WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Эдуард Власов Бессмертная поэма Венедикта Ерофеев а «М ОСКВА-ПЕТУШ КИ» МОСКВА 200 1 В А Г Р И У С УДК 882-31 ББК 84Р7 Е 78 Д изайн Вадима Гусейнова Охраняется законом РФ ОБ АВТОРСКОМ ПРАВЕ. ...»

-- [ Страница 1 ] --

Венедикт Ерофеев

МОСКВА

Эдуард Власов

Бессмертная поэма

Венедикта Ерофеев а

«М ОСКВА-ПЕТУШ КИ»

МОСКВА 200 1

В А Г Р И У С

УДК 882-31

ББК 84Р7

Е 78

Д изайн Вадима Гусейнова

Охраняется законом РФ

ОБ АВТОРСКОМ ПРАВЕ .

Воспроизведение

книги

всей

ИДИ ЛЮБОЙ ЕЕ ЧАСТИ

ЗАПРЕЩАЕТСЯ

БЕЗ ПИСЬМЕННОГО

РАЗРЕШЕНИЯ ИЗДАТЕЛЯ .

Любые попытки

НАРУШЕНИЯ ЗАКОНА

БУДУТ ПРЕСЛЕДОВАТЬСЯ

В СУДЕБНОМ ПОРЯДКЕ .

181Ш 5-264-00198-7 © Издательство «В А ГРИ У С », 2000 © Вен. Ерофеев (наследники), «Москва — Петушки», 2000 © Е Попов, предисловие, 2000 © Э Власов, 2000 ком м ентарии,

СЛУЧАЙ С ВЕНЕДИКТОМ

Да, вот именно, что ВЕНЕДИКТ Уж разумеется не ВЕНИЧКА, как те­ перь повадилось именовать писателя любое существо, с которым он при жизни не пил под забором и не сидел орлом на одном гек­ таре, но все же и не ВЕНЕДИКТ ВАСИЛЬЕВИЧ, как предложил бы Дмитрий Александрович (Пригов), который всех величает по имени-отчеству, видя в этом залог возрождения русской культуры и сопутствующей ей Духовности, и только этим совпадая с Вене­ диктом (Ерофеевым), который анонимно процитировал (и пере­ фразировал) поэта в своей пьесе «Вальпургиева ночь»:

Ничего на свете нету, — Рейган в Вологде уже .

Рейган — это бывший президейт США, ныне живущий, но страдающей болезнью Альцгеймера, отчего потерял всякую па­ мять и никого нынче не узнает. Венедикт — бывшее реальное зем­ ное лицо, ныне ставшее мифом, и его знает всякий, имеющий хоть какое-либо отношение к литературе или, на худой конец, к водке .

Певец водки Венедикт — так дружно сочли недавние читатели «Мастера и Маргариты», когда к ним в начале 70-х со страшной силой стали прибывать самиздатские листки с общим заголовком «Москва—Петушки». Читатель всегда прав, читатель всегда ошиба­ ется .

Венедикт, значит... ВепесНсШБ (лат.) — благословенный, бла­ женный. Веня. Вена, как искажали «Веню» в русских деревнях — имя, несмотря, на экзотичность, довольно распространенное, по­ тому что еще и ВЕНИАМИН, Ben-jamin (др.-еврейский) — люби­ мый сын. Умер 11.5. 1990, Москва. Родился 24. 10. 1938, Чупа, Ка­ рельская АССР (В. Казак. Лексикон русской литературы X X века) .

Какая такая «Чупа» — мною ни в одной из энциклопедий не обна­ ружено. А Карельская АССР 1938 года — это будущая Карело-Фин­ ская ССР 1940 года из той самой советской песни про «шестнад­ цать и дружных советских республик», которых по велению партии в 1956 году снова осталось 15, а Карелия вернулась обрат­ но в состав России .

Венедикт считал скандинавов земляками. Дилетантические изыскания: «VENAJA» (Вена я) — по-фински означает «русский» .

Совпадение, конечно, но нет в мире случайных совпадений. Ну, разве это случайность, что в индийской мифологии VENA — это царь, который заявил, что человечество должно отказаться от жертвоприношений, а благодарные люди в ответ перерезали ему ГОРЛО? Горло. Лезвие. Шило. Индия. Россия. Финляндия. Родной отец Василий Ерофеев, первый раз угодивший за решетку в 1939-м .

Война «финская», война «отечественная», война «холодная», война «афганская» .





.. Ленин — Сталин — Никита — «дорогой Леонид Ильич» — Андропов — Черненко — Горбачев («перестройка») — Ельцин («неокрепшая демократия»)... Детский дом. Школа. Золотая медаль. Университет — Пединститут. Изгнание — раз, изгнание — два, изгнание — три... Кабельные (во всех смыслах) работы, пото­ му что только Arbeit macht frei, как было написано на воротах од­ ного из нацистских концлагерей. Коломна — Черемушки — Вла­ димир — Орехово-Зуево — Брянск-— Заполярье — шоссе Моск­ ва — Пекин (в районе г. Дзержинска Горьковской области) — Там­ бов — Мичуринск — Елец — Орел — Липецк — Смоленск — Лит­ ва — Гомель — Полоцк — Могилев — Голодная степь («лаборант паразитологической экспедиции») — Таджикистан («лаборант ВНИИДиС по борьбе с окрыленным кровососущим гнусом») .

Грузчик — каменщик — кочегар — приемщик пустой посуды — бурильщик — стрелок ВОХР — библиотекарь — завскладом — коллектор и 'г. д., и т. п... Узко известен в узких кругах, широко изве­ стен в узких кругах, узко известен в широких кругах, широко изве­ стен в широких кругах... Слава. Дурдом. Друзья. Раковый корпус .

Слава. Новокунцевское кладбище. Слава. Слава. Слава. Все так страшно близко, все так страшно.. .

И весело. «У бездны мрачной на краю», как перманентное ми­ роощущение творца в окружающих его до последнего вздоха ус­ ловиях. Объективное мироощущение ЛЮ БОГО творца, который знает, что все это реально — Рождение, Смерть, Бог. Но можно от такого 3 глпия отмах! 1уться, и тогда субъективное всгупает в конф­ ликт с вечным, отчего возникают социалистический реализм, оруэлловское двоемыслие и общественно-политическая шизофре­ ния. Сверстники Венедикта, некогда поименованные «шестиде­ сятниками», прошли свой путь. Строили ГЭС и обзаводились под­ московными дачами, летали в космос и получали на грудь ордена, воспевали палачей и бунтовали в рамках несуществующего зако­ на, любили да разлюбили Ленина, частию ссучились, частию ушли в небытие, частию стали героями всяких историй, в том числе ис­ тории новейшей, когда сначала было «больше социализма», а по­ том, «как шар стеклянный этот мир разбился», и начался тот бар­ дак, начало которого к своему счастью (или несчастью) еще успел застать Венедикт. Путч-1, путч-2, акции МММ, Чечня, дефолт, плав­ ный переход от «неокрепшей демократии» к «номенклатурному капитализму», энергичное бесстыдство во всех многообразных формах его проявления, пришедшее на смену железобетону «зре­ лого социализма» и, наконец, дома с живыми людьми, взлетающие на воздух в Москве, в России — все это уже после него .

«Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную ле­ стницу. Да. На каждую ступеньку лестницы — по плевку», — силь­ но, но кротко выразился автор «Москвы — Петушков», и это не было декларацией, не было эпатажем, а абсолютно точно фикси­ ровало состояние гармонии между объективным и субъективным в душе тридцатилетнего молодого человека, которому Бог дал в награду за самоустранение из социума возможность написать ше­ девр, и этой возможности писатель, к счастью, не упустил .

И суть дела тут совершенно не в том, что в Москву в 1955 году явился самородок, «сирота из Сибири», с золотой медалью, немед­ ленно принятый в самый престижный советский ВУЗ и вскоре вы­ летевший оттуда практически по собственной воле, а не по манию начальства. На протяжении заканчивающего века в столице появ­ лялись и лицедействовали с переменным успехом различные «са­ мородки», чьи имена у всех на слуху и, чаще всего, заслуженно .

Суть — в той путеводной нити, которая, как из сказочного клубка, ведет сама по себе, а также в биографической предопределеннос­ ти и тех уверенных догадках о неведомом, которые позволяют со­ здать «Божественную комедию» или, как в случае с Венедиктом, поэму «Москва — Петушки» .

Ведь судя по воспоминаниям И. Авдиева, В. Муравьева, Л. Любчиковой, О. Седаковой, Б. Сорокина, В.Тихонова, В. Цедринского, персонажей «Москвы — Петушков» и подлинных друзей писателя, проживших бок о бок с ним практически всю его жизнь, которая с самого начала была сознательной, другого варианта существова­ ния Венедикта на Земле не имелось. Он не хотел и ему не дано было стать, к примеру, высоколобым кабинетным ученым, таким как его сверстник Сергей Аверинцев. Или строгим, плодовитым / литератором, говорящим ПРАВДУ на страницах журнала «Юность», «Нового мира» или «самиздата», плавно перетекшего в «тамиздат». Или свести воедино популярность, изгойство и эле­ менты конформизма, как это удалось сделать безо всякой потери «внутренней чести» (А. Платонов) другому его сверстнику, друго­ му кумиру поколения Владимиру Высоцкому. Он ДОЛЖЕН БЫЛ скитаться по стране, десятилетиями жить без прописки, пьянст­ вовать, философствовать, создавая то неведомое вещество, тот сплав из реалий внешней жизни Страны Советов и данностей ми­ ровой культуры, которой «сирота» обладал изначально, попол­ няя свой неприкосновенный запас в течение всего отмеренного ему времени. Он прекрасно знал музыку, и все, что он написал, МУЗЫКАЛЬНО, все оркестровано той мелодией, где классические ноты сменяются звуками советской «летки-еньки», а Шарль Гуно мирно соседствует с русской «матушкой-голубушкой». Он нео­ днократно составлял «для приватного пользования» антологии стихов русских поэтов, где иногда фигурировали имена мало из­ вестные «образованщикам». Друзья вспоминают, как гневался он, если кто-то из близких не мог «на ходу» определить авторскую принадлежность той или иной знакомой ему строчки. Русская фи­ лософия этого века во главе со столь любезным его сердцу Васи­ лием Розановым, ЕГО философом, его воскрешенным отцом .

И, наконец, Ветхий и Новый Завет — Библия, из которой он «вытя­ нул все, что мог вытянуть», Книга, которую он читал всю жизнь, а не после комсомольского собрания перед крещением, как это пришлось делать многим неофитам, уже в зрелом возрасте услы­ шавшим «благую весть» и принявшимся насаждать полученные ими знания с традиционным молодежно-коммунистическим за­ дором и соответствующим «разъединиться, прежде, чем объеди­ ниться», что приводит лишь к пустоте в сердцах и уверенности, что правила приличного поведения в Доме важнее, чем сам Дом и его Хозяин .

Венедикт и Христос;

Венедикт и официоз;

Венедикт и евреи;

Венедикт и Женщина;

Венедикт и богема;

Венедикт и меценат Слава Лен;

Венедикт и «культур-мультур»;

Венедикт и успехи строительства социализма в отдельно взя­ той большевиками стране;

Венедикт и Виктор (Ерофеевы): два пути-дороженьки;

Венедикт и учение о прибавочной стоимости;

Венедикт и Зигмунд (Фрейд);

Венедикт и Михаил (Бахтин);

Венедикт и «диссиденты»;

Венедикт и Евтушенко;

Венедикт и «Правила торговли продовольственными товара­ ми в СССР»;

Венедикт и флора средней полосы России;

Венедикт и монетаризм;

Венедикт и Алексей Л. Костанян;

Венедикт и «левые»;

Венедикт и «правые»;

Венедикт и «центровые»;

Венедикт и влияние скандинавской мифологии на менталитет репрезентативной части бывшей советской молодежи;

Венедикт и Ельцин;

Венедикт и ротация поколений;

и, наконец, «К КОМУ И КУДА ЕХАЛ ПЕРСОНАЖ ПОЭМЫ «МОСКВА-ПЕТУШ КИ», НОСЯЩ ИЙ СОВПАДАЮ Щ ЕЕ С АВТОРСКИМ ИМЯ «ВЕНИЧКА»?»

Вот далеко не полный перечень тем, который я предложил бы для написания кандидатских и докторских диссертаций серьез­ ным молодым исследователям будущего века, который уже не за горами, а на пороге. Думаю, что нынешний век весь еще в «страс­ тях по Венедикту». Одни пытаются вознести его туда, откуда па­ дать больно даже в метафизическом смысле. Вторые рисуют его портрет, как «певца горя народного», третьи, четвертые, пятые ищут подходящий багет для размещения внутри него многофи­ гурного полотна под названием «Москва — Петушки». Вдова Вене­ дикта трагически погибла через год после его смерти. Но оста­ лись друзья, старшая сестра, сын, а также другие умные, серьезные, хорошие люди, которые вместо всей этой чепухи заняты делом, а именно: по крупицам намывают те знания и сведения о нем, ко­ торые обеспечат устойчивое положение и сохранность объекта «М. — П.» в пространстве и времени. К числу их относится и Эдуард Власов, автор опубликованного в этом томе «Спутника писателя», зачем-то живущий на японском острове Хоккайдо .

Сочинение его живо, любопытно, хотя и грешит кой-какими неточностями, которые читатель пусть обнаружит (или не обна­ ружит) сам. И поспорит, хотя бы мысленно, с этим талантливым исследователем, который и сам не чужд (согласно русско-япон­ ской традиции) слегка уязвить за своемыслие и волюнтаризм других своих коллег — г-жу Гайсер-Шнитман, бывших тт., а ныне гг. Паперно, Гаспарова, Левина и других уважаемых, которые не покладая рук и перьев тоже разъясняли желающим СМЫСЛ тайной ерофеевской свободы, но, к сожалению, не попали в этот том .

Ученье — свет, и я поздравляю с этим читателя, который про­ чтет в тексте Э. Власова, что «постоянное соотнесение Венички с Христом позволяет В ЭТОМ МЕСТЕ (выделено мной — Е .

П.) на­ помнить новозаветный эпизод с чудесным «заочным» исцелением Иисусом сына галилейского царедворца из Капернаума». По мне так все гораздо проще — «в этом месте» отец бодрствует у постели расхворавшегося сына, и мистики, символики здесь не больше, чем в той «лимонной», которую сидящий при этом пьет. Но то, что автору «Спутника писателя» таковые ассоциации приходят в голо­ ву — очень хорошо, и я на месте покойного Венедикта и его жи­ вых поклонников был бы тем самым очень доволен, что люди чи­ тают, размышляют, фантазируют, любят. И автора, и его текст .

Лично же у меня тут ведь еще и нефиксируемый «холодок по коже» от ощущения беды, сгущенья темных сил над детской кро­ ваткой, тех самых сил, которые в финале книги вонзят «ШИЛО В САМОЕ ГОРЛО» отцу, а сын навсегда останется в этом мире, как и его буква «Ю», главная составляющая слова «лЮблЮ». Лично у меня еще и тревога: писателей забывают всегда и везде, зем­ ная слава проходит, а что остается взамен — толком не знает ник­ то.. .

Поэтому я — просто... Я просто хочу сказать, что такой книги в русской литературе еще не было, да и вряд ли таковая когда-ни­ будь еще будет по случаю отсутствия Венедикта Ерофеева и отме­ ны советской власти, которая научила политзэка Владимира Бу­ ковского ходить по вертикальной камерной стене и прикуривать от лампочки, а Венедикту предоставила такие мощные адские ус­ ловия для создания его шедевра, каковые не снились ни Гоголю, ни Кафке, ни другим гениальным смятенным душам X IX и благопо­ лучного начала X X века. Они бы, глядишь, и не поверили, что так может быть не только в литературе, но и в жизни. А вот Розанов периода «Апокалипсиса нашего времени» непременно поверил бы. И Даниил Хармс, закончивший свои дни в советской тюряге .

И Андрей Платонов, любимой репликой которого на сообщение об очередной жизненной мерзости было «свободная вещь». И Зо­ щенко, бросившийся на улице к Анне Ахматовой со смятенными словами о партийном постановлении 1946 года.. .

Верим и мы, что страшная бытовая проза современной жизни неведомым образом сопряжена с поэзией и нежностью. А иначе и быть не может. Иначе — не выжить: ни народу, ни отдельным его составляющим личностям. Одной из которых и был Венедикт, ко­ торый в отличие от других писателей из народа не вышел, а навсегда в нем остался, возвратив слову НАРОДНОСТЬ первоздан­ ный блеск граненого стакана, захватанного жирными пальцами литературных жуликов .

Все узнаваемо в «Москве — Петушках», несмотря на экзотику, гиперболизацию и прямой бред: и лица, и одежды, и души, и мыс­ ли. Отсюда, наверное, и тотальная приватизация «Венички», лож­ ное ощущение, что он — свой. Аберрация .

Да, он действительно прожил свою земную жизнь, как ПРО­ СТОЙ человек: пил, бродяжничал, дважды женился, стал отцом и дедом, записные книжки его были обнаружены под хромой ногой деревенского столика, где они исполняли роль подставки, отдель­ ными его листами были запечатаны банки с вареньем. И то — мало ли чудаков на Руси, и все что-то пишут, о чем-то горячо гово­ рят, а дела не делают, денег в семью не зарабатывают .

Его делом было слово, и отблеск тех горних сияющих вершин, где оказался, наконец, Мастер из столь нелюбимого им сочинения М. Булгакова, лежит и на мастере Венедикте .

И его главная книга, переведенная на немыслимое количество языков, озарена тем же отблеском, отчего остается только преда­ ваться бесплодным размышлениям, сколько бы еще мог сделать он, если бы.. .

«Да кабы...», — отвечает русская пословица, протестующая про­ тив запоздалого сослагательного наклонения. Два раза история не пишется, нет у нее для этого времени, да и невозможно предста­ вить себе это самое «если бы», то есть — Венедикта в машине «Мерседес» с эренбурговской трубкой, дачей в Переделкине, Госу­ дарственной премией и вставленными в поликлинике Литфонда белыми зубами. Потому что это был бы совсем другой человек, со­ всем другая проза, совсем другая история. Хуже или лучше — смот­ ря кому и кто смотрит. Плоть, победившая Дух, или Дух, разрушив­ ший Плоть, — это из детства, из размышлений, кто сильнее — кит или слон. Он, собственно, и был СОВЕТСКИЙ АНТИСОВЕТСКИЙ писатель. Советский — как гражданин СССР, страны, пределы ко­ торой ему так и не довелось пересечь, несмотря на тягу к стран­ ствиям и настоятельную потребность в заграничном лечении. Ан­ тисоветский — в том смысле, что все живое в нашей стране было антисоветским, включая деревья, собак и рыбу, которую вылавли­ вают зимой на Клязьминском водохранилище пьяные мужики, не платящие за это налогов и партийных взносов. В стране, повину­ ющейся понятию НОРМА он был бы нормальным бунтарем, боге­ мой, оппозицией, нонконформистом. В нашей стране прижиз­ ненная оппозиция ВСЕМУ — это изгойство, и пошлость ситуации заключается в том, что по расхожему закону человеческой натуры после смерти творца его изгойство мгновенно оборачивается для выживших сладким приятием и желанием ассимилировать новый миф для собственных нужд .

Что, практически, и происходило в позапрошлом году во вре­ мя празднования его 60-летия, когда пьяные сытые люди, веселясь, прокатились в элитарной электричке по скорбному маршруту от Москвы до Петушков в сопровождении средств красивого массмедиа, а по телевизору нон-стоп звучали фамильярная чепуха и благоглупости. Уместно заметить, что именно в этот день нищие владимирские актеры разыграли на одной из московских теат­ ральных площадок пьесу о жизни Венедикта, после чего вынужде­ ны были пройтись по зрителям со шляпой, чтобы собрать денег на обратный билет. От посмертной ассимиляции аутсайдера мало профиту, но много удовольствия. МЫ НЕ ЗЛОДЕ..., ЗЛОДЕ... НЕ МЫ!

Это не мы, не мы убили поэта, граждане судьи трибунала истории!

Это те самые, ЧЕТВЕРО С ШИЛОМ!. .

И я не смею судить, как там в других странах, потому что я в них подолгу не задерживался, а у нас-то уж точно — ХУДОЖ НИК ОПАСЕН, КОГДА ЖИВ .

Хотя... хотя ведь истина эта, непреложная, как существование людоедства, проявляется в любых формах цивилизации, и СОВОК здесь в данном случае скорей всего не при чем.

Только на этот раз все, что выпало на долю творца, случилось у нас, в нашей стране, в наше время и в той местности, где, как писал познакомивший меня с Венедиктом поэт Юрий Кублановский:

...Сетунь толщиною с нить, Где наши старые шакалы Умеют мертвых хоронить .

Где мужикам нельзя не пить, А бабам не ворочать шпалы .

Венедикт Ерофеев — мертв. Но прижизненный процент со­ стоятельности Мастера был таков, что его творчество и в первую очередь «Москва — Петушки», не исчезнет, как Атлантида, раз уж не ушло под воду, как «Титаник», вместе с советской властью .

Следовательно: реальные знаки йрисутствия его в нашей жиз­ ни имеются и длятся. Электричка «Москва — Петушки», куда не­ сешься ты? Как и в другой гениальной поэме — нет ответа! Беспо­ лезно мечтать о том, что ему в этом году могло бы исполниться 62, а в следующем — 63. Оказалось, что это — невозможно. Оказалось, что за все нужно платить, даже если ты не покупаешь, не продаешь и не продаешься. Вечная память .

Евгений ПОПОВВенедикт Ерофеев

МОСКВА-ПЕТУШКИ Подготовка текста В. С. Муравьева

УВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА

Первое издание «Москва - Петушки», благо было в одном экземп­ ляре, быстро разошлось. Я получал с тех пор много нареканий за главу «Серп и Молот - Карачарово», и совершенно напрасно, во вступлении к первому изданию я предупреждал всех девушек, что главу «Серп и Молот - Карачарово» следует пропустить, не читая, поскольку за фразой «И немедленно выпил» следуют пол­ торы страницы чистейшего мата, что во всей этой главе нет ни единого цензурного слова, за исключением фразы «И немед­ ленно выпил». Добросовестным уведомлением этим- я добился только того, что все читатели, в особенности девушки, сразу хватались за главу «Серп и Молот - Карачарово», даже не читая предыдущих глав, даже не прочитав фразы «И немедленно вы­ пил». По этой причине я счел необходимым во втором издании выкинуть из главы «Серп и Молот - Карачарово» всю бывшую там матерщину. Так будет лучше, потому что, во-первых, меня станут читать подряд, а во-вторых, не будут оскорблены .

В. Ер .

Вадиму Тихонову, моему любимому первенцу, посвящает автор эти трагические листы

•пт и

МОСКВА. НА ПУТИ К КУРСКОМУ ВОКЗАЛУ

Все говорят: Кремль, Кремль. О т о всех я слышал пр о него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напив­ ш ись или с похмелю ги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало — и ни разу не видел Кремля .

Вот и вчера опять не увидел, — а ведь целый вечер кру­ тился вокруг тех мест, и не так чтоб очень пьян был: я, как только вышел на Савеловском, выпил для начала стакан зуб­ ровки, потом у что по опыту знаю, что в качестве утреннего декокта люди ничего лучшего еще не придумали .

Так Стакан зубровки. А потом — на Каляевской — другой стакан, только уже не зубровки, а кориандровой. О дин м ой знакомый говорил, что кориандровая действует на человека антигуманно, то есть, укрепляя все члены, ослабляет душ у С о м ной почему-то случилось наоборот, то есть душа в высшей степени окрепла, а члены ослабели, н о я согласен, что и это антигуманно. П оэтом у там же, на Каляевской, я добавил еще две кружки жигулевского пива и из горлышка альб-де-дессерт .

Вы, конечно, спросите: а дальше, Веничка, а дальше — что ты пил? Да я и сам путем не знаю, что я пил. П о м н ю — это я отчетливо п ом н ю — на улице Ч ехова я выпил два стакана охотничьей. Н о ведь не м ог я пересечь Садовое кольцо, н и ­ чего не выпив? Не мог. Значит, я еще чего-то пил .

А потом я пошел в центр, потом у что это у меня всегда так: когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю и:\ Курский вокзал. Мне ведь, собственно, и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я все-таки пошел в центр, чтобы па Кремль хоть раз посмотреть: все равно ведь, думаю, никакого Кремля я не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал .

О б и дн о мне теперь почти до слез. Не потому, конечно, обидно, что к Курскому вокзалу я так вчера и не вышел. (Это чепуха: не вышел вчера — выйду сегодня). И уж, конечно, не потому, что проснулся утром в чьем-то неведомом подъезде (оказывается, сел я вчера на ступеньку в подъезде, по счету снизу сороковую, прижал к сердцу чемоданчик — и так и ус­ нул). Нет, не поэтом у мне обидно. О би дн о вот почему: я только что подсчитал, что с улицы Чехова и до этого подъез­ да я выпил еще на шесть рублей — а что и где я пил? и в какой последовательности? Во благо ли себе я пил или во зло? Ник­ то этого не знает, и никогда теперь не узнает. Не знаем же мы вот до си х пор: царь Б орис убил царевича Димитрия или на­ оборот?

Ч то это за подъезд, я до си х пор не им ею понятия; но так и надо. Все так. Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы че­ ловек был грустен и растерян .

Я вышел на воздух, когда уже рассвело. Все знаю т — все, кто в беспамятстве попадал в подъезд, а на рассвете выходил из него, — все знают, какую тяжесть в сердце п р он ес я по этим сорока ступеням чужого подъезда и какую тяжесть вы­ нес на воздух .

«Ничего, ничего, — сказал я сам себе, — ничего. Вон — ап­ тека, видишь? А вон — этот пидор в коричневой куртке скре­ бет тротуар. Э т о ты тоже видишь. Н у вот и успокойся. Все идет как следует. Если хочеш ь идти налево, Веничка, иди на­ лево, я тебя не принуждаю ни к чему. Если хочеш ь идти на­ право — иди направо» .

