на лестнице. От этого голоса Ян вздрогнул так сильно, что лезвие косы, скользнув, врезалось в руку. Он зажал рану, но кровь закапала сквозь пальцы .

- Вы с ума сошли, что вы там делаете! - подбегая к нему, проговорила Маша. И в это время хлынул дождь, отвесный и теплый, покрыл усадьбу серой завесой. Запенились дорожки, заплескалась вода в трубах, запахло травой и мокрым деревом .

На террасе Маша забинтовала Яну руку и, затягивая зубами узел, низко нагнулась. Подняв брови, Ян глядел на ее тонкую шею, на легкие, как шелк, пепельные волосы, пахнувшие любовью, и им овладело отчаяние. Маша ушла мыть руки. В это время зачавкали копыта, и из потоков воды выехала на пузатом мокром мерине мокрая до нитки баба-почтальон. «Тпру, родной», сказала она, тяжело спрыгивая с телеги, и подошла к окну: «Барыня, вам телеграмма». В открытую дверь Ян видел, как Маша положила руку на горло и побелела. Он опустил глаза. Послышался шелест бумаги и затем громкий радостный крик .

Всю ночь у Яна болела рука, и боль и мысли не давали спать. Он думал о том времени, когда вернется на родину, но будущее - чем только он жил в плену - сейчас точно выцвело. Ночной шелест деревьев наполнял его печальным волнением. Сдерживая слезы, он слушал, как шумят березы, растущие пучками из одного корня. Так вот она, эта варварская страна, полная непонятного очарования!

На рассвете он вышел на двор, - было туманно, и над лесом коралловыми полосами проступала заря, с листьев падали капли, крыша дачи была совсем мокрая. Ян пошел на огород, где вчера еще Петр Саввич наказывал прополоть фасоли. Земля казалась легкой. Запевали птицы, как в раю .

Часа через два Ян увидел, как в ворота по лужам въехала на паре плетушка, в ней сидел прапорщик, загорелый, худой, с взволнованными светло-голубыми глазами. Венгр, тащивший за ногу поросенка, бодро взял под козырек. Плетушка повернула к даче. Оттуда по лужайке бежала Маша. Она так спешила, что, казалось, вот упадет. Прапорщик соскочил с плетушки и пошел навстречу .

- Митя, Митя! - крикнула Маша сорвавшимся голосом и, не дойдя двух шагов, расплакалась. Офицер взял ее за плечи и поцеловал .

Наконец и этот день кончился. В сумерках Ян сидел у ворот один. Было сыровато, и месяц тонким ясным серпом стоял невысоко над темными полями. Положив руку на голову овчарки, Ян глядел, как по полю, приближаясь, двигались две белые фигуры - офицер и Маша. Она обеими руками держала его под руку.

У ворот они остановились, и Маша сказала:

- Митя, вот Ян Бочар. Ян, это мой муж .

Ян поднялся, отдавая честь. Офицер спросил - какого полка, где был взят в плен, чем у себя на родине занимался .

Ян пожал плечами и, глядя под ноги, ответил неохотно:

- Я скрипач, профессор Пражской консерватории .

- Господи! - испуганно прошептала Маша. - Я так и знала .

Прапорщик поскреб под фуражкой .

- Вот так штука!

- Позвольте идти? - спросил Ян и пошел к людской. На дорожке к нему подошла Лиза-горничная и спросила, всхлипывая:

- Послушайте, садовника не видели?. .

*** Н аиболее значительные произведения А лексея Толстого дооктябрьского периода (кроме уже упоминавш егося цикла рассказов «Заволжье») - романы «Две жизни» («Чудаки») и «Хромой барин». Они составляют как бы единый повествовательный цикл .

Сам писатель охарактеризовал эти годы своего творчества как период «воспоминаний» - многое в его произведениях основывалось на семейных воспоминаниях и личных наблюдениях, благодаря которым Толстой словно дописал последнюю страницу в истории поместного дворянства .

С началом первой мировой войны А. Н. Толстой выезжает в качестве военного корреспондента газеты «Русские ведомости» на ф ронт: «...я увидел подлинную ж изнь, - пишет он в авто­ биографическом очерке, - я принял в ней участие, содрав с себя наглухо застегнутый, черный сюртук символистов. Я увидел русский народ» .

В период войны Алексей Толстой создает циклы очерков «По Галиции», «По Волыни», «На Кавказе», «В Англии». Вместо опустошенной дворянской интеллигенции в его произведениях начинаю т преобладать «обыкновенные люди», герои, п ер е­ рождающиеся в огне войны .

Писатель приветствовал свержение самодержавия в феврале 1917 года, а вот облик Октябрьской революции представился ему «бесконечно более жестоким и кровавым», чем ожидалось. В 1919 году Алексей Толстой уезжает в эмиграцию: «Жизнь в эмиграции была самым тяжелым периодом моей жизни. Там я понял, что значит быть парием, человеком оторванным от родины, невесомым, бесплодным, не нужным никому ни при каких обстоятельствах» .

Тема родины становится для писателя едва ли не единственной в это время. Он создает повесть «Детство Никиты» (1919-1920), в которой словно бы открывает окно в родную, но далекую от него страну. Повесть Толстого наполнена неотразимым обаянием правды и высокой поэзии изображения русской жизни, восприятия природы, красоты русского языка .

Отношения с руссокй эмиграцией у Алексея Толстого не сложились, зато в 1922 году в Берлине он сближается с М. Горьким .

Весной 1923 года писатель вернулся в Советскую Россию .

В конце 1919 года, будучи в Париже, писатель начинает работу над трилогией «Хождение по мукам». Писал он ее более двадцати лет (1919-1941), на последнем листе рукописи стоит дата: 22 июня 1941 года .

«Х ож дение по мукам» - это эпопея о судьбе русской интеллигенции и исторической судьбе России в годы революции и гражданской войны. Первый роман трилогии - «Сестры» - проникнут пафосом преобразования и взволнованностью судьбой своей страны. Толстого больше интересовало определение отношения интеллигенции к революции, нежели конкретно-историческое изображение происходивших событий. Трилогия начиналась, таким образом, как повествование об ищущей нового пути в годы революции интеллигенции, о личных судьбах героев .

Перелом во взгляде на революцию сказался в том, что, работая над трилогией уже в России, Толстой практически оставляет роман «Сестры» без конца, покинув своих героев в самый критический, переломный момент их жизни. Особая привлекательность героев этого романа в том, что они еще бессильны понять смысл революции и войны. История для них - капризная, изменчивая, враждебная сила. Герои романа чаще всего в смятении, их пугает н еп о сто ян ство, н еп редсказуем ость истории, которы м они пытаются противопоставить незыблемость личного счастья, человеческих чуств и связей. Сила любви становится единственной устойчивой, дающей цель в жизни, незыблемой силой человеческого существования .

В «С естрах» револю ция еще п р едставл ен а к ак взры в беспощадных, неуправляемых сил, что позволило некоторым критикам и писателям обвинить Толстого в «неисторичности», ложном «изображении представителей революционного лагеря, особенно образов коммунистов». П озж е ром ан подвергся значительным переделкам, вызванным решительным изменением идейно-политических взглядов писателя. На первое место выдвигалась не тема «хождения по мукам», а темы революци­ онно-патриотического содержания, утверждения величины и непобедимости идей, провозглашенных Октябрем. Алексей Толстой оказался среди тех, кто безоговорочно поверил в эти идеи, не зам еч ал или делал вид, что не зам е ч а ет слож н ости, противоречивости, а то и преступности начатых в стране преобразований .

Вторая и третья часть трилогии - «Восемнадцатый год» и «Хмурое утро» - своеобразная летопись гражданской войны, события которой представлены преимущественно через восприятие и судьбы главных героев - Телегина, Рощина, Даши и Кати Булавиных. Их точка зрения на происходящ ее объединяет композицонно изображаемые факты исторического и бытового характера .

*** «На «Петра Первого» я нацелился давно, - еще с начала Февральской революции. Я видел все пятна на его камзоле, - но Петр всё же торчал загадкой в историческом тумане. Начало работы над романом совпадает с началом осуществления пятилетнего плана .

Работа над «Петром» прежде всего - вхождение в историю через современность, воспринимаемую марксистски. Прежде всего переработка своего художественного мироощущения. Результат того, что история стала раскрывать нетронутые богатства», - писал Алексей Толстой .

Приведем еще одно признание писателя: «С первых же месяцев Февральской революции я обратился ктеме Петра Великого. Должно быть, скорее инстинктом художника, чем сознательно, я искал в этой теме разгадки русского народа и русской государственности .

...М еня увлекло ощущение полноты «непричесанной» и творческой силы той жизни, когда с особенной яркостью раскрывается русский характер...»

Роману «Петр Первый» предшествовал ряд близких по теме произведений: «Первые террористы», «День Петра», «Повесть смутного времени», «На дыбе» .

Фигура Петра впервые появляется в рассказе «День Петра» в 1918 году, еще не «воспринимаемый марксистски», поэтому он еще не «царь-революционер», а самодержец-самодур, одержимый идеей перестройки России на европейский манер. И главное - он одинок .

«День Петра» - по всем признакам антипетровское произведение .

Через десять лет Толстой написал пьесу «На дыбе» и снова показал Петра одиноким самодерж цем-самодуром, который оставался в пьесе практически единственным героем, думающем о судьбах России, - всех остальных интересуют только свои личные интересы .

В романе все это будет осмысляться несколько иначе .

Алексей Толстой увидел, что петровское время наиболее ярко соответствует времени, переживаемому его страной в до- и послеоктябрьские годы. Не случайно и совпадение начала работы над романом с днями Февральской революции: «Несмотря на различие целей, эпоха Петра и наша эпоха перекликаются именно каким-то буйством сил, взрывом человеческой энергии...»

В 1929 году была написана первая книга романа «Петр Первый» .

В качестве главного содержательного звена этой книги Толстой выделял: «...Х арактеристика унылого и бездарного времени правления Натальи Кирилловны. И Петр - весь в потехах, в наслаждениях и влияниях... Последний стрелецкий бунт и казнь стрельцов. На этом оканчивается 17-й век, рухнувший грудой ветхих и пыльных обломков» .

Вторая книга романа была окончена в 1934 году. Она охватывает начало государственной деятельности Петра Первого до 1703 года .

В ней изображены события первых лет Северной войны, основание Петербурга .

«Третья книга, - считал Алексей Толстой, - самая главная часть романа о Петре, она относится к наиболее интересному периоду жизни Петра. В ней будет показана законодательная деятельность Петра I, его новаторство в области изменений уклада русской жизни, поездки царя за границу, его окружение, общество того времени. В третьей части будут даны картины не только русской жизни, но и Запада того времени - Франции, Польши, Голландии .

Все основные задачи, которые я ставил перед собой, приступая к роману, будут осуществлены главным образом в этой части» .

Роман о Петре должен был закончиться Полтавской битвой, которую А. Т олстой считал кульм инационной точкой его государственной деятельности. Однако монументальный худо­ жественный труд остался незавершенным. Осталась невыясненной и неуверенность Алексея Толстого, который, согласно некоторым источникам, видел возможное окончание романа не в Полтавской битве, а в Прутском походе.. .

И тем не менее, сцена, на которой обрывается роман, кажется естественным его завершением: русскими войсками взята Нарва, та самая, под которой родился позор Петра .

Роман Алексея Толстого - это широкое повествование об исторической эпохе в сочетании с пристальным вниманием к отдельно взятой личности. Эпическое повествование об эпохе писатель не представляет себе без показа богатства индивидуальной жизни героя. В романе создана целостная картина, в которой нашлось место и императорскому дворцу, и убогой крестьянской избе, и раскольничьему скиту. Самые разные люди, социальные слои взаимодействуют в книге, словно воскреснув в живом многообразии .

Одним из главных в замысле романа А. Н. Толстого стал вопрос о взаимоотношениях государственного деятеля и эпохи, исторической личности и народных масс. Писатель определяет силу исторического деятеля прежде всего его умением наиболее ясно понимать и использовать реальность исторической ситуации .

Для Толстого преобразования конца XVII - начала XVIII века - это не только воля П етра («человек творит историю »), но и закономерности, нужды исторического развития России .

На писателя не могло не повлиять то, что в стране в исторической мысли неуклонно проводилась установка на ведущую роль личности в истории, в советское время конкретно - И. В. Сталина. И в «Петре Первом», как историческую параллель «великому вождю всех времени народов», Толстой возвеличивает вождя, преобразователя, царя, идущего впереди и неимоверными усилиями поднимающего к новой жизни огромную варварскую страну .

Однако Алексей Толстой далек от идеализации Петра, он показывает, как жестокими варварскими способами проводил царь свои мероприятия по укреплению классового государства. Он человек и своей эпохи, и своего класса. Его действия дальновидны, целеустремленны, но также и беспощадны, они не знают жалостей к человеку, целой социальной группе, вставшей у него на пути .

При богатстве и разнообразности характеров, событий как бытового, таки исторического масштаба все повествование собрано вокруг центральной фигуры Петра. Великую необходимость, историческую обусловленность его деятельности, рост его личности, сам осознания писатель понимает как шаги самой истории, поступательное движение вперед самого народа, совершенствование и укрепление русской государственности .

Петр у Толстого - орудие истории, деятель, активно осущест­ вляющий государственные идеи, которые готовились, вызревали в нескольких поколениях. Петр неповторим как в вопросах большой политики, так и в делах житейских, повседневных. Например, князь Нарышкин скачет на берег Переяславского озера сообщить о заговоре в Москве: «Петра нашли в лодке. Он спал, завернув голову в кафтан. Петр сладко похрапьгвал. Из широких голландских штанов торчали его голые, в башмаках набосо, тощие ноги. Раза два потер ими, во сне отбиваясь от мух. И это особенно удручило Льва Кирилловича...срам царю босиком спать в лодке, да еще когда царство на волоске» .

Алексея Толстого интересует царь - человек, как например, в сцене русской пляски, перекрывшей европейский «политес» во время визита Петра к ганноверской и бранденбургской курфюрстенам: «Петр подтопывал, вертел глазами:

«Алексашка, жги!»

Меншиков повел плечами, повел бровями, соскучился лицом и пошел с носка на пятку. Петр щекотно взял старушку за пальцы, повел ее лебедью и, посадив, выбрал толстенную помоложе и начал расписывать ногами курбеты. Подоспевшие из сада волонтиры разобрали дам и хватили присядку с вывертами, татарскими бешеными взвизгами. Крутились юбки, растрепались парики .

Всыпали поту немкам» .

Созидательная прогрессивная роль, воля Петра направлены на сложную и трудную борьбу с невежеством и скудоумием, с кликушечьей канителью заплесневелого быта старомосковской Руси: «Вытаскивать людей из векового болота, разлеплять им глаза, расталкивать их под микитки... Драться, обламывать, учить.. .

Скакать тысячи верст по снегу, по грязи... Ломать, строить.. .

Вывертываться из тысячи бед в европейской политике. Оглядываясь ужасаться: «Экая громада какая еще не повернута» .

Страстный, неукротимый человек, Петр выводит страну на новую дорогу, прорубает «окно в Европу», превозмогает величайшие трудности. И все потому, что ощущает в этом историческую необходимость, цель, без которой не видит возможностей для развития России. Дело опять-таки не только в его воле или желании .

Для понимания того, что движет деяниями петровыми, большое значение представляет, например, конец 10-й главы второй книги романа, где царь объявляет министрам о своем желании воевать со шведами: «Петр встал, но места - шагать - было мало, сел на стол .

- Всё мне на вас, на дворян, на вотчинников, оглядываться!

Дворянское ополчение! Влезут, гладкие дьяволы, на коней, саблю не знают в какой руке держать. Дармоеды, истинно дармоеды!

Поговорил бы ты с торговыми людьми... Архангельск - одна дыра на краю света: англичане, голландцы что хотят, то и дают, за грош покупают... Митрофан Шорин рассказывал: восемь тысяч пудов пеньки сгноил в амбарах, три навигации выжидал цену. Эти ироды ходят мимо - только смеются... А лес! За границей лес нужен, весь лес - у нас, а мы кланяемся: купите...

Полотно! Иван Бровкин:

лучше, говорит, я его сожгу вместе с амбаром в Архангельске, чем отдам за такую цену... Нет! Не Черное море-забота... На Балтийском море нужны свои корабли .

Выговорил слово... Длинный, чумазый, глядел со стола выпученными глазами на господ министров. Насупились. Воевать с татарами, ну, с турками, хоть и трудно, - привычная работа. Но Балтийское море воевать? Ливонцев, поляков?.. Шведов воевать?

Лезть в европейскую кашу? Лев Кириллович пошарил полной рукой по торчащей поле кафтана, вынул орехового шелка платок, вытерся .

Возницын качал сухоньким лицом» .

А. Н. Толстой не пытается реабилитировать личность Петра. Он вспыльчив, необуздан, с трудом подавляет приливы бешенства .

Петр ради дела суров и требователен, ради дела он отметает сословные различия и предрассудки. Однако он отнюдь не «м уж ицкий царь», болею щ ий нуж дами простого народа, облегчающий его положение. Нет в нем мягкости, Толстой не изображает его более гуманным, нежели он был на самом деле .

Значительность деятельности Петра - в реальных замыслах и мероприятиях по созданию и укреплению централизованного государства, которые объективно явились серьезными шагами вперед в истории всей страны .

Жанр романа-трилогии позволил Алексею Толстому создать произведение многоплановое, рисующее эпоху не только через П етра, но и через обилие разн охарактерны х п ерсон аж ей, многообразную смену ситуаций. Несмотря на то, что роман назван именем царя, в нем нет концепции «одинокого героя». Это повествование не только о Петре, но и о стране, о народе этой страны. Облик русского народа складывается из многочисленных образов людей, одни из которых проходят через всю книгу, другие появляются лишь мимолетно .

В характеристике Алексея Толстого историческое движение России есть результат усилий всего народа, а не одного только Петра. Изображение этих усилий драматично, а порой и трагично .

Именно миллионное население пахало и сеяло, строило города по петровым проектам, служило солдатскую службу в созданных им полках. Всё богатство, всё многообразие народного отношения к тому, что задумал и вершил Петр, стремится передать писатель .

Взять, к примеру, стрельцов. И бунт они подняли против царя, и показывает их писатель как толпу, жадную до крови, до конца, видимо, не осознающую, почему она бунтует. Стрельцы, и читатель это хорошо понимает, оказались орудием в руках боярской интриги .

У них одно желание - сбросить правителя и поставить другого .

Воинами себя стрельцы показали тоже плохими, особенно в первом Азовском походе Петра. Однако они вызывают сочувствие: люди они служивые, себе не принадлежащие, угнетенные, за свой бунт подвергнутые массовым казням. Народное сочувствие всегда оказывается на стороне именно таких .

Из толпы стрельцов писатель выделяет несколько лиц .

Например, образ стрельца Овсея Ржова. Он заводила в боярских бунтах, старообрядец, ненавистник Петра, пришлых иноземцев, однако даже всё это пока не вызывает неприязни, которая возникает у читателя разве что при показе Овсея Ржова как «справного хозяина», и особо укрепляется, когда под пытками Овсей и его брат выдали планы бунтовщиков .

Толстой пишет так, что может дать истинно народный характер со своей народной философией, мироощущением всего в одном эпизоде. Царь вступает в разговор со сбитенщиком - разговор, представляющий ярко выраженную точку зрения народа на сделанное Петром. Нет причин называть этого сбитенщика из Керенска ненавистником Петра - он, как и вся Россия - занят выполнением воли царя, нравится она ему или нет. Однако вдумайтесь в простой и емкий его ответ Петру: «Правду говорить не боимся, мы ломаные». Не только не боится он царя, но и особо не надеется. Поэтому не жалуется на плохую пищу, рваную одежду, мор и хворь, выкашивающие строителей государственности и мощи государства Российского .

Ведь Петр посещает землянки строителей не для того, чтобы заигрывать с рабочими в недавно заложенном П етербурге, выслушивает упреки на горький хлеб не потому, что гуманист или демократ. Для него в этом - интересы государственные. «Это верно, что мне виднее! - жестко проговорил Петр Алексеевич. -Дай-ка этот хлеб-то. - Он взял заплесневелый кусок, разломил, понюхал, сунул в карман. - Пойдет Нева, привезут новую одежду, лапти - муку привезут, хлеб будем печь здесь» .

А потом он выхватит этот кусок заплесневелого хлеба из кармана и обратится к перепуганному петербургскому генерал-губернатору, к другу своему Алексашке Меншикову: «Ешь! - у Петра Алексеевича бешено расширились глаза. -Дерьмом людей кормишь, - ешь сам, Нептун! Ты здесь за все отвечаешь! За каждую душу человечью...»

Народу-строителю Петербурга нечего терять, кроме жизни, это народ «ломаный», который унижаться ради спасения своей жизни не будет даже перед царем .

Кузьма Жемов, обращаясь к толпе таких, как и он сам, бездомных мужиков, выдает свою тоску по простому человеческому труду. И не случайно мы его еще встретим на постройке военного корабля .

Есть в романе судьба талантливого самородка - изобретателя летательного аппарата. А братья Осип и Федор Баженины построили водяную пильную мельницу сами, без участия заморских мастеров .

Другие два брата - Кондратий и Иван Воробьевы - мастера оружейного дела. Они выступают почти сказочными богатырями .

Валдайские мастера с одинаковым достоинством держатся и в разговоре с Петром, и с любым другим. В них живет осознание честности своего труда, его самоценного достоинства. Может быть, именно поэтому возникает ощущение, что не столько Петр нужен им, сколько они нужны Петру. Не этой ли мыслью о «нужности»

всего народа царю проникнуты его слова, обращенные к Меншикову:

«Ты здесь за все отвечаешь! За каждую душу человечью»?. .

Реалистически сурово показывает Алексей Толстой тяжелое положение народа. Вторая книга заканчивается сценой, вырас­ тающей до символического обобщения: бывший монастырский холоп Федька Умойся Грязью, закованный в цепи, забивает первые сваи будущ его славного П етербурга. Здесь всё важ но: и м онасты рское холопство в прош лом, и сломанное цепями неповиновение, и будущий город, создаваемый руками угрюмого, грязного российского мужика, который, «бросая волосы на воспаленный мокрый лоб, бил и бил дубовой кувалдой в сваи...»

Каждая народная судьба в романе по-своему драматична .

Крестьянин-бедняк Федор Цыган, сосед удачливого Ивашки Бровкина, выбирает свой путь в недобром к нему времени: в числе других бездомных, обездоленных, беглых он идет в дремучие леса за Дон или еще «куда-нибудь, где вольнее». Писатель колоритно рисует образы крестьян-бунтарей, раскольническое движение. От неволи и поборов, от жестокого подавления политикой Петра бегут люди за Урал, в Поволжье, на Дон, подпадают под гнет сектантского невежества, сжигают себя в раскольничьих скитах .

При всем объективно реакционном характере раскольничества, как и бунта стрельцов, писателю удается создать образ необычайно драматического процесса сопротивления в народных массах делу П етра, нарисовать правдивую картину того, к ак в муках, тяжело сопротивляясь, «кончалась византийская Русь». Таково противоречие исторического процесса - петровский прорыв в новое ведет к установлению ж есто ко го абсолю ти зм а. Н ароду свидетелю и участнику петровских преобразований - его деяния несут только больший гнет и страдания. И сам Петр не является примирителем враждебных общественно-исторических тенденций, он царь, который подавляет любые проявления народного протеста .

История в книге Алексея Толстого живет, движется. Писатель заставляет нас прочувствовать и полюбить эту историю, но не идеализирует ее, не идеализирует старину.

Он показывает борьбу старого и нового, представляет историю в перспективе грядущего:

в романе освещаются не только процессы распада, уничтожения отживающих общественных форм, но и процессы рождения, развития новых .

«Если бы я родился в городе, - признавался Алексей Толстой, а не в деревне, не знал бы с детства тысячи вещей - эту зимнюю вьюгу в степях, в заброшенных деревнях, святки, избы, гадания, сказки, лучину, овины, которые особым образом пахнут, я, наверное, не мог бы так описать старую Москву. Картины старой Москвы звучали во мне глубокими детскими воспоминаниями. И отсюда появилось ощущение эпохи, ее вещественность. Этих людей, эти типы я потом проверял по историческим документам. Документы давали мне развитие романа, но вкусовое, зрительное восприятие, идущее от глубоких детских впечатлений, те тонкие, едва уловимые вещи, о которых трудно рассказать, давали вещественность тому, что я описывал» .

В ром ане ш ироко использованы архивны е докум енты, литературные источники, А. Толстой прибегает и к фольклорному материалу, считая это необходимым, если изображ ается в произведении народная жизнь в ее широком разливе .

Работе над языком своего исторического романа Толстой придавал особое значение. В беседах с читателями он не раз ссылался на то, как много дало ему при работе над стилем изучение старинных документов, судебных актов XVII века: «Эти розыскные акты записывались дьяками, которые старались записать в наиболее сжатой и красочной форме наиболее точно рассказ пытаемого. Не преследуя никаких «литературных» задач, премудрые дьяки творили высокую словесность. В их записях - алмазы литературной русской речи. В их записях - ключ к трансформации народной речи в литературу» .

Изучая документальные материалы, отмечая наиболее типичные для языка XVII-XVIII веков выражения и слова, писатель стремился найти прежде всего те слова и обороты речи, которые несли колорит старины, но в то же время были бы понятны современному читателю. С другой стороны, роман «Петр Первый» опирается на активный фонд современного русского языка, а архаичные его ф орм ы служ ат более ярком у воспроизведению эпохи, ее своеобразия, особенности мышления и чувствований героев. Однако писатель не злоупотребляет архаичными формами (например, архаизированным синтаксисом), что делает роман и передающим я зы к о в о е св о ео б р а зи е эпохи, и понятны м соврем ен н ом у читателю. Алексей Толстой далек от того, чтобы увлекаться экзотикой «старинного» языка, он словно окрашивает язык «Петра Первого» под «старину», но лишь в той степени, насколько это необходимо для воссоздания облика далекой эпохи .

Роман Алексея Толстого зримо передает патриархальную простоту, образную наглядность старинной русской речи. Это достигается использованием богатых речевых средств просторечия, говоров и наречи й, в которы х, несм отря на все влияния современности, сохраняются остатки ушедшей языковой культуры, аромат языковой старины .

Ромен Роллан писал Алексею Толстому: «Я восхищен той мощью, тем неисчерпаемым изобилием творчества, которые у Вас кажутся простыми слагаемыми....Меня особенно поражает в Вашем искусстве, твердом и правдивом, то, как Вы лепите Ваши персонажи в окружающей их обстановке. Они составляют неотъемлемую часть воздуха, земли, света, которые их окружают и питают, и Вы умеете одним взмахом кисти выразить тончайшие оттенки среды» .

*** В годы Великой Отечественной войны Алексей Толстой создает драматическую повесть «Иван Грозный», состоящую из двух пьес Орел и орлица» (1941-1942) и «Трудные годы» (1943). В это время на всю страну звучал голос Толстого-публициста, впервые выступившего в печати уже на пятый день войны со статьей «Что мы защищаем». Близки к публицистическому циклу (за годы войны Толстым было опубликовано более 60 публицистических статей) «Рассказы Ивана Сударева» (1942-1944), воспроизводящие эпизоды Великой Отечественной войны, отражающие облик советского человека в годину испытаний .

Алексей Николаевич Толстой умер 23 февраля 1945 года .

Вопросы и задания

1. Какие средства использует Алексей Толстой для характеристики дворянина в рассказе «Яшмовая тетрадь»?

2. Как вы думаете, рассказ «Маша» о любви или тема его значительно шире? Поразмышляйте на эту тему .

3. Найдите в романе «Петр Первый» описания внешности Петра. Сравните эти описания с живописным изображением царя у разных русских художников (Н. Н. Ге, В. И. Суриков, В. А. Серов, М. В. Добужинский и др.). Есть ли различия в том, что стремятся подчеркнуть в облике Петра художники и что важно для писателя?

4. В критике сложилось мнение, что « в романе Алексея Толстого есть три переломных момента, формирующие личность Петра...».Попытайтесь определить эти моменты. Расскажите о каждом из них подробно и ответьте на вопрос: каково значение каждого из этих трех моментов?

5. Расскажите о своем восприятии личности Петра I. Что вас привлекает в нем? Какие недостатки или пороки царя вы считаете допустимыми, простительными? Есть ли в характере, поведении Петра I черты, поступки, которые простить и понять нельзя?

6. Вызывает ли А. Толстой сочувствие к врагам дела Петра I? Если да, то к кому именно? Покажите это на примерах .

7. Как показывает писатель единомышленников царя? Все ли они до конца понимают суть его целей и деяний?

8. Охарактеризуйте отношение широких народных масс к тому, что совершается в России по воле Петра I. Есть ли среди «простого» народа те, кто понимают суть этих свершений? Если да, покажите это на примерах .

9. Литературовед С. Серов пишет: «В солдатских и матросских песнях и сказках, в легендах севера России Петр запомнился прежде всего как «народный царь». Но в народной лубочной литературе XVIII века Петр изображался под видом хищного и хитрого кота Котобрыса» .

Есть ли в романе детали внешности Петра, его характеристики, сравнивающие царя с котом? Если да, приведите примеры .

Выступает ли Петр I в романе А. Толстого в восприятии простого народа как «народный царь»? Если да, то где, в чьем восприятии показывает это писатель?

10. Какие архаические формы языка вы отметили в «Петре Первом»? Эти формы, на ваш взгляд, сильно затрудняют чтение, восприятие книги?

Расскажите о своем впечатлении .

11. Литературовед В. Р. Щербина утверждает: «Стилевые переходы между авторским повествованием и языком исторических лиц в произведениях А. Н. Толстого неуловимы. Голос автора смешивается с голосами людей прошлого» .

Вы всегда различаете «авторский голос» в романе А. Толстого? Если да, то чем он отличается от «голосов людей прошлого»?

Можете ли вы согласиться с мыслью литературоведа? Обоснуйте свое мнение .

12. Расскажите о своем понимании мыслей Р. Роллана, высказанных им в приведенном отрывке из письма А. Толстому. Как вы думаете, во всем ли прав французский писатель в оценке «Петра Первого»? Поразмышляйте на эту тему .

МИХАИЛ

АФАНАСЬЕВИЧ

БУЛГАКОВ (1891-1940) «На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя .

Со мной и поступили как с волком.. .

Злобы я не имею, но я очень устал и в конце 1929 года свалился .

Ведь и зверь может устать...» - писал в проекте письма к Сталину Михаил Булгаков .

Все верно - «как с волком». Только «волчья судьба» была не у одного Булгакова. Вспомните судьбу Евгения Замятина после написания им романа «Мы». У него тоже было письмо к Сталину .

Были и многие другие писатели, которым не нашлось места на Родине, - «литературные волки». Кто-то из них оказался на чужбине, кто-то (как Осип Мандельштам) приносил революции дары, в которых она пока не нуждалась. Среди последних был и Булгаков .

М. А. Булгаков родился 3(15) мая 1891 года в Киеве в семье профессора Духовной академии .

Уже в детстве Булгаков определил своих любимых авторов. На первом м есте для него стоял Г оголь, которого наряду с Салтыковым-Щедриным считал образцовым писателем, что не мешало ему зачитываться и Фенимором Купером .

В 1916 году Булгаков закончил медицинский ф акультет университета имени святого Владимира в Киеве, после чего была работа в прифронтовых госпиталях первой мировой войны, земская больница в Смоленской губернии, затем в Вязьме. Только в марте 1918 года Булгаков вернулся в свой родной Киев, где попытался заняться частной врачебной практикой .

А в Киеве власти и армии сменяли одна другую. Позже Булгаков насчитал в Киеве того времени четырнадцать смен власти, которые он лично пережил, о чем в одной из заполненных им анкет есть выразительное признание: «В 1919 году, проживая в Киеве, последовательно призывался на службу в качестве врача всеми властями, занимавшими город». Молодого врача мобилизовывали петлюровцы, призывали под свои знамена красные, в составе деникинской армии он был отправлен на Северный Кавказ.. .

Уже в это время Б улгакова сильно занимала мысль о литературном призвании. Диплом врача с отличием, собственная убежденность в том, что работа медика - блестящее и при­ влекательное дело...

и вдруг мысль о писательстве! Как это произошло? Если верить самому Булгакову, то очень просто:

«Судьба сложилась так, - пишет он в автобиографии 1924 года, - что ни званием, ни отличием не пришлось пользоваться долго. Как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ. В городе, в который затащил меня поезд, отнес рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали. Потом напечатали несколько фельетонов. В начале 20-го года я бросил звание с отличием и писал. Жил в далекой провинции и поставил на местной сцене три пьесы. Впоследствии в Москве, перечитав их, торопливо уничтожил. Надеюсь, что нигде ни одного экземпляра не осталось» .

Город, в который «затащил» будущего писателя поезд, - это Владикавказ, где был создан первый рассказ и там же напечатан, где Булгаков написал первые три пьесы, затем уничтоженные, Самооборона», «Сыновья муллы» и «Братья Турбины». В этом городе военный врач Михаил Булгаков был оставлен деникинцами, вчерашними товарищами по оружию, больным, в страшном тифу .

Зато к концу 1919 и началу 1920 года относятся первые булгаковские публикации в газетах Владикавказа и Грозного .

В 1921 году Михаил Булгаков переехал в М оскву, где сотрудничал в разных газетах и журналах, писал рассказы, фельетоны, очерки, был литобработчиком в газете «Гудок», создавал свои автобиографические «Записки на манжетах» (1921-1922). В них вошли и кавказские впечатления писателя, из которых следует, что на Кавказе у него была мысль об эмиграции, о возможности пути через Константинополь в Париж, однако одна из главок «Записок на манжетах» названа «Домой», только «домой» не в Киев, а в Москву .

Большинство из созданного писателем в начале 20-х годов было собрано в сборниках «Дьяволиада» (1925) и «Трактат о жилище»

(1926) .

О своей работе в эти годы на поприще фельетониста Булгаков вспоминал: «... сочинение фельетона в строк семьдесят пять-сто занимало у меня, включая сюда и курение и посвистывание, от 18 до 22 минут. Переписка его на машинке, включая сюда и хихиканье с машинисткой, - 8 минут. Словом, в полчаса все заканчивалось. Я подписывал фельетон каким-нибудь глупым псевдонимом или иногда зачем-то своей фамилией и нес его...»

Многое из написанного в те годы было уничтожено, сожжено, о многом из написанного, но не попавшем в печь, писатель не любил вспоминать. Однажды Булгаков пришел к мысли о своей особой ответственности за каждое написанное слово и в «Записках на манжетах» высказывался об этом так: «Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что...

сообразил, что правы говорившие:

написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь... от людей скрыть .

Но от самого себя - никогда! Кончено! Неизгладимо». Позже в романе «Мастер и Маргарита» эта мысль вырастет в девиз: «Рукописи не горят», к которому мы еще вернемся .

Однако практика работы в газете имела и положительное влияние на творчество писателя. Репортер и газетчик научился зоркости и чуткости на подробности жизни. В эти годы определился его принцип повествования, своеобразная манера рассказывания, выразившиеся в частности в умении создать «сиюминутность»

авторского и читательского впечатления, иллюзию некоего репортажа с места события. В его прозе и драме звучит живая речь, легкая и непосредственная, очищенная от штампа пошлости, живая речь улицы, трамвая, коммунальной квартиры, со своей новизной и непривычностью для литературного (театрального) языка, со своими ходовыми речениями и домашними словечками .

1923-1924 годы стали годами напряженной работы над романом «Белая гвардия», повествующем о драматических событиях гражданской войны в Киеве. Роман вышел в 1925 году. В том же году, по предложению МХАТа, Булгаков создает сценический вариант этого романа. Пьесу он назвал «Дни Турбиных». И уже 5 октября 1926 года она была поставлена на сцене Московского художественного театра. «Дни Турбиных» имели самый широкий успех .

«Белая гвардия» - это попытка рассказать об истории через ром ан тический тон, в основу этой книги легли и личные воспоминания Булгакова. Максимилиан Волошин сравнил дебют писателя, а таковым и явилась «Белая гвардия», с дебютом Толстого и Достоевского .

В романе нет четкого деления на красных и белых: белые воюют против петлюровцев. В нем есть другое и главное - мысль об ужасе братоубийственной войны, ее стихийном безобразии .

Снова к теме гражданской усобицы обращается Булгаков в пьесе «Бег» (1928). Памятуя успех «Дней Турбиных», зрители и критика ждали нового триумфа. Среди ожидающих был М.

Горький:

«Твердо убежден, «Бегу» в постановке МХАТа предстоит триумф, анафемский успех» .

Однако времена менялись: дважды МХАТ начинал репетировать эту пьесу, и дважды работа останавливалась в серед и н е1 .

«Комсомольская правда» высказалась о Булгакове: «Писатель одной темы и одной идеи - белого движения...»

Булгаков обращается к жанру трагикомедии и создает пьесу «Зойкина квартира» (поставлена в 1926 году), комедию-сатиру «Б агровы й остров» (увидела сцену в 1928). Жизнь большинства булгаковских пьес на сцене была непродолжительной, если они вообще доходили до сцены, до зрителя: «Мольер», например, был запрещен и снят после седьмого представления, а комедия «Иван Васильевич» прошла только генеральную репетицию в Театре сатиры. Здесь же необходимо уточнить, что и роман «Белая гвардия»

при жизни писателя полностью так и не был опубликован .

На свои произведения писатель получал преимущественно отрицательные рецензии, что бы это ни было - роман ли, пьеса ли.. .

Читать эти рецензии сегодня трудно.

Но для того, чтобы вы почувствовали, в какой атмосфере жил и работал Михаил Булгаков, мы приведем маленький «букетик» высказываний критиков:

«Художественный театр получил от Булгакова не драматический материал, а огрызки и объедки со стола романиста», - вещал один, а второй был более «четок» и «принципиален»: «Пьеса политически вредна, а драматургически слаба», чуть ниже он «развивал» свое видение пьесы: «Это объективно «белая агитка». И третьему «белый цвет» «Дней Турбиных» не нравился: «Белый цвет выпирает настолько, что отдельные пятнышки редисочного цвета его не затушевывают». Четвертый пытался иронизировать на грани оскорбления: «Автор одержим собачьей старостью». Пятый считал, что автор создает нечто, не достойное внимания: «Пьеса как вещь мелочь». Шестой... Впрочем, достаточно, ведь был и седьмой, десятый, но уровень «полемики» остался тем же .

А все дело было в том, что слишком непростой рисовал судьбу отдельного человека автор «Белой гвардии» и «Дней Турбиных», «Бега» и «Зойкиной квартиры»... Рисовал в то время, когда в литературе уже складывались идеологические стереотипы и схемы, когда претензии на классовую и партийную исключительность стали заменять понятие художественности .