Я пошел направо, чуть покачиваясь от холода и от горя, да, от холода и от горя.

О, эта утренняя нош а в сердце! о, ил­ л ю зорн ость бедствия! о, непоправимость! Чего в ней боль­ ше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени, чего в ней больше: паралича или тош ноты? истощ ения не­ рвов или см ертной тоски где-то неподалеку от сердца? А ес­ ли всего поровну, то в этом во всем чего же все-таки больше:

столбняка или лихорадки?

«Ничего, ничего, — сказал я сам себе, — закройся от ветра и потихоньку иди. И дыши так редко, редко. Так дыши, чтобы ноги за коленки не задевали. И куда-нибудь да иди. Все равно куда. Если даже ты пойдешь налево — попадеш ь на Курский вокзал; если прямо — все равно на Курский вокзал. П оэтом у иди направо, чтобы уж наверняка туда попасть» .

О, тщета! О, эф емерность! О, самое бессильное и п о зор ­ ное время в жизни моего народа — время от рассвета до от­ крытия магазинов! Сколько лиш них седин он о вплело во всех нас, в бездомны х и тоскую щ их шатенов! Иди, Веничка, иди .

МОСКВА. ПЛОЩАДЬ КУРСКОГО ВОКЗАЛА

Н у вот, я же знал, что говорил: пойдешь направо — обяза­ тельно попадеш ь на Курский вокзал. Скучно тебе было в эти х проулках, Веничка, захотел ты суеты — вот и получай свою суету.. .

— Да брось ты, — отмахнулся я от себя, — разве суета мне твоя нужна? люди разве твои нужны? Ведь вот Искупитель даже, и даже Маме своей родной, и то говорил: «Что мне до тебя?» А уж тем более мне — что мне до эти х суетящ ихся и постылых?

Я лучше пр и слоню сь к колонне и зажмурю сь, чтобы не так тошнило.. .

— Конечно, Веничка, конечно, — кто-то пропел в высоте так тихо, так ласково-ласково, — зажмурься, чтобы не так тошнило .

О! Узнаю! Э т о опять они! Ангелы Господни! Э т о вы опять?

— Ну, конечно, мы, — и опять так ласково!. .

— А знаете что, ангелы? — спросил я, тоже ти хо-ти хо .

— Что? — ответили ангелы .

— Тяжело мне.. .

—Дам ы знаем, что тяжело, — пропели ангелы — А ты походи, легче будет, а через полчаса магазин откроется:

водка там с девяти, правда, а красненького сразу дадут.. .

— Красненького?

— Красненького, — нараспев повторили ангелы Господ­ ни .

— Холодненького?

— Холодненького, конечно.. .

О, как я стал взволнован!. .

— Вы говорите: походи, походи, легче будет. Да ведь и ходить-то не хочется... Вы же сами знаете, каково в моем со ст о ­ янии — ходить!. .

Помолчали на это ангелы. А потом опять запели:

А ты вот чего: ты зайди в ресторан вокзальный. Мо жет, там чего и есть. Там вчера вечером херес был. Не мог­ ли же выпить за вечер весь херес!. .

— Да, да, да. Я пойду. Я сейчас пойду узнаю. С п аси бо вам, ангелы .

И они так т и х о -т и х о пропели:

— Наздоровье, Веня.. .

А потом так ласково-ласково:

Не стоит.. .

— Какие они милые!.. Ну что ж... Идти так идти. И как х о р о ­ шо, что я вчера гостинцев купил, — не ехать же в Петушки без гостинцев. В Петуш ки без гостинцев никак нельзя. Э то ангелы мне напом нили о гостинцах, потому что те, для кого он и куплены, сам и напом и н аю т ангелов. Х о р о ш о, что ку­ пил... А когда ты и х вчера купил? вспомни... иди и вспоминай.. .

Я пошел через площадь — вернее, не пошел, а повлекся .

Два или три раза я останавливался — и застывал на месте, чтобы унять в себе дурноту. Ведь в человеке не одна только физическая сторона; в нем и духовная сторона есть, и есть — больше того — есть сто ро н а мистическая, сверхдуховная сторона. Так вот, я каждую минуту ждал, что меня, посреди площади, начнет тош нить со всех трех сторон. И опять оста­ навливался и застывал .

— Так когда же вчера ты купил свои гостинцы ? После охотничьей? Нет. П осле охотничьей мне было не до гостин­ цев. Между первым и вторым стаканом охотничьей? Тоже нет. Между ними была пауза в тридцать секунд, а я не сверх­ человек, чтобы в тридцать секунд что-нибудь успеть. Да сверхчеловек и свалился бы после первого стакана о х о тн и ­ чьей, так и не выпив второго... Так когда же? Боже м илости­ вый, сколько в мире тайн! Н епроницаемая завеса тайн! Д о кориандровой или между пивом и альб-де-дес.сертом?

МОСКВА. РЕСТОРАН КУРСКОГО ВОКЗАЛА

Нет, только не между пивом и альб-де-дессертом, там уж реш ительно не было никакой паузы. А вот до кориандро­ вой — это очень может быть. Скорее даже так: ор ехи я купил до кориандровой, а уж конфеты — после. А может быть и на­ оборот: выпив кориандровой, я.. .

— Сп и ртн ого ничего нет, — сказал вышибала. И оглядел меня всего, как дохлую птичку или как грязный лютик .

«Нет ничего спиртного!!!»

Я, хоть весь и сжался от отчаяния, но все-таки сумел п р о­ мямлить, что пришел вовсе не за этим. Мало ли зачем я пр и ­ шел? М ож ет быть, мой экспресс на П ерм ь по какой-то пр и ­ чине не хочет идти на Пермь, и вот я сюда пришел: съесть беф строганов и послушать Ивана Козловского или что -н и ­ будь из «Цирюльника» .

Чемоданчик я все-таки взял с соб ой и, как давеча в подъезде, прижал его к сердцу в ож идании заказа .

Нет ничего спиртного! Ц арица небесная! Ведь если ве­ рить ангелам, здесь не переводился херес. А теперь — только музыка, да и музыка-то с какими-то песьими модуляциями .

Э то ведь и в самом деле Иван Козловский поет, я сразу узнал, мерзее этого голоса нет. Все голоса у всех певцов одинаково мерзкие, но мерзкие у каждого по-своему. Я поэтом у легко их на слух различаю... Ну, конечно, Иван Козловский... «О -о-о, чаша м ои х прэ-э-эдков... О -о -о, дай мне наглядеться на тебя при свете зве-о-о-озд ночных»... Ну, конечно, Иван Козловс­ кий... «О -о-о, для чего тобой я околдо-о-ован... Не отверга-аай».. .

— Будете чего-нибудь заказывать?

— А у вас чего — только музыка?

— П очем у «только музыка»? Беф строганов есть, п и р о ­ жное. Вымя.. .

Опять подступила тош нота .

— А херес?

— А хересу нет .

— И нтересно. Вымя есть, а хересу нет!

— Очччень интересно. Да. Хересу — нет. А вымя — есть .

И меня оставили. Я, чтобы не очень тош нило, принялся рассматривать лю стру над головой.. .

Хорош ая люстра. Н о уж слиш ком тяжелая. Если она сей ­ час сорвется и упадет кому-нибудь на голову, — будет страш ­ но больно... Да нет, наверно, даже и не больно: пока она сры ­ вается и летит, ты сидиш ь и, ничего не подозревая, пьешь, например, херес. А как она до тебя долетела — тебя уже нет в живых. Тяжелая это мысль: ты сидишь, а на тебя сверху л ю ст­ ра. О чень тяжелая мысль.. .

Да нет, почему тяжелая?.. Если ты, положим, пьешь херес, если ты уже похмелился — не такая уж тяжелая эта мысль.. .

Н о если ты сидишь с перепою и еще не успел похмелиться, а хересу тебе не дают, и тут тебе еще на голову лю стра — вот это уже тяжело... О чен ь гнетущая это мысль. Мысль, которая не всякому под силу. О со б е н н о с перепою.. .

А ты бы согласился, если бы тебе предложили такое: мы тебе, мол, принесем сейчас 800 грамм хереса, а за это мы у тебя над головой отцепим лю стру и.. .

— Ну, как, надумали? Будете брать что-нибудь?

— Хересу, пожалуйста. 800 грамм .

— Да ты уж х ор ош, как видно! Сказано же тебе русским языком: н е т у нас хереса!

— Ну... я подожду... когда будет.. .

— Жди-жди... Дождешься!.. Будет тебе сейчас херес!

И опять меня оставили. Я вслед этой женщ ине посм отрел с отвращ ением. В особ ен н ости на белые чулки безо всякого шва; шов бы меня смирил, может быть, разгрузил бы душу и совесть.. .

Отчего он и все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчеркну­ то грубы в те самые мгновенья, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих? П очем у так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, ти х и боязлив, и был бы так же ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом — как х о р о ш о бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! — всеобщ ее ма­ лодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть м ес­ то подвигам. «Всеобщ ее малодушие» — да ведь это спасение от всех бед, это панацея, это предикат величайшего совер­ шенства! А что касается деятельного склада натуры.. .

— Кому здесь херес?!. .

Надо м ной — две женщ ины и один мужчина, все трое в белом. Я поднял глаза на н и х — о, сколько, должно быть, в м ои х глазах сейчас всякого безобразия и см утности — я это понял по н и м, по и х глазам, потом у что и в их глазах отра­ зилась эта смутность и это безобразие... Я весь как-то сник и растерял душу .

— Да ведь я... почти и не прошу. Н у и пусть, что хересу нет, я подожду... я так.. .

— Э т о как то есть «так»!.. Чего это вы «подождете»!. .

— Да пппочти ничего... Я ведь пр осто еду в Петушки, к любимой девушке (ха-ха! «к лю бим ой девушке»!) — гостинцев купил.. .

О н и, палачи, ждали, что я еще скажу .

— Я ведь... из Си би р и, я сирота... А пр осто чтобы не так тошнило... хереса хочу .

Зря это я опять пр о херес, зря! О н их сразу взорвал. Все трое подхватили меня под руки и через весь зал — о, боль та­ кого позора! — через весь зал провели меня и вытолкнули на воздух. Следом за м ной чемоданчик с гостинцами; тоже — вытолкнули .

О пять — на воздух. О, пустопорож ность! О, звериный оскал бытия!

МОСКВА. К ПОЕЗДУ ЧЕРЕЗ МАГАЗИН

Что было потом — от ресторана до магазина и от магази­ на до поезда — человеческий язык не повернется выразить .

Я тоже не берусь. А если за это возьмутся ангелы, — они п р о ­ сто расплачутся, а сказать от слез ничего не сумеют .

Давайте лучше так — давайте почтим м инутой молчания два эти х см ертны х часа. П о м н и, Веничка, об эти х часах. В са­ мые восторженны е, в самые искрометны е дни своей ж и з­ ни — пом н и о них. В минуты блаженства и упоени й — не за­ бывай о них. Э т о не долж но повториться. Я обращ аю сь ко всем родны м и близким, ко всем людям д оброй воли, я обра­ щ аю сь ко всем, чье сердце откры то для поэзии и сострада­ ния .

Оставьте ваши занятия. О становитесь вместе со м ной, и почтим м инутой молчания то, что невы разимо. Если есть у вас под рукой какой-нибудь завалящий гудок — нажмите на этот гудок .

Так. Я тоже останавливаюсь. Ровно минуту, мутно глядя в вокзальные часы, я стою как столб посреди площади Курско­ го вокзала. Волосы мои то развеваются на ветру, то ды бом встают, то развеваются снова. Такси обтекаю т меня со всех четы рех сторон. Лю ди — тоже, и см отрят так дико: думают, наверное, — изваять его вот так, в назидание народам древ­ ности, или не изваять?

И нарушает эту тиш ину лиш ь сиплы й ж енский бас, лью ­ щ ийся из ниоткуда .

«Внимание! В 8 часов 16 минут из четвертого тупика отправится поезд до Петушков. Остановки: Серп и Молот, Чухлинка, Реутово, Ж елезнодорожная, далее по всем пунктам, кроме Есино» .

А я продолжаю стоять .

«Повторяю! В 8 часов 16 минут из четвертого тупика от­ правится поезд до Петушков. Остановки: Серп и Молот, Чухлинка, Реутово, Ж елезнодорожная, далее по всем пунктам, кроме Есино» .

Ну, вот и все. М инута истекла, Теперь вы все, конечно, на­ брасываетесь на меня с вопросами: «Ведь ты из магазина, Ве­ ничка?»

— Да, — говорю я вам, — из магазина. — А сам продолжаю идти в направлении перрона, склонив голову влево .

— Твой чемоданчик теперь тяжелый? Да? А в сердце поет свирель? Ведь правда?

— Ну, это как сказать! — говорю я, склонив голову впра­ во. — Чемоданчик — точно, очень тяжелый. А насчет свире­ ли говорить еще рано.. .

— Так что же, Веничка, что же ты все-таки купил? Нам страш но интересно.. .

— Да ведь я пони м аю, что интересно. Сейчас, сейчас пе­ речислю: во-первых, две бутылки кубанской по два шестьде­ сят две каждая, итого пять двадцать четыре. Дальше: две чет­ вертинки р осси й ской, по руль ш естьдесят четыре, итого пять двадцать четыре плюс три двадцать восемь. Восемь руб­ лей пятьдесят две копейки. И еще какое-то красное. Сейчас, вспом ню. Да — розовое крепкое за руль тридцать семь .

— Так-так-так, — говорите вы, — а общ ий итог? Ведь все это страш но интересно.. .

Сейчас я вам скажу общ ий итог .

— О б щ и й итог девять рублей восемьдесят девять копе­ ек, — говорю я, вступив на перрон. — Н о ведь это не совсем общ ий итог. Я ведь еще купил два бутерброда, чтобы не сбле­ вать .

— Ты хотел сказать, Веничка: «чтобы не стошнило»?

— Нет. Что я сказал, то сказал. П ервую дозу я не могу без закуски, потом у что могу сблевать. А вот уж вторую и третью могу пить всухую, потом у что стош нить может и стош нит, но уже ни за что не сблю ю. И так — вплоть до девятой. А там опять понадобится бутерброд .

— Зачем? Опять стошнит?

— Да нет, стош нить-то уже ни за что не стош нит, а вот сблевать — сблюю .

Вы все, конечно, на это качаете головой.

Я даже вижу — отсюда, с м окрого перрона, — как все вы, рассеянны е по моей земле, качаете головой и беретесь иронизировать:

— Как это сложно, Веничка! как это тонко!

— Еще бы!

— Какая четкость мышления! И это — все? И это — все, что тебе нужно, чтобы быть счастливым? И больше — ниче­ го?

— Н у как, то есть, — ничего? — говорю я, входя в вагон. — Было б у меня побольш е денег, я взял бы еще пива и пару портвейнов, но ведь.. .

Тут уж вы совсем принимаетесь стонать .

— О -о -о, Веничка! О -о -о, примитив!

Ну, так что же? Пусть примитив, говорю. И на этом пере­ стаю с вами разговаривать. Пусть примитив! А на вопросы ваши я больше не отвечаю. Я лучше сяду, к сердцу прижму че­ моданчик и буду в окош ко смотреть. Вот так. Пусть п р и м и ­ тив!

А вы все пристаете:

— Ты чего, обиделся?

— Да нет, — отвечаю .

— Ты не обижайся. Мы тебе добра хотим. Только зачем ты, дурак, все к сердцу чемодан прижимаешь? П отом у что водка там, что ли?

Тут уж я совсем обижаюсь: да при чем тут водка? Я вижу, вы ни о чем не можете говорить кроме водки .

«Граждане пассажиры, наш поезд следует до станции П е ­ тушки. Остановки: Сер п и Молот, Чухлинка, Реутово, Ж елез­ нодорожная, далее по всем пунктам, кроме Есино» .

В сам ом деле, при чем тут водка? Далась вам эта водка! Да я и в ресторане, если хотите, прижимал его к сердцу, а водки там еще не было. И в подъезде, если помните, — тоже приж и­ мал, а водкой там еще и не пахло!.. Если уж вы хотите все знать, — я вам все расскажу, погодите только. Вот только п о ­ хм елю сь на Серпе и Молоте, и

МОСКВА - СЕРП И МОЛОТ

и тогда все, все расскажу. Потерпите. Ведь я-то терплю!

Ну, конечно, все они считаю т меня дурны м человеком. П о утрам и с перепою я сам о себе такого же мнения. Н о ведь нельзя же доверять м нению человека, который еще не успел похмелиться! Зато по вечерам — какие во мне бездны! — если, конечно, х о р ош о набраться за день, — какие бездны во мне по вечерам!

Н о — пусть. Пусть я дурной человек. Я вообщ е замечаю:

если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез, и усилий — он очень дурной, этот человек .

Утром плохо, а вечером хорош о — верный признак дурного человека. Вот уж если н аоборот — если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнем о­ жение — это уж точ но человек дрянь, деляга и посредствен­ ность. Гадок мне этот человек. Не знаю как вам, а мне гадок .

Конечно, бывают и такие, кому одинаково лю бо и утром, и вечером, и восходу они рады, и закату тоже рады, — так это уж пр осто мерзавцы, о н и х и говорить-то противно. Н у уж, а если кому одинаково скверно — и утром, и вечером — тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченны й подонок и мудоз­ вон. П отом у что магазины у нас работаю т до девяти, а Елисе­ евский — т о т даже до одиннадцати, и если ты не подонок, ты всегда сумеешь к вечеру подняться до чего-нибудь, до какойнибудь пустяш ной бездны.. .

Итак, что же я имею?

Я вынул из чемоданчика все, что имею, и все ощупал: от бутерброда до розового крепкого за руль тридцать семь .

Ощ упал — и вдруг затомился. Еще раз ощупал — и поблек.. .

Господь, вот Ты видишь, чем я обладаю. Н о разве э т о мне нужно? Разве по э т о м у тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали т о г о, разве нуждался бы я в э т о м ? См отри, Гос­ подь, вот: розовое крепкое за рупь тридцать семь.. .

И, весь в си н и х молниях, Господь мне ответил:

— А для чего нужны стигматы святой Терезе? О н и ведь ей тоже не нужны. Н о они ей желанны .

— Вот-вот! — отвечал я в восторге. — Вот и мне, и мне тоже — желанно мне это, но ничуть не нужно!

«Ну, раз желанно, Веничка, так и пей», — ти хо подумал я, но все медлил. Скажет мне Господь еще что-нибудь или не скажет?

Г о с п о д ь молчал .

Ну, хор ош о. Я взял четвертинку и вышел в тамбур. Так .

М ой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд,

–  –  –

КАРАЧАРОВО - ЧУХЛИНКА

А выпив, — сами видите, как долго я морщился и сдержи­ вал тошноту, сколько чертыхался и сквернословил. Не то пять минут, не то семь минут, не то целую вечность — так и метался в четырех стенах, ухватив себя за горло, и умолял Бога моего не обижать меня .

И до самого Карачарова, от Серпа и Молота до Карачаро­ ва, мой Бог не мог расслышать мою Мольбу, — выпитый ста­ кан то клубился где-то между чревом и пищеводом, то взме­ тался вверх, то снова опадал. Это было как Везувий, Пгркуланум и Помпея, как первомайский салют в столице моей стра­ ны. И я страдал и молился .

И вот только у Карачарова мой Бог расслышал и внял. Все улеглось и притихло. А уж если у меня что-нибудь притихнет и уляжется, так это бесповоротно. Будьте уверены. Я уважаю природу, было бы некрасиво возвращать природе ее дары.. .

Да .

Я кое-как пригладил волосы и вернулся в вагон. Публика посмотрела на меня почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами.. .

Мне это нравится. Мне нравится, что у народа моей стра­ ны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чув­ ство законной гордости... Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается:...глубоко спря­ танные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Де­ вальвация, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой — вот какие глаза в мире чис­ тогана.. .

Зато у моего народа — какие глаза! Они постоянно навы­ кате, но — никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого см ы сл а — но зато'какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Н ичего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной, во дни со м н е­ ний, во дни тягостны х раздумий, в годину лю бы х испытаний и бедствий — эти глаза не сморгнут. Им все божья роса.. .

М не нравится м ой народ. Я счастлив, что родился и воз­ мужал под взглядами этих глаз. П л о х о только вот что*, вдруг да он и заметили, что я сейчас там на площадке выделывал?. .

Кувыркался из угла в угол, как великий трагик Ф едор Ш аля­ пин, с рукою на горле, как будто меня что душило?

Н у да, впрочем, пусть. Если кто и видел — пусть. Может, я там что репетировал? Да... В самом деле. Может, я играл в бес­ см ертную драму «Отелло, мавр венецианский»? Играл в оди­ ночку и сразу во всех ролях? Я, например, изменил себе, сво­ им убеждениям: вернее, я стал подозревать себя в измене са­ м ом у себе и своим убеждениям; я себе нашептал про себя — о, такое нашептал! — и вот я, возлюбивш ий себя за муки, как сам ого себя, — я принялся себя душить. Схватил себя за гор­ ло и душу. Да мало ли что я там делал?

Вон — справа, у окошка — сидят двое. О дин такой тупойтупой и в телогрейке. А другой такой умны й-умны й и в ко­ веркотовом пальто. И пожалуйста — никого не стыдятся, на­ ливают и пьют. Закусывают и тут же опять наливают. Не вы­ бегают в тамбур и не заламывают рук. Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: «А! Х о р о ш о пошла, курва!» А умны йумны й выпьет и говорит: «Транс-цен-ден-тально!» И таким праздничны м голосом! Тупой-тупой закусывает и говорит «Заку-уска у нас сегодня — блеск! Закуска типа «я вас ум о­ ляю!». А умны й-умны й жует и говорит: «Да-а-а... Транс-ценден-тально!..»

Поразительно! Я вошел в вагон и сижу, страдаю от мысли, за кого меня приняли — мавра или не мавра? плохо обо мне подумали, х о р о ш о ли? А эти — пью т горячо и открыто, как венцы творения, пью т с сознанием собственн ого пр евос­ ходства над миром... «Закуска типа «я вас умоляю»!»... Я, п о х ­ меляясь утром, прячусь от неба и земли, потом у что это и н ­ тимнее всякой интимности!.. Д о работы пью — прячусь. Во время работы пью — прячусь... а эти!! «Транс-цен-ден-тально!»

М не очень вредит моя деликатность, она исковеркала мне м ою ю ность. М ое детство и отрочество... Скорее так: ско­ рее это не деликатность, а п р осто я безгранично расш ирил сф еру интим ного — и сколько раз это убило меня.. .

Вот сейчас я вам расскажу. П ом н ю, лет десять тому назад я поселился в Орехово-Зуеве. К том у времени, как я поселился, в моей комнате уже жило четверо, я стал у них пятым. Мы жили душа в душу, и ссор не было никаких. Если кто-нибудь хотел пить портвейн, он вставал и говорил: «Ребята, я хочу пить портвейн». А все говорили: «Хорош о. Пей портвейн. Мы тоже будем с тобой пить портвейн». Если кого-нибудь тяну­ ло на пиво, всех тоже тянуло на пиво .

Прекрасно. Н о вдруг я стал замечать, что эти четверо както о т с т р а н я ю т меня от себя, как-то ш е п ч у т с я, на меня глядя, как-то с м о т р я т за мной, если я куда пойду .

Странно мне было это и даже чуть тревожно... И на их ф изи­ оном иях я читал ту же озабоченность и будто даже страх... «В чем дело? — терзался я, — отчего это так?»

И вот, наступил вечер, когда я понял, в чем дело и отчего это так.

Я, помнится, в этот день даже и не вставал с постели:

я выпил пива и затосковал. П росто: лежал и тосковал .

И вижу: все четверо потихоньку'меня обсаживаю т — двое сели на стулья у изголовья, а двое в ногах. И смотрят мне в глаза, см отрят с упреком, смотрят с ож есточением людей, не могущ их постигнуть какую-то заключенную во мне тайну.. .

Не иначе, как что-то случилось.. .

— Послуш ай-ка, — сказали они, — т ы э т о б р о с ь .

— Что «брось»? — я изумился и чуть привстал .

— Брось считать, что ты выше других... что мы мелкая с о ­ шка, а ты Каин и Манфред.. .

— Да с чего вы взяли!. .

— А вот с того и взяли. Ты пиво сегодня пил?

ЧУХЛИНКА — КУСКОВО — Пил .

— М ного пил?

— М ного .

— Ну так вставай и иди .

— Да куда «иди»??

— Будто не знаешь! Получается так — мы мелкие козявки и подлецы, а ты Каин и Манфред.. .

— Позвольте, — говорю, — я этого не утверждал.. .

— Нет, утверждал. Как ты поселился к нам — ты каждый день это утверждаешь. Не словом, но делом. Даже не делом, а о т с у т с т в и е м этого дела. Ты н е г а т и в н о это утвержда­ ешь.. .

— Да какого «дела»? Каким « о т с у т с т в и е м»? — я уж от изумления совсем глаза распахнул.. .

— Да известно какого дела. Д о ветру ты не ходиш ь.— вот что. Мы сразу почувствовали: что-то неладно. С тех пор как ты поселился, мы никто ни разу не видели, чтобы ты в туалет пошел. Ну, ладно, по больш ой нужде еще ладно! Н о ведь ни разу даже по малой... даже по малой!

И все это было сказано без улыбки, тон ом до смерти о с ­ корбленны х .

— Нет, вы меня не так поняли, ребята... просто я.. .

— Нет, мы тебя правильно поняли.. .

— Да нет же, не поняли. Не могу же я, как вы: встать с п о ­ стели, сказать во всеуслышание: «Ну, ребята, я..ать пошел!»

или «Ну, ребята, я..ать пошел!» Не могу же я так.. .

— Да почему же ты не можешь! Мы — можем, а ты — не можешь! Выходит, ты лучше нас! Мы грязные животные, а ты как лилея!. .

— Да нет же... Как бы это вам объяснить.. .

— Нам нечего объяснять... нам все ясно .

— Д а вы послушайте... поймите же... в этом мире есть вещи.. .

— Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей нет.. .

И я никак не м ог их ни в чем убедить. О н и своими угрю ­ мыми взглядами пронзали мне душу... Я начал сдаваться.. .

— Ну, конечно, я тоже могу... я тоже м ог бы.. .

— Вот-вот. Значит, ты можешь, как мы. А мы, как ты, — не можем. Ты, конечно, все можешь, а мы ничего не можем. Ты М анф ред, ты Каин, а мы как плевки у тебя под ногами.. .

— Да нет, нет, — тут уж я совсем стал путаться. — В этом м ире есть вещи... есть такие сферы... нельзя же так просто:

встать и пойти. П о том у что сам оограничение, что ли?., есть такая заповеданность стыда, со времен Ивана Тургенева... и потом — клятва на Воробьевы х горах... И после этого встать и сказать: «Ну, ребята...» Как-то оскорбительно... Ведь если у кого щ епетильное сердце.. .

О н и, все четверо, глядели на меня уничтожающ е. Я пожал плечами и безнадежно затих .

— Ты это брось про Ивана Тургенева. Говори, да не загова­ ривайся. Сам и читали. А ты лучше вот что скажи: ты пиво се­ годня пил?

— Пил .

— Сколько кружек?

—Две больших и одну маленькую .

— Ну так вставай и иди. Чтобы мы все видели, что ты по­ шел. Не унижай нас и не мучь. Вставай и иди .

Ну что ж, я встал и пошел. Не для того, чтобы облегчить себя. Для того, чтобы и х облегчить. А когда вернулся, один из них мне сказал: «С такими позорными взглядами ты вечно будешь одиноким и несчастным» .

Да. И он был совершенно прав. Я знаю многие замыслы Бога, но для чего Он вложил в меня столько целомудрия, я до сих пор так и не понял. А это целомудрие — самое смеш­ ное! — это целомудрие толковалось так навыворот, что мне отказывали даже в самой элементарной воспитанности.. .

Например, в Павлово-Посаде. Меня подводят к дамам и представляют так — А вот это тот самый, знаменитый Веничка Ерофеев. Он знаменит очень многим. Но больше всего, конечно, тем зна­ менит, что за всю свою жизнь ни разу не пукнул.. .

— Как!! Ни разу!! — удивляются дамы и во все глаза меня рассматривают. — Ни ра-зу!!

Я, конечно, начинаю конфузиться. Я не могу при дамах не конфузиться.

Я говорю:

— Ну, как то есть ни разу! Иногда... все-таки.. .

— Как!! — еще больше удивляются дамы. — Ерофеев — и.. .

странно подумать!.. «Иногда все-таки!»

Я от этого окончательно теряюсь, я говорю примерно так .

— Ну... а что в этом т а к о г о, яже... это ведь —п у к н у т ь — это ведь так ноуменально... Ничего в этом феноменального нет — в том, чтоб пукнуть.. .

— Вы только подумайте! — обалдевают дамы .

А потом трезвонят по всей петушинской ветке: «Он все это делает вслух, и говорит, что это н е п л о х о он делает!

Что это он делает х о р о ш о ! »

Ну, вот видите. И так всю жизнь. Всю жизнь довлеет надо мной этот кошмар — кошмар, заключающийся в том, что по­ нимают тебя не п р е в р а т и о, нет — « п р е в р а т н о » бы еще ничего! — но именно с т р о г о н а о б о р о т, то есть совершенно по-свински, то есть а н т и н о м и ч н о .

Я многое мог бы рассказать по этому предмету, но если я буду рассказывать все — я растяну до самых Петушков. А луч­ ше я не буду рассказывать все, а только один-единственный случай, потому что он самый свежий: о том, как неделю тому назад меня сняли с бригадирского поста за «внедрение по­ рочной системы индивидуальных графиков». Все наше мос­ ковское управление сотрясается от у ж а с а, стоит им вспомнить об этих графиках. А чего же тут у ж а с н о г о, ка­ залось бы!

Да! Где это мы сейчас едем?. .

Кусково! Мы чешем без остановки через Кусково! По та­ кому случаю мне следовало бы еще раз выпить, но я лучше сначала вам расскажу,

КУСКОВО - НОВОГИРЕЕВО

а уж потом пойду и выпью .

Итак, неделю тому назад меня скинули с бригадирства, а пять недель тому назад — назначили. За четыре недели, сами понимаете, крутых перемен не введешь, да я и не вводил ни­ каких крутых перемен, а если кому показалось, что и вводил, так поперли меня все-таки не за крутые перемены .

Дело началось проще. До меня наш производственный процесс выглядел следующим образом: с утра мы садились и играли в сику, на деньги (вы умеете играть в сику?). Так. П о­ том вставали, разматывали барабан с кабелем и кабель укла­ дывали под землю. А потом — известное дело: садились, и каждый по-своему убивал свой досуг, ведь все-таки у каждого своя мечта и свой темперамент: один — вермут пил, другой, кто попроще — одеколон «Свежесть», а кто с претензией — пил коньяк в международном аэропорту Шереметьево. И ло­ жились спать .

А наутро так садились и пили вермут. Потом вставали и вчерашний кабель вытаскивали из-под земли и выбрасыва­ ли, потому что он уже весь мокрый был, конечно. А потом — что же? — потом садились играть в сику, на деньги. Так и ло­ жились спать, не доиграв .

Рано утром уже будили друг друга: «Леха! Вставай в сику играть!» «Стасик, вставай доигрывать вчерашнюю сику!»

Вставали, доигрывали в сику. А потом — ни свет, ни заря, ни «Свежести» не попив, ни вермуту, хватали барабан с кабелем и начинали его разматывать, чтоб он до завтра отмок и при­ шел в негодность. А потом — каждый за свой досуг, потому что у каждого свои идеалы. И так все сначала .

Став бригадиром, я упростил этот процесс до мыслимого предела. Теперь мы делали вот как: один день играли в сику, /фугой — пили вермут, на третий день — опять в сику, на чет­ вертый — опять вермут. А тот, кто с интеллектом, — тот и вовсе пропал в аэропорту Шереметьево: сидел и коньяк пил .

Барабан мы, конечно, и пальцем не трогали, — да если б я и предложил барабан тронуть, он и все рассмеялись бы, как боги, потом били бы меня кулаками по лицу, ну а потом ра­ зош лись бы: кто в сику играть, на деньги, кто вермут пить, а кто «Свежесть» .

И до времени все шло превосходно: мы им туда раз в ме­ сяц посылали соцобязательства, а он и нам жалованье два раза в месяц. Мы, например, пишем: по случаю предстоящего столетия обязуемся покончить с производственны м травма­ тизмом. Или так: по случаю славного столетия добьемся того, чтобы каждый ш естой обучался заочно в высшем учеб­ ном заведении. А уж какой там травматизм и заведения, если мы за сикой белого света не видим, и нас всего пятеро!

О, свобода и равенство! О, братство и иждивенчество!

О, сладость неподотчетности! О, блаженнейшее время в ж изни моего народа — время от открытия и до закрытия ма­ газинов!

О тб ро си в стыд и дальние заботы, мы жили исключитель­ но духовной жизнью. Я расш ирял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял: о со б ен н о во всем, что касается Израиля и арабов. Тут он и были в совер­ ш енном восторге — в восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских вы сот в особен н ости. А Абба Э б ан и М ош е Даян с языка у н и х не сходили. П риходят он и утром с блядок, например, и один у другого спрашивает: «Ну как?

Нинка из 13-й комнаты даян эбан?» А тот отвечает с сам одо­ вольной усмеш кою: «Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян!»

А потом (слушайте), а потом, когда они узнали, отчего умер Пуш кин, я дал им почитать «Соловьины й сад», п оэм у Александра Блока. Там в центре поэм ы, если, конечно, от­ броси ть в сто р о н у все эти благоуханные плеча и неозаренные туманы и розовые баш ни в дымны х ризах, там в центре поэмы лирический персонаж, уволенный с работы за пьянку, блядки и прогулы. Я сказал им: «Очень своевременная кни­ га, — сказал, — вы прочтете ее с больш ой пользой для себя» .

Что ж? они прочли. Н о вопреки всему, она на н и х сказалась 2 — 3178 удручающе: во всех магазинах враз пропала вея «Свежесть» .

Н епонятно почему, но сика была забыта, вермут был забыт, международный аэропорт Ш ереметьево был забыт, — и вос­ торжествовала «Свежесть», все пили только «Свежесть» .

О, беззаботность! О, птицы небесны е, не собираю щ ие в житницы! О, краше Солом она одетые полевые лилии! — О н и выпили всю «Свежесть» от станции Долгопрудная до международного аэропорта Шереметьево!

И вот тут-то меня озарило: да ты пр осто бестолочь, Ве­ ничка, ты круглый дурак; вспомни, ты читал у какого-то муд­ реца, что Господь Бог заботится только о судьбе принцев, предоставляя о судьбе народов заботиться принцам. А ведь ты бригадир и, стало быть, «маленький принц». Где же твоя забота о судьбе твои х народов? Да смотрел ли ты в души этих паразитов, в потемки душ этих паразитов? Диалектика серд­ ца эти х четверых мудаков — известна ли тебе? Если б была известна, тебе было б понятнее, что общ его у «Соловьиного сада» со «Свежестью» и почему «Соловьиный сад» не сумел ужиться ни с сикой, ни с вермутом, тогда как с ними прекрас­ но уживались и М ош е Даян и Абба Эбан!. .

И вот тогда-то я ввел свои пресловутые «индивидуальные графики», за которые меня наконец и поперли.. .

НОВОГИРЕЕВО - РЕУТОВО

Сказать ли вам, что это были за графики? Ну, это очень просто: на веленевой бумаге, черной тушыо, рисую тся две оси — одна ось горизонтальная, другая вертикальная. На го­ ризонтальной откладываются последовательно все рабочие дни истекшего месяца, а на вертикальной — количество вы­ питы х граммов, в пересчете на чисты й алкоголь. Учиты ва­ лось, конечно, только выпитое на производстве и до него, поскольку выпитое вечером — величина для всех более или менее постоянная и для серьезного исследователя не может представить интереса .

Итак, по истечении месяца рабочий подходит ко мне с отчетом: в такой-то день выпито того -то и столько-то, в дру­ гой — столько-то, et cetera. А я, черной тушыо и на веленевой бумаге, изображ аю все это красивою диаграммою.

Вот, п о ­ любуйтесь, например, это линия комсом ольца Виктора Тотошкина:

А это Алексей Блиндяев, член К П С С с 1936 года, потре­ панный старый хрен:

А вот уж это — ваш покорны й слуга, экс-бригадир м он ­ тажников П Т УСа, автор поэмы «Москва — Петушки»:

Ведь правда, интересны е линии? Даже для самого поверх­ ностн ого взгляда — интересны е? У одного — Гималаи, Ти­ роль, бакинские промыслы или даже верх кремлевской сте­ ны, которую я, впрочем, никогда не видел. У другого — пред­ рассветный бриз на реке Каме, ти хи й всплеск и бисер ф о ­ нарной ряби. У третьего — биение гордого сердца, песня о буревестнике и девятый вал. И все это — если видеть только внеш ню ю ф ор м у линии .

А тому, кто пытлив (ну вот мне, например), эти линии вы­ балтывали все, что только м ож но выболтать о человеке и о человеческом сердце: все его качества, от сексуальных до деловых, все его ущербы, деловые и сексуальные. И степень его уравновеш енности, и сп осо б н о сть к предательству, и все тайны подсознательного, если только были эти тайны .

Душу каждого мудака я теперь рассматривал со внимани­ ем, пристально и в упор. Н о не очень долго рассматривал: в один злосчастны й день у меня со стола исчезли все мои диаграммы. (Сказалось: эта старая шпала, Алексей Блипдяев, член КПСС] с 1936 года, в тот день отсылал в управление паше повое соцобязательство, где все мы клялись по случаю предстоящего столетия быть в быту такими же, как на пр ои з­ водстве, — и, сдуру ли или спьяну, он в тот же конверт вло­ жил и мои индивидуальные графики .

Я, как только заметил пропажу, выпил и схватился за го­ лову А там, в управлении, тоже — получили пакет, схвати­ лись за голову, выпили и в тот же день въехали на «москвиче»

в располож ение наш его участка. Что они обнаружили, вло­ мивш ись к нам в контору? О н и ничего не обнаружили, кро­ ме Л ехи и Стасика: Леха дремал на полу, свернувш ись клу­ бочком, а Стасик блевал. В четверть часа все было решено:

моя звезда, вспыхнувшая на четыре недели, закатилась. Рас­ пятие соверш илось — ровно через тридцать дней после Воз­ несения. О дин только месяц — от моего Тулона до моей Еле­ ны. Короче, они меня разжаловали, а на место мое назначи­ ли Алексея Блиндяева, этого дряхлого придурка, члена К П С С с 1936 года. А он, тут же после назначения, проснулся на сво­ ем полу, попроси л у н и х руль — он и ему рупь не дали. Стасик перестал блевать и тоже попросил рупь — они и ему не дали .

П опи л и красного вина, сели в свой «москвич» и уехали о б ­ ратно .

И вот — я торж ественно объявляю: до конца м ои х дней я не предприм у ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаю сь внизу, и снизу плю ю на всю вашу общ ественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лест­ ницы — по плевку. Чтобы по ней подыматься, надо быть ж и­ довскою мордою без страха и упрека, надо быть пидорасом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я — не такой .

Как бы то ни было — меня поперли. Меня, вдумчивого принца-аналитика, л ю бовно перебиравш его души свои х людей, меня — снизу — сочли ш трейкбрехером и коллабо­ раци он истом, а сверху — лоботрясом с неуравновеш енной психикой. Низы не хотели меня видеть, а верхи не могли без см еха об о мне говорить. «Верхи не могли, а низы не хотели» .

Что это предвещает, знатоки и сти н ной ф и л ософ и и и сто­ рии? Соверш енн о верно: в ближайш ий же аванс меня будут пиздить по законам добра и красоты, а ближайший аванс — послезавтра, а значит, послезавтра меня измудохают .

— Фффу!

— Кто сказал «фффу!» Э т о вы, ангелы, сказали «Фффу»?

—Д а, это мы сказали. Фффу, Веня, как ты ругаешься!!

— Да как же, посудите сами, как не ругаться! Весь этот ж и­ тейский вздор так надломил меня, что я с того самого дня не просы хаю. Я и до этого не сказать, чтоб очень просыхал, по во всяком случае я хоть запоминал, что я пыо и в какой п о с­ ледовательности, а теперь и этого не могу упомнить... У меня все полосами, все в жизни как-то полосами: то не пыо неде­ лю подряд, то пыо потом сорок дней, потом опять четыре дня не пыо, а потом опять шесть месяцев пыо без единого роздыха... Вот и теперь.. .

— Мы понимаем, мы все понимаем. Тебя оскорбили, и твое прекрасное сердце.. .

Да, да, в тот день мое сердце целых полчаса боролось с рассудком.

Как в трагедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата:

долг борется с сердечным влечением. Только у меня н аобо­ рот: сердечное влечение боролось с рассудком и долгом .

Сердце мне говорило: «Тебя обидели, тебя сравняли с гов­ ном. Поди, Веничка, и напейся. Встань и поди напейся как сука». Так говорило мое прекрасное сердце. А м ой рассудок?

О н брюзжал и упорствовал: «Ты не встанешь, Ероф еев, ты никуда не пойдешь и ни капли не выпьешь».

А сердце на это:

«Ну ладно, Веничка, ладно. М н ого пить не надо, не надо на­ пиваться как сука; а выпей четыреста грамм и завязывай» .

«Никаких грамм! — отчеканивал рассудок. — Если уж без это­ го нельзя, поди и выпей три кружки пива; а о грамм ах своих, Ерофеев, и помнить забудь». А сердце заныло: «Ну хоть двес­ ти грамм. Ну.. .

РЕУТОВО - НИКОЛЬСКОЕ

ну хоть сто пятьдесят...» И тогда рассудок: «Ну, хор ош о, Веня, — сказал, — хорош о, выпей сто пятьдесят, только нику­ да не ходи, сиди дома...»

Что же вы думаете? Я выпил сто пятьдесят и усидел дома?

Ха-ха. Я с этого дня пил по тысяче пятьсот каждый день, что­ бы усидеть дома, и все-таки не усидел. П отом у что на ш естой день размок уже настолько, что исчезла грань между рассуд­ ком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: «Поезжай, поез­ жай в Петушки! В Петушках — твое спасение и радость твоя, поезжай» .

«Петушки — это место, где не умолкают птицы ни днем ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. П е р ­ вородный грех — может, он и был — там никого не тяготит .

Там даже у тех, кто не просы хает по неделям, взгляд бездонен и ясен...»

«Там каждую пятницу, ровно в одиннадцать, на вокзаль­ ном перроне меня встречает э т а д е в у ш к а с глазами бе­ лого цвета, — белого, переходящ его в белесый, — эта лю бимейшая из потаскух, эта белобрысая дьяволица. А сегодня пятница, и меньше, чем через два часа будет ровно одиннад­ цать, и будет она, и будет вокзальный перрон, и этот белесый взгляд, в котором нет ни совести, ни стыда. Поезжайте со м ной — о, вы такое увидите!..»

«Да и что я оставил — там, откуда уехал и еду? П ару д о х ­ лых портянок и казенные брюки, плоскогубцы и рашпиль, аванс и накладные расходы, — вот что оставил! А что впере­ ди? что в Петуш ках на перроне? — а на перроне рыжие р е с­ ницы, опущ енные ниц, и колыхание ф орм, и коса от затылка до попы. А после перрона — зверобой и портвейн, блажен­ ства и корчи, восторги и судороги. Ц арица небесная, как да­ леко еще до Петушков!»

«А там, за Петуш ками, где сливаются небо и земля, и вол­ чица воет на звезды, — там совсем другое, н о то же самое:

там в ды м ны х и вш ивы х х о р о м а х, неизвестны й этой беле­ со й, распускается м ой младенец, самы й пухлы й и самы й кроткий из всех младенцев. О н знает букву «ю» и за это ждет от меня орехов. Ком у из вас в три года была знакома буква «ю»? Никому; вы и теперь-то ее толком не знаете. А вот он — знает, и никакой за это награды не ждет, кроме стакана ор е­ хов» .

«Помолитесь, ангелы, за меня. Да будет светел м ой путь, да не преткнусь о камень, да увижу город, по котор ом у столько том ился. А пока — вы уж пр ости те меня — пока п р и см о тр и те за м оим чем оданчиком, я на десять м инут от­ лучусь. М не нуж но выпить кубанской, чтобы не угасить п о ­ рыва» .

И вот — я снова встал и через половину вагона прошел на площадку .

И пил уже не так, как пил у Карачарова, нет, теперь я пил без тош ноты и без бутерброда, из горлышка, запрокинув го­ лову, как пианист, и с сознанием величия того, что еще толь­ ко начинается и чему еще предстоит быть .

НИКОЛЬСКОЕ - САЛТЫКОВСКАЯ

«Нс в радость обратятся тебе эти тринадцать глотков», — подумал я, делая тринадцатый глоток .

«Ты ведь знаешь и сам, что вторая по счету утренняя доза, если ее пить из горлышка, - - омрачает душу, пусть не надол­ го, только до третьей дозы, выпитой из стакана, — но всетаки омрачает. Тебе ли этого не знать?

Ну пусть. Пусть светел твой сегодняшний день. Пусть твое завтра будет еще светлее. Н о почему же смущ аются ангелы, чуть только ты заговоришь о радостях на петуш инском пер­ роне и после?

Что ж они думают? Что меня там никто не встретит? или по­ езд провалится под откос? или в Купавне высадят контролеры или где-нибудь у 105-го километра я задремлю от вина, и меня, сонного, удавят, как мальчика? или зарежут, как девочку? Поче­ му же ангелы смущаются и молчат? Мое завтра светло. Да. Наше завтра светлее, чем наше вчера и наше сегодня. Н о кто пору­ чится, что наше послезавтра не будет хуже нашего позавчера?»

«Вот-вот! Ты хор ош о это, Веничка, сказал. Наше завтра и так далее. О чень складно и ум но ты это сказал, ты редко гово­ ришь так складно и умно .

И вообщ е, мозгов в тебе не очень много. Тебе ли, опять же, этого не знать? См ирись, Веничка, хотя бы на том, что твоя душа вместительнее ума твоего. Да и зачем тебе ум, коли у тебя есть совесть и сверх того еще вкус? Совесть и вкус — это уже так м ного, что мозги делаются прямо излишними .

А когда ты в первый раз заметил, Веничка, что ты дурак?»

«А вот когда. Когда я услышал одноврем енно сразу два п о­ лярных упрека: и в скучности, и в легкомыслии. П отом у что если человек умен и скучен, он не опустится до легкомыслия .

А если он легкомыслен да умен — он скучным быть себе не позволит. А вот я, рохля, как-то сумел сочетать .

И сказать, почему? П отом у что я болен душ ой, но не п о ­ даю и вида. П отом у что с тех пор, как по м н ю себя, я только и делаю, что симулирую душ евное здоровье, каждый миг, и на это расходую все (все без остатка) и умственные, и ф изичес­ кие, и какие угодно силы. Вот оттого и скушен... Все, о чем вы говорите, все, что повседневно вас занимает, — мне беско­ нечно постор он не. Да. А о том, что м е н я занимает, — об этом никогда и никому не скажу ни слова. Может, из боязни прослыть егебанутым, может еще отчего, но все-таки — ни слова .

П о м н ю, еще очень давно, когда при мне заводили речь или сп ор о каком-нибудь вздоре, я говорил: «Э! И хочется это вам толковать об этом вздоре!» А мне удивлялись и говорили:

«Какой же это вздор? Если и это вздор, то что же тогда не вздор?» А я говорил: «О, не знаю, не знаю! Н о есть» .

Я не утверждаю, что мне — теперь — истина уже известна или что я вплотную к ней подошел. Вовсе нет. Н о я уже на та­ кое расстояние к ней подошел, с которого ее удобнее всего рассмотреть .

И я см отрю и вижу, и поэтом у скорбен. И я не верю, чтобы кто-нибудь еще из вас таскал в себе это горчайш ее месиво;

из чего это месиво — сказать затруднительно, да вы все рав­ но не поймете, но больше всего в нем «скорби» и «страха» .

Назовем хоть так. Вот: «скорби» и «страха» больше всего, й еще немоты. И каждый день, с утра, «мое прекрасное сердце»

источает этот настой и купается в нем до вечера. У других, я знаю, у других это случается, если кто-нибудь вдруг умрет, если самое необходи м ое существо на свете вдруг умрет. Н о у меня-то ведь это вечно! — хоть это-то поймите .

Как же не быть мне скушным и как же не пить кубанскую?

Я это право заслужил. Я знаю лучше, чем вы, что «мировая скорбь» — не фикция, пущ енная в о б о р о т стары ми литера­ торам и, потом у что я сам нош у ее в себе и знаю, что это та­ кое, и не хоч у этого скрывать. Надо привыкнуть смело, в гла­ за людям, говорить о св ои х достоинствах. Кому же, как не нам самим, знать, до какой степени мы хорош и?

К примеру: вы видели «Неутешное горе» Крамского? Ну конечно, видели. Так вот, если бы у нее, у этой оцепеневш ей княгини или бояры ни, какая-нибудь кошка уронила бы в ту минуту на пол что-нибудь такое — ну, фиал из севрского ф арф ора, — или, положим, разорвала бы в клочки какой-ни­ будь пенью ар нем ы слимой цены, — что ж она? стала бы су­ матош иться и плескать руками? Никогда бы не стала, потом у что все это для нее вздор, потом у что на день или на три, но теперь она «выше всяких пенью аров и кошек и всякого сев­ ра»!

Ну, так как же? Скуш на эта княгиня? — О н а невозм ож но скуш на и еще бы не была скушна! О н а легкомысленна? — В высш ей степени легкомысленна!

В от так и я. Теперь вы поняли, отчего я грустнее всех за­ булдыг? О тчего я легковеснее всех идиотов, но и мрачнее всякого дерьма? О тчего я и дурак, и дем он, и пустомеля ра­ зом?

Вот и прекрасно, что вы все поняли. Выпьем за пони м а­ ние — весь этот остаток кубанской, из горлышка, и немед­ ленно выпьем» .

См отрите, как это делается!. .

САЛТЫКОВСКАЯ - КУЧИНО

О статок кубанской еще вздымался совсем неподалеку от горла, и поэтому, когда мне сказали с небес:

— Зачем ты все допил, Веня? Эт о слишком много.. .

Я от удушья едва сумел им ответить:

— Во всей земле... во всей земле, от самой Москвы и до са­ мых Петуш ков — нет ничего такого, что было бы для меня слиш ком многим... И чего вам бояться за меня, небесны е ан­ гелы?

— Мы боимся,, что ты опять.. .

— Что я опять начну выражаться? О, нет, нет, я пр осто не знал, что вы постоян н о со м ной, я и раньш е не стал бы... Я с каждой м инутою все счастливей... и если теперь начну сквер­ нословить, то как-нибудь счастливо... как в сти хах у герм анс­ ких поэтов: «Я покажу вам радугу!» или «Идите к жемчугам!» и не больше того... какие вы глгупые-глупые!. .

— Нет, мы не глупые, мы просто боимся, что ты опять не доедешь.. .

— До чего не доеду?!. Д о них, до Петушков — не доеду? Д о нее не доеду? — до моей бессты жей царицы с глазами, как облака?.. Какие смеш ные вы.. .

— Нет, мы не смешные, мы боимся, что ты до него не до­ едешь, и он останется без орехов.. .

— Ну что вы, что вы! Пока я жив... что вы! В прош лую пят­ ницу — верно, в прош лую пятницу она не пустила меня к нему поехать... Я раскис, ангелы, в прош лую пятницу, я на бе­ лый ж ивот ее загляделся, круглый, как небо и земля... Н о се­ годня — доеду, если только не подохну, убитый роком... Вер­ нее — нет, сегодня я не доеду, сегодня я буду у ней, я буду до утра пастись между лилиями, а вот уж завтра!. .