С другой стороны, и булгаковская сатира была уж больно 1 Пьеса впервые была поставлена только в 1957 году .

колющей, бьющей по этой самой партийной исключительности, разоблачающей психологию пришедших к власти или рвущихся к ней. Сатира Булгакова рождается из юмористического пере­ осмысления реальной жизни, он вообще считал, что сатиру не надо «создавать»: «Она создается сама собою, внезапно» .

В романе «Жизнь господина де Мольера» писатель утверждает:

«Сатира действительно, как известно всякому грамотному, бывает честная, но навряд ли найдется в мире хоть один человек, который бы предъявил властям образец сатиры дозволенной». И еще одна булгаковская четкая и принципиальная мысль: «Сатира не терпит оглядки» .

Поэтому повесть «Собачье сердце», например, написанная в 1925 году, в нашей стране увидела свет только в 1988. Рукопись повести была изъята вместе с дневниками писателя во время обыска в мае 1926 года, правда, вскорости возвращена, но путь к читателю ей был закрыт .

Так было, к сожалению, не только с повестью «Собачье сердце» этим образцом не «дозволенной сатиры», сатиры без «оглядки» .

Своей повестью Булгаков словно предупреждает об опасности философии насилия. Он был сторонником эволюционного развития человеческого общества и считал аналогом этого процесса общий закон природы, для которого неприемлемо насилие над природой, человеком, историей. Опасность такого насилия Булгаков увидел в революционном движении, стремлении преобразовать человека .

Герой «Собачьего сердца» проф ессор медицины Филипп Филиппович Преображенский проводит гениальную операцию, в результате которой дворняжка по кличке Шарик принимает человеческий облик. Однако для того, чтобы быть человеком, мало иметь только человеческую внешность .

П реображ енски й вы зы вает симпатии читателя и рядом комических черт, и тем, что в его уста автор вложил немало интересных (по всей вероятности, собственных) рассуждений о природе, человеческом ф еном ене, общ ественном развитии .

Талантливы й ученый П реображ енски й живо реаги рует на окружающий мир, он не только наблюдатель, но и активный участник событий. Профессор не боится называть вещи своими именами, указывать на пороки новой власти. Устами своего героя Булгаков осуждает увлеченность абстрактными идеями вместо практических дел новой власти. В повести это подчеркивается неоднократно. К примеру, писатель находит остроумную форму раскрытия своего отношения к бездеятельности новой власти: вместо того, чтобы заниматься полезным делом, следить за чистотой, восстанавливать промышленность и т. д., революционеры поют. У профессора это вызывает саркастическое негодование:«...еслия, вместо того чтобы оперировать, каждый вечер начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха! Если я, ходя в уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной получится разруха .

Следовательно, разруха сидит не в клозетах, а в головах» .

Профессор Преображенский мечтает улучшить человеческую породу хирургическим путем. Однако эксперимент создания нового человека в лаборатории, поставленный гениальным ученым, обещает дать тяжелые последствия для общества. И сам автор идеи первым понимает это: «Вот, доктор, - говорит Преображенский своему помощнику Борменталю, - что получается, когда исследователь, вместо того, чтобы идти ощупью и параллельно с природой, форсирует вопрос и приподымает завесу!»

Ситуация, описанная в повести, имеет глубокий подтекст, показывающий социальный смысл эксперимента. Послереволю­ ционная действительность и господствующая в ней идеология оказались необычайно плодотворной средой для быстрого развития негативных свойств характера человека. Писатель пародирует популярную в двадцатые годы концепцию «нового человека» .

В ж изни ведь тож е производился эксп ери м ен т, подобный профессорскому: под идейным руководством партии рождается «новый человек». У Булгакова человек новой породы, рожденный в результате эксперимента, быстро приспосабливается к среде .

Шариков, получившийся из вчерашней дворняги Шарика (кстати, весьма симпатичного в собачьем обличьи!), быстро усвоил, что вместо работы проще и почетнее в этом обществе истреблять «врагов» .

У Шарикова быстро появились и «свои» мысли. Самая первая из них о том, что для нормальной жизни надо «взять все да и поделить», тем более, что это «дело не хитрое». Делать что-либо сам он не собирается, а если и нашел службу, то сразу начальника, пусть и подотдела .

Самое поразительное, что новой власти такие люди нужны, она их поддерживает, в них нуждается. Особое место в повести занимает коммунист Швондер, обладающий известными официальными полном очиям и - он председатель дом ком а. Под идейным руководством Швондера неразвитое сознание Шарикова проходит школу политического воспитания, усвоения законов, по которым строится новое общество. Мысль Булгакова в данном случае вполне определенная: союз шариковых и швондеров ведет к разрухе, к разложению общ ества, а народ в результате их совместной деятельности может обратиться в общество функционеров .

Швондеры привели к разрухе «не в клозетах, а в головах», они приучаю т народ не заним аться «своим прямым делом», а организуют общие собрания и «каждый вечер пение». Шариков тоже своеобразный продукт этих общих собраний и вечернего пения, ставших приметами своего времени. Уж больно быстро усвоил он, что «господа все в Париже», что «буржуи» и «нэпманы» - это не люди, а если «мы в университетах не обучались», то этим можно и гордиться. И наконец, нельзя не заметить того, с какой гордостью он отвечает на вопрос профессора Преображенского о том, что будут делать «с убитыми котами»: «На польты пойдут, - ответил Шариков, - из них белок будут делать на рабочий кредит» .

Устами Преображенского Булгаков пророчески предрекает расплату за идеологические ошибки швондеров: «Ну, так вот, Швондер и есть самый главный дурак. Он не понимает, что Шариков для него более грозная опасность, чем для меня. Ну, сейчас он всячески старается натравить его на меня, не соображая, что если кто-нибудь, в свою очередь, натравит Ш арикова на самого Швондера, то от него останутся только рожки да ножки!»

I Писатель был озабочен наблюдаемым разрушением личности, красноречивое свидетельство чему то, что Шариков, сохранивший все повадки и привычки дворняги, не только принят в сообщество людей, но и оказывается среди тех, кто претендует на некую пролетарскую исключительность, благодаря своему происхож­ дению. П роф ессор же Преображенский дает Булгакову воз­ можность последовательно провести мысль о том, что только сильное личностное, а лучше творческое начало может оказать сопротивление шариковым и швондерам и создаваемым ими законам жизни общества .

П овесть закан чи вается благополучно: дворняга Ш арик возвращен в первоначальное состояние. Не трудно представить себе, что произошло бы, не успей профессор Преображенский и доктор Борм енталь вернуть ему нормальный собачий вид .

Заведующий подотделом по очистке пошел бы вверх по служебной лестнице, тем более, что он и «на колчаковских фронтах ранен»

(пока нашлась только барышня, поверившая в эту легенду, но это только пока, нашлись бы и другие: «доказательства» на теле Шарикова имелись...) .

Если бы Шариков был только плодом воображения Михаила Булгакова... Нет, шариковы на самом деле поднимались, начинали руководить Преображенскими и Борменталями, давать им указания, как лечить, как писать стихи и романы, как сеять хлеб, а если те не соглашались с ними, то оказывались либо за пределами родины, либо погибали от рук шариковых .

Значит, у Шарикова были дети, он-таки успел оставить после себя потомство. Вот и получается, что повесть Михаила Булгакова заканчивается не так уж счастливо.. .

Писатель никогда не скрывал своего отрицательного отношения к власти шариковых, что было справедливо замечено современной ему критикой. JI. Авербах писал, например, в 1925 году: «Рассказы М. Булгакова цельны, выдержанны, единое в них настроение и единая тема. Тема эта - удручающая бессмыслица, путаность и ничтожность советского быта, хаос, рождающийся из коммунис­ тических попыток строить новое общество... Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета. Не только наша критика и библиография, но наши издательства должны быть настороже, а Главлит - тем паче» .

Сам писатель признавался в письме правительству СССР в 1930 году: «...выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски.., в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное - изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е. Салтыкова-Щедрина» .

В том же письме Булгаков сообщает, что за 10 лет в советской печати был опубликован 301 отзыв о его произведениях, из них враждебных - 298 .

Соглашаясь с тем, что он скептик в отношении революционного процесса в стране, с тем, что его произведения наполнены даже ядом, писатель не мог согласиться с тем, что это клевета. Он не видел ничего клеветнического в «Похождениях Чичикова», «Китайской истории», «Красной короне», «Дьяволиаде», «Собачьем сердце», он отстаивал право сатиры не быть «прирученной», «дозволенной» .

Несколько раз обращался Михаил Булгаков с письмами к правительству СССР, к Сталину, с просьбой дать ему возможность работать или разрешить выехать за границу. И ему вроде бы шли навстречу (разрешили работать режиссером во МХАТе, например), но десять лет он не видел ни одной своей опубликованной в СССР строки .

Г и м н ази ч ески й однокаш ник К онстантин П аустовск и й вспоминал об этом времени:

«...У Булгакова была странная и тяжелая судьба .

МХАТ по-прежнему играл только его «Турбиных». Новая пьеса «Мольер» была запрещена. Прозу его перестали печатать .

Он очень страдал от этого, мучился и, наконец, не выдержал и написал письмо Сталину, полное высокого достоинства русского писателя. В этом письме он настаивал на единственном и священном праве писателя - праве печататься и тем самым общаться со своим народом и служить ему всеми силами своего существа .

Ответа он не получил .

Булгаков тосковал. Он не мог остановить своих писательских мыслей. Не мог выбросить на свалку свое воображение. Худшей казни нет и не может быть для пишущего человека .

Лишенный возможности печататься, он выдумывал для своих близких людей удивительные рассказы - грустные и шутливые. Он рассказывал их дома, за чайным столом.. .

Я помню один такой рассказ .

Булгаков якобы пишет каждый день Сталину длинные и загадочные письма и подписывается: «Трампазлин» .

Сталин каждый раз удивляется и даже несколько пугается. Он любопытен, как и все люди, и требует, чтобы Берия немедленно нашел и доставил к нему автора этих писем.

Сталин сердится:

«Развели в органах тунеядцев, одного человека словить не можете!»

Наконец Булгаков найден и доставлен в Кремль.

Сталин пристально, даже с некоторым доброжелательством его рас­ сматривает, раскуривает трубку и спрашивает, не торопясь:

- Это вы мне эти письма пишете?

- Да, я, Иосиф Виссарионович .

Молчание .

- А что так о е, И осиф В и ссари он ови ч? - сп раш и вает обеспокоенный Булгаков .

- Да ничего. Интересно пишете .

Молчание .

- Так, значит, это вы - Булгаков?

- Да, это я, Иосиф Виссарионович .

- Почему брюки заштопанные, туфли рваные? Ай, нехорошо!

Совсем нехорошо!

- Да так... Заработки вроде скудные, Иосиф Виссарионович .

Сталин поворачивается к наркому снабжения:

- Чего ты сидишь, смотришь? Не можешь одеть человека?

Воровать у тебя могут, а одеть одного писателя не могут? Ты чего побледнел? Испугался? Немедленно одеть. В габардин! А ты чего сидишь? Усы себе крутишь? Ишь какие надел сапоги! Снимай сейчас же сапоги, отдай человеку. Всё тебе сказать надо, сам ничего не соображаешь!

И вот Булгаков одет, обут, сыт, начинает ходить в Кремль, и у него завязывается со Сталиным неожиданная дружба.

Сталин иногда грустит и в такие минуты жалуется Булгакову:

- Понимаешь, Миша, все кричат - гениальный, гениальный. Ане с кем даже коньяку выпить!

Так постепенно, черта за чертой, крупица за крупицей, идет у Б у л гако ва л еп ка об р аза С талина. И так о ва добрая сила булгаковского таланта, что образ этот человечен и даже в какой-то мере симпатичен. Невольно забываешь, что Булгаков рассказывает о том, кто принес ему столько горя .

Однажды Булгаков приходит к Сталину усталый, унылый .

- Садись, Миша. Чего ты грустный? В чем дело?

- Да вот пьесу написал .

- Так радоваться надо, когда целую пьесу написал. Зачем грустный?

- Театры не ставят, Иосиф Виссарионович .

- А где бы ты хотел поставить?

- Да, конечно, во МХАТе, Иосиф Виссарионович .

- Театры допускают безобразие! Не волнуйся, Миша. Садись .

Сталин берет телефонную трубку .

- Барышня! А барышня! Дайте мне МХАТ! МХАТ мне дайте!

Это кто? Директор? Слушайте, это Сталин говорит. Алло! Слушайте!

Сталин начинает сердиться и сильно дуть в трубку .

- Дураки там сидят в Наркомате связи. Всегда у них телефон барахлит. Барышня, дайте мне еще раз МХАТ. Еще раз, русским языком вам говорю! Это кто? МХАТ? Слушайте, только не бросайте трубку! Это Сталин говорит. Не бросайте! Где директор? Как?

Умер? Только что? Скажи, пожалуйста, какой пошел нервный народ!»

Однако в связи с именем Сталина есть в творческой биографии Булгакова и трагические страницы. В 1939 году он попробовал написать пьесу о молодом Сталине «Батум». Для писателя это была попытка самозащиты и стремления как-то отблагодарить вождя, который помог с постановкой пьесы «Дни Турбиных», а затем и с устройством на работу во МХАТ режиссером. Однако сам Сталин пьесы не одобрил, поставлена она не была. Вынужденный прославлять то, что ему было противно, искать великое там, где его не было, Булгаков после неудачи своей попытки оказался морально сломленным, испытывал стыд и угрызения совести .

*** В одном из писем в октябре 1937 года Михаил Булгаков с горечью констатировал: «За семь последних летя сделал шестнадцать вещей разного жанра, и все они погибли. Такое положение н ево зм о ж н о...» Судьба драм атурга, ж ивущ его в условиях непризнания, неприятия, нищеты и стремящегося всеми средствами, в том числе и изнуряющей поденщиной, вырваться из этого круга, была одной из булгаковских тем. Едва намеченная в пьесе «Багровый остров» (1928), эта тема получит более полное и глубокое развитие в неоконченном «Театральном романе» (1936-1937), имевшем первое название - «Записки покойника» .

Ничего опасного или вредного для властей Булгаков в этом романе не высказывает, поэтому он вполне рассчитывал на его публикацию, что было редкостью для писателя в это время. Если и есть в «Театральном романе» какая-то крамола, то дальше сатиры на театрально-литературные круги она не идет .

Роман этот автобиографический. Судьба главного героя драматурга Максудова напоминает, если не повторяет, судьбу самого Булгакова: он пишет роман о гражданской войне, затем по просьбе театра переделывает роман в пьесу... Узнаваем был Булгаков, узнаваема жизнь МХАТа (в романе - Независимого театра), узнаваемы режиссеры и актеры (они-таки и узнали себя, когда писатель читал им отдельные главы романа) .

Однако главное заключалось не в узнаваемости героев и ситуаций, чему, кстати сказать, способствовало умение Булгакова создавать саму атмосферу, дух театральной среды через введение в повествовательную ткань стихии театральных шуток и розыгрышей, анекдотов и импровизаций. Главное заключалось в том, что роман построен на нарастающем чувстве одиночества главного героя. Его среда - писатели, театралы - оказывается чуждой ему, не желающей признавать его. Театр, к примеру, более всего волнует не то новое, что он, Максудов, принес или еще принесет в драматургию, а вражда двух корифеев, двух руководителей Независимого театра И вана В асильевича и А ристарха П латоновича, в которы х театральная М осква без труда узнавала С таниславского и Немировича-Данченко. «Театральный роман» - это повествование о судьбе Мастера, который своим талантом опередил время и тем самым обрек себя на непризнание современниками .

Веселая книга Михаила Булгакова, который считал юмор благом и достоинством, спасением, который мог разрушить пошлость, тоску и печаль жизни своим собственным ее видением, заканчивается трагически - Максудов бросается в Днепр с Цепного моста. Однако это не был конец романа: книга Булгакова осталась незавершенной .

И если «Театральный роман» еще возбуждал в писателе какие-то надежды на его публикацию, то по поводу главного своего романа 15 июня 1938 года он писал жене: «Что будет?» - ты спрашиваешь .

Не знаю. Вероятно, ты уложишь его в бюро или в шкаф, где лежат убитые мои пьесы, и иногда будешь вспоминать о нем. Впрочем, мы не знаем нашего будущего». Булгаков в эти дни завершал работу над романом «Мастер и Маргарита» .

*** Первые наброски романа «Мастер и Маргарита» относятся к концу 20-х годов. В 1930 году Булгаков уничтожил первые написанные 15 глав. Однако на рубеже 1932-1933 гг. роман был начат заново. Работу над ним писатель завершил в мае 1939 года, но последние вставки он диктовал жене еще в феврале 1940, за три недели до смерти .

Когда Михаил Булгаков умер, то в его архиве было обнаружено восемь редакций «Мастера и Маргариты». Задумывался роман первоначально под названием «Черный маг» или «Копыто инженера»

(«Инженер с копытом») .

Центральная проблема романа - это соотношение «Мир - Человек Истина». И рассматривает ее Булгаков многогранно, поли­ фонически, на разных смысловых уровнях и на разных уровнях понимания. Вопрос: «Что есть истина?» присутствует и в драматической судьбе непризнанного художника, и в сатирической фантастике и мистике, в мотивах рыцарской чести и неспокойной совести, в московском писательском быте и исторической картине восточного города. Писатель свободно переносит повествование назад - в первый век христианской истории, и возвращает - снова в современную ему Москву, заселяет свою книгу самыми разными, порой неожиданными героями: не знающий предела своих возможностей Сатана и абсолютно земной, но вдохновенный Мастер, создавший бессмертный роман, Понтий Пилат, хотевший спасти Иешуа (Христа), но вынужденный отправить его на казнь, м осковские литераторы, занятые более окололитературными делами, и Маргарита, верящая в своего М астера... В романе гармонично соседствую т горькая насмеш ка и человеческая трагедия, боль и радость, глупость и настоящий талант. Вернее, даже не соседствуют, - все это слито воедино. И слито с одной целью: заставить задуматься над тем, что такое Мир; каково место человека, а особенно художника (Мастера) в этом мире; что есть Истина и способен ли Человек познать эту истину .

Михаил Булгаков использует жанр «романа в романе». Его Мастер, главный герой, создает книгу об Иисусе Христе и Понтии Пилате. Это не только повествование, основанное на самой значительной трагедии в истории человечества, - Мастер написал книгу о том, насколько сложен человеческий выбор истины, насколько этот выбор часто не зависит от самого человека, но расплачиваться, в том числе и в веках, приходится именно сделавшему выбор, и только ему. Так, печать проклятия веками лежит на Понтии Пилате, принявшем решение о казни Христа, но не бывшем свободным в этом своем решении .

По сути дела, «Мастер и Маргарита» - это роман о Мастере и роман Мастера, собранные в едином повествовании .

Сейчас вы прочтете два небольших отрывка: первый о встрече двух московских литераторов с князем Тьмы Воландом, и второй эпизод из романа Мастера - допрос Понтием Пилатом Христа, носящего у Булгакова имя Иешуа .

–  –  –

НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ

С НЕИЗВЕСТНЫМИ

...Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей .

«Немец», - подумал Берлиоз .

«Англичанин... - подумал Бездомный. -Ишь, и не жарко ему в перчатках» .

А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало.. .