— Бедный мальчик... — вздохнули ангелы .

— «Бедный мальчик»? П о чем у это «бедный»? А вы скажи­ те, ангелы, вы будете со м ной до самы х Петушков? Да? Вы не отлетите?

4\ — О нет, до сотых Петушков мы не можем... Мы отле­ тим, как только ты улыбнешься... Ты еще ни р т у сегодня не улыбнулся, как только улыбнешься в первый раз — мы отпе­ тым... и уже будем покойны за ?пебя.. .

— И там, на перроне, встретите меня, да?

—Д а, там мы тебя встретим.. .

Прелестны е существа, эти ангелы! Только почему это «бедный мальчик»? О н нисколько не бедный! Младенец, зна­ ю щ ий букву «к», как свои пять пальцев, младенец, любящ ий отца, как самого себя, — разве нуждается в жалости?

Ну, допустим, он болен был в позапрош лую пятницу, и все там были за него в тревоге... Н о ведь он тут же пошел на п о ­ правку — как только меня увидел!.. Да, да... Боже милостивый, сделай так, чтобы с ним ничего не случилось и никогда н и ­ чего не случалось!. .

Сделай так, Господь, чтобы он, если даже и упал бы с крыльца или печки, не сломал бы ни руки своей, ни ноги .

Если нож или бритва попадутся ему на глаза — пусть он ими не играет, найди ему другие игрушки, Господь. Если мать его затопит печку — он очень любит, когда его мать затопляет печку, — оттащ и его в сторону, если сможеш ь. М не больно подумать, что он обожжется... А если и заболеет, — пусть как только меня увидит, пусть сразу идет на поправку.. .

Да, да, когда я в прош лый раз приехал, мне сказали: он спит. М не сказали: он болен и лежит в жару. Я пил лим онную у его кроватки, и меня оставили с ним одного. О н и в сам ом деле был в жару, и даже ямка на щеке вся была в жару, и было диковинно, что вот у такого ничтожества еще может быть жар.. .

Я выпил три стакана л им онной, прежде чем он проснулся и посм отрел на меня и на четвертый стакан, у меня в руке.. .

Я долго тогда беседовал с ним и говорил:

— Ты... знаешь что, мальчик? ты не умирай... ты сам поду­ май (ты ведь уже рисуеш ь буквы, значит, можешь подумать сам): очень глупо умереть, зная одну только букву «к» и ниче­ го больше не зная... Ты хоть сам понимаеш ь, что это глупо?

— Понимаю, отец.., И как он это сказал! И все, что он и говорят — вечно живу­ щие ангелы и умираю щ ие дети, — все так значительно, что я слова и х пиш у длинны ми курсивами, а все, что мы гово­ рим, — м ахоньким и буковками, по то м у что это более или менее чепуха. «Понимаю, отец!».. .

— Ты еще встанешь, мальчик, и будешь снова плясать под м ою «поросячью фарандолу» — помниш ь? Когда тебе было два года, ты под нее плясал. Музыка отца и слова его же. «Там та-ки-е милые, смеш ные чер-те-нят-ки цапали-царапали-ку­ сали мне жи-во-тик... «Аты, подперш ись одной рукой, а дру­ гой платочком размахивая, прыгал, как крош ечный дурак.. .

«С фе-вра-ля до августа я хныкала и вякала, на исхо-де ав-густа ножки про-тяну-ла»... Ты любиш ь отца, мальчик?

— Очень люблю.. .

— Ну вот и не умирай... Когда ты не умрешь и поправиш ь­ ся, ты мне снова чего-нибудь спляшешь... Только, нет, мы ф а­ рандолу плясать не будем. Там есть слова, не идущие к делу.. .

«На исхо-де ав-густа ножки про-тяну-ла...» Э то не годится. Го­ раздо лучше вот что: «Раз-два-туфли-надень-ка-как-ти-бе-нестыдно-спать?»... У меня особы е причины лю бить эту гнус­ ность.. .

Я допил свой четвертый стакан и разволновался:

— Когда тебя нет, мальчик, я совсем одинок... Ты поним а­ ешь?.. ты бегал в лесу этим летом, да?.. И, наверно, помниш ь, какие там сосны?.. Вот и я, как сосна... О н а такая длиннаядлийная и одинокая-одинокая, вот и я тоже... О н а, как я, — см отрит только в небо, а что у нее под ногами — не видит и видеть не хочет... О н а такая зеленая и вечно будет зеленая, пока не рухнет. Вот и я — пока не рухну, вечно буду зеленым.. .

— Зеленым, — отозвался младенец .

— Или вот, например, одуванчик. О н все колышется и о б ­ летает от ветра, и грустно на него глядеть... Вот и я: разве я не облетаю? разве не противно глядеть, как я целыми днями все облетаю да облетаю?. .

— Противно, — п о в т о р и л з а м н о й м л а д е н е ц и б л а ж е н н о за у л ы б а л с я.. .

Вот и я теперь: вспом инаю его «Противно» и улыбаюсь, тоже блаженно. И вижу: мне издали кивают ангелы — и отле­ тают от меня, как обещали .

КУЧИНО - ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ

Н о сначала все-таки к н е й. Сначала — к н е й ! Увидеть ее на перроне, с косой от попы до затылка, и от волнения зардеться, и вспыхнуть, и напиться влежку, и пастись, пас­ тись между лилиями — ровно столько, чтобы до см ерти из­ немочь!

–  –  –

Эта девушка вовсе не девушка! Эта искусительница — не девушка, а баллада ля бемоль мажор! Эта женщина, эта рыжая стервоза — не женщ ина, а волхвование! Вы спросите: «Да где ты, Веничка, ее откопал, и откуда она взялась, эта рыжая сука?

И может ли в Петуш ках быть что-нибудь путное?»

— Может! — говорю я вам, и говорю так громко, что вздрагивают и Москва, и Петушки. — В Москве — нет, в М о с­ кве не может быть, а в Петуш ках — может! Ну так что же, что «сука»? Зато какая гармоническая сука! А если вам интересно, где и как я ее откопал, если интересно — слушайте, бесстыд­ ники, я вам все расскажу .

В Петушках, как я вам уже говорил, жасмин не отцветает и птичье пение не молкнет. Вот и в этот день, ровно двенад­ цать недель том у назад, были птички и был жасмин. А еще был день рождения непонятно у кого. И еще — была бездна всякого спиртного: не то десять бутылок, не то двенадцать, не то двадцать пять. И было все, что может пожелать человек, выпивший столько спиртного: то есть реш ительно все, от разливного пива до бутылочного. «А еще? — спросите вы. — А еще что было?»

— А еще — было два мужичка, и были три косею щ их тва­ ри, одна пьянее другой, и дым коромы слом, и ахинея. Боль­ ше как будто ничего не было .

И я разбавлял и пил, разбавлял россий скую жигулевским пивом и глядел на эти х «троих» и что-то в н и х прозревал .

Ч то им енно я прозревал в ни х, не могу сказать, а поэтом у разбавлял и пил, и чем больше я прозревал в н и х это «чтото», тем чаще разбавлял и пил, и от этого еще острее прозре­ вал .

Н о вот ответное прозрение — я только в одной из них ощутил, только в одной! О, рыжие ресницы, длиннее, чем во­ лосы на ваших головах! О, невинные бельмы! О, эта белизна, переходящ ая в белесость! О, колдовство и голубиные кры­ лья!

— Так это вы: Ерофеев? — и чуть подалась ко мне, и сом к­ нула ресницы и разомкнула.. .

— Н у конечно! Еще бы не я!

(О, глрмо! гическая! как она догадалась?) — Я одну вашу вещицу — читала. И знаете*, я бы никогда не подумала, что на полсотпе страниц мож но столько нанес­ ти околесицы. Э то выше человеческих сил!

- - Так ли уж выше! — я, польщенный, разбавил и выпил. — Если хотите, я нанесу еще больше! Еще выше нанесу!. .

Вот — с этого все началось. То есть началось беспамят­ ство: три часа провала. Ч то я пил? О чем говорил? В какой пр опорц ии разбавлял? Может, этого провала и не было бы, если б я пил, не разбавляя. Н о — как бы то ни было — я очнул­ ся часа через три, и вот в каком положении я очнулся: я сижу за столом, разбавляю и пью .

И кроме нас двоих — никого. И она — рядом, смеется надо м ною, как благодатное дитя. Я подумал: «Неслыханная!

Э т о — женщ ина, у которой до сегодняшнего дня грудь сти с­ кивали только предчувствия. Э т о — женщ ина, у которой никто до меня даже пульса не щупал. О, блаженный зуд и в душе, и повсюду!»

А она взяла — и выпила еще сто грамм. Стоя выпила, отки­ нув голову, как пианистка. А выпив, все из себя выдохнула, все, что в ней было святого, — все выдохнула. А потом изог­ нулась, как падла, и начала волнообразны е движения бедра­ ми, — и все это с такою пластикою, что я не м ог глядеть на нее без содрогания.. .

Вы, конечно, спросите, вы, бессовестны е, спросите: «Так что же, Веничка? О н а

Еще бы она н е

стн о обнял правою рукою!» Ха-ха. «Властно» и «правою ру­ кою»! — а я уже так набрался, что не только властно обнять, а хоч у потрогать ее туловище — и не могу, все пром ахиваю сь м имо туловища.. .

«Что ж! играй крутыми боками! — подумал я, разбавив и выпив. — Играй, обольстительница! Играй, Клеопатра! И г­ рай, пышнотелая блядь, истомивш ая сердце поэта! Все, что есть у меня, все, что, м о ж е т б ы т ь, есть — все швыряю се­ годня на белый алтарь Афродиты!»

Так думал я. А она — смеялась. А она — подошла к столу и выпила залпом еще сто пятьдесят, ибо она была соверш енна, а соверш енству нет предела.. .

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ - ЧЕРНОЕ

выпила и сбросила с себя что-то лишнее. «Если она сб р о ­ сит, — подумал я, — если она, следом за этим лиш ним, сб р о ­ сит и исподнее — содрогнется земля и камни возопиют» .

А она сказала: «Ну, как, Веничка, х о р ош о у меня

............... ?» А я, раздавленный желанием, ждал греха, задыхаясь .

Я сказал ей: «Ровно тридцать лет я живу на свете... но еще ни разу не видел, чтобы у кого-нибудь так х о р о ш о

Что же мне теперь? Быть ли мне вкрадчиво-нежным?

Быть ли мне пленительно-грубым? Ч ерт его знает, я никогда не пони м аю толком, в какое мгновение как обратиться с зах­ мелевшей... Д о этого — сказать ли вам? — до этого я их плохо знал, и захмелевш их, и трезвых. Я стремился за ним и м ы с­ лью, но как только устремлялся — сердце останавливалось в испуге. Помы слы — были, но не было намерений. Когда же являлись намерения — помыслы исчезали и хотя я устрем ­ лялся за ними сердцем, в испуге останавливалась мысль .

Я был противоречив. С одной стороны, мне нравилось, что у ни х есть талия, а у нас нет никакой талии, это будило во мне — как бы это назвать? «негу», что ли? — нуда, это будило во мне негу. Н о, с другой стороны, ведь он и зарезали Марата перочинны м ножиком, а Марат был неподкупен, и резать его не следовало. Э то уже убивало всякую негу. С одной стороны, мне, как Карлу Марксу, нравилась в н и х слабость, то есть, вот он и вынуждены мочиться, приседая на корточки, это мне нравилось, это наполняло меня — ну, чем это меня наполня­ ло? негой, что ли? — ну да, это наполняло меня негой. Н о, с другой стороны, ведь он и в И... из нагана стреляли! Э то снова убивало негу: приседать приседай, но зачем в И... из нагана стрелять? И было бы см еш но после этого говорить о неге.. .

Н о я отвлекся .

Итак, каким же мне быть теперь? Быть грозным или быть пленительным?

О н а сама — сама сделала за меня мой выбор, запрокинув­ ш ись и погладив меня по щеке своею лодыжкою. В этом было что-то от поощ рения и от игры, и от легкой пощ ечины .

И от воздуш ного поцелуя — тоже что-то было. И потом — эта мутная, эта сучья белизна в зрачках, белее, чем бред и седьмое небо! И как небо и земля — живот. Как только я уви­ дел его, я чуть не зарыдал от вдохновения, я весь задымился .

И вес смешалось: и розы, и лилии, и в мелких завитках — весь — влажный и содрогаю щ ийся вход в Эдем, и беспамят­ ство, и рыжие ресницы. О, всхлипывание этих недр! О, бес­ стыжие бсльмы! О, блудница с глазами, как облака! О, сладос­ тный пуп!

Все смеш алось, чтобы только начаться, чтобы каждую пятницу повторяться снова и не выходить из сердца и голо­ вы. И знаю: и сегодня будет то же, тот же хмель и то же душе­ губство.. .

Вы мне скажете: «Так ты что же, Веничка, ты думаешь, ты один у нее такой душегуб?»

А какое мне дело! А вам — тем более! Пусть даже и не вер­ на. Старость и верность накладывают на рожу морщ ины, а я не хочу, например, чтобы у нее на роже были морщ ины .

Пусть и не верна, не совсем, конечно, «пусть», но все-таки «пусть». Зато вся она соткана из неги и ароматов. Ее не лапать и не бить по ебалу — ее вдыхать надо. Я как-то попробовал сосчитать все ее сокровенны е изгибы, и не м ог сосчитать — дошел до двадцати семи и так забалдел от истомы, что выпил зубровки и бросил счет, не окончив .

Н о красивее всего у нее предплечья, конечно. В о со б е н ­ ности, когда она поводит им и и восторж енно смеется, и го­ ворит: «Эх, Ерофеев, мудила ты грешный!» О, дьяволица! Раз-, ве м ож но такую не вдыхать?

Случалось, конечно, случалось, что и она была ядовитой, но это все вздор, это все в целях сам ообороны и чего-то там такого ж енского — я в этом мало понимаю. Во всяком случае, когда я ее раскусил до конца, яду там совсем не оказалось, там была малина со сливками.

В одну из пятниц, например, когда я совсем был тепленький от зубровки, я ей сказал:

— Давай, давай всю нашу жизнь будем вместе! Я увезу тебя в Л обню, я облеку тебя в пурпур и крученый виссон, я подра­ ботаю на телеф онны х коробках, а ты будешь обонять чтонибудь — лилии, допустим, будешь обонять. Поедем!

А она — молча протянула мне шиш.

Я в истом е поднес его к своим ноздрям, вдохнул и заплакал:

— Н о почему?., почему?

О н а мне — второй шиш.

Я и его поднес, и зажмурился, и снова заплакал:

— Н о почему? - - заклинаю — ответь — почему???

Вот тогда-то и она разрыдалась, и обвисла на шее:

— Умалишенный! ты ведь сам знаешь, почему! сам — зна­ ешь, почему, угорелый!

И после того — почти каждую пятницу повторялось все то же: и эти слезы, и эти фиги. Н о сегодня — сегодня что-то реш ится, потом у что сегодняшняя пятница — тринадцатая по счету. И все ближе к Петушкам. Ц арица Небесная!. .

ЧЕРНОЕ - КУПАВНА Я заходил по тамбуру в страш ном волнении и все курил, курил.. .

— И ты говориш ь после этого, что ты одинок и непонят?

Ты, у которого с т о л ь к о в душе и с т о л ь к о за душой! Ты, у которого т а к а я есть в Петушках! И т а к о й за Петушка­ ми!.. Одинок?

— Нет, нет, уже не одинок, уже понят, уже двенадцать не­ дель как понят. Все минувшее миновалось. Вот, пом ню, когда мне стукнуло двадцать лет, — тогда я был безнадежно оди­ нок. И день рождения был уныл. Приш ел ко мне Ю р и й П ет­ рович, пришла Н ина Васильевна, принесли мне бутылку сто­ личной и банку овощ ны х голубцов, — и таким одиноким, та­ ким невозмож но одиноким показался я сам себе от эти х го­ лубцов, от этой столи чной — что, не желая плакать, запла­ кал.. .

А когда стукнуло тридцать, минувшей осенью? А когда стукнуло тридцать, — день был уныл, как день двадцатилетия .

Приш ел ко мне Боря с какой-то полоумной поэтессою, при­ шли Вадя с Лидой, Ледик с Володей. И принесли мне — что принесли? — две бутылки столичной и две банки ф арш и ро­ ванных томатов. И такое отчаяние, такая мука мной овладели от этих томатов, что хотел я заплакать — и уже не мог.. .

Значит ли это, что за десять лет я стал менее одиноким?

Нет, не значит. Тогда значит ли это, что я огрубел душ ою за десять лет? и ож есточился сердцем? Тоже — не значит. С к о ­ рее даже наоборот; но заплакать все-таки не заплакал.. .

Почему? Я, пожалуй, смогу вам это объяснить, если найду для этого какую-нибудь аналогию в мире п р е к р а с н о г о .

Допустим, так: если ти хий человек выпьет семьсот пятьдесят, он сделается буйным и радостны м. А если он добавит еще семьсот? — будет он еще буйнее и радостнее? Нет, он опять будет тих. С о стороны покажется даже, что он протрезвел .

Н о значит ли это, что он протрезвел? Ничуть не бывало: он уже пьян, как свинья, оттого и тих .

Точно так же и я: не менее одиноким я стал в эти тридцать лет, и сердцем не очерствел, — совсем наоборот. А если смотреть со стороны — конечно.. .

Нет, вот уж т е п е р ь — жить и жить! А жить совсем не скучно! Скучно было жить только Николаю Гоголю и царю Соломону. Если уж мы прожили тридцать лет, надо п о п р о бо­ вать прожить еще тридцать, да, да. «Человек смертен» — та­ ково мое мнение. Н о уж если мы родились — ничего не поде­ лаешь, надо немнож ко пожить... «Жизнь прекрасна» — тако­ во мое мнение .

Да знаете ли вы, сколько еще в мире тайн, какая пропасть неисследованного, и какой п р осто р для тех, кого влекут к себе эти тайны! Ну вот, самый пр остой пример: отчего это, если ты с вечера выпил, положим, семьсот пятьдесят, а утром не было случая похмелиться — служба и все такое — и толь­ ко далеко за полдень, промаявш ись шесть часов или семь, ты выпил, наконец, чтобы облегчить душу (ну, сколько выпил?

ну, допустим, сто пятьдесят) — отчего твоей душе не легче?

Дурнота, которая сопутствовала тебе с утра, от эти х ста пяти­ десяти сменяется дурнотой другой категории, стыдливой дурнотой, щеки делаются пунцовы ми, как у бляди, а под гла­ зами так сине, как будто накануне ты и не пил свои семьсот пятьдесят, а как будто тебя накануне, взамен этого, весь вечер лупили по морде? Почему?

Я вам скажу, почему. П о том у что человек этот стал ж ерт­ вою св о и х ш ести или семи служебных часов. Надо уметь выбрать себе работу, пл охи х работ нет. Дурн ы х пр оф есси й нет, надо уважать всякое призвание. Надо, чуть проснувш ись, немедленно чего-нибудь выпить, даже нет, вру, не «чего-ни­ будь», а и м енно того самого, что ты пил вчера, и с паузами в сорок — сорок пять минут пить и пить так, чтобы к вечеру ты выпил на двести пятьдесят больше, чем накануне. Вот тогда не будет ни дурноты, ни стыдливости, и сам ты будешь таким белолицым, как будто тебя уже полгода по морде не били .

Вот видите — сколько в природе загадок, роковы х и радо­ стных. Сколько белых пятен повсюду!

А эта пустоголовая ю ность, идущая нам на смену, как буд­ то и не замечает тайн бытия. Ей недостает размаха и ин иц иа­ тивы, и я вообщ е сом неваю сь, есть ли у н и х у всех чего-н и ­ будь в мозгах. Что может быть благороднее, например, чем экспериментировать на себе? Я в и х годы делал так: вечером в четверг выпивал одним м ахом три с половиной литра ерша - - выпивал и ложился спать, не разуваясь, с одной толь­ ко мыслью: проснусь я утром в пятницу или не проснусь?

И все-таки утром в пятницу я не просыпался. А просы пал­ ся утром в субботу, и уже не в Москве, а под насыпью желез­ ной дороги, в районе Н аро-Ф ом и нска. А потом — потом я с усилием припоминал и накапливал факты, а накопив, с о п о с­ тавлял. А сопоставив, начинал опять восстанавливать, напря­ ж ением памяти и со всепроникаю щ им анализом. А потом переходил от созерцания к абстракции, другими словами, вдумчиво опохмелялся и, наконец, узнавал, куда же все-таки девалась пятница .

Сызмальства почти, от молодых ногтей, лю бимы м сл о­ вом моим было «дерзание». И — Бог свидетель — как я д ер­ зал! Если вы так дерзнете — вас хватит кондрашка или пара­ лич. Или даже нет, если бы вы дерзали так, как я в ваши годы дерзал, вы бы в одно прекрасное утро взяли да и не п р осн у­ лись. А я — просыпался, каждое утро почти просыпался — и снова начинал дерзать .

Например, так: к восемнадцати годам или около того я за­ метил, что с первой дозы по пятую включительно я мужаю, то есть мужаю неодолимо, а вот уж начиная с ш естой КУПАВНА - 33-Й КИЛОМЕТР и включительно по девятую — размягчаюсь. Настолько раз­ мягчаюсь, что от десятой см еж аю глаза, так же неодолимо .

И что же я по наивности думал? Я думал: «Надо заставить себя волевым усилием преодолеть дремоту и выпить одиннадца­ тую дозу — тогда, может быть начнется рецидив возмужа­ ния». Н о нет, не тут-то было. Н икаких рецидивов — я п р о б о ­ вал .

Я бился над этой загадкой три года подряд, ежедневно бился, и все-таки ежедневно после десятой засыпал .

А ведь все раскры лось так просто! Оказывается, если вы уже выпили пятую, вам надо и шестую, и седьмую, и восьмую, и девятую в ы п и т ь с р а з у, о д н и м м а х о м — но вы­ пить и д е а л ь н о, то есть выпить только в воображ ении .

Другими словами, вам надо одним волевым усилием, одним м ахом — не выпить ни ш естой, ни седьмой, пи восьмой, ни девятой .

А выдержав паузу, приступить непосредственно к десятой, и точно так же, как девятую си м ф о н и ю Антонина Д вор­ жака, фактически девятую, условно называют пятой, точно так же и вы: условно назовите десятой свою шестую и будьте уверены: теперь вы будете уже беспрепятственно мужать и мужать, от самой ш естой (десятой) и до самой двадцать восьмой (тридцать второй) — то есть мужать до того преде­ ла, за которым следуют безумие и свинство .

Нет, честное слово, я презираю поколение, идущее вслед за нами. О н о внушает мне отвращ ение и ужас. Максим Горь­ кий песен о ни х не споет, нечего и думать. Д не говорю, что мы в их годы волокли с со б ою целый груз святынь. Боже упа­ си! — святынь у нас было совсем чуть-чуть, но зато сколько вещей, на которые нам было н е н а п л е в а т ь. А вот им — на все наплевать .

П очем у бы им не заняться вот чем: я в и х годы пил с боль­ ш ими антрактами; поп ью -п о п ью — перестану, по п ью -п о пью — опять перестану Я не вправе судить поэтому, одушев­ леннее ли утренняя депрессия, если делается ежедневной привычкой, то есть если с ш естнадцати лет пить каждый день по четыреста пятьдесят грамм в семь часов пополудни .

Конечно, если бы мне вернуть мои годы и начать жизнь сн а­ чала, я, конечно, попробовал бы, — но ведь о н и-т о ! о н и!. .

Да только ли это! А сколько неизвестности таят в себе другие сф еры человеческой жизни! Вот представьте себе, к примеру, один день с утра до вечера вы пьете исключительно белую водку и ничего больше; а на другой день — исклю чи­ тельно красные вина. В первый день вы к полуночи станови­ тесь как одержимый. Вы к полуночи такой пламенный, что через вас девушки могут прыгать в ночь на Ивана Купала. Вы, как костер, — сидите, а они через вас прыгают. И, ясное дело, они все-таки допрыгаются, если вы с утра до ночи пили и с­ ключительно белую водку .

А если вы с утра до ночи пили только крепленые красные вина? Да девушки через вас и прыгать не станут в ночь на Ивана Купала. Даже наоборот: сядет девушка в ночь на Ивана Купала, а вы через нее и перепрыгнуть не сумеете, не то что другое чего. Конечно, при условии, что вы с утра до вечера пили только красное!. .

Да, да! А сколько захватывающ его сулят эксперименты в узко специальны х областях! Ну, например, икота. М ой глу­ пый земляк Солоухин зовет вас в лес соленые рыжики со б и ­ рать. Да плюньте вы ему в его соленые рыжики! Давайте лучше займитесь икотой, то есть исследованием пьяной икоты в ее математическом аспекте.. .

— Помилуйте! — кричат мне со всех сторон. -- Да неуже­ ли же на свете, кроме этого, нет ничего такого, что могло бы.. .

— Вот именно: нет! — кричу я во все стороны. — Нет н и ­ чего, кроме этого! Нет ничего такого, что могло бы! Я не ду­ рак, я поним аю, есть еще на свете психиатрия, есть внегалак­ тическая астрономия, все это так!

Н о ведь все это — не наше, все это нам навязали Петр Ве­ ликий и Николай Кибальчич, а ведь наше призвание совсем не здесь, наше призвание совсем в другой стороне! В той са­ мой стороне, куда я вас приведу, если вы не станете упирать­ ся. Вы скажете: «Призвание это гнусно и ложно». А я вам ска­ жу, я вам снова повторю : «Нет лож ны х призваний, надо ува­ жать всякое призвание» .

И тьфу на вас, наконец! Лучше оставьте янкам внегалакти­ ческую астр он ом ию, а немцам — психиатрию. Пусть всякая сволота вроде испанцев идет на свою корриду глядеть, пусть подлецтафриканец стр ои т свою Асуанскую плотину, пусть строит, подлец, все равно ее ветром сдует, пусть подавится Италия своим дурацким бельканто, пусть!. .

А мы, повторяю, займемся икотой .

33-Й КИЛОМЕТР - ЭЛЕКТРОУГЛИ Для того, чтоб начать ее исследование, надо, разумеется, ее вызвать: или an sich (термин И ммануила Канта), то есть вызвать ее в себе самом, — или же вызвать ее в другом, но в собственн ы х интересах, то есть fbr sich. Термин Иммануила Канта. Лучше всего, конечно, и an sich и fbr sich, а им енно вот как: два часа подряд пейте что-нибудь крепкое: старку, или зверобой, или охотничью. Пейте больш ими стаканами, че­ рез полчаса по стакану, по возм ож ности избегая всяких заку­ сок. Если это кому-нибудь трудно, м ож но позволить себе м и­ нимум закуски, но сам ой неприхотливой: не очень свежий хлеб, кильку пряного посола, кильку пр остого посола, киль­ ку в томате .

А потом — сделайте часовой перерыв. Ничего не ешьте, ничего не пейте; расслабьте мышцы и не напрягайтесь .

И вы убедитесь сами: к исходу этого часа о н а начнется .

Когда вы икнете в первый раз, вас удивит внезапность е е начала: потом вас удивит неотвратимость второго раза, третьего раза et cetera.

Н о если вы не дурак, скорее пере­ станьте удивляться и займитесь делом: записывайте на бума­ ге, в каких интервалах ваша икота удостаивает вас быть — в секундах, конечно:

— восемь — тринадцать — семь — три — восемнадцать .

Попробуйте, конечно, отыскать здесь хоть какую-нибудь периодичность, хоть самую приблизительную, попробуйте, если вы все-таки дурак, попы тайтесь вывести какую-нибудь вздорную формулу, чтобы хоть как-то предсказать длитель­ ность следующего интервала. Пожалуйста.

Ж изнь все равно опрокинет все ваши телячьи построения:

— семнадцать — три — четыре — семнадцать — один — двадцать три — четыре — семь — семь — семь — восемнад­ цать — Говорят, вожди м ирового пролетариата, Карл Маркс и Ф ридрих Энгельс, тщательно изучили см ену общ ественны х ф ор м аци й и на этом основан ии сумели м н о г о е предви­ деть. Н о тут они были бы бессильны предвидеть хоть самое малое. Вы вступили, по собственн ой прихоти, в сф еру ф а­ тального — см иритесь и будьте терпеливы. Ж изнь посрамит и вашу элементарную, и вашу высшую математику:

— тринадцать — пятнадцать — четыре — двенадцать — четыре — пять — двадцать восемь — Не так ли в смене подъемов и падений, восторгов и бед каждого отдельного человека — нет ни малейшего намека на регулярность? Не так ли беспорядочно чередуются в жизни человечества его катастрофы? Закон — он выше всех нас .

Икота — выше всякого закона.

И как поразила вас недавно внезапность ее начала, так поразит вас ее конец, который вы, как смерть, не предскажете и не предотвратите:

— двадцать две — четырнадцать — все. И тишина .

И в этой тиш ине ваше сердце вам говорит: о н а неисследима, а мы — беспомощ ны. Мы начисто лишены всякой сво­ боды воли, мы во власти произвола, котором у нет имени и спасения от которого — тоже нет .

Мы — дрожащ ие твари, а о н а — всесильна. О н а, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред ко­ торой не хотят склонить головы одни кретины и п р оход и м ­ цы. О н непостиж им уму, а следовательно, О н есть .

Итак, будьте соверш енны, как соверш енен О тец ваш Н е­ бесный .

ЭЛЕКТРОУГЛИ - 43-Й КИЛОМЕТР Да. Больше пейте, меньше закусывайте. Э то лучшее сред­ ство от самомнения и п овер хн остного атеизма. Взгляните на икающего безбожника: он рассредоточен и темнолик, он мучается и он безобразен. Отвернитесь от него, сплюньте и взгляните на меня, когда я стану икать. Верящий в предопре­ деление и ни о каком противоборстве не помыш ляющ ий, я верю в то, что О н благ, и сам я поэтому благ и светел .

О н благ. О н ведет меня от страданий — к свету. О т М оск­ вы — к Петушкам. Через муки на Курском вокзале, через оч и ­ щение в Кучине, через грезы в Купавне — к свету и Петушкам .

D urch Leiden — Licht!

Я заходи л п о п лощ адк е в ещ е б о л ее стр аш н ом вол н ен и и .

И в с е к у р и л, и в с е к у р и л.

И т у т я р к ая м ы сл ь, как м о л н и я, п о ­ р а з и л а м о й МОЗГ:

— Что мне выпить еще, чтобы и э т о г о порыва — не уга­ сить? Что мне выпить во Имя Твое?. .

Беда! Нет у меня ничего такого, что было бы Тебя д осто й ­ но. Кубанская — это такое дерьмо! А российская — см еш но при Тебе и говорить о россий ской. И розовое крепкое за руль тридцать семь! Боже!. .

Нет, если я сегодня доберусь до Петушков — невреди­ мый, — я создам к о к т е й л ь, который м ож но было бы без стыда пить в присутствии Бога и людей. В присутствии л ю ­ дей и во имя Бога. Я назову его «Иорданские струи» или «Звезда Вифлеема». Если в Петуш ках я об этом забуду — на­ помните мне, пожалуйста .

Не смейтесь. У меня богатый опыт в создании коктейлей .

П о всей земле, от Москвы до Петушков, пью т эти к о к т е й л и до си х пор, не зная им ени автора: пью т «Ханаанский баль­ зам», пью т «Слезу комсомолки», и правильно делают, что пьют. Мы не можем ждать м илостей от природы. А чтобы взять и х у нее, надо, разумеется, знать и х точные рецепты: я, если вы хотите, дам вам эти рецепты. Слушайте .

Пить пр осто водку, даже из горлышка, — в этом нет ниче­ го, кроме томления духа и суеты. Смеш ать водку с одеколо­ ном — в этом есть известный каприз, н о нет никакого п а ф о ­ са. А вот выпить стакан «Ханаанского бальзама» — в этом есть и каприз, и идея, и паф ос, и сверх того еще м етаф изи­ ческий намек .

Какой компонент «Ханаанского бальзама» мы ценим пре­ выше всего? Ну конечно, денатурат. Н о ведь денатурат, буду­ чи только о б ъ е к т о м в д о х н о в е н и я, сам этого вдохно­ вения начисто лишен. Что же, в таком случае, мы ценим в де­ натурате превыше всего? Ну конечно: голое вкусовое ощ у­ щение. А еще превыше тот миазм, который он источает. Ч то­ бы этот миазм оттенить, нужна хоть крупица благоухания .

П о этой причине в денатурат вливают в пр опорц и и 1:2:1

бархатное пиво, лучше всего останкинское или сенатор, и очищ енную политуру .

Не буду вам напоминать, как очищ ается политура. Э т о всякий младенец знает. П очем у-то никто в России не знает, отчего умер Пушкин, а как очищ ается политура — это вся­ кий знает .

Короче, записывайте рецепт «Ханаанского бальзама» .

Ж изнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, что­ бы не ош ибиться в рецептах:

Денатурат — 100 г. Бархатное пиво — 200 г. Политура очищ енная — 100 г .

Итак, перед вами «Ханаанский бальзам» (его в п р осторе­ чье называют «чернобуркой») — жидкость в сам ом деле чер­ но-бур ого цвета, с ум еренной крепостью и стойким аром а­ том. Э т о даже не аромат, а гимн. Гимн демократической м о ­ лодежи. И м ен н о так, потом у что в выпившем этот коктейль вызревают вульгарность и темны е силы. Я сколько раз на­ блюдал!. .

А чтобы вызревание этих темны х сил хоть как-то предот­ вратить, есть два средства. Во-первы х, не пить «Ханаанский бальзам», а, во-вторы х, пить взамен его коктейль «Дух Ж ене­ вы» .

В нем, в этом «Духе Женевы», нет ни капли благородства, но есть букет. Вы спросите меня: в чем загадка этого букета?

Я вам отвечу: не знаю, в чем загадка этого букета. Тогда вы п о ­ думаете и спросите: а в чем же разгадка? А в том разгадка, что «Белую сирень», составную часть «Духа Женевы», не следует ничем заменять, ни ж асм ином, ни ш ипром, ни ландышем. «В мире ком понентов нет эквивалентов», как говорили старые алхимики, а он и -то знали, что говорили. То есть «Ландыш се­ ребристый» — это вам не «Белая сирень», даже в нравствен­ ном аспекте, не говоря уже о букетах .

«Ландыш», например, будоражит ум, тревож ит совесть, укрепляет правосознание. А «Белая сирень» — напротив того, успокаивает совесть и примиряет человека с язвами жизни.. .

У меня было так: я выпил целый флакон «Серебристого ландыша», сижу и плачу. Почем у я плачу? П отом у что маму вспом нил, то есть вспомнил и не могу забыть свою маму .

«Мама», — говорю. И плачу. А потом опять: «Мама», — говорю, и снова плачу. Другой бы, кто поглупее, так бы сидел и пла­ кал. А я? Взял флакон «Сирени» — и выпил. И что же вы дума­ ете? Слезы обсохли, дурацкий см ех одолел, а маму так даже и забыл, как звать по имени-отчеству .

И как мне см еш он поэтом у тот, кто, приготовляя «Дух Ж е­ невы», в средство от потливости ног добавляет «Ландыш се­ ребристый»! Слушайте точны й рецепт:

Белая сирень — 50 г .

Средство от потливости ног — 50 г .

П и во жигулевское — 200 г .

Лак спиртовой — 150 г .

Н о если человек не хочет зря топтать мироздание, пусть он пош лет к свиньям и «Ханаанский бальзам», и «Дух Ж ен е­ вы». А лучше пусть он сядет за стол и приготовит себе «Слезу комсомолки». Пахуч и странен этот коктейль. П очем у пахуч, вы узнаете потом. Я вначале объясню, чем он странен .

П ью щ ий пр осто водку сохраняет и здравый ум, и твердую память или, наоборот — теряет разом и то, и другое. А в слу­ чае со «Слезой комсомолки» пр осто смеш но: выпьешь ее сто грамм, этой слезы, — память твердая, а здравого ума как не бывало.

Выпьешь еще сто грамм — и сам себе удивляешься:

откуда взялось столько здравого ума? и куда девалась вся твердая память?

Даже сам рецепт «Слезы» благовонен. А от готового кок­ тейля, от его пахучести, м ож но на минуту лиш иться чувств и сознания. Я, например, — лишался .

Лаванда — 15 г .

Вербена — 15 г .

Одеколон «Лесная вода» — 30 г .

Лак для ногтей — 2 г .

Зубной эликсир — 150 г .

Лимонад — 150 г .

Приготовленную таким образом смесь надо двадцать м и­ нут помешивать веткой жимолости. Иные, правда, утвержда­ ют, что в случае необходимости можно жимолость заменить повиликой. Э т о неверно и преступно. Режьте меня вдоль и поперек — но вы меня не заставите помешивать повиликой «Слезу комсомолки», я буду помешивать ее ж имолостью .

Я просто разрываюсь на части от смеха, когда при мне поме­ шивают «Слезу» не жимолостью, а повиликой.. .

Н о о «Слезе» довольно. Теперь я предлагаю вам последнее и наилучшее. «Венец трудов, превыше всех наград», как ска­ зал поэт. Короче, я предлагаю вам коктейль «Сучий потрох», напиток, затмевающ ий все. Э т о уже не напиток — это музыка сфер. Что самое прекрасное в мире? — борьба за освобожде­ ние человечества.

А еще прекраснее вот что (записывайте):

Пиво жигулевское — 100 г .

Ш ампунь «Садко — богатый гость» — 30 г .

Резоль для очистки волос от перхоти — 70 г .

Клей БФ — 15 г .

Тормозная жидкость — 30 г .

Дезинсекталь для уничтожения мелких насекомы х — 30 г .

Все это неделю настаивается на табаке сигарны х со р ­ тов — и подается к столу.. .

М не приходили письма, кстати, в которы х досужие чита­ тели рекомендовали еще вот что: полученный таким образом настой еще откидывать на дуршлаг. То есть — на дуршлаг от­ кинуть и спать ложиться... Э то уже черт знает что такое, и все эти дополнения и поправки — от дряблости воображения, от недостатка полета мысли; вот откуда эти нелепые поправки.. .

Итак, «Сучий потрох» подан на стол. Пейте его с появлени­ ем первой звезды, большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворен­ ным, что можно подойти и целых полчаса с расстояния полу­ тора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет .

43-Й КИЛОМЕТР - ХРАПУНОВО Вы хоть что-нибудь записать успели? Н у вот, пока и д о­ вольно с вас... А в Петуш ках - - в Петуш ках я обещ аю поде­ литься с вами секретом «Иорданских струй», если доберусь живым; если милостив Бог .

А теперь давайте подумаем с вами вместе: что бы мне сей ­ час выпить? Какую комбинацию я мену создать из этой вшивоты, что осталась в моем чемоданчике? «Поцелуй тети Кла­ вы»? Пожалуй что да. Из моего чемоданчика никаких других «Поцелуев» не выжмешь, кроме «Первого поцелуя» и «Поце­ луя тети Клавы». Объяснить вам, что значит «Поцелуй»?

А «Поцелуй» значит: см еш анное в пр опорц ии попол ам -н а­ пополам лю бое красное вино с лю бою водкою. Допустим: су­ хое виноградное вино плю с перцовка или кубанская — это «Первый поцелуй». См есь самогона с 33-м портвейном — это «Поцелуй, насильно данный», или, прощ е, «Поцелуй без л ю б­ ви», или, еще прощ е, «Инесса Арманд». Да мало ли разны х «Поцелуев»! Чтобы не так тош нило от всех этих «Поцелуев», к ним надо привыкнуть с детства .

У меня в чемоданчике есть кубанская. Н о нет сухого ви­ ноградного вина. Значит, и «Первый поцелуй» исключен для меня, я могу только грезить о нем. Н о — у меня в чемоданчи­ ке есть полторы четвертинки россий ской и розовое крепкое за руль тридцать семь. А их совокупность и дает нам «Поце­ луй тети Клавы». Согласен с вами: он невзрачен по вкусовым качествам, он в высш ей степени тош нотворен, им уместнее поливать фикус, чем пить его из горлышка, — согласен, но что же делать, если нет сухого вина, если нет даже фикуса?

Приходится пить «Поцелуй тети Клавы» .

Я пошел в вагон, чтобы слить мое дерьмо в «Поцелуй» .

О, как давно я здесь не был! С тех пор, как вышел в Никольс­ ком.. .

На меня, как и в прош лы й раз, глядела десятками глаз, больш их, на все готовых, вы ползающ их из орбит, — глядела мне в глаза моя родина, выползшая из орбит, на все готовая, большая. Тогда, после ста пятидесяти грамм российской, мне нравились эти глаза. Теперь, после пятисот кубанской, я был влюблен в эти глаза, влюблен, как безумец. Я чуть покачнул­ ся, входя в вагон, — но прош ел к своей лавочке соверш енно независимо и на всякий случай чуть-чуть улыбаясь.. .

Подош ел — и остолбенел. Где моя четвертинка р о сс и й с­ кой? Та самая четвертинка, которую я у Серпа и Молота толь­ ко ополовинил? О т сам ого Серпа и М олота она стояла у че­ моданчика, в ней оставалось почти сто грамм — где же она теперь?

Я обвел глазами всех — ни один не сморгнул. Нет, я поло­ жительно влюблен и безумец. Когда отлетели ангелы? О н и ведь все-таки следили за чемоданчиком, если я отлучался, — когда они от меня отлетели? В районе Кучино? Так. Значит, у к р а л и между Кучино и 43-м километром. Пока я делился с вами восторгом моего чувства, пока посвящал вас в тайны бытия, —- меня тем временем лишали «Поцелуя тети Клавы».. .

В простоте душ евной я ни разу не заглянул в вагон все это время — прямо комедия... Н о теперь — «довольно простоты», как сказал драматург О стровски й. И — ф инита ля комедиа .

Не всякая простота — святая. И не всякая комедия — боже­ ственная... Довольно в мутной воде рыбку ловить — пора ло­ вить человеков!. .

Н о как ловить и кого ловить?. .

Черт знает, в каком жанре я доеду до Петушков... О т самой Москвы все были ф и лософ ские эссе и мемуары, все были стихотворения в прозе, как у Ивана Тургенева... Теперь начи­ нается детективная повесть...

Я заглянул внутрь чемоданчика:

все ли там на месте? Там все было на месте. Н о где же эти сто грамм? и кого ловить?. .

Я взглянул вправо: там все до си х пор сидят эти двое, тупой-тупой и умный-умный. Тупой в телогрейке уже давно закосел и спит. А умный в коверкотовом пальто сидит н ап ро­ тив тупого и будит его. И как-то по-ж иводерски будит: берет его за пуговицу и до отказа подтаскивает к себе, как бы натя­ гивая тетиву, — а потом отпускает*, и тупой-тупой в телогрей­ ке летит на прежнее место, вонзаясь в спинку лавочки, как в сердце тупая стрела Амура.. .

«Транс-цен-ден-тально»... — подумал я. — И давно это он его так?.. Нет, эти двое украсть не могли. О д и н из ни х, правда, в телогрейке, а другой не спит, — значит, оба, в принципе, могли бы украсть. Н о ведь один-то спит, а другой в коверко­ товом пальто, — значит, ни тот, ни другой украсть не могли...»

Я глянул назад — нет, там тоже нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль. Двое, правда, наталкивают на мысль, но совсем не на ту. О чень странные люди эти двое: он и она. О н и сидят по разным сторонам вагона, у проти вопо­ лож ны х окон, и явно незнакомы друг с другом. Н о при всем том — до странности похожи: он в жакетке, и она — в жакет­ ке; он в коричневом берете и при усах, и она — при усах и в коричневом берете.. .

Я протер глаза и еще раз посмотрел назад... Удивительная похож есть, и оба то и дело рассматриваю т друг дружку с и н­ тересом и гневом... Ясное дело, они не могли украсть .

А впереди? Я глянул вперед .

И впереди то же самое, странны х только двое: дедушка и внучек. Внучек на две головы длиннее дедушки и от рожде­ ния слабоумен. Дедушка — на две головы короче, по слабоу­ мен тоже. О ба глядят мне прямо в глаза и облизываются.. .

«Подозрительно», — подумал я. Отчего бы это им облизы ­ ваться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не об­ лизывается! О чень подозрительно... Я стал рассматривать их так же пристально, как они меня .

Нет, внучек — соверш енны й кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И см отрит на меня, смотрит, разинув глаза и сощ урив рот.. .

А дедушка — тот см отрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухш ими глаза­ ми, что из о б о и х эти х глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренны й к высшей мере, и на лы сой голове его мертво. И вся ф и зи о н о­ мия — в оспи нах, как расстрелянная в упор. А посередке рас­ стрелянной ф изии — распухш ий и посиневш ий нос, висит и качается, как старый удавленник.. .

«Оччччень подозрительно», — подумал я еще раз. И, при­ встав на месте, поманил и х пальцем к себе .

О б а вскочили немедленно и бросились ко мне, не пере­ ставая облизываться. «Это тоже странно, — подумал я, — они вскочили даже, по-моему, чуть раньше, чем я и х поманил».. .

Я пригласил и х сесть напротив себя .

О б а сели, в упор рассматривая м ой чемоданчик. Внучек сел как-то странно. Мы все садимся на задницу, а этот сел как-то странно: избоченясь, на левое ребро, и как бы предла­ гая одну свою ногу мне, а другую — дедушке .

— Как звать тебя, папаша, и куда ты едешь?

ХРАПУНОВО - ЕСИНО — М итричем меня звать. А это мой внучек, он тоже М итрич... Едем в О р ехово, в парк... в карусели покататься.. .

А внучек добавил:

— И-и-и-и-и.. .

Необы чен был этот звук, и чертовски обидно, что я не м о 1у его как следует передать. О н не говорил, а верещал .

И говорил не ртом, потому что рот его был вечно сощ урен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрей, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподымал пра­ вой: «И-и-и-и; как мы бы стро едем в Петушки, славные П е ­ тушки»... «И-и-и, какой пьяный дедушка, хорош ий дедушка».. .

— Тта-а-ак. Значит, говоришь, в карусели?. .

— В карусели .

— А может, все-таки, не в карусели?. .

— В карусели, — еще раз подтвердил Митрич, и все тем же приговоренны м голосом, и влага из глаз его все текла.. .

— А скажи мне, М итрич, а что ты ауг делал, пока я в тамбу­ ре был? пока я в тамбуре был погружен в свои мысли? в свои мысли о своем чувстве? к лю бим ой женщине? А? Скажи.. .

Митрич, не ш елохнувшись, весь как-то забегал .

— Я... нничего. Я пр осто хотел компоту покушать... К ом ­ поту с белым хлебом.. .

— Компоту с белым хлебом?

— Компоту. С белым хлебом .

— Прекрасно. Значит, так: я стою на площадке и весь п о ­ гружен в мысли о чувстве. А вы, между тем, ищете у меня на лавочке: нет ли тут компоту с белым хлебом?.. А не найдя компоту.. .

Дедушка — первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста... О ба пла­ кали.. .

— Я вас поним аю, да. Я все могу понять, если захочу п р о­ стить... У меня душа, как у троянского коня пузо, м н о г о е вместит. Я все прощу, если захочу понять. А я — понимаю : вы просто хотите компота и белого хлеба. Н о у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы п р осто в ы н у жд е н ы выпить хотя бы то, что вы находите, — взамен того, чего вы хотите.. .

Я их раздавил своими уликами, они закрыли лицо, оба, и покаянно раскачивались на лавке, в такт моим обвинениям .

— Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках .

О н — тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: ута­ щит, например, в аптеке флакон трой н ого одеколона, п о й ­ дет в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. О н называл это «пить на брудершафт», он был серьезно убежден, что это и есть «пить на брудершафт», он так и умер в своем заблужде­ нии... Так что же? Значит, и вы решили — на брудершафт?. .

О н и все раскачивались и плакали, а внучек — тот даже за­ моргал от горя, всеми своими подмышками.. .

— Н о — довольно слез. Я если захочу понять, то все вме­ щу. У меня не голова, а дом терпим ости. Если вы хотите, я могу угостить еще. Вы уже по пятьдесят грамм выпили — я могу налить вам еще по пятьдесят грамм.. .

В эту минуту кто-то подошел к нам сзади и сказал* .

— Я тоже хочу с вами выпить .

Все разом на него поглядели. То был черноусый, в жакет­ ке и в коричневом берете .

— И -и -и -и, — заверещал молодой Митрич, — какой дя­ денька, какой хитры й дяденька.. .

Черноусы й оборвал его, взглядом из-под усов:

— Я никакой не хитры й. Я не ворую, как некоторые. Я не ворую у незнакомы х людей предметов первой н еобходи м о­ сти. Я пришел со своей — вот.. .

И он поставил мне на лавочку бутылку столичной .

— О т м оей не откажетесь? — спросил он меня. Я потес­ нился, чтобы дать ему место .

— Нет, потом, пожалуй, и не откажусь, а пока хо ч у свое .

«Поцелуй тети Клавы» .

— Тети Клавы?

— Тети Клавы .

Мы налили себе, каждый свое. Дед и внук протянули мне свою посуду: они, оказывается, давно держали ее наготове, задолго до того, как я и х поманил. Дед вынул пустую четвер­ тинку, я сразу ее признал. А внучек — тот вынул даже целый ковш, и вынул откуда-то из-под лобка и диафрагмы.. .

Я налил им, сколько обещал, и он и улыбались .

— На брудершафт, ребятишки?

— На брудершафт .

Все пили, запрокинув головы, как пианисты... «Наш поезд на станции Еси но — не останавливается. Остановки по всем пунктам — кроме Есино» .

ЕСИНО - ФРЯЗЕВО Началось шелестенье и чмоканье. Как будто тот пианист, который все пил, — теперь уже все выпил и, утонув в волосах, заиграл этюд Ф еренца Листа «Шум леса», до диез минор .

Первым заговорил черноусый в жакетке.

И почему-то об­ ращался единственно только ко мне:

— Я прочитал у Ивана Бунина, что рыжие люди, если вы­ пьют, — обязательно покраснеют.. .

— Ну так что же?

— Как, то есть, «что же» ? А Куприн и М аксим Горький — такте вообщ е не просыпались!. .

— Прекрасно. Ну, а дальше?

— Как, то есть «ну, а дальше»? Последние предсмертные слова Антона Чехова какие были? О н сказал: «Ихь штербе», то есть «я умираю». А потом добавил: «Налейте мне ш ампанс­ кого». И уж тогда только — умер .

— Так-так?. .

— А Ф ри др и х Ш иллер — тот не только умереть, тот даже жить не мог без ш ампанского. О н знаете как писал? Опустит ноги в ледяную ванну, нальет ш ампанского — и пишет. П р о ­ пустит один бокал — готов целый акт трагедии. П ропустит пять бокалов — готова целая трагедия в пяти актах .

— Так-так-так... Ну, и.. .

О н кидал в меня мысли, как три ум ф атор червонцы, а я едва-едва успевал и х подбирать. «Ну, и...»

— Ну; и Николай Гоголь.. .

— Что Николай Гоголь?. .

— О н всегда, когда бывал у Аксаковых, просил ставить ему на стол особы й, розовы й бокал.. .

— И пил из розового бокала?

— Да. И пил из розового бокала .

— А что пил?

— А кто его знает!.. Ну, что м ож но пить из розового бока­ ла? Ну, конечно, водку.. .

И я, и оба Митрича с интересом за ним следили. А он, чер­ ноусый, так и смеялся, в предвкушении новы х триумфов.. .