- Ты, Иван, - говорил Берлиоз, - очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына Божия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родился целый ряд сынов Божиих, как, скажем, фригийский Аттис, коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения или, предположим, прихода волхвов, изобразил бы нелепые слухи об этом приходе. А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!. .

Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучителнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям .

Те поглядели на него удивленно .

- Извините меня, пожалуйста, - заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, - что я, не будучи знаком, позволяю себе... но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что.. .

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться .

«Нет, скорее француз...» - подумал Берлиоз .

«Поляк?..» - подумал Бездомный .

Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее п о н р ави л ся, то есть не то чтобы пон равился, а...к а к бы выразиться...заинтересовал, что ли .

- Разрешите мне присесть? - вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор:

- Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? - спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз .

- Нет, вы не ослышались, - учтиво ответил Берлиоз, - именно это я и говорил .

- Ах, как интересно! - воскликнул иностранец .

«А какого черта ему надо?» - подумал Бездомный и нахмурился .

- А вы соглашались с вашим собеседником? - осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному .

- На все сто! - подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально .

- Изумительно! - воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал:

- Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в Бога? - Он сделал испуганные глаза и прибавил:

- Клянусь, я никому не скажу .

- Да, мы не верим в Бога, - чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз, - но об этом можно говорить совершенно свободно .

Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:

- Вы - атеисты?!

- Да, мы - атеисты, - улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»

- Ох, какая прелесть! - вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора .

- В нашей стране атеизм никого не удивляет, - дипломатически вежливо сказал Берлиоз, - большинство наш его населения сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге .

Т ут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом такие слова:

- Позвольте вас поблагодарить от всей души!

За что это вы его благодарите? - заморгав, осведомился Бездомный .

- За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, - многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак .

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту .

«Нет, он не англичанин...» - подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: «Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» - и опять нахмурился .

-Но, позвольте вас спросить, - после тревожного раздумья заговорил заграничный гость, - как же быть с доказательствами бытия Божия, коих, как известно, существует ровно пять?

- Увы! - с сожалением ответил Берлиоз. - Ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь со гл аси тесь, что в области разум а ни какого доказательства существования Бога быть не может .

- Браво! - вскричал иностранец. - Браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу .

Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!

- Д оказательство Канта, - тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, - также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством .

Берлиоз говорил, а сам в это время думал: «Но все-таки, кто же он такой? И почему он так хорошо говорит по-русски?»

- Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! - совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич .

- Иван! - сконфузившись, шепнул Берлиоз .

Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг .

-Именно, именно, - закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал, - ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут» .

Берлиоз выпучил глаза. «За завтраком... Канту?... Что это он плетет?» - подумал он .

- Но, - продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, - отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!

- А ж аль! - отозвался задира-поэт .

- И мне жаль, - подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал:

- Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?

- Сам человек и управляет, - поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос .

- Виноват, - мягко отозвался неизвестный, - для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И в самом деле, - тут неизвестный повернулся к Берлиозу, - вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас...кхе...кхе...саркома легкого.. .

- тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, - да, саркома, - жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, - и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать. Вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье - совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И всё это кончается трагически:

тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, - тут иностранец прищурился на Берлиоза, пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, так как неизвестно почему вдруг возьмет - поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так?

Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? - и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком .

Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. «Он не иностранец...он не иностранец... - думал он, - он преступный субъект... но позвольте, кто же он такой?..»

- Вы хотите курить, как я вижу? - неожиданно обратился к Бездомному неизвестный. - Вы какие предпочитаете?

- А у вас разные, что ли, есть? - мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились .

- Какие предпочитаете? - повторил неизвестный .

- Ну, «Нашу марку», - злобно ответил Бездомный .

Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному:

- «Наша марка» .

И редактора, и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша марка», сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник .

Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный: «Вот черт его возьми, а!..»

Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался .

«Надо будет ему возразить так, - решил Берлиоз, - да, человек смертен, никто против этого и не спорит. Но дело в том, что...»

Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:

- Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер .

«Какая то нелепая постановка вопроса...» - помыслил Берлиоз и возразил:

- Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собою разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич.. .

- Кирпич ни с того ни с сего, - внушительно перебил неизвестный,

- никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другою сметрью .

- Может быть, вы знаете, какой именно? - с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор. - И скажете мне?

- Охотно, - отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз, два... М еркурий во втором доме... луна ушла...шесть - несчастье... вечер - семь...» - и громко и радостно объявил:

- Вам отрежут голову!

Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:

- А кто именно? Враги? Интервенты?

- Нет, - ответил собеседник, - русская женщина, комсомолка .

- Гм... - промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, - ну, это, извините, маловероятно .

- Прошу и меня извинить, - ответил иностранец, - но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?

- Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в Массолнте 1состоится заседание, и я буду на нем председательствовать .

- Нет, этого быть никак не может, - твердо возразил иностранец .

- Это почему?

- Потому, - ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, - что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила. Так что заседание не состоится .

Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание .

- Простите, - после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, - при чем здесь подсолнечное масло.. .

и какая Аннушка?

- Подсолнечное масло здесь вот при чем, - вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незваному собеседнику войну, - вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?

- Иван!.. - тихо воскликнул Михаил Александрович .

Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся .

- Бывал, бывал и не раз! - вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта. - Где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения .

Так что вы уж сами узнайте у него, Иван Николаевич!

- Откуда вы знаете, как меня зовут?

- Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? - Здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «Литературной газеты», и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта .

- Я извиняюсь, - сказал он, и лицо его потемнело, - вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать .

- О, с удовольствием! - воскликнул неизвестный. - Здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу. .

- Вот что, Миша, - зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону,

- он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет.. .

- Ты думаешь? - встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал:

«А ведь он прав!»

1 Слово, придуманное Булгаковым, оно стоит в одном ряду с реальными аббревиатурами ВАПП или МАПП (Российская и Московская ассоциации пролетарских писателей). Всякого рода аббревиатуры были в моде .

- Уж ты мне верь, - засипел ему в ухо поэт, - он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, - поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, - идем, задержим его, а то уйдет.. .

И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке .

Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку в темно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку .

- Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в М оскву для консультации, - веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов .

Те сконфузились. «Черт, слышал все...» - подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово «профессор» и начальную букву фамилии - двойное «В» - «W» .

- Очень приятно, - тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман .

Отношения таким образом были восстановлены, и все трое вновь сели на скамью .

- Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? спросил Берлиоз .

- Да, консультантом .

- Вы - немец? - осведомился Бездомный .

- Я-то?.. - переспросил профессор и вдруг задумался. - Да, пожалуй, немец... - сказал он .

- Вы по-русски здорово говорите, - заметил Бездомный .

- О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, - ответил профессор .

- А у вас какая специальность? - осведомился Берлиоз .

- Я - специалист по черной магии .

«На тебе!..» - стукнуло в голову у Михаила Александровича .

- И... и вас по этой специальности пригласили к нам? заикнувшись, спросил он .

- Да, по этой пригласили, - подтвердил профессор и пояснил: Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века. Так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я - единственный в мире специалист .

- A-а! Вы историк? - с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз .

- Я - историк, - подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу:

- Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история!

И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:

- Имейте в виду, что Иисус существовал .

- Видите ли, профессор, - принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, - мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения .

- А не надо никаких точек зрения, - ответил странный профессор, просто он существовал, и больше ничего .

- Но требуется же какое-нибудь доказательство... - начал Берлиоз .

- И доказательств никаких не требуется, - ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал:

- Все просто: в белом плаще.. .

–  –  –

ПОНТИЙ ПИЛАТ

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана1 в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого2 вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат3.. .

... На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону. Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента .

Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил:

- Подследственный из Галилеи4 ? К тетрарху5 дело посылали?

- Да, прокуратор, - ответил секретарь .

1 Н и с а н - первый синагогальный и седьмой гражданский месяц по лунному еврейскому календарю; состоит из 29 дней и соответствует приблизительно концу марта-апрелю. На вечер 15 нисана приходится начало еврейской Пасхи .

2И р о д В е л и к и й (ок. 73-4 г. до н. э.) - царь Иудеи с 40-го года, владел троном с помощью римских войск, мнительный и властолюбивый .

3 П р о к у р а т о р П о н т и й П и л а т - римский наместник Иудеи в 26-36 гг., отличавшийся крайней жестокостью. Согласно Иосифу Флавию и Новому Завету, приговорил к распятию Иисуса Христа .

4 Г а л и л е я - историческая область в Северной Палестине, основной район проповеди Иисуса Христа .

5 Т е т р а р х - правитель одной четвертой части государства;

т е т р а р х и я (греч.) - четверовластие .

- Что же он?

- Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона1направил на ваше утверждение, - объяснил секретарь .

Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:

- Приведите обвиняемого .

И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта - ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора .

Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:

- Так это ты подговаривал народ разрушить ершалаимский2храм?

Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой .

Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:

- Добрый человек! Поверь мне. .

Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:

- Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься .

В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно.

- И так же монотонно прибавил:

- Кентуриона3 Крыс о боя ко мне .

Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион первой кентурии, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором. Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце .

Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:

- Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной .

Но не калечить .

’ С и н е д р и о н (греч.) - собрание, совет; в III-I вв. до н. э. - совет старейшин г. Иерусалима; при римском господстве (I в. до н. э.-I в н. э.) верховный суд Иудеи .

2 Е р ш а л а и м (евр. владение мира) - город Иерусалим в еврейской транслитерации .

3 К е н т у р и о н - начальник кентурии, подразделения из ста человек .

И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним .

Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы .

Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане .

Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет .

Выведя арестованного из-под колонн в сад, Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувш ись, ударил арестованного по плечам .

Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились.

Марк одною левой рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова:

- Римского прокуратора называть - игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня, или ударить тебя?

Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:

- Я понял тебя. Не бей меня .

Через минуту он вновь стоял перед прокуратором .

Прозвучал тусклый, больной голос:

- Имя?

- Мое? - торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева .

Прокуратор сказал негромко:

- Мое мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть .

Твое .

- Иешуа, - поспешно ответил арестант .

- Прозвище есть?

- Га-Ноцри .

- Откуда ты родом?

- Из города Гамалы, - ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала .

- Кто ты по крови?

- Я точно не знаю, - живо ответил арестованный, - я не помню моих родителей. Мне говорили, что отец мой был сириец.. .

- Где ты живешь постоянно?

- У меня нет постоянного жилища, - застенчиво ответил арестант,

- я путешествую из города в город .

- Это можно выразить короче, одним словом - бродяга, - сказал прокуратор и спросил:

- Родные есть?

- Нет никого. Я один в мире .

- Знаешь ли грамоту?

-Д а .

- Знаешь ли какой-нибудь язык, кроме арамейского?

- Знаю греческий .

Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым .

Пилат заговорил по-гречески:

- Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?

Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески:

- Я, доб... - тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, - я, иГемон, никогда в жизни не собирался разруш ать здание храма и никогда не подговаривал на это бессмысленное действие .

Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывавшего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту .

- Множество разных людей стекается в этот город к празднику .

Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, говорил монотонно прокуратор, - а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди .

- Эти добрые люди, - заговорил арестант и, торопливо прибавив:

- игемон, - продолжал:

- ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной .

Наступило молчание. Теперь уже оба больные глаза тяжело глядели на арестанта .

- Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, - произнес Пилат мягко и монотонно, - за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить .

- Нет, нет, игемон, - весь напрягаясь в желании убедить, говорил арестованный, - ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал .

- Кто такой? - брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой .

- Левий Матвей1, - охотно объяснил арестант, - он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом вы ходит ф иговы й сад, и р азго в о р и л ся с ним .

Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, - тут арестант усмехнулся, - я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово.. .

С ек р етар ь перестал записы вать и исподтиш ка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора .

-...однако, послушав меня, он стал смягчаться, - продолжал Иешуа, - наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мною путешествовать.. .

Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:

- О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей,вы слышите, бросил деньги на дорогу!

Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата .

- А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил:

- И с тех пор он стал моим спутником .

Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова:

«Повесить его». Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, ж алобным голосом позвать собаку Б анга, п о ж аловаться ей на гем икран ию 2. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора.. .

*** Всего два небольших отрывка из большого романа Михаила Булгакова. В них вы встретились с князем Тьмы Воландом и Христом, ’ Л е в и й М а т в е й - прототипом его является евангельский Левий, сын Алфея, один из 12 апостолов и автор первого Евангелия,бывший до встречи с Иисусом Христом сборщиком податей .

2 Г е м и к р а н и я (греч.) - то же, что мигрень .

Понтием Пилатом и московскими литераторами. И Мастер в одном отрывке тоже присутствует: история о Понтии Пилате и Иешуа (Иисусе Христе) написана им .

Вы не могли не заметить, что главный вопрос: «Что есть истина?»

словно бы и не акцентирован у Булгакова. Понтий Пилат считает его случайно вырвавшимся, ненужным. Да и ответ Иешуа выглядит не очень значительно: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти». Но в этой бытовой ситуации есть намек на чудо, соверш аемое Иешуа: гемикрания Пилата исцелена. Если же рассматривать этот эпизод в контексте всего романа, то ответ Иешуа в дальнейшем разовьется в важнейшую мысль: люди не могут знать абсолютной истины, «последней» правды о мире, ибо взгляд человека слишком несовершенен, слишком зависит от случайностей и мелочей жизни, слишком неволен человек в своих мнениях .

Не о том ли самом говорит и Воланд Берлиозу, когда Бездомный самонадеянно утверждает, что жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле якобы «сам человек и управляет». Вернитесь к этому эпизоду:«...вообразите, - говорит Воланд, - что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими, и собою, вообще, так сказать, входить в о вкус, и вдруг у в ас... кхе...кхе... саркома легкого.. .

и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует» .

Итак, знание человека относительно: слишком часто, если не постоянно, в его жизнь вторгается хаос, меняя, деформируя и точно предугаданные, казалось бы, события, и самого человека. Все это не дает права человеку преувеличивать свои силы. Однако, читая роман, вы обязательно заметите, что Булгаков не склонен и преуменьшать их. Человек может совершать неверные поступки не только тогда, когда он дезориентирован в хаосе происходящего, он может совершать их в силу своей слабости, безнравственности, своего безволия. Ведь для Понтия Пилата, например, абсолютно ясно, что Иешуа ни в чем не повинен. С другой стороны, нельзя сказать, что прокуратор на самом деле защищает незыблемость «власти императора Тиверия». Посмотрите, как иронично его мнение об этом держателе власти: «На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец. На лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью. Запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризной губой» .

Тогда, может быть, из трусости отдает Пилат Иешуа в руки синедриона? Но перед нами - храбрый воин, он и Крысобоя спас, рискуя жизнью .

Нет, дело в другом: умение точно и объективно оценивать окруж аю щ ую действительность привело Понтия Пилата к убеждению: эта действительность безысходна, смысла в ней нет. Не случаен поэтому и знаменитый пилатовский рефрен: «О боги мои!. .

Яду мне, яду!»

И еще одна принципиально важная деталь. Когда вы дойдете до ночного происшествия в ресторане «Грибоедов», участником которого будет уже знакомый вам Иван Бездомный, обратите внимание на восклицание самого повествователя: «Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар... И плавится лед в вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и страшно, страшно.. .

О боги, боги мои,яду мне, яду!..» Повествователь в какой-то момент, потрясенный нарисованной им же картиной, перестает верить в какой бы то ни было смысл и упорядоченность реальной действительности .

Два места и два времени: Москва и Ершалаим, далекая история и современность, - становятся у Булгакова двумя актами одного трагического действия. Не случайно и в том, и в другом случае окружающее живет ожиданием «последней грозы» - символа, знака Страшного суда на евангельском языке: «Гроза начнется... - арестант повернулся, прищурился на солнце, -...позже, к вечеру». И ниже по тексту: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила кры латы х богов над гипподром ом, Х асмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды...Пропал Ершалаим - великий город, как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма, напугавшая все живое в Ершалаиме и его окрестностях. Странную тучу принесло со стороны моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца нисана» .

Грядущая гроза становится предзнаменованием физической смерти Иешуа, знаком трагедии, выходящей за пределы одной человеческой судьбы или даже судеб города, народа, Римской империи, выходящей за пределы своего исторического времени .

Она приходит на город в последний день земной жизни Иешуа .

Но ведь и последний день земной жизни Мастера, восста­ новившего правду об учении, жизни и смерти Иешуа, ознаменован приходом грозы, тоже «последней», и тоже связанной с судьбой Мастера и Маргариты: «-Ты знаешь, - говорила Маргарита, - как раз когда ты заснул вчера ночью, я читала про тьму, которая пришла со Средиземного моря... и эти идолы, ах, золотые идолы! Они почему-то мне все время не дают покоя. Мне кажется, что и сейчас будет дождь». И чуть ниже: «Сейчас придет гроза, последняя гроза, она довершит все, что нужно довершить...»

И еще одна цитата: «Гроза, о которой говорил Воланд, уже скоплялась на горизонте. Черная туча поднялась на западе и до половины отрезала солнце. Потом она накрыла его целиком. На террасе посвежело. Еще через некоторое время стало темно .

Эта тьма, пришедшая с запада, накрыла громадный город .

Исчезли мосты, дворцы. Все пропало, как будто этого никогда не было на свете. Через все небо пробежала одна огненная нитка .

Потом город потряс удар. Он повторился, и началась гроза» .

Вы заметили, как похоже, если не одинаково, приходит гроза, как исчезают и «великий город» Ершалаим, и «громадный город»

Москва, как и в том, и в другом случае «все пропало, как будто этого никогда не было на свете»?

К чему такие параллели? Почему последний день земной жизни Иешуа и Мастера вызывает такие катастрофические картины, наполняется знамением Страшного суда?

Для ответа на эти вопросы попытаемся разобраться, кто же они - два героя разных времен и народов .

И еш уа Га-Н оцри - это образ И исуса Х ри ста, однако художественно осмысленный. Поэтому у Булгакова ему 27 лет, а не 33, как Х ристу, согласно Евангелию, он не знает своего происхождения, не помнит родителей, в то время как в Евангелии от М атфея выведена родословная Иисуса Христа от Авраама, в романе у него не 12 учеников, а один, и предал его какой-то совсем мало знакомый человек, а не тот, кого он считал своим учеником .

Есть и другие разночтения в биографиях евангельского Христа и булгаковского Иешуа .

Этот «бродячий ф илософ » - наиболее идеальный герой Булгакова, именно ему принадлежат слова: «...рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины». При этом он не настаивает на собственном обладании истиной, он настаивает скорее на необходимости поиска истины. Более того, если Христос осознает себя Мессией, Сыном Божиим, обладающим властью над людьми, то Иешуа - это просто человек. Однако в романе Булгакова, по сути дела, есть два Иешуа Га-Ноцри.

Первый - в романе Мастера, а второй в романе о Мастере, в котором об Иешуа говорит Воланд:

«Имейте в виду, что Иисус существовал». В дальнейшем же рассказе Воланд, как бы цитирующий роман Мастера, будет употреблять имя «Иешуа», а сам Воланд отождествляется в речи персонажей с сатаной. Получается так, что даже сатанинская сила не может отрицать существования Христа .

Б у л гако в п о д ч ер к и вает в своем герое преж де всего человечность, не отвергая Божественности. В романе Мастера Иешуа не подозревает о своем Божественном происхождении, он Сын человеческий», а в романе о Мастере он, если и не повелевает Боландом, то, по крайней мере, равен ему. Мы не знаем, может ли Иешуа Га-Ноцри наказывать или миловать, как это делает Воланд, но он может просить за других, обращаясь при этом по адресу, В конце ром ана Воланд говорит: «Каждое ведомство должно заниматься своими делами». Читая финал романа, обратите внимание на эти слова, и вы увидите, что «ведомство» Иешуа - это «свет», поиск истины, движение, а «ведомство» Воланда - «тьма», «покой» .