— А М одест-то М усоргский! Бог ты мой, а М одест-то М у­ соргский! Вы знаете, как он писал свою бессм ертную оперу «Хованщина»? Э т о см ех и горе. М одест М усоргский лежит в канаве с перепою, а м им о проход и т Николай РимскийКорсаков, в смокинге и с бамбуковой тростью. О становится Николай Рим ский-Корсаков, пощ екочет М одеста своей тр о ­ стью и говорит: «Вставай! Иди умойся и садись дописывать свою бож ественную оперу «Хованщина»!»

И вот он и сидят — Николай Рим ский-Корсаков в креслах сидит, закинув ногу за ногу, с цилиндром на отлете. А напро­ тив пего — М одест М усоргский, весь том ны й, весь н ебр и ­ тый — пригнувш ись на лавочке, потеет и пишет ноты. М о ­ дест на лавочке похмелиться хочет: что ему ноты! А Николай Рим ский-Корсаков с цилиндром на отлете похмелиться не дает.. .

Н о уж как только затворяется дверь за Рим ским -Корсако­ вым — бросает М одест свою бессм ертную оперу «Хованщ и­ на» и — бух! в канаву А потом встанет — и опять похмелять­ ся, и опять — бух!.. А между прочим, социал-демократы.. .

— Начитанны й, ччччерт! — в восторге прервал его ста­ рый Митрич, а молодой, от чрезмерного внимания, вобрал в себя все волосы и заиндевел.. .

— Да, да! Я очень лю блю читать! В мире столько прекрас­ ны х книг! — продолжал человек в жакетке. — Я, например, пью месяц, пью другой, а потом возьму и прочитаю какуюнибудь книжку, и так хор ош а покажется мне эта книжка, и так дурен кажусь я сам себе, что я совсем расстраиваю сь и не могу читать, бросаю книжку и начинаю пить: пью месяц, пью другой, а потом.. .

— Погоди, — тут уж я его прервал, — погоди. Так что же социал-демократы?

— Какие социал-демократы? Разве только социал-дем ок­ раты? Все ценны е люди России, все н у ж н ы е ей люди — все пили, как свиньи. А лишние, бестолковые — нет, не пили .

Евгений О н еги н в гостях у Ларины х и выпил-то всего-навсе­ го бр усн ич ной воды, и то его п о н о с пробрал.

А честные с о ­ временники О н еги н а «между лаф итом и клико» (заметьте:

«между лаф итом и клико»!) тем временем рождали «мятеж­ ную науку» и декабризм... А когда он и наконец разбудили Герцена.. .

— Как же! Разбудишь его, вашего Герцена! — рявкнул ктото с правой стороны. Мы все вздрогнули и повернулись на­ право. Э т о рявкал Амур в коверкотовом пальто. — Ему еще в Храпунове надо было выходить, этом у Герцену, а он все едет, собака. .

Все, кто м ог смеяться, — все рассмеялись: «Да оставь ты его в покое, черт, декабрист хуев!» «Уши ему потри, уши!»

«Какая разница — в Храпуново ехать или в Петушки! Может, человеку захотелось в Петушки, а ты его гониш ь в Х р ап у н о ­ во!» Все вокруг незаметно косели, незаметно и радостно ко­ сели, незаметно и безобразно... И я — вместе с ними... Я п о ­ вернулся к жакетке и черным усам:

— Ну допустим, ну разбудили он и Александра Герцена, причем же туг демократы и «Хованщина» и.. .

— А вот и притом! С этого и началось все главное — сиву­ ха началась вместо клико! разночинство началось, дебош и хованщ ина! Все эти Успенские, все эти Помяловские — они без стакана не могли написать ни строки! Я читал, я знаю!

О тчаянно пили! все честные люди России! а отчего они пили? — с отчаяния пили! пили оттого, что честны, оттого, что не в силах были облегчить участь народа! Народ зады­ хался в нищ ете и невежестве, почитайте-ка Дмитрия П и ­ сарева! О н так и пишет: «Народ не может позволить себе го­ вядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский му­ жик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не м о­ жет, потом у что на базаре ни Гоголя, ни Белинского, а одна только водка, и монопольная, и всякая, и в разлив, и на вы­ нос! О ттого он и пьет, от невежества своего пьет!»

Ну как тут не прийти в отчаяние, как не писать о мужике* как не спасать его, как от отчаяния не запить! Социал-дем ок­ рат — пишет и пьет, и пьет, как пишет. А мужик — не читает и пьет, пьет, не читая. Тогда Успенский встает — и вешается, а Помяловский ложится под лавку в трактире — и подыхает, а Гаршин встает — и с перепою бросается через перила.. .

Черноусы й уже вскочил, и снял берет, и жестикулировал, как бешеный, — все выпитое подстегивало его и ударяло в голову, все ударяло и ударяло... Декабрист в коверкотовом пальто — и тот бросил своего Герцена, подсел к нам ближе и воздел к оратору мутные, сырые глаза.. .

— И вы см отрите, что получается! М рак невежества все сгущается, и обнищ ание растет а б с о л ю т н о ! Вы Маркса читали? А б с о л ю т н о ! Другими словами, пью т все больше и больше! П р опо рц и о н ал ьн о возрастает отчаяние социалдемократа, тут уже не лафит, не клико, те еще как-то добуди­ лись Герцена! А теперь — вся мыслящая Россия, тоскуя о му­ жике, пьет не просыпаясь! Бей во все колокола, по всему Л ондону — никто в России головы не поднимет, все в блево­ тине и всем тяжело!. .

И так — до наш их времен! вплоть до наш их времен! Э тот круг, порочны й круг бытия — он душит меня за горло! И сто­ ит мне прочесть хор ош ую книжку — я никак не могу разоб­ раться, кто отчего пьет: низы, глядя вверх, или верхи, глядя вниз. И я уже-не могу, я бр осаю книжку. П ью месяц, пью дру­ гой, а потом.. .

— Стоп! — прервал его декабрист. — А разве нельзя н е п и т ь ? Взять себя в руки — и не пить? Вот тайный советник Гете, например, совсем не пил .

3— 3178 65 — Не пил? Совсем? — черноусы й даже привстал и надел берет. — Не может этого быть!

— А вот и может. Сумел человек взять себя в руки — и ни грамма н е п и л.. .

— Вы имеете в виду Иоганна ф он Гете?

— Да. Я имею в виду И оганна ф он Гете, который ни грам­ ма не пил .

— Странно... А если б Ф ридрих Ш иллер поднес бы ему?. .

бокал ш ампанского?

— Все равно бы не стал. Взял бы себя в руки — и не стал .

Сказал бы: не пью ни грамма .

Ч ерноусы й пони к и затосковал. На глазах у публики ру­ шилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящ их натяжек. «Помоги ему, Ерофеев, — шепнул я сам себе, — пом оги человеку. Ляпни какую-нибудь аллегорию или...»

— Так вы говорите: тайный советник Гете не пил ни грам­ ма? — я повернулся к декабристу. — А почему он не пил, вы знаете? Что его заставляло не пить? Все честные умы пили, а он — не пил? Почему? Вот мы сейчас едем в Петушки и поче­ му-то везде остановки, кроме Есино. П очем у бы им не оста­ новиться и в Есино? Так вот нет же, проперли без остановки .

А все потому, что в Еси н о нет пассаж иров, он и все садятся или в Храпунове, или во Фрязеве. Да. Идут от самого Есина до сам ого Храпунова или до самого Фрязева — и там садятся .

П о том у что все равно ведь поезд в Еси но прочеш ет без оста­ новки. Вот так поступал и И оганн ф он Гете, старый дурак. Ду­ маете, ему не хотелось выпить? Конечно, хотелось. Так он, чтобы сам ом у не скопытиться, вместо себя заставлял пить всех св ои х персонаж ей. Возьмите хоть «Фауста»: кто там не пьет? все пьют. Ф ауст пьет и молодеет, Зибель пьет и лезет на Фауста, М еф истоф ель только и делает, что пьет и угощ ает бурш ей и поет им «Блоху». Вы спросите: для чего это нужно было тайном у советнику Гете? Так я вам скажу: а для чего он заставил Вертера пустить себе пулю в лоб? П о том у что — есть свидетельство — он сам был на грани самоубийства, но чтоб отделаться от искушения, заставил Вертера сделать это вместо себя. Вы понимаете? О н остался жить, но к а к б ы покончил с собой. И был вполне удовлетворен. Э т о даже хуже прямого самоубийства, в этом больш е трусости и эго­ изма, и творческой низости.. .

Вот так же он и пил, как стрелялся, ваш тайный советник .

М еф истоф ель выпьет — а ему х ор ош о, старом у псу. Ф ауст добавит — а он, старый хрен, уже лыка не вяжет. С о м ною на трассе дядя Коля работал — тот тоже: сам не пьет, боится, что чуть вы п ьет— и сорвется, загудит на неделю, на месяц .

А нас — так прямо чуть не принуждал. Разливает нам, крякает за нас, блаженствует, гад, ходит, как обалделый.. .

Вот так и ваш хваленый И оганн ф он Гете! Ш иллер ему подносит, а он отказывается — еще бы! Алкоголик он был, а л к а ш он был, ваш тайны й советник И оганн ф он Гете!

И руки у него к а к б ы тряслись!. .

— Вот это да-а-а... — восторж енно разглядывали меня и декабрист, и черноусый. Стройная система была восстанов­ лена, и вместе с ней восстановилось веселье. Декабрист — ш ироким ж естом — вытащил из коверкотового пальто бу­ тылку перцовой и поставил ее у ног черноусого. Черноусы й вынул свою столичную. Все потирали руки — до странности возбужденно.. .

М не налили — больше всех. Старом у М итричу — тоже на­ лили. М олодому тоже подали стакан — он радостно прижал его к левому соску правым бедром, и из об еи х ноздрей его хлынули слезы.. .

— Итак, за здоровье тай ного советника И оганна ф он Гете?

ФРЯЗЕВО — 61-Й КИЛОМЕТР — Да. За здоровье тайного советника И оганна ф он Гете .

Я, как только выпил, почувствовал, что пьянею сверх вся­ кой меры и что все остальные — тоже.. .

— А... разреш ите вам задать один пустяш ный вопрос, — сказал черноусы й сквозь усы и сквозь бутерброд в усах: он опять обращ ался только ко мне. — Разрешите спросить: от­ чего это в глазах у вас столько грусти?.. Разве м ож н о грус­ тить, имея такие познания! М ож но подумать — вы с утра н и ­ чего не пили!

Я даже обиделся:

— Как, то есть, ничего! И разве это грусть? Э т о пр осто замутненность глаз... Я пр осто нем ного поддал.. .

— Нет, нет, эта замутненность — от грусти! Вы как Гете!

Вы всем вашим видом опровергаете одну из м о и х лемм, не­ сколько умозрительную лемму, но все же вы росш ую из опы ­ та! Вы, как Гете, все опровергаете.. .

— Да чем же я опровергаю? Своей замутненностыо?. .

— Именно! Своей замутненностыо! Вот послушайте, в чем моя заветная лемма: когда мы вечером пьем, а утром не пьем, какими мы бываем вечером и какими становимся наут­ ро? Я, например, если выпью — я весел чертовски, я подви­ жен и неистов, я места себе не нахожу, да. А наутро? — наутро я не пр осто н е в е с е л, не пр осто н е п о д в и ж е н, нет .

Я ровн о настолько же мрачнее обы чного себя, трезвого себя, насколько веселее обы чного был накануне. Если я нака­ нуне одержим был Э р о со м, то мое утреннее отвращ ение в точ н о сти равновелико вчераш ним грезам.

Что я хочу ска­ зать? а вот, смотрите:

И черноусы й изобразил на бумажке такую вот хреновину .

И объяснил: горизонтальная линия — это линия обы чной трезвости, п о в с е д н е в н а я линия. Наивысшая точка кри­ вой — м ом ент засыпания, наинизш ая — пробуждения с п о ­ хмелья.. .

— Видите! Э т о же голая зеркальность! Глупая, глупая пр и ­ рода, ни о чем она не заботится так рьяно, как о равновесии!

Не знаю, нравственна ли это забота, но она строго г е о м е т р и ч н а! Смотрите: ведь эта кривая изображает нам не один только ж изненны й тонус, нет! О н а все изображает. Вече­ ром — бесстраш ие, даже если и есть причина бояться, бес­ страш ие и недооценка всех ценностей. Утром — переоценка всех эти х ценностей, переоценка, переходящ ая в страх, с о ­ верш енно беспричинны й .

Если с вечера, спьяна природа нам «передала», то наутро она столько же и недодаст, с математической точностью .

Был у вас вечером порыв к идеалу — пожалуйста, с похмелья его сменяет порыв к антиидеалу, а если идеал и остается, то вызывает антипорыв. Вот вам в двух словах моя заветная лемма... О н а — всеобща и к каждому применима. А у вас — все не как у людей, все, как у Гете!. .

Я рассмеялся: «Почему ж она все-таки лемма, если она всеобща?..»

И декабрист — тоже рассмеялся: «Коли она всеобща, то почему же лемма?..»

— А потому и лемма! П отом у что в расчет не принимает бабу! Человека в чистом виде лемма принимает, а бабу — не принимает! С появлением бабы нарушается всякая зеркаль­ ность. Если б баба не была бабой, лемма не была бы леммой .

Лемма всеобща, пока нет бабы. Баба есть — и леммы уже нет.. .

В особенн ости — если баба плохая, а лемма хорошая.. .

Враз заговорили все. «Да что такое вообщ е лемма?» «И что такое — плохая баба?» «Плохих баб нет, только леммы одни бывают плохие...»

— У меня, например, — сказал декабрист, — у меня трид­ цать баб, и одна чище другой, хоть и усов у меня нет. А у вас, допустим, усы и одна хорош ая баба. Все-таки, я считаю: трид­ цать самы х п л охи х баб лучше, чем одна, хоть и самая х о р о ­ шая.. .

— Причем тут усы! Разговор о бабе идет, а не об усах!

— И об усах! Не было бы усов — не было б и разговора.. .

— Черт знает, что вы городите!.. Все-таки, я думаю: одна хорош ая стоит всех ваших. Как вы на это смотрите?.. — чер­ ноусы й опять поворотился ко мне. — С научной точки зре­ ния, как вы на это смотрите?. .

Я сказал:

— С научной, конечно, стоит. В Петуш ках, например, тридцать посудин меняю т на полную бутылку зверобоя, и если ты принесеш ь, допустим.. .

«Как! Тридцать на одну! П очем у так много!» — галдеж во­ зобновился .

— Да иначе кто ж вам обменяет! Тридцать на двенад­ цать — это 3.60. А зверобой стоит 2.62. Э т о и дети знают. О т ­ чего Пуш кин умер, они еще не знают, а это — уже знают. А все-таки никакой сдачи. 3.60, конечно, х ор ош о, это лучше, чем 2.62, но все-таки сдачи не берешь, потом у что за витри­ ной стоит хорош ая баба, а хор ош ую бабу надо уважить.. .

— Да чем же она хорош а, эта баба за витриной?

— Да тем и хорош а, что плохая вообщ е бы посуду у вас не взяла. А хорош ая баба — берет у вас плохую посуду, а взамен дает хорош ую. И поэтом у надо уважить... Для чего вообщ е на свете баба?

Все значительно помолчали. Каждый подумал свое, или все подумали одно и то же, не знаю .

— А для того, чтоб уважить. Что говорил Максим Горький на острове Капри? «Мерило всякой цивилизации — сп о со б отнош ения к женщине». Вот и я: прихож у я в петушинекий магазин, у меня с со бой тридцать пустых посудин. Я говорю:

«Хозяюшка!» — голосом таким пропитым и печальным гово­ рю: «Хозяюшка! Зверобою мне, будьте д об р ы...« И ведь знаю, что чуть ли не рупь передаю: 3.60 минус 2.62. Жалко. А она на меня смотрит: давать ему, гаду, сдачи или не давать? А я на нее смотрю : даст она мне, гадина, сдачи или не даст? Вернее, нет, я в это мгновение см отр ю не на нее, я см отрю сквозь нее и вдаль. И что же встает перед моим бессмы сленны м взором?

О стр ов Капри встает. Растут агавы и тамаринды, а под ними сидит Максим Горький, из-под белых брю к — волосатые ноги. И пальцем мне грозит: «Не бери сдачи! Не бери сдачи!»

Я ему моргаю: мол, жрать будет нечего. «Ну, хорош о, я выпью, а чем я зажирать буду?»

А он: «Ничего, Веня, потерпиш ь. А коли хочеш ь жрать — так не пей». Так и ухожу, без всякой сдачи. Сержусь, конечно;

думаю: «Мерило!» «Цивилизации!» «Эх, Максим Горький, Мак­ сим же ты Горький, сдуру или спьяну ты см орозил такое на своем Капри? Тебе хор о ш о — ты там будешь жрать свои ага­ вы, а мне чего жрать?..»

Публика — смеялась. А внучек верещал: «И -и-и-и, какие агавы, какие хор ош и е капри...»

— А плохая баба? — сказал декабрист. — Разве не нужна бывает и плохая баба?

— Конечно! Конечно, нужна, — отвечал я ему. — Х о р о ш е ­ му человеку плохая баба иногда прямо необходим а бывает .

Вот я, например, двенадцать недель том у назад: я был во гро­ бе, я уж четыре года лежал во гробе, так что уже и смердеть перестал. А ей говорят: «Вот — он во гробе. И воскреси, если сможешь». А она подошла ко гробу — вы бы видели, как она подошла!

— Знаем! — сказал декабрист. — «Идет, как пишет. А п и ­ шет, как Лева. А Лева пишет хуево» .

— Вот-вот! Подош ла ко гробу и говорит: «Талифа куми» .

Э т о значит в переводе с древнежидовского: «Тебе говорю — встань и ходи». И что ж вы думаете? Встал — и пошел. И вот уж три месяца хож у замутненный.. .

— Зам утненность — от грусти, — повторил черноусы й в беретке. — А грусть — от бабы .

— Зам утненность — оттого, что поддал, — перебил его декабрист .

— Да причем тут «поддал»? А «поддал»-то почему? П отом у что, допустим, человек грустит и едет к бабе. Нельзя же ехать к бабе и не пить! — плохая, значит, баба! Да если даже и пло­ хая — все равно надо выпить. Н аоборот, чем хуже баба, тем лучше надо поддать!. .

— Ч естное слово! — вскричал декабрист. — Как хорош о, что все мы такие развитые! У нас тут прямо как у Тургенева:

все сидят и спорят про любовь... Давайте и я вам что-нибудь расскажу — про исключительную любовь и про то, как быва­ ю т необходимы плохие бабы!.. Давайте, как у Тургенева!

Пусть каждый чего-нибудь да расскажет.. .

«Давайте!» «Давайте, как у Тургенева!» Даже старый М итрич — и тот сказал: «Давайте!..»

61-Й КИЛОМЕТР - 65-Й КИЛОМЕТР

Первым начал рассказывать декабрист:

— О дин приятель был у меня, я его никогда не забуду. О н и всегда-то был какой-то одержимый, а тут не иначе как бес в него вошел. О н помешался — знаете, на ком? На Ольге Эрдели, прославленной советской арфистке. М ож ет быть, Вера Дулова тоже прославленная арфистка. Н о о н помешался и м енно на Эрдели. И ни разу-то он ее в ж изни не видел, а только слышал п о радио, как она бренчит на арфе, — а вот поди ж ты, помешался.. .

Помеш ался и лежит. Не работает, не учится, не курит, не пьет, с постели не встает, девушек не л ю бит и в окош ко не высовывается... Подай ему Ольгу Эрдели, и весь тут сказ. Н а­ слажусь, мол, арф исткой Ольгой Эрдели и только тогда — воскресюсь: встану с постели, буду работать и учиться, буду пить и курить и высунусь в окош ко.

Мы ему говорим:

— Н у зачем тебе им енно Эрдели? Возьми хоть Веру Дуло­ ву взамен Эрдели. Вера Дулова играет прекрасно!

А он:

— Подавитесь вы своей Верой Дуловой! В гробу я видел вашу Веру Дулову! Я с вашей Верой Дуловой и срать рядом не сяду!

Ну, видим, малый совсем выкипает. Дня через три опять мы к нему подходим .

— Н у как, все Ольгой Эрдели бредишь? Мы нашли лекар­ ство: хочеш ь, мы завтра тебе приволокем Веру Дулову?

— Конечно, — отвечает, — если вы хотите, чтоб я ее, вашу Веру Дулову, удавил, струною от арфы, — тогда, пожалуйста, волоките. Я ее удавлю .

Ну что делать? Малый совсем вымирает, надо его спасать .

Пошел я к Ольге Эрдели, хотел объяснить, в чем дело, да так и не решился. Хотел даже и к Вере Дуловой — да нет, думаю, удавит он ее, как незабудку. И иду я по Москве вечером, и гру­ стно мне: они там на арф ах сидят и играют, толстею т и пух­ нут на арф ах, а от малого остались руины и пепел .

А тут мне встречается бабонька, не то чтоб очень старая, но уже пьяная-пьяная. «Рррупь мне дай, — говорит. — Дай мне рррупь!» И тут-то меня осенило. Я дал ей рупь и все ей объяснил: она, эта мандавошечка, оказалась понятливее Э р ­ дели, а для пущей убедительности я заставил ее взять с собой балалайку.. .

И вот — я поволок ее к моему приятелю. Вошли: он все ле­ жит и тоскует. Я ему сначала кинул балалайку, прямо с п о р о ­ га. А потом — швырнул ему в лицо эту Ольгу, я этой Ольгой в него запустил!.. «Вот она — Эрдели! Не веришь — спроси!»

И наутро см отрю : отворилось окош ко, он в него высунул­ ся и потихоньку закурил. П отом — потихоньку заработал, за­ учился, запил... И стал человек как человек. Вот видите!. .

«Да где же тут лю бовь и где Тургенев?» — заговорили мы, почти не дав окончить. — «Нет, ты давай про любовь! Ты чи­ тал Ивана Тургенева?» «Ну, коли читал, так и расскажи!» «Про первую любовь расскажи, про Зиночку, пр о вуаль, и как тебе хлы стом по роже съездили — вот п р и м ер н о все это и расска­ жи...»

— Конечно, — прибавил я, — у Ивана Тургенева все это нем нож ко не так, у него все собираю тся к камину, в цилинд­ рах, и держат жабо на отлете... Ну, да ладно, у нас и без камина есть чем согреться. А жабо — что нам жабо! Мы уже и без ж або — лыка не вяжем.. .

— Конечно! Конечно!

— Если лю бить по-тургеневски, это значит: суметь п о ­ жертвовать всем ради избранного создания! суметь сделать то, что невозмож но сделать, не любя по-тургеневски! Вот ты, напри м ер (мы незаметно переходили на «ты»). Вот ты, де­ кабрист, ты см ог бы у этого приятеля, про которого расска­ зывал, — см ог бы палец у него откусить? ради л ю бим ой ж ен­ щины?

— Н у зачем палец?., при чем тут палец? — застонал декаб­ рист .

— Нет, нет, слушай. А ты мог бы: ночью, тихонько войти в парткабинет, снять штаны и выпить целый флакон чернил, а потом поставить флакон на место, надеть штаны и тихонько вернуться домой? ради лю бим ой женщины? см ог бы?. .

— Боже мой! Нет, не см ог бы .

— Ну вот то-то.. .

— А я бы смог! — проговорил вдруг дедушка Митрич. Так неож иданно, что все снова заерзали и запотирали руки. — А я бы см ог чего-нибудь рассказать.. .

— Ты? Р а с с к а з а т ь ? Да ты, наверное, и не читал совсем Ивана Тургенева!. .

— Н у и пусть, что не читал... М ой внучек зато все читал.. .

— Ну, ладно! ладно! внучек потом расскажет! внучку п о ­ том слово дадим! Давай, папаша, валяй, рассказывай про л ю ­ бовь!. .

«Представляю, — подумал я, -г- что это будет за чушь! что за несусветная чушь!» И я вдруг снова припом нил свою п о ­ хвальбу в день знакомства с м оей Царицей: «Еще выше нане­ су околесицы! Н анесу еще выше!» Что ж, пусть рассказывает, этот слезящийся Митрич. Надо чтить, повторяю, потемки чу­ ж ой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна — все равно: см отри и чти, см отри и не плюй.. .

Дедушка начал рассказывать:

65-Й КИЛОМЕТР - ПАВЛОВО-ПОСАД — Председатель у нас был... Л оэн гри н его звали, строгий такой... и весь в чирьях... и каждый вечер на м отор н ой лодке катался. Сядет в лодку и по речке плывет... плывет и чирья из себя выдавливает.. .

Из глаз рассказчика вытекала влага, и он был взволнован:

— А покатается он на лодке... придет к себе в правление, ляжет на пол... и тут уже к нему не подступись — молчит и молчит. А если скажешь ему слово поперек — отвернется он в угол и заплачет... стоит и плачет, и пысает на пол, как м а­ ленький.. .

Дедушка вдруг умолк. Губы его искривились, си н и й н о с его вспыхнул и погас. О н плакал! Плакал, как ж енщ ина, охва­ тив руками голову, плечи его так и ходили ходуном, так и х о ­ дили, как волны.. .

— Ну и все, что ли, Митрич?. .

— И все, — отвечал он сквозь слезы .

Вагон содрогнулся от хохота. Все смеялись, безобразно и радостно. А внучек даже весь задергался, снизу вверх, чтобы слева направо не прыснуть себе в щиколку.

Черноусы й сер ­ дился:

— Да где же тут Тургенев? Мы же договорились: как у Ива­ на Тургенева! А тут черт знает что такое! Какой то весь в чи­ рьях! да еще вдобавок «пысает»!

— Да ведь он, наверно, кинокартину пересказывал! — брякнул кто-то со стороны. — Кинокартину «Председатель»!

— Какая там, к черту, кинокартина!. .