В романе Мастера Иешуа - носитель доброй воли, которая способна сделать человечество другим, возвысив его нравственно .

Иешуа в романе Мастера не боится страшной смерти. Но кажется, что ход событий в романе Булгакова последовательно опровергает два важнейших жизненных, философских тезиса Иешуа: «...злых людей нет на свете» и «нет большего порока, чем трусость» .

Всего один, но, видимо, важнейший пример. В романе Булгакова человек, предавший Иешуа, не покончил с собой. В Евангелии Иуда покончил самоубийством, и уже само это служит доказательством мысли Иешуа о том, что люди изначально добры, поэтому даже предатель р а ск ая л с я. П роисходящ ее в ром ане Б ул гакова опровергает тезис о доброте людей. Провокатор для писателя не содерж ит предп осы лок к раскаян и ю. П редставш ий перед «ведомством Воланда» в конце романа предатель Мастера Могарыч напуган, но его слезы - это не слезы раскаяния. Для людей, подобных Иуде и Могарычу, единственная ценность и высшая истина - их собственная персона. Они не могут быть добрыми людьми .

Иешуа показан в трагическом положении: в мире запредельном, в высшей сфере бытия - он представитель «святой воли», а в мире земном его нравственны е убеждения не понимаю тся и не воспринимаются, служат причиной его гибели. Более того, уже после вынесения приговора Иешуа приходит к мысли, что некоторые «добрые люди» его неправильно поняли. Они искренне желали понять, но непонимание, «путаница эта будет продолжаться очень долгое время», вследствие чего его именем будут проповедовать ложь, к его истине будут приобщать людей насилием, огнем и мечом, а потом дойдут до того, что Христа (Иешуа) «вовсе не существовало на свете» и «все рассказы о нем - просто выдумка, самый обыкновенный миф» .

В этом истина, которую несет собой в романе Иешуа: есть абсолютный и прекрасный принцип д о б р о й в о л и, как некий идеал человечества, но исторически этим же человечеством он не может быть реализован. Человечеству - как современникам Иешуа, так и современникам Мастера - не дано понять всей сути и глубины этого принципа, оно его не может правильно истолковать .

Еще один трагический герой, но уже из современности, - Мастер, создавший роман со своей версией о жизни и учении Иешуа. Главу, в которой он появляется, Булгаков выразительно назвал «Явление героя». Сейчас вы прочтете ее с небольшими сокращениями. При чтении обратите внимание на то, чем был для Мастера его роман, как он создавался и какую роль в судьбе и творчестве Мастера сыграла Маргарита .

В этой главе в палату к Ивану Бездомному, оказавшемуся, как и обещ ал Воланд, в психиатрической лечебнице, является неизвестный.. .

–  –  –

ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ

Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: «Тсс!»

Иван спустил ноги с постели и всмотрелся, С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми .

У бедивш ись в том, что Иван один, и прислуш авш ись, таинственный посетитель осмелел и вошел в комнату. Тут увидел Иван, что пришедший одет в больничное. На нем было белье, туфли на босу ногу, на плечи наброшен бурый халат .

Пришедший подмигнул Ивану, спрятал в карман связку ключей, шепотом осведомился: «Можно присесть?» - и, получив утвер­ дительный кивок, поместился в кресле .

... - Итак, сидим?

- Сидим, - ответил Иван, вглядываясь в карие и очень беспокойные глаза пришельца .

- Да... - тут гость вдруг встревожился, - но вы, надеюсь, не буйный? А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или какой-нибудь иной крик .

Успокойте меня, скажите, вы не буйный?

- Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, мужественно признался преображенный поэт .

- Основание? - строго спросил гость .

- Да, признаться, без основания, - сконфузившись, ответил Иван .

- Безобразие, - осудил гость Ивана и добавил:

- А кроме того, что это вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь все-таки лицо. Так что, знаете ли, кулаками... Нет уж, это вы оставьте, и навсегда .

Отчитав таким образом Ивана, гость осведомился:

- Профессия?

- Поэт, - почему-то неохотно признался Иван .

Пришедший огорчился .

- Ох, как мне не везет! - воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил:

- А как ваша фамилия?

- Бездомный .

- Эх, эх... - сказал гость, морщась .

- А вам что же, мои стихи не нравятся? - с любопытством спросил Иван .

- Ужасно не нравятся .

- А вы какие читали?

- Никаких я ваших стихов не читал! - нервно воскликнул посетитель .

- А как же вы говорите?

- Ну, что ж тут такого, - ответил гость, - как будто я других не читал? Впрочем...разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру .

Хороши ваши стихи, скажите сами?

- Чудовищны! - вдруг смело и откровенно произнес Иван .

- Не пишите больше! - попросил пришедший умоляюще .

- Обещаю и клянусь! - торжественно произнес Иван .

... - Так из-за чего же вы попали сюда?

- Из-за Понтия Пилата, - хмуро глянув в пол, ответил Иван .

- Как?! - забыв осторожность, крикнул гость и сам себе зажал рот рукой. - П отрясаю щ ее совпадение? Умоляю, умоляю, расскажите!

П очем у-то испы ты вая доверие к неи звестн ом у, И ван, первоначально запинаясь и робея, а потом осмелев, начал рассказывать вчерашнюю историю на Патриарших прудах. Да, благодарного слушателя получил Иван Николаевич... Гость не рядил Ивана в сумасшедшие, проявил величайший интерес к р ас­ сказываемому и по мере развития этого рассказа, наконец, пришел в восторг.

Он то и дело прерывал Ивана восклицаниями:

- Ну, ну, дальше, дальше, умоляю вас! Но только, ради всего святого, не пропускайте ничего!

Иван ничего и не пропускал, ему самому было так легче рассказывать, и постепенно добрался до того момента, как Понтий Пилат в белой мантии с кровавым подбоем вышел на балкон .

Тогда гость молитвенно сложил руки и прошептал:

- О, как я угадал! О, как я все угадал!

Описание ужасной смерти Берлиоза слушающий сопроводил загадочным замечанием, причем глаза его вспыхнули злобой:

- Об одном жалею, что на месте Берлиоза не было критика Латунского или литератора Мстислава Лавровича. - И исступленно, но беззвучно вскричал:

- Дальше!

Кот, плативший кондукторше, чрезвычайно развеселил гостя, и он давился от тихого смеха, глядя, как взволнованный успехом своего повествования Иван тихо прыгал на корточках, изображая кота с гривенником возле усов .

- И вот, - рассказав про происшествие в Грибоедове, загрустив и затуманившись, Иван закончил:

- я и оказался здесь .

Гость сочувственно положил руку на плечо бедного поэта и сказал так:

- Несчастный поэт! Но вы сами, голубчик, во всем виноваты .

Нельзя было держать себя с ним столь развязно и даже нагловато .

Вот вы и поплатились. И надо еще сказать спасибо, что все это обошлось вам сравнительно дешево .

- Да кто же он, наконец, такой? - в возбуждении потрясая кулаками, спросил Иван .

Гость вгляделся в Ивана и ответил вопросом:

- А вы не впадете в беспокойство? Мы все здесь люди ненадежные...Вызова врача, уколов и прочей возни не будет?

- Нет, нет! - воскликнул Иван. - Скажите, кто он такой?

- Ну хорошо, - ответил гость и веско и раздельно сказал:

- Вчера на Патриарших прудах вы встретились с сатаной .

Иван не впал в беспокойство, как и обещал, но был все-таки сильнейшим образом ошарашен .

- Не может этого быть! Его не существует!

- Помилуйте! Уж кому-кому, но не вам это говорить. Вы были одним, по-видимому, из первых, кто от него пострадал. Сидите, как сами понимаете, в психиатрической лечебнице, а все толкуете о том, что его нет. Право, это странно!

Сбитый с толку Иван замолчал .

- Лишь только вы начали его описывать, - продолжал гость, - я уже стал догадываться, с кем вы вчера имели удовольствие беседовать. И, право, я удивляюсь Берлиозу! Ну вы, конечно, человек девственный, - тут гость опять извинился, - но тот, сколько я о нем слышал, все-таки хоть что-то читал! Первые же речи этого профессора рассеяли всякие мои сомнения. Его нельзя не узнать, мой друг! Впрочем, вы...вы меня опять-таки извините, ведь я не ошибаюсь, вы человек невежественный?

- Бесспорно, согласился неузнаваемый Иван .

- Ну вот... ведь даже лицо, которое вы описывали... разные глаза, брови! Простите, может быть, впрочем, вы даже оперы «Фауст» не слыхали?

Иван почему-то страшнейшим образом сконфузился и с пылающим лицом что-то начал бормотать про какую-то поездку в санаторию в Ялту.. .

- Ну вот, ну вот... неудивительно! А Берлиоз, повторяю, меня поражает... Он человек не только начитанный, но и очень хитрый .

Хотя в защиту его я должен сказать, что, конечно, Воланд может запорошить глаза и человеку похитрее .

- Как?! - в свою очередь крикнул Иван .

- Тише!

Иван с размаху шлепнул себя ладонью по лбу и засипел:

- Понимаю, понимаю, у него буква «В» была на визитной карточке. Ай-яй-яй, вот так штука! - Он помолчал некоторое время в смятении, всматриваясь в луну, плывущую за решеткой, и заговорил:

- Так он, стало быть, действительно мог быть у Понтия Пилата? Ведь он же тогда родился? А меня сумасшедшим называют! - прибавил Иван, в возмущении указывая на дверь .

Горькая складка обозначилась у губ гостя .

- Будем глядеть правде в глаза, - и гость повернул свое лицо в сторону бегущего сквозь облака ночного светила. - И вы и я сумасшедшие, что отпираться! Видите ли, он вас потряс - и вы свихнулись, так как у вас, очевидно, подходящая для этого почва .

Но то, что вы рассказываете, бесспорно было в действительности .

Но это так необыкновенно, что даже Стравинский, гениальный психиатр, вам, конечно, не поверил. Он смотрел вас? (Иван кивнул.) Ваш собеседник был и у Пилата, и на завтраке у Канта, а теперь он навестил Москву .

- Да ведь он тут черт знает что натворит? Как-нибудь его надо изловить? - не совсем уверенно, но все же поднял голову в новом Иване прежний, еще не окончательно добитый Иван .

- Вы уже пробовали, и будет с вас, - иронически отозвался гость,

- другим тоже пробовать не советую. А что натворит, это уж будьте благонадежны. Ах, ах! Но до чего мне досадно, что встретились с ним вы, а не я! Хоть все и перегорело и угли затянулись пеплом, все же клянусь, что за эту встречу я отдал бы связку ключей Прасковьи Федоровны, ибо мне больше нечего отдавать. Я - нищий!

- А зачем он вам понадобился?

Гость долго грустил и дергался, но наконец заговорил:

- Видите ли, какая странная история, я сижу здесь из-за того же, что и вы, именно из-за Понтия Пилата. - Тут гость пугливо оглянулся и сказал:

- Дело в том, что год тому назад я написал о Пилате роман .

- Вы - писатель? - с интересом спросил поэт .

Гость потемнел лицом и погрозил Ивану кулаком, потом сказал:

- Я - мастер, - он сделался суров и вынул из кармана халата совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней желтым шелком буквой «М». Он надел эту шапочку и показался Ивану и в профиль и в фас, чтобы доказать, что он - мастер. - Она своими руками сшила ее мне, - таинственно добавил он .

- А как ваша фамилия?

- У меня нет больше фамилии, - с мрачным презрением ответил странный гость, - я отказался от нее, как и вообще от всего в жизни .

Забудем о ней .

- Так вы хоть про роман-то скажите, - деликатно попросил Иван .

- Извольте-с. Жизнь моя, надо сказать, сложилась не совсем обыкновенно, - начал гость .

... Историк по образованию, он еще два года тому назад работал в одном из московских музеев, а кроме того, занимался переводами.. .

- С какого языка? - с интересом спросил Иван .

- Я знаю пять языков, кроме родного, - ответил гость, английский, французский, немецкий, латинский и греческий. Ну, немножко еще читаю по-итальянски .

- Ишь ты! - завистливо шепнул Иван .

Жил историк одиноко, не имея нигде родных и почти не имея знакомых в Москве. И, представьте, однажды выиграл сто тысяч рублей .

- Вообразите мое изумление, - шептал гость в черной шапочке,

- когда я сунул руку в корзину с грязным бельем и смотрю: на ней тот же номер, что и в газете! Облигацию, - пояснил он, - мне в музее дали .

Выиграв сто тысяч, загадочный гость поступил так: купил книг, бросил свою комнату на Мясницкой.. .

- Уу, проклятая дыра! - прорычал он .

... И нанял у застройщика, в переулке близ Арбата, две комнаты в подвале маленького домика в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате .

- Ах, это был золотой век! - блестя глазами, шептал рассказчик .

- Совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в ней раковина с водой, - почему-то особенно горделиво подчеркнул он, - маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки. Напротив, в четырех шагах, под забором, сирень, липа и клен. Ах, ах, ах! Зимою я очень редко видел в оконце чьи-нибудь черные ноги и слышал хруст снега под ними. И в печке у меня вечно пылал огонь! Но внезапно наступила весна, и сквозь мутные стекла увидел я сперва голые, а затем одевающиеся в зелень кусты сирени. И вот тогда-то, прошлою весной, случилось нечто гораздо более восхитительное, чем получение ста тысяч рублей. А это, согласитесь, громадная сумма денег!

- Это верно, - признал внимательно слушающий Иван .

- Я открыл оконца и сидел во второй, совсем малюсенькой комнате, - гость стал отмеривать руками, - так вот - диван, а напротив другой диван, а между ними столик, и на нем прекрасная ночная лампа, а к окошку ближе книги, тут маленький письменный столик, а в первой комнате - громадная комната, четырнадцать метров, - книги, книги и печка. Ах, какая у меня была обстановка!

Необыкновенно пахнет сирень! И голова моя становилась легкой от утомления, и Пилат летел к концу.. .

- Белая мантия, красный подбой! Понимаю! - восклицал Иван .

- Именно так! Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал, что последними словами романа будут: «...Пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат». Ну, натурально, я выходил гулять. Сто тысяч - громадная сумма, и у меня был прекрасный костюм. Или отправлялся обедать в какой-нибудь дешевый ресторан. На Арбате был чудесный ресторан, не знаю, существует ли он теперь .

Тут глаза гостя широко открылись, и он продолжал шептать, глядя на луну:

- Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы .

Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. Она повернула с Тверской в переулок и обернулась. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидеЛа она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!

Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и пошел по ее следам. Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души. Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу .

И,вообразите, внезапно заговорила она:

- Нравятся ли вам мои цветы?

Я отчетливо помню, к ак прозвучал ее гол ос, низкий довольно-таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены.

Я быстро перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил:

- Нет .

Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг, и совершенно неожиданно, понял, что всю жизнь любил именно эту женщину! Вот так штука, а? Вы, конечно, скажете, сумасшедший?

- Ничего я не говорю, - воскликнул Иван и добавил:

- Умоляю, дальше!

И гость продолжал:

- Да, она поглядела на меня удивленно, а затем, поглядев, спросила так:

- Вы вообще не любите цветов?

В голосе ее была, как мне показалось, враждебность. Я шел с нею рядом, стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совершенно не чувствовал себя стесненным .

- Нет, я люблю цветы, только не такие, - сказал я .

- А какие?

- Я розы люблю .

Тут я пожалел о том, что это сказал, потому что она виновато улыбнулась и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного, я все-таки поднял их и подал ей, но она, усмехнувшись, оттолкнула цветы, и я понес их в руках .

Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из рук цветы и бросила их на мостовую, затем продела свою руку в черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли рядом .

- Дальше, - сказал Иван, - и не пропускайте, пожалуйста, ничего!

- Дальше? - переспросил гость. - Что же, дальше вы могли бы и сами угадать. - Он вдруг вытер неожиданную слезу правым рукавом и продолжал:

- Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож! Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга, никогда не видя, и что она жила с другим человеком... и я там, тогда... с этой, как ее.. .

- С кем? - спросил Бездомный .

-С этой... ну... с этой... ну... - ответил гость и защелкал пальцами .

- Вы были женаты?

- Ну да, вот же я и щелкаю... На этой... Вареньке... Манечке.. .

нет, Вареньке... еще платье полосатое, музей... Впрочем, я не помню .

Так вот, она говорила, что с желтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что, если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста .

Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день уже через час, когда мы оказались, не замечая города, у Кремлевской стены на набережной .

Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет. На другой день мы сговорились встретиться там же, на Москве-реке, и встретились. Майское солнце светило нам. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой .

Она приходила ко мне каждый день, а ждать ее я начинал с утра .

Ожидание это выражалось в том, что я переставлял на столе предметы. За десять минут я садился к оконцу и начинал прислушиваться, не стукнет ли ветхая калитка. И как курьезно: до встречи моей с нею в наш дворик мало кто приходил, просто сказать, никто не приходил, а теперь мне казалось, что весь город устремился в него. Стукнет калитка, стукнет сердце, и, вообразите, на уровне моего лица за оконцем обязательно чьи-нибудь грязные сапоги. Точильщик. Ну, кому нужен точильщик в нашем доме? Что точить? Какие ножи?

Она входила в калитку один раз, а биений сердца до этого я испытывал не менее десяти, я не лгу. А потом, когда приходил ее час и стрелка показывала полдень, оно даже и не переставало стучать до тех пор, пока без стука, почти совсем бесшумно, не равнялись с окном туфли с черными замшевыми накладками-бантами, стянутыми стальными пряжками .

Иногда она шалила и, задержавш ись у второго оконца, постукивала носком в стекло. Я в ту же секунду оказывался у этого окна, но исчезала туфля, черный шелк, заслонявший свет, исчезал,

- я шел ей открывать .

Никто не знал о нашей связи, за это я вам ручаюсь, хотя так никогда не бывает. Не знал ее муж, не знали знакомые. В стареньком особнячке, где мне принадлежал этот подвал, знали, конечно, видели, что приходит ко мне какая-то женщина, но имени ее не знали .

- А кто она такая? - спросил Иван, в высшей степени заинтересованный любовной историей .

Гость сделал жест, означавший, что он никогда и никому этого не скажет, и продолжал свой рассказ .

Ивану стало известным, что мастер и незнакомка полюбили друг друга так крепко, что стали совершенно неразлучны. Иван представлял себе ясно уже и дв комнаты в подвале особнячка, в которых были всегда сумерки из-за сирени и забора. Красную потертую мебель, бюро, на нем часы, звеневшие каждые полчаса, и книги, книги от крашеного пола до закопченного потолка, и печку .

Иван узнал, что гость и его тайная жена уже в первые дни своей связи пришли к заключению, что столкнула их на углу Тверской и переулка сама судьба и что созданы они друг для друга навек .

Иван узнал из рассказа гостя, как проводили день возлюбленные .

Она приходила и первым долгом надевала фартук, и в узкой передней, где находилась та самая раковина, которой гордился почему-то бедный больной, на деревянном столе заж игала керосинку, и готовила завтрак, и накрывала его в первой комнате на овальном столе. Когда шлим^йские грозы и мимо подслеповатых окон шумно катилась в подворотню вода, угрожая залить последний приют, влюбленные растапливали печку и пекли в ней картофель .