А я сидел и понимал старого Митрича, понимал его слезы:

ему п р осто все и всех было жалко: жалко председателя, за то, что ему дали такую позор ную кличку, и стенку, которую он обмочил, и лодку, и чирьи — все жалко... Первая любовь или последняя жалость — какая разница? Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства О н нам не запове­ довал. Ж алость и лю бовь к миру — едины. Лю бовь ко всякой персти, ко всякому чреву. И ко плоду всякого чрева — жа­ лость .

— Давай, папаша, — сказал я ему, — давай я угощ у тебя, ты заслужил! ты х о р ош о рассказал про любовь!. .

— И все, и все давайте выпьем! За орловского дворянина Ивана Тургенева, гражданина прекрасной Франции!

— Давайте! За орловского дворянина!. .

Сн ова началось то же бульканье и тот же звон, потом опять шелестенье и чмоканье. Этю д до диез м инор, со чи н е­ ние Ф еренца Листа, исполнялся на бис.. .

Никто сразу и не заметил, как у входа в наше «купе» (назо­ вем его «купе») выросла фигура женщ ины в коричневом бе­ рете, в жакетке и с черны ми усиками. О н а вся была пьяна, снизу доверху, и берет у нее разъезжался.. .

— Я тоже хочу Тургенева и выпить, — проговорила она всею утробою.. .

Замешательство длилось не больше двух мгновений .

— Аппетитная пр иходит во время еды, — съязвил декаб­ рист. Все засмеялись .

— Чего тут смеяться, — сказал дедушка. — Баба как баба, хорош ая, мягонькая.. .

— Таких х о р о ш и х баб, — м рачно отозвался черноусы й и снял берет, — таких х о р о ш и х баб надо в Крым отправлять, чтоб и х там волки-медведи кушали.. .

— Н у почему, почему! — я запротестовал и засуетился. — Пусть сядет! Пусть чего-нибудь да расскажет! «Читали Турге­ нева, читали Максима Горького, а толку с вас!..» — Я потес­ нился. Я усадил ее и налил ей полстакана «тети Клавы» .

О н а выпила и, вместо благодарности, приподняла с голо­ вы свой берет. «Вот это — видите?» И показала всем свой шрам повыше уха. А потом торж ественно помолчала — и снова протянула мне стакан: «Плесни еще, молодой человек, а не то упаду в обморок» .

Я налил ей еще полстакана .

ПАВЛОВО-ПОСАД - НАЗАРЬЕВО

О н а и это выпила, и снова как то машинально. А выпив, настежь растворила свой рот и всем показала: «Видите — че­ ты рех зубов не хватает?» «Да где же зубы то эти?» «А кто и х знает, где они. Я женщ ина грамотная, а вот хож у без зубов .

О н мне и х выбил за Пушкина. А я слышу — у вас тут такой ли­ тературный разговор, дай, думаю, и я к ним присяду, выпью и заодно расскажу, как мне за Пушкина разбили голову и выби­ ли четыре передних зуба...»

И она принялась рассказывать, и чудовищен был стиль ее рассказа.. .

— Все с Пушкина и началось. К нам прислали комсорга Евтюшкина, он все щипался и читал стихи, а раз как то ухва­ тил меня за икры и спрашивает: «Мой чудный взгляд тебя т о ­ мил?» Я говорю: «Ну, допустим, томил...» А он опять за икры:

«В душе м ой голос раздавался?» А я визжу и говорю: «Ну, ко­ нечно, раздавался». Тут он схватил меня в охапку и куда-то поволок. А когда уже выволок — я ходила все дни сама не своя, все твердила: «Пушкин-Евтюшкин-томил-раздавался» .

«Раздавался-томил-Евтюш кин-Пуш кин». А потом опять:

«Пушкин-Евтюшкин».. .

— Ты ближе к делу, ближе к передним зубам, — оборвал ее черноусый .

— Сейчас, сейчас будут и зубы! Будут вам и зубы!.. Что же дальше?.. Да, с этого дня все шло хор ош о, целы х полгода я с ним на сеновале Бога гневила, все шло хорош о! А потом этот Пуш кин опять все напортил!.. Я ведь как Ж анна д’Арк. Та тоже — нет, чтобы коров пасти и жать хлеба — так она села на лошадь и поскакала в Орлеан, на свою попу приклю чений искать. Вот так и я — как немнож ко напьюсь, так сразу к нему подступаю: «А кто за тебя детишек будет воспитывать? Пуш ­ кин, что ли?» А он огрызается: «Да каких там еще детишек?

Ведь детишек-то нет! П р и чем же тут Пушкин!» А я ему на это:

«Когда они буду!’, детишки, поздно будет Пушкина вспом и ­ нать!»

И так всякий раз — стоило мне нем ного напиться. «Кто за тебя, — говорю, — детишек?.. Пушкин, что ли?» А он — прямо весь бесится. «Уйди, Дарья, — кричит, — уйди! Перестань вы­ секать огонь из души человека!» Я его ненавидела в эти м ину­ ты, так ненавидела, что в глазах у меня голова кружилась .

А потом — все-таки ничего, опять любила, так любила, что по ночам просыпалась от этого.. .

И вот как-то однажды я уж совсем перепилась. Подлетаю я к нему и ору: «Пушкин, что ли, за тебя детишек воспитывать будет? А? Пушкин?» О н, как услышал о Пушкине, весь почер­ нел и затрясся: «Пей, напивайся, но Пушкина не трогай! дети­ шек — не трогай! П ей все, пей м ою кровь, но Господа Бога твоего не искушай!» А я в это время на больничном сидела, сотрясение м озгов и заворот кишок, а на юге в это время осень была, и я ему вот что тогда заорала: «Уходи от меня, ду­ шегуб, совсем уходи! Обойдусь! М есяцок поблядую и под п о ­ езд брошусь! А потом пойду в монасты рь и схим у приму! Ты придеш ь прощ енья ко мне просить, а я выйду во всем чер­ ном, обаятельная такая, и тебе всю морду исцарапаю, со б ­ ственны м своим кукишем! Уходи!!» А потом кричу: «Ты хоть душ у-то любиш ь во мне? Душу — любишь?» А он все трясется и чернеет: «Сердцем, — орет, — сердцем — да, сердцем л ю б­ лю твою душу, но душ ою — нет, не люблю!!»

И как-то дико, по-оперном у, рассмеялся, схватил меня, проломил мне череп и уехал во Владимир-на-Клязьме. Зачем уехал? К кому уехал? М ое недоумение разделяла вся Европа .

А бабушка моя, глухонемая, с печки мне говорит: «Вот ви­ дишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего «я»\»

Да! А через месяц он вернулся! А я в это время пьяная была в дым, я как увидела его, упала на стол, засмеялась, засучила ногами: «Ага! — закричала. — Умотал во Владимир-на-Клязь­ ме!-а кто за тебя детищек...» А он — не говоря ни слова — п о ­ дошел, выбил мне четыре передних зуба и уехал в Ростов-наДону, по путевке комсомола.. .

— Дело к обмороку, малый. Налей-ка еще чуток.. .

Все давились от смеха. Всех доконала, главное, эта глухо­ немая бабушка .

— А где же он теперь, твой Евтюшкин?. .

— А кто его знает где? Или в Си бири, или в Средней Азии .

Если он приехал в Ростов и все еще живой, значит он где-ни­ будь в Средней Азии. А если до Ростова не доехал и умер, зна­ чит в Сибири.. .

— Верно говоришь, — поддержал я ее, — В Средней Азии не умрешь, в Средней Азии м ож но прожить. Сам я там не был, а вот м ой друг Ти хонов — был. О н говорит: идешь, идешь, видишь — кишлак, а в нем кизяками печку топят, и вы­ пить ничего нет, но жратвы зато много: акыны, саксаул... Так он там и питался почти полгода: акынами и саксаулом. И ни­ чего — приехал рыхлый и глаза навыкате.. .

— А в Сибири?. .

— А в Си б и р и — нет, в Си б и р и не проживешь. В Си би р и вообщ е никто не живет, одни только негры живут. П родук­ тов им туда не завозят, выпить им нечего, не говоря уж «по­ есть». Только один раз в год им привозят из Ж итом ира выши­ тые полотенца — и негры на н и х вешаются.. .

— Да что еще за негры? — встрепенулся декабрист, чуть было задремавший. Какие в Си б и р и негры! Негры в Ш татах живут, а не в Сибири! Вы, допустим, в Си би р и были. А в Ш та­ тах вы были?. .

— Был в Штатах! И не видел там никаких негров!

— Никаких негров? В Штатах?. .

— Да! В Штатах! Н и единого негра!. .

Все как-то уже настолько одурели, и столько было тумана в каждой голове, что ни для какого недоумения уже не хвата­ ло места. Ж енщ и ну слож ной судьбы, со ш рам ом и без зу­ бов, — все разом и немедленно забыли. И сама она как-то за­ былась, и все остальные — забылись; один только ю ны й М итрич, чтоб в присутствии дамы показаться хватом, то и дело сплевывал какой-то м очой поперек затылка.. .

— Значит, вы были в Ш татах, — мямлил черноусы й, — это очень и очень чрезвычайно! Н егров там нет и никогда не было, это я допускаю... я вам верю, как родному... Н о — скажи­ те: свободы там тоже не было и нет?., свобода так и остается призраком на этом континенте скорби? скажите.. .

— Да, — отвечал я ему, — свобода так и остается призра­ ком на этом континенте скорби, и они так к этом у привыкли, что почти не замечают. Вы только подумайте! У н и х — я м н о ­ го ходил и вглядывался, — у н и х ни в одной гримасе, ни в же­ сте, ни в реплике нет ни малейшей неловкости, к которой мы так привыкли. На каждой роже изображается в минуту столько достоинства, что хватило бы всем нам на всю нашу великую семилетку. «Отчего бы это? — думал я и сворачивал с М анхеттена на 5-ю авеню и сам себе отвечал: — О т их пас­ кудного самодовольства, и больше ниотчего. Н о откуда бе­ рется самодовольство??» Я застывал посреди авеню, чтобы разрешить мысль: «В мире пропагандны х ф икций и реклам­ ны х вывертов — откуда столько самодовольства?» Я шел в Гарлем и пожимал плечами: «Откуда? Игрушки идеологов м о ­ нополий, марионетки пушечных королей — откуда у ни х та­ кой аппетит? Ж рут по пять раз на день, и очень плотно, и все с тем же бесконечны м достоинством — а разве вообщ е м о ­ жет быть аппетит у хор ош его человека, а тем более в Ш та­ тах!..»

— Да, да, да, — кивал головою старый М итрич, — они там кушают, а мы почти уже и не кушаем... весь рис увозим в Ки­ тай, весь сахар увозим на Кубу... а сами что будем кушать?. .

— Ничего, папаш а, ничего!.. Ты уже свое откушал, грех тебе говорить. Если будешь в Ш татах — пом н и главное: не за­ бывай старуш ку-Родину и доброту ее не забивай. М аксим Горький не только о бабах писал, он писал и о Родине. Ты п о ­ мниш ь, что он писал?. .

— Как же... помню... — и все выпитое выливалось у него из си н и х глаз, — помню... «мы с бабуш кой уходили все дальше в лес...»

— Да разве ж это про Родину, Митрич! — осоловело сердил­ ся черноусый. — Э т о про бабушку, а совсем не про Родину!. .

И М итрич снова заплакал.. .

НАЗАРЬЕВО - ДРЕЗНА

А черноусы й сказал:

— Вот вы м ного повидали, м ного поездили. Скажите: где больше ценят русского человека, по ту или по эту сторон у Пиренеев?

— Не знаю, как по ту. А по эту — совсем не ценят. Я, напри­ мер, был в Италии, там на русского человека никакого вни­ мания. О н и только п о ю т и рисуют. О дин, допустим, стоит и поет. А другой рядом с ним сидит и рисует того, кто поет .

А третий — поодаль — поет про того, кто рисует... И так от этого грустно! А он и нашей грусти — не понимают.. .

— Да ведь итальянцы! — разве они что-нибудь п о н и м а­ ют! — поддержал черноусый .

— И м енно. Когда я был в Венеции, в день святого М ар­ ка, — захотелось мне посм отреть на гребные гонки. И так мне грустно было от этих гонок! Сердце исходило слезами, но немотствовали уста. А итальянцы не понимаю т, смеются, пальцами на меня показывают: «Смотрите-ка, Ероф еев опять ходит, как поебанный!» Да разве ж я как поебанный! П р о ­ сто — немотствую т уста.. .

Да мне в Италии, собственно, ничего и не надо было. Мне только три вещи хотелось там посмотреть: Везувий, Геркула­ нум и П ом пею. Н о мне сказали, что Везувия давно уже нет, и послали в Геркуланум. А в Геркулануме мне сказали: «Ну зачем тебе, дураку, Геркуланум? Иди-ка ты лучше в Помпею ». П р и ­ хож у в П ом п ею, а мне говорят: «Далась тебе эта Помпея! Сту­ пай в Геркуланум!..»

Махнул я рукой и подался во Ф ранцию. Иду, иду, подхож у уже к линии М ажино, и вдруг вспомнил: дай, думаю, вернусь, поживу нем ного у Луиджи Лонго, койку у него сниму, книж­ ки буду читать, чтобы зря не мотаться. Лучше б, конечно, у Пальмиро Тольятти койку снять, н о он ведь недавно умер.. .

А чем хуже Луиджи Лонго?. .

А все-таки обратно не пошел. А пошел через Тироль в сто ­ рону Сорбонн ы. П р и хож у в С о р б о н н у и говорю: хо ч у учить­ ся на бакалавра. А меня спрашивают: «Если ты хочеш ь учить­ ся на бакалавра — тебе должно быть что-нибудь присущ е как феномену. А что тебе как ф еном ену присуще?» Ну, что им от­ ветить? Я говорю: «Ну что мне как ф ен ом ен у может быть присуще? Я ведь сирота». «Из Сибири?» — спраш ивают. Гово­ рю: «Из Сибири». «Ну, раз из Си би р и, в таком случае хоть п си ­ хике твоей да ведь должно быть что-нибудь присущ е. А п си ­ хике твоей — что присуще?» Я подумал: это все-таки не Х р апуново, а Сорбон н а, надо сказать что-нибудь умное. Подумал и сказал: «Мне как ф еном ену присущ самовозрастаю щ ий Л о ­ гос». А ректор Сорбонн ы, пока я думал про умное, ти хо под­ крался ко мне сзади, да как хряснет меня по шее: «Дурак ты, — говорит, — а никакой не Логос! Вон, — кричит, — вон Ероф е­ ева из нашей Сорбонны!» В первый раз я тогда пожалел, что не остался жить на квартире у товарищ а Луиджи Лонго.. .

Что ж мне оставалось делать, как не идти в Париж? П р и ­ хожу. Иду в сторон у Нотр-Дама, иду и удивляюсь: кругом одни бардаки. Стои т только Эйф елева башня, а на ней гене­ рал де Голль, ест каштаны и см отрит в бинокль во все четыре стороны. А какой смысл смотреть, если во всех четырех сто­ ронах одни бардаки!. .

П о бульварам ходить, положим, там нет никакой возмож ­ ности. Все сную т — из бардака в клинику, из клиники опять в бардак. И кругом столько трипперу, что дышать трудно .

Я как-то выпил и пошел по Елисейским Полям — а кругом столько трипперу, что ноги передвигаешь с трудом.

Вижу:

двое знакомых — она и он, оба жуют каштаны и оба старцы .

Где я и х видел? в газетах? не пом ню ; короче, узнал: это Луи Арагон и Эльза Триоле. «Интересно, — прошмыгнула мысль у меня, — откуда они идут: из клиники в бардак или из бардака в клинику?» И сам же себя обрезал: «Стыдись. Ты в Париже, а не в Храпунове. Задай им лучше социальные вопросы, самые мучительные социальные вопросы...»

Д огоняю Луи Арагона и говорю ему, открываю сердце, го­ ворю, что я отчаялся во всем, но что нет у меня ни в чем н и ­ какого сомнения, и что я умираю от внутренних противоре­ чий, и м ного еще чего — а он только на меня взглянул, ко­ зырнул мне, как старый ветеран, взял свою Эльзу под ручку и дальше пошел. Я опять и х догоняю и теперь уже говорю не Луи, а Триоле: говорю, что ум ираю от недостатка впечатле­ ний, и что меня одолевают сом нения и м енно тогда, когда я перестаю отчаиваться, тогда как в минуты отчаяния я со м н е­ ний не знал... — а она, как старая блядь, потрепала меня по щеке, взяла под ручку своего Арагона и дальше пошла.. .

П о том я, конечно, узнал из печати, что это были совсем не те люди, это были, оказывается, Ж ан-П ол ь Сартр и С и м о ­ на де Бовуар, ну да какая мне теперь разница? Я пошел на Н отр-Д ам и снял там мансарду. Мансарда, мезонин, флигель, антресоли, чердак — я все это путаю и разницы никакой не вижу. Короче, я снял то, на чем м ож но лежать* писать и труб­ ку курить. Выкурил я двенадцать трубок — и отослал в «Ревю де Пари» свое эссе под ф ранцузским названием «Ш ик и блеск иммер элегант». Э ссе по вопросам любви .

А вы сами знаете, как тяжело во Ф ран ци и писать о любви .

П о том у что все, что касается любви, во Ф ран ци и уже давно написано. Там о лю бви знаю т все, а у нас ничего не знаю т о любви. Покажи наш ему человеку со средним образованием, покажи ему твердый шанкр и спроси: «Какой это шанкр, твердый или мягкий?» — он обязательно брякнет: «Мягкий, конечно». А покажи ему мягкий — так он и совсем растеряет­ ся. А там — нет. Там, может быть, не знают, сколько стоит зве­ робой, но уж если шанкр м я г к и й, так он для каждого будет мягок, и твердым его никто не назовет.. .

Короче, «Ревю де Пари» вернул мне эссе под тем предло­ гом, что он о написано по-русски, что ф ранцузский один только заголовок. Что ж вы думаете? — я отчаялся? Я выкурил на антресолях еще тринадцать трубок — и создал новое эссе, тоже посвящ енное любви. На этот раз он о все, от начала до конца, было написано по-ф ранцузски, русским был только заголовок: «Стервозность как высшая и последняя стадия блядовитости». И отослал в «Ревю де Пари».. .

— И вам опять его вернули? — спросил черноусый, в знак участия рассказчику и как бы сквозь сон.. .

— Разумеется, вернули. Язык м ой признали блестящим, а основную идею — ложной. К русским условиям, — сказа­ ли, — возможно, это и прим еним о, но к ф ранцузским — нет;

стервозность, сказали, у нас еще не высшая ступень и уж да­ леко не последняя; у вас, у русских, ваша блядовитость, д о с­ тигнув предела стервозности, будет насильственно упразд­ нена и заменена онанизм ом по обязательной программе; у нас же, у французов, хотя и не исключено в будущем органи­ ческое врастание некоторы х элементов русского онанизма, с програм м ой более произвольной, в наш у отечественную содом и ю, в которую — через кровосмесительство — тр ан с­ ф ормируется наша стервозность, но врастание это будет протекать в русле нашей тради ци онной блядовитости и с о ­ верш енно перманентно!. .

Короче, он и совсем засрали мне мозги. Так что я плюнул, сжег свои рукописи вместе с мансардой и антресолями — и через Верден попер к Ламаншу. Я шел к Альбиону. Я шел и ду­ мал: «Почему я все-таки не остался жить на квартире Луиджи Лонго?» Я шел и пел: «Королева Британии тяжко больна, дни и ночи ее сочтены...« А в окрестностях Лондона.. .

— Позвольте, — прервал меня черноусы й, — меня пора­ жает ваш размах, нет, я верю вам как родному, меня поражает та легкость, с какой вы преодолевали все государственные границы.. .

ДРЕЗНА — 85-Й КИЛОМЕТР — Да что же тут такого поразительного! И какие еще гра­ ницы?! Граница нужна для того, чтобы не перепутать нации .

У нас, например, стоит пограничник и твердо знает, что гра­ ница — это не фикция и не эмблема, потому что по одну сторезну границы говорят на русском и больше пыот, а по друу ю — меньше пыот и говорят на нерусском.. .

Атам ? Какие там м о 1у т быть границы, если все одинаково пыот и все говорят не по-русски? Там, может быть, и рады куда-нибудь поставить пограничника, да пр осто некуда п о ­ ставить. Вот и шляются там пограничники без всякого дела, тоскую т и просят прикурить... Так что там на этот счет совер­ ш енно свободно... Хочеш ь ты, например, остановиться в Эбол и — пожалуйста, останавливайся в Эболи. Хочеш ь идти в Каноссу — никто тебе не мешает, иди в Каноссу. Хочеш ь пе­ рейти Рубикон — переходи.. .

Так что ничего удивительного... В двенадцать ноль-ноль по Гринвичу я уже был представлен директору Британского музея, фамилия у него какая-то звучная и дурацкая, вроде сэр Комби Корм: «Чего вы от нас хотите?» — спросил директор Британского музея. «Я хочу у вас ангажироваться. Вернее, чтобы вы меня ангажировали, вот чего я хочу...»

«Это в таких-то ш танах чтобы я вас стал ангаж иро­ вать?» — сказал директор Британского музея. «Это в каких же таких штанах?» — переспросил я его со скрытой досадой .

А он, как будто не расслышал, стал передо м ной на карачки и принялся обню хивать м ои носки. О б н ю хав, встал, п о м о р ­ щился, сплюнул, а потом спросил: «Это в таких-то н осках чтобы я вас ангажировал?»

— В каких же это носках?! — заговорил я, уже досады и не скрывая. — В каких же это носках?! Вот те носки, которые я таскал на Родине, те действительно пахли, да. Н о я перед отъездом и х сменил, потом у что в человеке все должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и.. .

А он не захотел и слушать. Пош ел в палату лордов и ска­ зал: «Лорды! вот тут у меня за дверью стоит один подонок. О н из снеж ной России, н о вроде не очень пьяный. Что мне с ним делать, с этим горемыкой? Ангажировать это чучело?

или не давать этом у пугалу никакого ангажемента?» А лорды рассм отрели меня в монокли и говорят: «А ты попробуй, Уильям! попробуй, выставь его для обозрения! этот пыльный мудак впишется в лю бой интерьер!» Тут слово взяла королева

Британии. О н а подняла руку и крикнула:

— Контролеры! Контролеры!.. — загремело по всему ваго­ ну, загремело и взорвалось: «Контролеры!!..»

М ой рассказ оборвался в пикантнейш ем месте. Н о не только рассказ оборвался*, и пьяная полудремота ч ерн оусо­ го, и со н декабриста, все было прервано на полпути. Старый М итрич очнулся весь в слезах, а молодой ослепил всех свистящей зевотой, переходящ ей в см ех и дефекацию. Одна только женщ ина слож ной судьбы, прикрыв беретом выби­ тые зубы, спала как фатаморгана.. .

Собствен н о говоря, на петуш инской ветке контролеров никто не боится, потом у что все без билета. Если какой-ни­ будь отщ епенец спьяну и купит билет, так ему, конечно, не­ удобно, когда идут контролеры: когда к нему подходят за би­ летом, он не см отрит ни на кого — ни на ревизора, ни на публику, как будто хочет провалиться сквозь землю. А реви­ зор рассматривает его билет как-то брезгливо, а на него са­ мого глядит изничтожающ е, как на гадину. А публика — пуб­ лика см отрит на «зайца» больш ими, красивыми глазами, как бы говоря: глаза опустил, мудозвон! совесть заела, жидовская морда! А в глаза ревизору глядят еще решительней: вот мы какие — и можешь ли ты осудить нас? П о хо д и к нам, Сем е­ ныч, мы тебя не обидим.. .

Д о того, как Семены ч стал старш им ревизором, все выгля­ дело иначе: в те дни безбилетников, как индусов, сгоняли в резервации и лупили по головам Е ф р о н о м и Брокгаузом, а потом ш трафовали и выплескивали из вагона. В те дни, смы ­ ваясь от контроля, он и бежали сквозь вагоны паническими стадами, увлекая за собой даже тех, кто с билетом. Однажды, на м ои х глазах, два маленьких мальчика, поддавшись всеоб­ щей панике, побежали вместе со стадом и были насмерть раздавлены — так и остались лежать в проходе, в поси нев­ ш их руках сжимая свои билеты.. .

Старш ий ревизор Семены ч все изменил: о н упразднил всякие ш трафы и резервации. О н делал проще: он брал с без­ билетника по грамму за километр. П о всей Росси и ш оферня берет с «грачей» за километр по копейке, а Семены ч брал в полтора раза дешевле: по грамму за километр. Если, напри ­ мер, ты едешь из Чухлинки в Усад, расстояние девяносто ки­ лометров, ты наливаешь Семены чу девяносто грамм и даль­ ше едешь соверш енно сп окой н о, развалясь на лавочке, как негоциант.. .

Итак, нововведение Семены ча укрепляло связь ревизора с ш ирокою м ассою, удешевляло эту связь, упрощ ало и гума­ низировало... И в том всеобщ ем трепете, которы й вызывает крик «Контролеры!!» — нет никакого страха. В этом трепете одно лишь предвосхищ ение.. .

Семены ч вошел в вагон, плотоядно улыбаясь. О н уже едва держался на ногах, он доезжал обы чно только до О р ех о в о Зуева, а в О р ехово-Зуеве выскакивал и шел в свою контору, набравш ись до блевотины.. .

— Э т о ты опять, Митрич? Опять в О рехово? кататься на карусели? с вас о б о и х сто восемьдесят. А это ты, черноусый?

Салтыковская — О рехово-Зуево? Семьдесят два грамма. Раз­ будите эту блядь и спросите, сколько с нее причитается. А ты, коверкот, куда и откуда? Серп и М олот — Покров? Сто пять, будьте любезны. Все меньше становится «зайцев». Когда-то это вызывало «гнев и возмущение», теперь же вызывает «за­ конную гордость»... А ты, Веня?. .

И Семены ч всего меня кровожадно обдал перегаром:

— А ты, Веня? Как всегда: Москва — Петушки?. .

85-Й КИЛОМЕТР - ОРЕХОВО-ЗУЕВО — Да. Как всегда. И теперь уже навечно: Москва — Петуш ­ ки.. .