От картофеля валил пар, черная картофельная шелуха пачкала пальцы. В подвальчике слышался смех, деревья в саду сбрасывали с себя после дождя обломанные веточки, белые кисти .

Когда кончились грозы и пришло душное лето, в вазе появились долгожданные и обоими любимые розы. Тот, кто называл себя мастером, работал лихорадочно над своим романом, и этот роман поглотил незнакомку .

- Право, временами я начинал ревновать ее к нему, - шептал пришедший с лунного балкона ночной гость Ивану .

Запустив в волосы тонкие с остро отточенными ногтями пальцы, она без конца перечитывала написанное, а перечитав, шила вот эту самую шапочку. Иногда она сидела на корточках у нижних полок или стояла на стуле у верхних и тряпкой вытирала сотни пыльных корешков. Она сулила славу, она подгоняла его и вот тут-то стала называть мастером. Она нетерпеливо дожидалась обещанных уже последних слов о пятом прокураторе Иудеи, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые ей нравились, и говорила, что в этом романе - ее жизнь .

Он был дописан в августе месяце, был отдан какой-то безвестной машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И, наконец, настал час, когда пришлось покинуть тайный приют и выйти в жизнь .

- И я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда моя жизнь кончилась, - прошептал мастер и поник головой, и долго качалась печальная черная шапочка с желтой буквой «М». Он повел дальше свой рассказ, но тот стал несколько бессвязен. Можно было понять только одно, что тогда с гостем Ивана случилась какая-то катастрофа .

- Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда все уже кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом! торжественно прошептал мастер и поднял руку. - Да, он чрезвычайно поразил меня, ах, как поразил!

- Кто? - чуть слышно шепнул Иван, опасаясь перебивать взволнованного рассказчика .

- Да редактор, я же говорю, редактор. Да, так он прочитал. Он смотрел на меня так, как будто у меня щека была раздута флюсом, как-то косился на угол и даже сконфуженно хихикал. Он без нужды мял манускрипт и крякал. Вопросы, которые он мне задавал, показались мне сумасшедшими .

Не говоря ничего по существу романа, он спрашивал меня о том, кто я таков и откуда я взялся, давно ли пишу и почему обо мне ничего не было слышно раньше, и даже задал, с моей точки зрения, совсем идиотский вопрос: кто это меня надоумил сочинить роман на такую странную тему?

Наконец он мне надоел, и я спросил его напрямик, будет ли он печатать роман или не будет .

Тут он засуетился, начал что-то мямлить и заявил, что самолично решить этот вопрос он не может, что с моим произведением должны ознакомиться другие члены редакционной коллегии, именно критики Латунский и Ариман и литератор Мстислав Лаврович. Он просил меня прийти через две недели .

Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со скошенными к носу от постоянного вранья глазами .

- Это Лапшенникова, секретарь редакции, - усмехнувшись, сказал Иван, хорошо знающий этот мир, который так гневно описывал его гость .

- Может быть, - отрезал тот, - так вот, от нее я получил свой роман, уже порядочно засаленный и растрепанный. Стараясь не попадать своими глазами в мои, Лапшенникова сообщила мне, что редакция обеспечена материалом на два года вперед и что поэтому вопрос о напечатании моего романа, как она выразилась, «отпадает» .

- Что я помню после этого? - бормотал мастер, потирая висок .

- Да, осыпавшиеся красные лепестки на титульном листе и еще глаза моей подруги. Да, эти глаза я помню .

Рассказ Иванова гостя становился все путанее, все более наполнялся какими-то недомолвками. Он говорил что-то про косой дождь и отчаяние в подвальном приюте, о том, что ходил куда-то еще. Шепотом вскрикивал, что он ее, которая толкала его на борьбу, ничуть не винит, о нет, не винит!

Далее, как услышал Иван, произошло нечто внезапное и странное. Однажды герой развернул газету и увидел в ней статью критика Аримана, которая называлась «Вылазка врага» и где Ариман предупреждал всех и каждого, что он, то есть наш герой, сделал попытку протащить в печать апологию Иисуса Христа .

- А, помню, помню! - вскричал Иван. - Но я забыл, как ваша фамилия!

- Оставим, повторяю, мою фамилию, ее нет больше, - ответил гость. - Дело не в ней. Через день в другой газете за подписью Мстислава Лавровича обнаружилась другая статья, где автор ее предлагает ударить, и крепко ударить, по пилатчине и тому богомазу, который вздумал протащить (опять это проклятое слово!) ее в печать .

Остолбенев от этого неслыханного слова «пилатчина», я развернул третью газету. Здесь было две статьи: одна - Латунского, а другая - подписанная буквами «М. 3.». Уверяю вас, что произведения Аримана и Лавровича могли считаться шуткою по сравнению с написанными Латунским. Достаточно вам сказать, что называлась статья Латунского «Воинствующий старообрядец» .

Я так увлекся чтением статей о себе, что не заметил, как она (дверь я забыл закрыть) предстала предо мною с мокрым зонтиком в руках и с мокрыми же газетами. Глаза ее источали огонь, руки дрожали и были холодны. Сперва она бросилась меня целовать, затем, хриплым голосом и стуча рукою по столу, сказала, что она отравит Латунского .

Иван как-то сконфуженно покряхтел и ничего не сказал .

- Настали безрадостные осенние дни, - продолжал гость, чудовищная неудача с этим романом как бы вынула у меня часть души. По существу говоря, мне больше нечего было делать, и жил я от свидания к свиданию. И вот в это время случилось что-то со мною. Черт знает что, в чем Стравинский, наверно, давно уже разобрался. Именно, нашла на меня тоска и появились какие-то предчувствия. Статьи, заметьте, не прекращались. Над первыми из них я смеялся. Но чем больше их появлялось, тем более/менялось мое отношение к ним. Второй стадией была стадия удивления .

Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон. Мне все казалось, - и я не мог от этого отделаться,

- что авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается именно этим. А затем, представьте себе, наступила третья стадия - страха. Нет, не страха этих статей, поймите, а страха перед другими, совершенно не относящимися к ним или к роману вещам. Так, например, я стал бояться темноты. Словом, наступила стадия психического заболевания. Мне казалось, в особенности когда я засыпал, что какой-то очень гибкий и холодный спрут своими щупальцами подбирается непосредственно и прямо к моему сердцу. И спать мне пришлось с огнем .

Моя возлюбленная очень изменилась (про спрута я ей, конечно, не говорил, но она видела, что со мной творится что-то неладное), похудела и побледнела, перестала смеяться и все просила меня простить ее за то, что она советовала мне напечатать отрывок. Она говорила^ чтобы я, бросив все, уехал на юг к Черному морю, истратив на эту поездку все оставшиеся от ста тысяч деньги .

Она была очень настойчива, а я, чтобы не спорить (что-то подсказывало мне, что не придется уехать к Черному морю), обещал ей это сделать на днях. Но она сказала, что сама возьмет мне билет .

Тогда я вынул все свои деньги, то есть около десяти тысяч рублей, и отдал ей .

- Зачем так много? - удивилась она .

Я сказал что-то вроде того, что боюсь воров и прошу ее поберечь деньги до моего отъезда. Она взяла их, уложила в сумочку, стала целовать меня и говорить, что ей легче было бы умереть, чем покидать меня в таком состоянии одного, но что ее ждут, что она покоряется необходимости, что придет завтра. Она умоляла меня не бояться ничего .

Это было в сумерки, в половине октября. И она ушла. Я лег на диван и заснул, не зажигая лампы. Проснулся я от ощущения, что спрут здесь. Шаря в темноте, я еле сумел зажечь лампу. Карманные часы показывали два часа ночи. Я лег заболевающим, а проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в чернилах. Я встал человеком, который уже не владеет собой. Я вскрикнул, и у меня явилась мысль бежать к кому-то, хотя бы к моему застройщику наверх. Я боролся с собой как безумный. У меня хватило сил добраться до печки и разжечь в ней дрова. Когда они затрещали и дверца застучала, мне как будто стало немного легче. Я кинулся в переднюю и там зажег свет, нашел бутылку белого вина, откупорил ее и стал пить вино из горлышка. От этого страх притупился несколько - настолько, по крайней мере, что я не побежал к застройщику и вернулся к печке.

Я открыл дверцу, так что жар начал обжигать мне лицо и руки, и шептал:

-Догадайся, что со мною случилась беда... Приди, Приди, приди!. .

Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь .

Тогда случилось последнее. Я вынул из ящика стола тяжелые списки романа и черновые тетради и начал их жечь. Это страшно трудно делать, потому что написанная бумага горит неохотно. Ломая ногти, я раздирал тетради, стоймя вкладывал их между поленьями и кочергой трепал листы. Пепел по временам одолевал меня, душил пламя, но я боролся с ним, и роман, упорно сопротивляясь, все же погибал. Знакомые слова мелькали передо мной, желтизна неудержимо поднималась снизу вверх по страницам, но слова все-таки проступали и на ней. Они пропадали лишь тогда, когда бумага чернела и я кочергой яростно добивал их .

В это время в окно кто-то стал царапаться тихо. Сердце мое прыгнуло, и я, погрузив последнюю тетрадь в огонь, бросился отворять. Кирпичные ступеньки вели из подвала двери на двор .

Спотыкаясь, я подбежал к ней и тихо спросил:

- Кто там?

И голос, ее голос, ответил мне:

- Это я.. .

Не помня как, я совладал с цепью и ключом. Лишь только она шагнула внутрь, она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щеками и развившимися волосами, дрожащая.

Я мог произнести только слово:

- Ты... ты?.. - и голос мой прервался, и мы побежали вниз. Она освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую комнату. Тихо вскрикнув, она голыми руками выбросила из печки на пол последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась снизу. Дым наполнил комнату сейчас же. Я ногами затоптал огонь, а она повалилась на диван и заплакала неудержимо и судорожно .

Когда она утихла, я сказал:

- Я возненавидел этот роман, и я боюсь. Я болен. Мне страшно .

Она поднялась и заговорила:

- Боже, как ты болен. За что это, за что? Но я тебя спасу, я тебя спасу. Что же это такое?

Я видел ее вспухшие от дыма и плача глаза, чувствовал, как холодные руки гладят мне лоб .

- Я тебя вылечу, вылечу, - бормотала она, впиваясь мне в плечи,

- ты восстановишь его. Зачем, зачем я не оставила у себя один экземпляр!

Она оскалилась от ярости, что-то еще говорила невнятное .

Затем, сжав губы, она принялась собирать и расправлять обгоревшие листы. Это была какая-то глава из середины романа, не помню какая. Она аккуратно сложила листки, завернула их в бумагу, перевязала лентой. Все ее действия показывали, что она полна решимости и что она овладела собой. Она потребовала вина и, выпив, заговорила спокойнее .

- Вот как приходится платить за ложь, - говорила она, - и больше я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне не хочется это делать таким образом. Я не хочу, чтобы у него навсегда осталось в памяти, что я убежала от него ночью. Он не сделал мне никогда никакого зла... Его вызвали внезапно, у них на заводе пожар. Но он вернется скоро. Я объяснюсь с ним завтра утром, и навсегда вернусь к тебе. Ответь мне, ты, может быть, не хочешь этого?

- Бедная моя, бедная, - сказал я ей, - я не допущу, чтобы ты это сделала. Со мною будет нехорошо, и не хочу, чтобы ты погибла вместе со мной .

- Только эта причина? - спросила она и приблизила свои глаза к моим .

- Только эта .

Она страшно оживилась, припала ко мне, обвивая мою шею, и сказала:

- Я погибаю вместе с тобою. Утром я буду у тебя .

И вот, последнее, что я помню в моей жизни, это - полоску света из моей передней, и в этой полосе света развившуюся прядь, ее берет и ее полные решимости глаза. Еще помню черный силуэт на пороге наружной двери и белый сверток .

- Я проводил бы тебя, но я уже не в силах идти один обратно, я боюсь .

- Не бойся. Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у тебя .

- Это и были ее последние слова в моей жизни... Тссс! - вдруг сам себя прервал больной и поднял палец. - Беспокойная сегодня лунная ночь .

Он скрылся на балконе. Иван слышал, как проехали колесики по коридору, кто-то всхлипнул или вскрикнул слабо .

Когда все затихло, гость вернулся и сообщил, что и 120-я комната получила жильца .

... - Через четверть часа после того, как она покинула меня, ко мне в окно постучали.. .

То, о чем шептал больной на ухо Ивану, по-видимому, очень волновало его. Судороги то и дело проходили по его лицу. В глазах его плавал и метался страх и ярость. Рассказчик указывал рукою куда-то в сторону луны, которая давно уже ушла с балкона.

Лишь тогда, когда перестали доноситься всякие звуки извне, гость отодвинулся от Ивана и заговорил погромче:

- Да, так вот, в половине января, ночью, в том же самом пальто, но с оборванными пуговицами, я жался от холода в моем дворике .

Сзади меня были сугробы, скрывшие кусты сирени, а впереди меня и внизу - слабенько освещенные, закрытые шторами мои оконца. Я припал к первому из них и прислушался - в комнатах моих играл патефон. Это все, что я расслышал, но разглядеть ничего не мог .

Постояв немного, я вышел за калитку в переулок. В нем играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала меня, и я перебежал от нее на другую сторону. Холод и страх, ставший моим постоянным спутником, доводили меня до исступления. Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было бы броситься под трамвай на той улице, в которую выходил мой переулок. Издали я видел эти наполненные светом, обледеневшие ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе. Но, дорогой мой сосед, вся штука заключалась в том, что страх владел каждой клеточкой моего тела. И так же точно, как собаки, я боялся и трамвая. Да, хуже моей болезни в этом здании нет, уверяю вас .

- Но вы же могли дать знать ей, - сказал Иван, сочувствуя бедному больному, - кроме того, ведь у нее же ваши деньги? Ведь она их, конечно,сохранила?

- Не сомневайтесь в этом, конечно, сохранила. Но вы, очевидно, не понимаете меня. Или, вернее, я утратил бывшую у меня некогда способность' описывать что-нибудь. Мне, впрочем, ее не очень жаль, так как она мне не пригодится больше. Перед нею, - гость благоговейно посмотрел в тьму ночи, - легло бы письмо из сумасшедшего дома. Разве можно посылать письма, имея такой адрес? Душевнобольной? Вы шутите, мой друг! Сделать ее несчастной? Нет, на это я не способен .

Иван не сумел возразить на это, но молчаливый Иван сочувствовал гостю, сострадал ему.

А тот кивал от муки своих воспоминаний головою в черной шапочке и говорил так:

- Бедная женщина... Впрочем, у меня есть надежда, что она забыла меня.. .

- Но вы можете выздороветь... - робко сказал Иван .

- Я неизлечим, - спокойно ответил гость, - когда Стравинский говорит, что вернет меня к жизни, я ему не верю. Он гуманен и просто хочет утешить меня. Не отрицаю, впрочем, что мне теперь гораздо лучше. Да, так на чем, бишь, я остановился? Мороз, эти летящие трамваи... Я знал, что эта клиника уже открылась, и через весь город пешком пошел в нее. Безумие! За городом я, наверно, замерз бы, но меня спасла случайность. Что-то сломалось в грузовике, я подошел к шоферу, это было километрах в четырех за заставой, и, к моему удивлению, он сжалился надо мной. Машина шла сюда. И он повез меня. Я отделался тем, что отморозил пальцы на левой ноге. Но это вылечили. И вот четвертый месяц я здесь. И, знаете ли, нахожу, что здесь очень и очень неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой сосед, право! Я вот, например, хотел объехать весь земной шар. Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначительный кусок этого шара .

Думаю, что это не самое лучшее, что есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето идет к нам, на балконе завьется плющ, как обещ ает П расковья Федоровца. Ключи расш ирили мои возможности. По ночам будет луна. Ах, она ушла! Свежеет. Ночь валится за полночь. Мне пора .

- Скажите мне, а что было дальше с Иешуа и Пилатом, - спросил Иван, - умоляю, я хочу знать .

- Ах, нет, нет, - болезненно дернувшись, ответил гость, - я вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с Патриарших сделал бы это лучше меня. Спасибо за беседу. До свидания .

И раньше чем Иван опомнился, закрылась решетка с тихим звоном, и гость скрылся .

*** Мастер, как и Иешуа, тоже обладает своим пониманием истины .

Для него истина - это верность истории, историческому факту. При всем отличии от истины Иешуа - такое отличие чисто внешнее .

В дум айтесь: М астер сам озабвен н о и исступленно ищет и восстанавливает историческую правду относительно земной жизни Иешуа, деятельности Понтия Пилата, никем и ничем к тому не побуждаемый, а только той же самой «доброй волей». Более того, его судьба напоминает судьбу героя написанного им романа: Мастер вступает в конфликт с господствующей идеологией, современники не могут принять ни его книги, ни его истины .

Другое дело, что в Мастере нет той духовной силы, которая обнаруживается у Иешуа Га-Ноцри во время мучительной казни или на допросе. Мастер оказался слабее своих притеснителей .

Примечательная деталь - глава, которую вы только что прочитали, назы вается «Явление героя», но как негероичен М астер в привычном понимании героизма: в больничном халате, пациент психиатрической клиники, неоднократно признающийся в том, что он боится, устал, а самое страшное - что он сумасшедший. Насколько далек он от героя своего же собственного романа: «У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет...ничто меня вокруг не интересует, кроме нее... меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал....Он мне ненавистен, этот роман... я слишком много испытал из-за него», - признается Мастер, Это капитуляция перед временем и современниками. Тот, чей образ воссоздан Мастером, Иешуа Га-Ноцри, передает Воланду решение: «...он не заслужил света, он заслужил покой» .

Главная заслуга Мастера - раскрытие истинной сути проис­ шедшего в далекую историческую эпоху. Помните, чего более всего боялся Иешуа в судьбе своего учения: «Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время .

И все из-за того, что он неверно записывает за мной»?

Мастер как бы восстанавливает объективную картину, которая удостоверяется «очевидцем» - Боландом .

Однако именно достоверность не воспринимается совре­ менниками М астера. Враг его истины в романе - Михаил Александрович Берлиоз, для Иешуа таким антагонистом стал первосвященник иудейский Иосиф Кайфа.

Они оба боятся истины:

один требует казни Иешуа, а второй утверждает и настаивает на том, .

что «Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете» .

Разные исторические эпохи, разные герои - Иешуа Га-Ноцри и Мастер, разные истины или разное понимание истины... В чем же здесь дело? Всем своим романом, со сложным взаимопереплетением судеб и сюжетных линий, Михаил Булгаков утверждает, что истина не «закреплена» за каким-либо одним видом человеческой, духовной деятельности. Истинно для него прежде всего то, в чем воплощается, «материализуется» вера, в чем человек находит приложение своим духовным силам. В романе «Мастер и Маргарита» истина - это, по сути дела, метафора из века в век не прерывающихся человеческих усилий. Поэтому единая истина не может быть задана: сущность ее вырабатывается общими усилиями, совокупным трудом разных людей и эпох - человечеством .

*** В общем объеме романа Михаила Булгакова Иешуа Га-Ноцри и М астер занимают относительно небольшое место, но они занимают центральное место своей приверженностью истине. Этому не мешает даже то, что Мастер написал роман не об Иешуа, а «роман о Пилате», действие которого завязывается не из-за прокуратора Иудеи, а из-за «бродячего философа». Сам Иешуа, на первый взгляд, не соверш ая каких-либо заметных действий, побуждает к действиям Пилата, напоминает ему о совести, приводит его к мысли мстить Иуде за смерть невиновного. С другой стороны, ведь и все происходящее с Мастером и Маргаритой связано также с судьбой Иешуа. Если посмотреть еще шире, то вся история человечества после распятия Иешуа (Христа) связана с его именем:

распяв Сына Божьего и Человеческого, человечество столетиями кается в содеянном .

«По ту сторону добра и зла» в романе находится Воланд. Однако нельзя утверждать, что этот булгаковский герой - злобный злодей, ведь он никого не наказывает и не прощает. Судьбу Мастера он решает не сам: таково решение иных небесных сил как результат прочтения его романа. Весьма напоминает наказание смерть Берлиоза, словно открывающая целый ряд наказаний. Но это не убийство: Воланд лишь знает судьбу собеседника и не скрывает этого. Он знает все судьбы в романе. Его всемогущество - это всеведение: он говорит лишь о том, что неминуемо наступит само скоро или в отдаленном будущем. Воланд исповедует принцип «каждому будет дано по его вере», поэтому не он выносит приговоры, а сама человеческая совесть, если она есть у человека. Сам же он находится вне понятия совести, на него не распространяется и понятие милосердия: просто каждый от него получает то, что заслужил, во что верил, какой правде служил .

Воланд является образным воплощением бесконечности времени и пространства, которые он легко преодолевает, имея возможность быть свидетелем любого исторического события, собеседником любой эпохи. Множественность наименований, которые дает Воланду Булгаков, свидетельствует о тщетности человеческих попыток объять необъятное, воплотить в слове то, что скрывается за этим героем. Вспомните: «иностранец», «профессор», «черный маг», «сатана», «Воланд»... И любое из этих наименований верно, но точно так же и не полно .

Итак, Булгаков в романе «Матер и Маргарита» ставит проблему постижения человеком истины и самого себя. Истину о мире сказать нельзя: постижение ее бесконечный процесс. Каждая эпоха привносит в этот процесс познания свое, но не может, не имеет права отрицать находки, достижения эпохи предыдущей, ибо в пути к истине важен только совокупный результат, духовный опыт предшественников .

Развитие духовной культуры для Булгакова - это выработка новых принципов отношения человека к миру и к другим людям .

Первое произведение, отразившее определенный уровень таких отношений, - Евангелие, второе - роман Мастера, повторяющий и преодолевающий евангельские истины .

Для того чтобы заострить внимание человека на морально­ философской сущности бытия, на обязательности веры (ибо каждый получает по своей вере, по своей правде), в романе подчеркнута, выделена фигура Воланда - олицетворения сущности мира в бесконечности его пространственно-временных измерений .

Для писателя принципиально важна идея неостановимости времени - в этом оптимизм романа. «...Вообще не бывает так, чтобы все стало, как было», - с грустью замечает Мастер. И все равно бегущее время - не благо. Роман словно пронизан движением, скоростью, постижением человеком бесконечности. Не случайно в романе так много перемещений во времени и в пространстве .

Вспомните, как летают герои «Мастера и Маргариты», как часто в интонации самого повествователя звучит призыв к движению, полету: «...довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!» или :

«За мной, мой читатель, и только за мной...»

Роман Булгакова открывается эпиграфом из «Фауста» Гете:

«...так кто же ты, наконец?

- Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» .

Часто эти слова эпиграфа относят к Воланду. Возможно, это и справедливо. Однако, слова эти необходимо отнести прежде всего к человеку и человечеству. Именно человек, как часть «той силы»

- человечества, всегда шел своим трудным путем, сочетая в себе порой самые разные, иногда диаметрально противоположные черты личности и мотивы поведения .

Писатель не верит в возможность воцарения «принципа доброй воли» на земле, идеального царства добра он не разглядел в будущем, но человечество существует, ищет, поэтому есть еще надежда. А историческое время, мир не могут быть сами по себе плохими или хорошими - качества миру, времени дают люди и могут сделать их лучше, чище, выше своими любовью и творчеством .

Таким нам представляется главное, определяющее в романе Михаила Булгакова, без претензий на полноту освещения его проблематики (за пределами нашего внимания остались многие вопросы) или обладание истиной в последней инстанции.. .

Вопросы и задания

1. Как вы понимаете мысль: «Рукописи не горят»? Подтверждает ли творческая судьба Михаила Булгакова справедливость этого утверждения?

2. Какие сатирические произведения М. Булгакова вам известны?

Попытайтесь сформулировать, на что и против кого прежде всего направлена его сатира. Есть ли в повествовательной манере этих сатирических произведений то, что вас более всего поразило, показалось вам новым, неожиданным? Если да, расскажите о своих впечатлениях .

3. Как вы понимаете суть главной проблемы, главного вопроса романа «Мастер и Маргарита»? Испытали ли вы трудности в понимании, осознании этого вопроса? Если да, то в чем состояла главная трудность вашего восприятия проблематики романа?

4. Вы уже знаете, что «Мастер и Маргарита» - «это роман о Мастере и роман Мастера, собранные в едином повествовании». Можете ли вы доказать, что и тот и другой написаны одним автором? Дайте обстоятельный и аргументированный ответ .

5. Как вы поняли смысл разговора Воланда с Берлиозом и Иваном Бездомным? В чем, на ваш взгляд, хотел убедить Воланд своих собеседников?

Вас не смутило то, что он, как потом выяснилось, повелитель сил зла, сатана, удивлен неверием в Бога своих собеседников? Как бы вы объяснили этот парадокс?

6. Каким, на ваш взгляд, предстает Иешуа Га-Ноцри в сцене допроса?

Похож ли он на того, кто имеет право и возможность определять людские судьбы, например, Мастера и Маргариты, в конце романа? Что, по вашему мнению, более всего смущает могущественного прокуратора в его разговоре с Иешуа? Почему он не может поступить так, как считает нужным?

Поразмышляйте на эту тему .

7. Чья позиция, Воланда или его собеседников, в вопросе о возможности управления человеком своей судьбой показалась вам наиболее близкой к истине? Есть ли в романе Булгакова герои, способные управлять своей собственной судьбой? Если да, то с какими качествами характера, личности связана эта способность?

8. Можете вы согласиться с тем, что в «Мастере и Маргарите» писатель не склонен преуменьшать силы человека, но и не преувеличивает их? Если да, найдите доказательства верности этой мысли .

9. В чем смысл близости, родственности описаний Москвы и Ершалаима в ожидании «последней грозы»? В чем оказываются схожи разделенные большим историческим промежутком города и их обитатели? Порассуждайте на эту тему .

10. Как вы относитесь к утверждению Иешуа, что «злых людей нет на свете»? Подтверждается ли эта мысль содержанием романа?

11. Как вы понимаете «абсолютный и прекрасный принцип доброй воли»?

Почему, на ваш взгляд, этот принцип не может быть реализован ни в обществе, современном Иешуа, ни во времена Мастера? Поразмышляйте на эту тему .

12. Каким вы увидели Мастера в главе «Явление героя»? Есть ли в его облике черты, которые вы могли бы назвать героическими? Что в рассказе Мастера о себе и своем романе, о Маргарите вас более всего заинтересовало, поразило? Почему Мастер сожалеет, что не ему выпало встретиться с Воландом на Патриарших прудах? Как вы думаете, не стала бы такая встреча такой же трагической, как для Берлиоза и Бездомного? Обоснуйте свое мнение .

13. В чем суть понимания истины Иешуа и Мастером? В чем они близки и в чем различаются в своем понимании истины? К чьей истине, на ваш взгляд, склоняется более сам Булгаков? Чья истина ему ближе, понятнее?

14. Попытайтесь самостоятельно ответить на главный вопрос романа .

Каково место центральных персонажей книги (Мастера, Иешуа, Маргариты, Воланда и др.) в выяснении вопроса об истине?

влМ И мир

ВЛАДИМИРОВИЧ

НАБОКОВ (1899-1977) \ «Моя жизнь - сплошное прощание с предметами и людьми, часто не обращающими никакого внимания на мой горький, безумный, мгновенный привет», - написал Набоков в одном из своих рассказов .

Владимир Владимирович Набоков родился 22 апреля (4 мая) в Санкт-Петербурге, в семье одного из лидеров партии кадетов В.Д. На­ бокова, члена I Государственной Думы, впоследствии управляю­ щего делами Временного правительства .

Вырос будущий писатель в счастливой, богатой аристокра­ тической сем ье (Н абоковы, кстати, имели один из первых автомобилей в Петербурге). Окончил Тенишевское училище. У Владимира Набокова рано пробудился интерес к литературному творчеству, и выразился он прежде всего в стихотворных опытах, на которых первоначально сказалось сильное влияние символизма .

С Октябрьской революции начинается для Набокова долгая цепь странствий. В 1919 году он со всей семьей эмигрирует из Крыма, и в том же году Владимир - уже студент Кембриджского университета в Англии .

Какими настроениями жил он первые годы на чужбине?

Обратимся к его стихам года прощания с родиной, написанным уже в Англии .

***

Будь со мной прозрачнее и проще:

у меня осталась ты одна .

Дом сожжен и вырублены рощи, где моя туманилась весна, где березы грезили, и дятел по стволу постукивал... В бою безысходном друга я утратил, а потом и родину мою .

И во сне я с призраками реял, наяву с блудницами блуждал;

и в горах я вымыслы развеял, и в морях я песни растерял .

А теперь о прошлом суждено мне тосковать у твоего огня .

Будь нежней, будь искреннее .

Помни, ты одна осталась у меня .

В 1922 году Владимир Набоков окончил Кембридж, где изучал романские и славянские языки. В этот же год в Берлине, который он избрал местом Своего жительства, монархистами был убит его отец .

С начала 20-х годов Набоков выступает со стихами и прозой, с переводам и под псевдонимом Сирин. В среде русского литературного зарубежья на его творчество существовали самые разны е, часто противоположные точки зрения, но писатель неизменно поражал читателей, критиков необычайной плодо­ витостью, разнообразием тем и приемов письма. В его адрес в это время нередко раздавалось: «Это искусство для искусства», «ему все равно, о чем писать» и т.п. Была, однако, одна область художественного творчества, в которой Набоков проявлял завидное постоянство. Это - поэзия, в которой сильны национальные корни русского классического стиха. Она наполнена неугасающей любовью поэта к своей родине, тоской по ней и осознанием невозможности возвращения. Поэзия, которая напрочь опровергает расхожее мнение о Набокове как писателе-космополите, мнение о нем как о писателе без корней.. .

«Читайте же стихи Набокова, если вам непременно надо знать, кто был этот человек», - призывает писатель Андрей Битов .

Нам остается только последовать этому совету .

РОДИНА Бессмертное счастие наше Россией зовется в веках .

Мы края не видели краше, а были во многих краях .

Но где бы стезя ни бежала, нам русская снилась земля .

Изгнание, где твое жало, чужбина, где сила твоя?

Мы знаем молитвы такие, что сердцу легко по ночам;

и гордые музы России незримо сопутствуют нам .

Спасибо дремучему шуму лесов на равнинах родных, за ими внушенную думу, за каждую песню о них .

Наш дом на чужбине случайной, где мирен изгнанника сон, как ветром, как морем, как тайной, Россией всегда окружен .

Тема родины и одиночества в чужом огромном мире стала главной темой поэзии Набокова, главной - иногда до назойливости .

Родина предстает в его стихах самой разной, иногда в неожиданных образах и обличьях, близкая и недостижимая, всегда желанная, но изгнавшая .

–  –  –

Однако стихи Сирина, разбросанные по газетам и журналам эмигрантской печати, а также многочисленные рассказы этого периода особого успеха не имели. Успех приходит с публикацией п ер во го крупного п р о за и ч ес к о го п рои зведен ия - ром ан а «Машенька» в 1926 году .

В ладимир Н абоков создал цикл л и р и ч еск и х новелл «Возвращение Чорба» (1928), романы «Камера обскура»

(1932-1933) и «Отчаяние» (1936). В романе «Дар» (1937) писатель попытался дать новый, неожиданный образ Н. Г. Чернышевского, стремясь развенчать его теорию об эстетическом отношении искусства к действительности, анализируя роман «Что делать?» с точки зрения его надуманности, ошибочности и даже стилистических погрешностей .

В романе «Приглашение на казнь» (1938) Набоков изобразил жизнь маленького человека, окруженного чудовищными фантомами современного мира, жизнь, которую вернее было бы назвать кошмаром. Владимир Набоков иногда называл себя «английским ребенком».Может быть, потому что английский язык сопутствовал ему с младенчества так же, как и русский. А отец писателя был убежденный англоман; в английских магазинах выкупались все дорогие новинки (об этом позже писатель расскажет в своих воспоминаниях). Свободно владел Набоков и французским языком .

Переехав в 1937 году из фашистской Германии во Францию, он пытается писать на английском и французском. Почему? Вернитесь к стихотворению «К России» 1939 года и обратите внимание на то, чем вызвано, что стоит за стремлением поэта променять на любое наречье все, что есть у меня, мой язык .

1940 год стал для Набокова годом отъезда в Америку, годом, когда он начинает писать больше на английском, нежели на русском языке. Первые годы жизни в Америке были необычайно трудными, с материальными недостатками и случайными заработками. Он много пишет, ведет преподавательскую деятельность в нескольких американских университетах .

Среди книг этого периода выделим воспоминания «Другие берега» (1951), романы «Пнин» (1957) и «Лолита» (1955) .

До опубликования последнего творчество Набокова было мало заметно на фоне современной ему американской литературы, а «Лолита» принесла писателю поистине всемирную известность. Это произошло во многом благодаря скандалу, разразившемуся вокруг этого произведения, объявленного цензурой «порнографическим» .

Владимир Набоков переводит на английский язык русскую классическую поэзию (самым значительным трудом в этом отношении стал его перевод «Евгения Онегина»), а с английского переводит на русский свои собственные произведения .

При переводе своего лучшего англоязычного романа «Лолита»

писатель столкнулся с трудностями, о которых рассказал в предисловии к своему переводу: «История этого перевода - история разочарования. Увы, тот «дивный русский язык», который, сдавалось мне, все ждет меня где-то, цветет, как верная весна за наглухо запертыми воротами, от которых столько лет хранился у меня ключ, оказался несуществующим, и за воротами нет ничего, кроме обугленных пней и осенней безнадежной дали, а ключ в руке скорее похож на отмычку» .

В 1959 году Набоков вернулся в Европу и поселился до конца своей жизни в Швейцарии .

Остановимся более подробно на одном романе Владимира Набокова. Это - «Защита Лужина» (1930) .

«Защита Лужина» - это роман о жизни человека, строящейся помимо его воли. Жена писателя называла такое изображение жизни «потусторонностью». Она же считала «потусторонность» (т.е .

изображение жизни как процесса, ничуть не зависящего от воли и действий человека, а подчиненного каким-то потусторонним, высшим, мистическим силам) главной темой всего творчества Владимира Набокова .

Задача романа «Защита Лужина» - «приотворить», «приоткрыть»

эту «потусторонность», показать ее проявление в обыденных, зримых явлениях реальной жизни .

В центре романа - жизнь шахматного гения Александра Ивановича Лужина, живущего в очень непростом мире взаимо­ отношений с близкими. Лужин находит настоящее успокоение только тогда, когда погружается в свой обособленный и неприступный для других мир шахмат. В этом мире он всесилен. В этом мире он видит больше радости и смысла, чем в мире реальном, ощутимом .

Н абоковский роман поднимает и тему конкуренции, но конкуренции особенной - творческой, где победы и успехи соперника-противника имеют особый духовный вес, особую цену .

И тем трагичнее для героя, когда его теснят с пьедестала более одаренные, а может быть, и просто более удачливые .

Таким конкурентом Лужина в романе становится итальянец Турати. Писатель скрупулезно исследует саму возможность проигрыша для гордого «я» шахматного гения. Более одаренный соперник побеждает творческое «я» личности, не просто побеждает, а поражает его в самую сердцевину, лишает творческую личность самого смысла жизни. Этим нарушается вообще весь привычный порядок вещей, этим уничтожается возможность для героя быть самим собой .

Случилось так, что Лужин не смог применить свою досконально разработанную систему защиты против Турати в ответственном турнире. Произошло это потому, что последний сделал неожиданный ход. «Защита Лужина» просто пропала даром, оказалась не понадобивш им ся изобретением ш ахматного гения. Турати становится подлинно новым гением, наносящим Лужину (в чем-то его учителю) самый болезненный и непоправимый удар. Он отбирает у шахматиста ту сферу жизни, в которой Лужин мог наиболее полно реализовать, показать свою личность, воплотить свое творческое «я» .

Есть в романе Набокова еще один важнейший конфликт - это конфликт героя с пошлостью. Олицетворением этой пошлости и являются родители его будущей жены. Лужин находит Ее1, словно замену своей шахматной жизни, пытается реализовать в Ней свое «я». Родители яростно сопротивляются браку героя с дочерью, чего сам он не замечает, путает их дом с картинами своего далекого детства в России, которые он бережно хранит в своей памяти. Он не замечает пошлости этого дома, наоборот, он чувствует, что в этом доме ему «легко и уютно», так, как было только дома, в России .

Примечательная деталь: почувствовав себя «легко и уютно» в доме будущего тестя, Лужин начинает рассказывать последнему о шахматах, углубляясь в подробности, нюансы, тонкости игры, не замечая того, что тесть ничего не смыслит в шахматах вообще .

Лужин живет, словно не по правилам реальной, нормальной человеческой жизни, а по правилам какой-то условной, шахматной, в которой он на самом деле гений. Но именно это существование в другом, во многом придуманном мире приводит его к жизненному краху: переутомление внутренних сил дает нервное истощение, и как закономерный финал - сумасшествие. Видимо, это и есть самая настоящая расплата за жизнь вне правил реальной жизни, за мир условный, мир игры, которым заменяется мир земной .

Лужин постепенно выздоравливает, все чаще и чаще он ищет и находит лечебное средство для своей души в собственном детстве:

«Свет детства непосредственно соединялся с нынешним светом, выливался в образ его невесты». Герой приходит к мысли о возможности счастья, земного рая, возвращения своего счастливого 1 В романе Набокова многие герои не имеют личных имен .

детства - в любви. Однако и эта идея, этот путь окажутся ошибочными. Настоящего понимания и равноправия между ним и его невестой, а затем женой, не будет. Они равноправные, т.е. они понимают друг друга, только в разговорах о детстве. Она признает превосходство Лужина, его право на первенство в умении мыслить, его право на особенность, необычность, - невеста покоряется Лужину: «...она чувствовала в нем признак какой-то просвещенности, недостающей ей самой...»

Невеста, став женой Лужина, разочаруется в нем. И начнется это с того, что ее раньше, наоборот, привлекало в нем, с его необычности, с его права все делать не так, как все нормальные люди. Он заснет и прохрапит рядом всю их первую брачную ночь!

Счастливая семейная жизнь - это не для шахматного гения, пусть и терпящ его поражения. Таких, как Лужин, семейное счастье удовлетворить не может .

Судьба («потусторонность») словно отнимает у героя все перспективы, все возможные жизненные пути. Потерпев поражение в шахматах, не найдя себя в семейной жизни, Лужин выбирает последний способ утверждения своего собственного «я» - он решает уйти из жизни. Этот уход становится протестом против постоянного и явного издевательства судьбы над ним. Лужин кончает жизнь самоубийством в тот самый момент, когда его дом наполняется гостями. Символично, что в последний момент он слышит голоса Турати, своей жены, других людей, причастных к его судьбе .

И еще одна многозначительная деталь из финала романа: сама «вечность-потусторонность», шепотом говорившая с ним всю его жизнь и игравшая с ним, вдруг «угодливо и неутолимо раскинулась перед ним» во всем ее «ледяном» ужасе, словно приглашая героя через самоубийство постигнуть ее непостижимую суть. .

Читать прозу Владимира Набокова непросто, необходимо вчиты ваться, наблюдать, следить за постоянно движущейся мыслью. Поэт Владислав Ходасевич, стремясь в 1937 году раскрыть «ключ ко всему Сирину», писал: «Его произведения населены.. .

бесчисленным множеством приемов, которые, точно эльфы или гномы, снуя между персонажами, производят огромную работу:

пилят, реж ут, приколачиваю т, м алю ю т... Они строят мир произведения и сами оказываются его неустранимо важными персонажами» .

ЗАЩИТА ЛУЖИНА

–  –  –

Лужин действительно устал. Последнее время он играл много и беспорядочно, а особенно его утомила игра вслепую, довольно дорого оплачиваемое представление, которое он охотно давал. Он находил в этом глубокое наслаждение: не нужно было иметь дела со зримыми, слышимыми, осязаемыми фигурами, которые своей вычурной резьбой, деревянной своей вещественностью всегда мешали ему, всегда ему казались грубой, земной оболочкой прелестных незримых шахматных сил. Играя вслепую, он ощущал эти разнообразные силы в первоначальной их чистоте. Он не видел тогда ни крутой гривы коня, ни лоснящихся головок пешек, - но отчетливо чувствовал, что тот или другой воображаемый квадрат занят определенной сосредоточенной силой, так что движение фигуры представлялось ему как разряд, как удар, как молния, - и все ш ахматное поле трепетало от напряж ения, и над этим напряж ением он властвовал, тут собирая, там освобож дая электрическую силу. Так он играл против пятнадцати, двадцати, тридцати противников, и, конечно, его утомляло количество досок, оттого что больше уходило времени на игру, но эта физическая усталость была ничто перед усталостью мысли - возмездием за напряжение и блаженство, связанные с самой игрой, которую он вел в неземном измерении, орудуя бесплотными величинами. Кроме всего, в слепой игре и в победах, которые она ему давала, он находил некоторое утешение. Дело в том, что в последние годы ему не везло на турнирах, возникла призрачная преграда, которая ему все мешала прийти первым. Валентинов как-то предсказал, несколько лет тому назад, незадолго до исчезновения. «Блещи пока блещется», - сказал он после того незабываемого турнира в Лондоне, первого после войны, когда двадцатилетний русский игрок оказался победителем. «Пока блещется, - лукаво повторил Валентинов, - а то ведь скоро конец вундеркиндству». И это было очень важно для Валентинова. Лужиным он занимался только, поскольку это был феномен, -явление странное, несколько уродливое, но обаятельное, как кривые ноги таксы. За все время совместной жизни с Лужиным он безостановочно поощрял, развивал его дар, ни минуты не заботясь о Лужине-человеке, которого, казалось, не только Валентинов, но и сама жизнь проглядела. Он показывал его, как забавного монстра, богатым людям, приобретал через него выгодные знакомства, устраивал турниры, и только когда ему начало сдаваться, что вундеркинд превращается просто в молодого шахматиста, он привез его в Россию, обратно к отцу, а потом, как некоторую ценность, увез снова, когда ему показалось, что все-таки он ошибся, что еще годика два-три жить феномену. Когда эти сроки прошли, он подарил Лужину денег, как дарят опостылевшей любовнице, и исчез, найдя новое р азв л еч ен и е в к и н ем ато гр аф и ч еск о м деле, в этом таинственном, как астрология, деле, где все читают манускрипты и ищут звезд. И уйдя в среду бойких, речистых, жуликовато-важных людей, говорящих о философии экрана, о вкусах масс, об интимности в фильмовом преломлении и зарабатывающих при этом недурно, он выпал из мира Лужина, что для Лужина было облегчением, тем странным облегчением, которое бывает в разрешении несчастной любви. К Валентинову он привязался сразу - еще в годы шахматных путешествий по России, а потому относился к нему так, как может сын относиться к беспечному, ускользающему, холодноватому отцу, которому никогда не скажешь, как его любишь. Валентинов занимался им только как шахматистом. Иногда в нем было что-то от тренера, вьющегося вокруг атлета, с беспощадной строгостью устанавливаю щ его определенны й режим. Т ак, Валентинов утверждал, что шахматисту можно курить (оттого что и в шахматах и в курении есть что-то восточное), но ни в коем случае нельзя пить, и во время их совместного житья в столовых больших гостиниц, огромных, пустынных в военные дни гостиниц, в случайных ресторанах, в швейцарских харчевнях и итальянских тратториях он заказывал для юноши Лужина неизменно минеральную воду. Пищу для него он выбирал легкую, чтобы мысль могла двигаться свободно, но почему-то (быть может, тоже в туманной связи с «востоком») очень поощрял Лужина в его любви к сладостям. Наконец, у него была своеобразная теория, что развитие шахматного дара связано у Лужина с развитием чувства пола, что шахматы являются особым преломлением этого чувства, и, боясь, чтобы Лужин не израсходовал драгоценную силу, не разреш ил бы естественным образом благоденственное напряжение души, он держал его в стороне от женщин и радовался его целомудренной сумрачности. Было что-то унизительное во всем этом; Лужин, вспоминая то время, с удивлением отмечал, что между ним и Валентиновым не прошло ни одного доброго человеческого слова. И все же, когда через три года после окончательного выезда из России, ставшей такой неприятной, - Валентинов исчез, он почувствовал пустоту, отсутствие поддерж ки, а потом признал неизбеж ность случивш егося, повернулся, задумался опять над шахматной доской. Турниры после войны стали учащаться. Он играл в Манчестре, где дряхлый чемпион Англии, после двух дней борьбы, форсировал ничью, в Амстердаме, где решающую партию проиграл оттого, что просрочил время, и противник, взволнованно крякнув, ударил по его часам, в Риме, где Турати победоносно пустил в ход свой знаменитый дебют, и во многих других городах, которые все для него были одинаковыми, гостиница, таксомотор, зал в кафе или клубе. Эти города, эти ровны е ряды ж елты х ф он арей, проходивш их мимо, вдруг выступавших вперед и окружавших каменного коня на площади, были той же привычной и ненужной оболочкой, как деревянные фигуры и черно-белая доска, и он эту внешнюю жизнь принимал как нечто неизбежное, но совершенно незанимательное. Точно так же и в одежде своей, в образе обиходного бытия, он следовал побуждениям, очень смутным, ни над чем не задумываясь, редко меняя белье, машинально заводя на ночь часы, бреясь тем же лезвием, пока оно не переставало брать волос, питаясь случайно и просто, - и по какой-то печальной инерции заказывая к обеду все ту же минеральную воду, которая слегка била в нос, вызывая щекотку в углах глаз, словно слезы об исчезнувшем Валентинове. Он замечал только изредка, что существует, - когда одышка, месть тяжелого тела, заставляла его с открытым ртом остановиться на лестнице, или когда болели зубы, или когда в поздний час шахматных раздумий протянутая рука, тряся спичечный коробок, не вызывала в нем дребезжания спичек, и йапироса, словно кем-то другим незаметно сунутая ему в рот, сразу вырастала, утверждалась, плотная, бездушная, косная, и вся жизнь его сосредоточивалась в одно желание курить, хотя Бог весть, сколько папирос было уже бессознательно выкурено. Вообще же так мутна была вокруг него жизнь и так мало усилий от него требовала, что ему казалось иногда, что некто - таинственный, невидимый антрепренер, продолжает его возить с турнира на турнир, но были иногда странные часы, такая тишина вокруг, а выглянешь в коридор, - у всех дверей стоят сапоги, сапоги, сапоги, и в ушах шум одиночества. Когда был жив еще отец, Лужин с тоской думал о его прибытии в Берлин, о том, что нужно повидать его, помочь, говорить о чем-то, - и этот веселенький на вид старик в вязаном жилете, неловко хлопающий его по плечу, был ему невыносим, как постыдное воспоминание, от которого стараешься отделаться, щурясь и мыча сквозь зубы. Он не приехал из Парижа на похороны отца, боясь пуще всего мертвецов, гробов, венков и ответственности, связанной со всем этим, - но приехал погодя, отправился на кладбище, потоптался под дождем между могил в отяжелевших от грязи калошах, могилы отца не нашел, увидел за деревьями человека, вероятно, сторожа, но странная лень и робость помешали спросить; он поднял воротник и поплелся по пустырю к ожидавшему таксомотору. Смерть отца не прервала его работы. Он готовился к берлинскому турниру с определенной мыслью - найти защиту против сложного дебюта итальянца Турати, самого страшного из будущих участников турнира. Этот игрок, представитель новейшего течения в шахматах, открывал партию фланговыми выступлениями, не занимая пешками середины доски, но опаснейшим образом влияя на центр с боков .

Брезгуя благоразумным уютом рокировки, он стремился создать самые неожиданные, самые причудливые соотношения фигур. Уже однажды Лужин с ним встретился и проиграл, и этот проигрыш был ему особенно неприятен потому, что Турати, по темпераменту своему, по манере игры, по склонности к ф антастической дислокации, был игрок ему родственного склада, но только пошедший дальше. Игра Лужина, в ранней его юности так поражавшая знатоков невиданной дерзостью и пренебрежением основными как будто законами шахмат, казалась теперь чуть-чуть старомодной перед блистательной крайностью Турати. Лужин попал в то положение, в каком бывает художник, который, в начале поприща усвоив новейшее в искусстве и временно поразив оригинальностью приемов, вдруг замечает, что незаметно произошла перемена вокруг него, что другие, неведомо откуда взявшись, оставили его позади в тех приемах, в которых он недавно был первым, и тогда он чувствует себя обокраденным, видит в обогнавших его смельчаках только неблагодарных подражателей и редко понимает, что он сам виноват, он, застывший в своем искусстве, бывшем новым когда-то, но с тех пор не пошедшем вперед .

Оглядываясь на восемнадцать с лишним лет шахматной жизни, Лужин видел нагромождение побед вначале, а затем странное затишье, вспышки побед там и сям, но в общем - игру вничью, раздражительную и безнадежную, благодаря которой он незаметно прослыл за осторожного, непроницаемого, сухого игрока. И это было странно. Чем смелее играло его воображение, чем ярче был вымысел во время тайной работы между турнирами, тем ужасней он чувствовал свое бессилие, когда начиналось состязание, тем боязливее и осмотрительнее он играл. Давно вошедший в разряд лучших международных игроков, очень известный, цитируемый во всех шахматных учебниках, кандидат, среди пяти-шести других, на звание чемпиона мира, он этой благожелательной молвой был обязан ранним своим выступлениям, оставившим вокруг него какой-то смутный свет, венчик избранности, поволоку славы. Смерть отца явилась ему как вешка, по которой он мог определить пройденный путь. И, на минуту оглянувшись, он с некоторым содроганием увидел, как медленно он последнее время шел, и, увидев это, с угрюмой страстью погрузился в новые вычисления, придумывая и уже смутно предчувствуя гармонию нужных ходов, ослепительную защиту. Ему стало дурно ночью, в берлинской гостинице, после поездки на кладбище: сердцебиение, и странные мысли, и такое чувство, будто мозг одеревенел и покрыт лаком .

Доктор, котого он в то утро повидал, посоветовал отдохнуть, уехать в тихое место, «...чтобы было кругом зелено», - сказал доктор. И Лужин, отказавшись дать обещанный сеанс игры вслепую, уехал в то очевидное место, которое ему сразу представилось, когда врач упомянул о зелени, и даже был смутно благодарен угодливому воспоминанию, которое так кстати назвало нужный курорт, взяло на себя заботы, поместило его в уже созданную, уже готовую гостиницу .



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |



Похожие работы:

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ "ИННОВАЦИОННАЯ НАУКА" №11-2/2016 ISSN 2410-6070 УДК8 И.С. Филимонова студент 2 курс, Самарская ГСХА Н. В. Чигина к.п.н., доцент, Самарская ГСХА г.Самара, Российская Федерация НЕВЕРБАЛЬНЫЕ КОММУНИКАЦИИ В МЕЖКУЛЬТУРНОМ ОБЩЕНИИ Аннотация Эффективность любых комму...»

«ISSN 1819-1495 Научно-практический рецензируемый журнал ПОЛИТРАВМА A M UA R T YL O P 4/2012 POLYTRAUMA Scientically-practical reviewed journal Журнал зарегистрирован Редакционная коллегия Editorial board в Управлении Федеральной службы по надзору Главный редактор...»

«ВСЕАМЕРИКАНСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ, КУЛЬТУРНО-ГУМАНИТАРНЫЙ ФОРУМ РУССКО-АМЕРИКАНСКОЙ МОЛОДЕЖИ Полное название форума: Форум русско-американской молодежи по русски: по английски: Russian-American Youth Forum Возраст учас...»

«Цзинь Чжи ОБРАЗ РЕБЁНКА В ЯЗЫКОВОМ СОЗНАНИИ (НА ПРИМЕРЕ РАЗНЫХ ЛИНГВОКУЛЬТУР) Специальность 10.02.19 – теория языка Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель: доктор филоло...»

«Школьный этап ВОШ по Искусству (МХК) 2018-2019 гг. 9 класс Время выполнения заданий: 4 часа (240 минут) Максимальное количество баллов: 450 Ключ к заданиям 9 класса Задание №1 (I типа) Ответ: Государственный музей Государ...»

«Хабибуллина Алсу Эдвардовна преподаватель Набережночелнинский институт (филиал) ФГАОУ ВПО "Казанский (Приволжский) федеральный университет" г. Набережные Челны, Республика Татарстан ИЗУЧЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ ОТОБРАЖЕНИЯ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО СОСТОЯНИЯ ЧЕЛОВЕКА ВО ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИЦАХ Аннотация: в статье рассматриваются вопросы, связанные с кри...»

«ISSN 2307-2547 КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ № 2 (26) 2018 Министерство науки и высшего образования РФ Алтайский государственный университет Научно-исследовательская лаборатория факультета искусств и диза...»

«С.К. Осипов (Пятигорск, Россия) ВЛИЯНИЕ РЕЛИГИОЗНОГО ФАКТОРА НА ФОРМИРОВАНИЕ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИНСТИТУТОВ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ РОССИИ Конец XX в. ознаменовался для России огромными социокультурными и политическими изменениями. Падение железного занавеса, окончание "холодной войны" способствовали большей открыто...»

«ОБЩЕРОССИЙСКАЯ ФИЗКУЛЬТУРНО – СПОРТИВНАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ "ФЕДЕРАЦИЯ СПОРТИВНОГО ОРИЕНТИРОВАНИЯ РОССИИ". -ПРОТОКОЛ ЗАСЕДАНИЯ ПРЕЗИДИУМА г. Москва 21 апреля 2016 г.Участвовали в работе заседания Президиума ФСОР: Вице-президенты ФСОР – Прохоров А.М...»

«https://doi.org/10.30853/filnauki.2019.1.56 Флорова Валерия Сергеевна МЕТАФОРА ЕДЫ-ЛЮБВИ В СОНЕТАХ ШЕКСПИРА Статья посвящена вопросу о развитии метафоры еды-любви у елизаветинских сонетистов и Шекспира. Прослеживается исток метафоры в народной культуре и анакреонтической поэзии, а также рассматривается её преобразование в сонетных циклах Ф. Сидни, Г. Констебла, Э. Спенсера, Р. Барнфилда и У. Шекспира. Установлено,...»

«ВСЕРОССИЙСКАЯ ОЛИМПИАДА ШКОЛЬНИКОВ ПО МХК 2018–2019 уч. г. ШКОЛЬНЫЙ ЭТАП 8 класс Уважаемый участник! При выполнении заданий Вам предстоит определённая работа, которую лучше организовывать так: внимательно прочитайте задание и посмотрите на предложенные Вам источник...»

«Посвящается 30-летию Олимпийского комитета России и 25-летию российской государственно-общественной системы олимпийского образования школьников Citius! Altius! Fortius!ОЛИМПИЙСКИЙ УЧЕБНИК 27-е издание,...»

«MI,IHUCTEPCTBO OEPA3OBAHUfl I,I HAYKI4 PO (DeAepaJr bHoerocyAapcrBeHHoeaBTo oMH e o6paroBareJr H o bHoeyq percAeHrre Bbrcrlero o6pa3oBaHr.rfl IOxHrrfi QeaepaJr bHufi yHuBepcrrrer I4ncruryr S r.r oJI rn u, )Klp Hanvcrvtnr H Me)r( bryp nofi KoMMyH nK...»

«Государственное бюджетное учреждение культуры Рязанской области "Рязанская областная универсальная научная библиотека имени Горького" Библиотечное дело Рязанской области Выпуск 18 Рязань Составитель: С.А. Антоненко, главный научный сотрудник Научно-мето...»

«Пр f O S, / SSSM 9130*3481 v Ли тература о Св е р д л о в с к о й ОБЛАСТИ текущ ий Б^еЛИОГРАФИЧЕОКИЙ УКАЗАТЕЛ Ь к вы пуск ОКТЯБРЬ ДЕКАБРЬ твш Е к а т е р и н б у р г •i@S2 ко н тро льны й листок С РО К О В В О ЗВР А Т...»

«Igor Umerenkov Yury Ustinov Meet Director, AWPC-RUSSIA Chairman WPC-RUSSIA President nosorog46@yandex.ru wpcwpo@gmail.com +7-910-314-2-314 +7-918-947-04-62 WORLD CUP WPC/AWPC2018 in POWERLIFTING, BENCHPRESS & DEADLIFT Location: Moscow (Raketostroiteley prospect 4, Dolgoprudny, Moskovskaya oblast, Russia) Meet Director: Igor Umerenkov, A...»

«Елена Гаспарович Управление организационной культурой Елена Гаспарович Управление организационной культурой Учебное пособие LAP LAMBERT Academic Publishing СОДЕРЖАНИЕ Введение Модуль 1. Теоретические представления об организационной культуре: понятие организационн...»

«Составители: главный библиограф Н. В. Зотова главный библиограф Л. Ю. Семенова редактор: Н. С. Бирюкова дизайн обложки: Н. В. Алешина Библиотечный хронограф : информационный сборник [Текст] / ГБУК РО "Ряз. обл....»

«Программа мероприятий XXVІ Минской международной книжной выставкиярмарки Административный комплекс по пр. Победителей, 14 6–10 февраля 2019 г. Организаторы: Министерство информации Республики Беларусь Минский городской исполнительный комитет Соорганизаторы...»

«УДК 16, 124.5, 172.12 Свобода информации в глобальном мире и этос сообщества программистов С. А. Михайлина Национальный исследовательский университет "МИЭТ" Рассматривается становление профессионального этоса сообщества программистов и  самосознания его членов на п...»

«Электронный научно-образовательный журнал ВГСПУ "Грани познания". № 6(59). Декабрь 2018 www.grani.vspu.ru УДК 81’1 Е.Ю. КИСЛЯКОВА (Волгоград) ЛИНГВОАЛЛОЛОГИЧЕСКАЯ КОМПЕТЕНЦИЯ: К ПРОБЛЕМЕ ФОРМИРОВАНИЯ ИНО-ОБРАЗА КОММУНИКАНТОВ Рассматривается новое когнитивно-дискурсивное терминопонятие Ино-образа как ситуативно обусловле...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.