— И ты думаешь, Ш е-хе-ре-зада, что ты и на этот раз от меня отвертишься?!

Тут я должен сделать маленькое отступленьице, и пока Семены ч пьет полож енную ему ш траф ную дозу, я поскорее вам объясню, почему «Шехерезада» и что значит «отвер­ тишься»?

П р ош ло уже три года, как я впервые столкнулся с С е м е ­ нычем. Тогда он только еще заступил на должность. О н подо­ шел ко мне и спросил: «Москва — Петушки? С то двадцать пять». И когда я не понял в чем дело, он объяснил мне в чем дело. И когда я сказал, что у меня с со б о й ни грамма нет, он мне сказал на это: «Так что же? бить тебе морду, если у тебя с со б о й ни грамма нет?» Я ответил ему, что бить не надо и п р о ­ мямлил ч то-то из области ри м ского права. О н страш но за­ интересовался и попроси л меня рассказать подробнее об о всем античном и рим ском. Я стал рассказывать, и дошел уже до скандальной и стор ии с Лукрецией и Тарквинием, н о тут ему надо было выскакивать в О рехово-Зуеве, и он так и не у с­ пел дослушать, что же все-таки случилось с Лукрецией: д о с­ тиг своего шалопай Тарквиний или не достиг?. .

А Семены ч, между нами говоря, редчайший бабник и уто­ пист, история мира привлекала его единственно лиш ь аль­ ковной своей сто р о н о ю. И.когда через неделю в районе Фрязева снова нагрянули контролеры, Семены ч уже не сказал мне: «Москва — Петушки? Сто двадцать пять». Нет, он ки­ нулся ко мне за продолжением: «Ну, как? Уебал о н все-таки эту Лукрецию?»

И я рассказал ему, что было дальше. Я от рим ской исто­ рии перешел к хри стиан ской и дошел уже до истории с Ги­ патией. Я ему говорил: «И вот, по наущ ению патриарха Ки­ рилла, одержимые ф анатизмом м онахи Александрии сорва­ ли одежды с прекрасной Гипатии и...» Н о тут наш поезд, как вкопанный, остановился в Орехово-Зуеве, и Семены ч выско­ чил на перрон, вконец заинтригованный.. .

И так продолжалось три года, каждую неделю. На линии «Москва — Петушки» я был единственным безбилетником, кто ни разу еще не подносил Семены чу ни единого грамма и тем не менее оставался в живы х и непобиты х. Н о всякая и с­ тория имеет конец, и мировая история — тоже.. .

В прош лую пятницу я дошел до Индиры Ганди, М ош е Дая­ на и Дубчека. Дальше этого идти было некуда.. .

И вот — Семены ч выпил свою ш траф ную, крякнул и п о­ смотрел на меня, как удав и султан Ш ахриар:

— Москва — Петушки? С то двадцать пять .

— Семеныч! — отвечал я, почти умоляюще. — Семеныч!

Ты выпил сегодня много?. .

— Прилично, — отвечал мне Семены ч не без самодоволь­ ства. О н пьян был в дымину.. .

— А значит: есть в тебе воображение? Значит: устремить­ ся в будущее тебе по силам? Значит: ты м о ж е ш ь вместе со м ной перенестись из мира тем ного прош лого в век золотой, который «ей-ей, грядет»?. .

— Могу, Веня, могу! сегодня я все могу!. .

— О т третьего рейха, четвертого позвонка, пятой респуб­ лики и семнадцатого съезда — можешь ли шагнуть, вместе со мной, в мир вожделенного всем иудеям пятого царства, седь­ мого неба и второго пришествия?. .

— Могу! — рокотал Семены ч. — Говори, говори, Ш ехерезада!

— Так слушай. То будет день, «избраннейш ий из всех дней». В тот день истом ивш ийся С и м еон скажет наконец:

«Ныне отпущ аеши раба Твоего, Владыко...» И скажет ар хан­ гел Гавриил: «Богородице Дево, радуйся, благословенна ты между женами». И доктор Фауст проговорит: «Вот — мгнове­ нье! Продлись и постой». И все, чье имя вписано в книгу жиз­ ни, запою т «Исайя, ликуй!» И Диоген погасит свой фонарь .

И будет добро и красота, и все будет хор ош о, и все будут хорош ие, и кроме добра и красоты ничего не будет, и сольются в поцелуе.. .

— Солью тся в поцелуе?.. — заерзал Семены ч, уже в нетер­ пении.. .

— Да! И сольются в поцелуе мучитель и жертва; и злоба, и помысел, и расчет покинут сердца, и женщина.. .

— Женщина!! — затрепетал Семеныч. — Что? что ж енщ и­ на?!!!. .

— И женщ ина Востока сб р оси т с себя паранджу! оконча­ тельно сбр оси т с себя паранджу угнетенная женщ ина В о сто­ ка! И возляжет.. .

— Возляжет?!! — тут уж он задергался. — Возляжет?!!

— Да. И возляжет волк рядом с агнцем, и ни одна слеза не прольется, и кавалеры выберут себе барышень, кому какая нравится! И.. .

— О -о -о -о ! — застонал Семены ч. — Ск ор о ли сие? Ск ор о ли будет?.. — и вдруг, как гитана, заломил свои руки, а потом суетливо, путаясь в одежде, стал снимать с себя и мундир, и ф орм енны е брюки, и все, до самой ниж ней своей и н ти м н о с­ ти.. .

Я, как ни был я пьян, поглядел на него с изумлением .

А публика, трезвая публика, почти повскакала с мест, и в де­ сятках глаз ее было написан о громадное « о г о » ! О н а, эта публика, все поняла не так, как надо было б понять.. .

А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изж ит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, цели­ ком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и п о л н ос­ тью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме?

О д и н только гомосексуализм. Ну, еще арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, М ош е Даян. Ну, а если прогнать М ош е Д а­ яна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? — что тогда останется в головах людей? О дин только чистый гом о­ сексуализм .

Д опустим, см отрят он и телевизор: генерал де Голль и Ж о р ж П ом пиду встречаются на дипломатическом приеме .

Естественно, оба он и улыбаются и руки друг другу жмут. А уж публика: «Ого! — говорит.

— Ай да генерал де Голль!» Или:

«Ого! Ай да Ж о р ж Помпиду!»

Вот так он и и на нас смотрели теперь. У каждого в круг­ лы х глазах было написано это «Ого!»

— Семеныч! Семеныч! — я обхватил его и потащил на площадку вагона. — На нас же смотрят!.. Опомнись!.. Пойдем отсюда, Семены ч, пойдем!. .

О н был чудовищ но тяжел. О н был размягчен и зыбок .

Я едва дотащил его до тамбура и поставил у входны х дверей.. .

— Веня! Скажи мне... ж енщ ина Востока... если сним ет с себя паранджу... на ней что-нибудь останется?.. Что-нибудь есть у нее под паранджой?. .

Я не успел ответить. Поезд, как вкопанный, остановился на станции О рехово-Зуево, и дверь автоматически раство­ рилась.. .

ОРЕХОВО-ЗУЕВО Старш его ревизора Семены ча, заинтригованного в тыся­ чу первый раз, полуживого, расстегнутого — вынесло на перр он и ударило головой о перила... М гновения два или три он еще постоял, колеблясь, как мыслящий тростник, а потом уже рухнул под ноги выходящей публике, и все ш трафы за безбилетный проезд хлынули у него из чрева, растекаясь по перрону.. .

Все это я видел соверш енно отчетливо, и свидетельствую об этом миру. Н о вот всего остального — я уже не видел, и ни о чем не могу свидетельствовать. Краешком сознания, самым-самым краешком, я запомнил, как выходящая в О р е х о ­ ве лавина публики запуталась во мне и вбирала меня, чтобы накопить меня в себе, как парш ивую слюну, — и выплюнуть на ореховский перрон. Н о плевок все не получался, потом у что входящая в вагон публика затыкала р о т выходящей .

Я мотался, как говно в проруби .

И если т а м Господь меня спросит: «Неужели, Веня, ты больше не помниш ь ничего? Неужели ты сразу погрузился в тот сон, с которого начались все твои бедствия?..» — я скажу ему: «Нет, Господь, не сразу...« Краешком сознания, все тем же самым краешком, я еще запомнил, что сумел, наконец, совла­ дать со стихиями и вырваться в пустые пространства вагона и опрокинуться на чью -то лавочку, первую от дверей.. .

А когда я опрокинулся, Господь, я сразу отдался м ощ ному потоку грез и ленивой дремоты — о нет! Я лгу опять! я снова лгу перед лицом Твоим, Господь! это лгу не я, это лжет моя ослабевшая память! — я не сразу отдался потоку, я нащупал в кармане непочатую бутылку кубанской и глотнул из нее раз пять или шесть, — а уж потом, сложа весла, отдался м ощ ному потоку грез и ленивой дремоты.. .

«Все ваши выдумки о веке златом, — твердил я, — все — ложь и уныние. Н о я-то, двенадцать недель том у назад, видел его прообраз, и через полчаса сйеркнет мне в глаза его от­ блеск — в тринадцатый раз. Там птичье пение не молкнет ни ночью, ни днем, там ни зимой, ни летом не отцветает ж ас­ мин, — а ч т о там в жасмине? К т о там, облаченный в пур­ пур и крученый виссон, смежил ресницы и обоняет лилии?..»

И я улыбаюсь, как идиот, и раздвигаю кусты жасмина.. .

ОРЕХОВО-ЗУЕВО - КРУТОЕ... А из кустов ж асм ина выходит заспанны й Тихонов и щу­ рится, от меня и от солнца .

— Ч то ты здесь делаешь, Тихонов?

— Я отрабаты ваю тезисы. Все давно готово к выступле­ нию, кроме тезисов. А вот теперь и тезисы готовы.. .

— Значит, ты считаешь, что ситуация назрела?

— А кто ее знает? Я, как нем нож ко выпью, мне кажется, что назрела; а как начинает хмель проходить — нет, думаю, еще не назрела, рано еще браться за оружие.. .

— А ты выпей можжевеловой, Вадя.. .

Ти хонов выпил можжевеловой, крякнул и загрустил .

— Н у как? Назрела ситуация?

— Погоди, сейчас назреет.. .

— Когда же выступать? Завтра?

— А кто его знает! Я, как выпью немнож ко, мне кажется, что хоть сегодня выступай, что и вчера было не рано высту­ пать. А как начинает проходить — нет, думаю, и вчера было рано, и послезавтра не поздно .

— А ты выпей еще, Вадимчик, выпей еще можжевеловой.. .

Вадимчик выпил и опять загрустил .

— Ну, как? Ты считаешь: пора?. .

— Пора.. .

— Н е забывай пароль. И всем скажи; чтоб не забывали:

завтра утром, между деревней Тартино и деревней Елисейково, у скотн ого двора, в девять ноль-ноль по Гринвичу.. .

— Да. В Девять ноль-ноль по Гринвичу .

— Д о свидания, товарищ. Постарайся уснуть в эту ночь.. .

— П остараю сь, усну, до свидания, товарищ.. .

Тут я сразу должен оговориться, перед лицом совести все­ го человечества я должен сказать: я с самого начала был противником этой авантюры, бесплодной, как смоковница .

(П рекрасно сказано: «бесплодной, как смоковница».) Я с са­ м ого начала говорил, что революция достигает чего-нибудь нужного, если совершается в сердцах, а не на стогнах. Н о уж раз начали без меня — я не мог быть в стороне от тех, кто на­ чал. Я мог бы, во всяком случае, предотвратить излишнее ож есточение сердец и ослабить кровопролитие.. .

В девятом часу по Гринвичу, в траве у скотного двора, мы сидели и ждали. Каждому, кто подходил, мы говорили: «Са­ дись, товарищ, с нами — в ногах правды нет», и каждый оста­ вался стоять, бряцал оружием и повторял условную ф разу из А н тон и о Сальери: «Но правды нет и выше». Ш аловлив был этот пароль и двусмыслен, но нам было не до этого: прибли­ жалось девять ноль-ноль по Гринвичу.. .

С чего все началось? Все началось с того, что Тихонов прибил к воротам елисейковского сельсовета свои четыр­ надцать тезисов. Вернее, не прибил к воротам, а написал на заборе мелом, и это скорее были слова, а не тезисы, четкие и лапидарные слова, а не тезисы, и было и х всего два, а не че­ тырнадцать, — но, как бы то ни было, с этого все началось .

Двумя колоннами, со ш тандартами в руках, мы вышли — колонна на Елисейково, другая — на Тартино. И шли беспре­ пятственно, вплоть до заката: убиты х не было ни с одной стороны, ранены х тоже не было, пленный был только один — бывший председатель ларионовского сельсовета, на склоне лет разжалованный за пьянку и врож денное слабоу­ мие. Елисейково было повержено. Черкасово валялось у нас в ногах, Неугодово и Пекша молили о пощаде. Все ж и знен­ ные центры петуш инского уезда — от магазина в П олом ах до андреевского склада сельпо, — все заняты были силами восставших.. .

А после захода солнца — деревня Черкасово была п р о ­ возглашена столицей, туда был доставлен пленный, и там же сы мпровизировали съезд победителей. Все выступавшие были в лоскут пьяны, все мололи одно и то же: Максимилиан Робеспьер, Оливер Кромвель, Соня Перовская, Вера Засулич, карательные отряды из Петушков, война с Норвегией, и опять Соня Перовская и Вера Засулич.. .

С места кричали: «А где это такая — Норвегия?..» «А кто ее знает, где! — отвечали с другого места. — У черта на кулич­ ках, у бороды на клине!» «Да где бы она ни была, — унимал я шум, — без интервенции нам не обойтись. Чтобы восстано­ вить хозяйство, разруш енное войной, надо сначала его разруш ить, а для этого нужна гражданская или хоть какая-ни­ будь война, нужно как минимум двенадцать фронтов...» «Белополяки нужны!» — кричал закосевший Тихонов. «О, иди­ от, — прерывал я его, — вечно ты ляпнешь! Ты блестящий те­ оретик, Вадим, твои тезисы мы прибили к нашим сердцам, — но как доходит до дела, ты говно-говном! Н у зачем тебе, ду­ раку, белополяки?..» «Да разве я спорю ! — сдавался Т и хо­ нов. — Как будто они мне больше нужны, чем вам! Норвегия так Норвегия...»

В попы хах и в азарте все как-то забыли, что та уже двад­ цать лет состои т в Н А Т О, и Владик Ц -ски й уже бежал на лари он овски й почтамт, с пачкой открыток и писем. О д н о пи сьм о было адресовано королю Норвегии Улафу, с объяв­ лением войны и уведомлением о вручении. Другое пи сьм о — вернее, даже не письм о, а чистый лист, запечатанный в кон­ верте, — было отправлено генералу Франко: пусть он увидит в этом грозящ ий перст, старая шпала, пусть побелеет, как этот лист, одряхлевший разъебай-каудильо!.. О т премьера Британской им пери и Гарольда Вильсона мы потребовали со всем немного: убери, премьер, свою дурацкую канонерку из залива Акаба, а дальше поступай по произволению... И, на­ конец, четвертое пи сьм о — Владиславу Гомулке, мы писали ему: ты, Владислав Гомулка, имеешь полное и неотъемлемое право на Польский коридор, а вот Ю з е ф Циранкевич не имеет на Польский коридор ни малейшего права.. .

И послали четыре открытки: Аббе Эбану, М ош е Даяну, ге­ нералу Сухарто и Александру Дубчеку. Все четыре открытки были очень красивые, с виньеточками и желудями. Пусть, мол, порадуются ребята, может он и нас, губошлепы, призна­ ю т за это субъектами международного права.. .

Никто в эту ночь не спал. Всех захватил энтузиазм, все гля­ дели в небо, ждали норвеж ских бомб, о т к р ы т ™ магазинов и интервенции и воображали себе, как будет рад Владислав Го­ мулка и как будет рвать на себе волосы Ю зеф Циранкевич.. .

Н е спал и пленны й, бывший предсельсовета Анатолий

Иваныч, он выл из своего сарая, как тоскую щ ий пес:

— Ребята!.. Значит, завтра утром никто мне и выпить не поднесет?. .

— Эва, чего захотел! Скажи хоть спаси бо, что будем кор­ мить тебя в соответствии с Ж еневской конвенцией!. .

— А чего это такое?. .

— Узнаешь, чего это такое! То есть, ноги еще будешь тас­ кать, Иваныч, а уж на блядки не потянет!. .

КРУТОЕ - в о и н о в о А с утра, еще до открытия магазинов, состоялся Пленум .

О н был расш иренны м и октябрьским. Н о поскольку все че­ тыре наш их Пленума были октябрьскими и расш иренны ми, то мы, чтоб и х не перепутать, решили пронумеровать их: 1-й Пленум, 2-й Пленум, 3-й Пленум и 4-й Пленум.. .

Весь 1-й Пленум был посвящ ен избранию президента, то есть избранию меня в президенты. Э то отняло у нас полто­ ры-две минуты, не больше. А все оставшееся время поглощ е­ но было прениями на тему чисто умозрительную: кто рань­ ше откроет магазин, тетя Маша в Андреевском или тетя Ш ура в Поломах?

А я, сидя в своем президиуме, слушал эти прения и м ы с­ лил так: прения соверш енно необходимы, но гораздо н еоб­ ходимее декреты. П очему мы забываем то, чем должна увен­ чиваться всякая революция, то есть «декреты»? Н априм ер, такой декрет: обязать тетю Ш уру в П олом ах открывать мага­ зин в шесть утра. Кажется, чего бы прощ е? — нам, облечен­ ным властью, взять и заставить тетю Ш уру открывать свой магазин в шесть утра, а не в девять тридцать! Как это раньше не приш ло мне в голову!. .

Или, например, декрет о земле: передать народу всю зем­ лю уезда, со всеми угодьями и со всякой движ имостью, со всеми спиртны м и напитками и без всякого выкупа.

Или так:

передвинуть стрелку часов на два часа вперед или на полто­ ра часа назад, все равно, только бы куда передвинуть. Потом:

слово «черт» надо принудить снова писать через «о», а какуюнибудь букву вообщ е упразднить, только надо подумать, ка­ кую. И, наконец, заставить тетю Машу в Андреевском откры­ вать магазин в пять тридцать утра, а не в девять.. .

Мысли роились — так роились, что я затосковал, отозвал в кулуары Тихонова, мы с ним выпили тм инной, и я сказал:

— Слушай-ка, канцлер!

— Ну, чего?. .

— Да ничего. Говенный ты канцлер, вот чего .

— Найди другого, — обиделся Тихонов .

— Не об этом речь, Вадя. А речь вот о чем: если ты х о р о ­ ший канцлер, садись и пиш и декреты. Выпей еще немнож ко, садись и пиши. Я слышал, ты все-таки не удержался, ты ущ ип­ нул за ляжку Анатоль Иваныча? Ты что же это? — открываешь террор?

— Да так... Немножко.. .

— И какой террор открываешь? Белый?

— Белый .

— Зря ты это, Вадя. Впрочем, ладно, сейчас не до этого .

Надо вначале декрет написать, хоть один, хоть самый какойнибудь гнусный... Бумага, чернила есть? Садись, пиши. А п о ­ том выпьем — и декларацию прав. А уж только потом — тер­ рор. А уж потом выпьем и — учиться, учиться, учиться.. .

Ти хонов написал два слова, выпил и вздохнул:

— Да-а-а... сплоховал я с этим террором... Ну, да ведь в на­ шем деле не ош ибиться никак нельзя, потом у что неслы хан­ но ново все наше дело, и прецедентов считай что не было.. .

Были, правда, прецеденты, но.. .

— Ну, разве это прецеденты! Э т о — так! чепуха! Полет шмеля это, забавы взрослы х шалунов, а никакие не прец е­ денты!.. Л етоисчисление — как думаешь? — сменим или оста­ вим как есть?

— Да лучше оставим. Как говорится, не трогай дерьмо, так он о и пахнуть не будет.. .

— Верно говориш ь, оставим. Ты у меня блестящий теоре­ тик, Вадя, а это хор ош о. Закрывать, что ли, Пленум? Тетя Ш ура в П о л о м ах уже магазин открыла. У нее, говорят, есть российская .

— Закрывай, конечно. Завтра с утра все равно будет 2-й Пленум... Пойдем в Поломы .

У тети Ш уры в П олом ах в самом деле оказалась р о сси й с­ кая. В связи с этим, а также в ож идании карательных набегов из райцентра, реш ено было временно перенести столицу из Черкасова в Поломы, то есть на двенадцать верст вглубь тер­ ри тории республики .

И там, на другое утро, открыть 2-й Пленум, весь посвя­ щ енны й моей отставке с поста президента .

— Я встаю с президентского кресла, — сказал я в своем выступлении, — я плю ю в президентское кресло. Я считаю, что пост президента должен занять человек, у которого х а р ю с похмелья в три дня не уделаешь. А разве такие есть среди нас?

— Нет таких, — хо р о м отвечали делегаты .

— М ою, например, харю — разве нельзя уделать в три дня и с похмелья?

Секунду-две все смотрели мне в лицо оценивающ е, а п о ­ том отвечали хором : «Можно» .

— Ну, так вот, — продолжал я. — О бойдем ся без президен­ та Лучите сделаем вот как: все пойдем в луга готовить пунш, а Борк; закроем на замок. Поскольку это человек высоких ка­ честв, пусть он тут сидит и ф орм ирует кабинет.. .

М ою речь прервали овации, и Пленум прикрылся: окрест­ ные луга озарились синим огнем. Один только я не разделял всеобщ его оживления и веры в успех, я ходил меж огней с одною тревож ною мыслью: почему это никому в мире нет до нас ни малейшего дела? Почему такое молчание в мире? Уезд охвачен пламенем, и мир молчит оттого, что затаил ды ха­ ние, — допустим. Н о почему никто не подает нам руки ни с Востока, ни с Запада? Куда см отрит король Улаф? П очем у нас не давят с юга регулярные части?. .

Я тихо отвел в сторону канцлера, от него разило пуншем:

— Тебе нравится, Вадя, наша революция?

— Да, — ответил Вадя, — она лихорадочна, н о она пр е­ красна .

— Так... А насчет Норвегии, Вадя, — насчет Н орвегии н и ­ чего не слышно?

— Пока ничего... А что тебе Норвегия?

— Как то есть что Норвегия?!.. В состоянии войны мы с ней или не в состоянии? О чен ь глупо все получается. Мы с ней воюем, а она с нами не хочет... Если и завтра нас не нач­ нут бомбить, я снова сажусь в президентское кресло — и тог­ да увидишь, что будет!. .

— Садись, — ответил Вадя, — кто тебе мешает, Ероф ей чик?.. Если хочеш ь — садись.. .

ВОИНОВО - УСАД Ни одной бомбы на нас не упало и наутро.

И тогда, от­ крывая 3-й Пленум, я сказал:

«Сенаторы! Никто в мире, я вижу, не хочет с нами заво­ дить н и дружбы, ни ссоры. Все отвернулись от нас и затаили дыхание. А поскольку каратели из Петуш ков подойдут сюда завтра к вечеру, а российская у тети Ш уры кончится завтра утром, — я беру в свои руки всю полноту власти; то есть, кто дурак и не понимает, том у я объясню: я ввожу комендантс­ кий час. Мало того — полном очия президента я объявляю чрезвычайными, и заодно становлю сь президентом. То есть «личностью, стоящ ей н а д з а к о н о м и п р о р о к а м и...»

Никто не возразил. Один только премьер Боря С. при словс «пророки» вздрогнул, дико па меня посмотрел, и все его верхние части задрожали от мщения.. .

Через два часа он испустил дух па руках у министра о б о ­ роны. О н умер от тоски и от чрезмерной склонности к о б о б ­ щениям. Д ругих причин вроде бы не было, а вскрывать мы его не вскрывали, потом у что вскрывать было бы противно .

А к вечеру того же дня все телетайпы мира приняли сообщ е­ ние. «Смерть наступила вследствие естественны х причин» .

Чья смерть, сказано не было, но мир догадывался .

4-й Пленум был траурным .

Я выступил и сказал:

«Делегаты! Если у меня когда-нибудь будут дети, я повешу им на стену портрет прокуратора Иудеи Понтия Пилата, чтобы дети росли чистоплотны ми. Прокуратор П онтий П и ­ лат стоит и умывает руки — вот какой это будет портрет. Точ­ но так же и я: встаю и умываю руки. Я присоединился к вам п р осто с перепою и вопреки всякой очевидности. Я вам го­ ворил, что надо револю ционизировать сердца, что надо воз­ вышать души до усвоения вечных нравственны х катего­ рий, — а что все остальное, что вы тут затеяли, все это суета и томление духа, бесполезнеж и мудянка.. .

И на что нам рассчитывать, подумайте сами! В О бщ и й ры нок нас никто не пустит. Корабли Седьмого американско­ го флота сюда не пройдут, да и пройти не захотят...»

Тут уже заорали с мест:

— А ты не отчаивайся, Веня! Не пукай! Нам дадут бом бар­ дировщики! Б -5 2 нам дадут!

— Какже! дадут вам Б-52! Держите карман! Прямо см еш но вас слушать, сенаторы!

— «Фантомы» дадут!

— Ха-ха! Кто это сказал: «Фантомы»? Еще одно слово о «Фантомах» — и я лопну от смеха.. .

Тут Ти хонов со своего места сказал:

— «Фантомов» нам, может быть, и не дадут, — н о уж де­ вальвацию франка точ но дадут.. .

— Дурак ты, Т и хонов, как я погляжу! Я не сп ор ю, ты ц ен ­ ный теоретик, но уж если ты ляпнешь!.. Да и не в этом дело .

Почему, сенаторы, я вас спраш иваю, почему весь Петуш инский район охвачен пламенем, но н и к т о, н и к т о этого не замечает, даже в Петуш инском районе? Короче, я пож им аю плечами и ухож у с поста президента.

Я, как П онтий Пилат:

умы ваю руки и допиваю перед вами весь наш остаток р о ссийской. Да. Я топчу ногами свои полномочия - - и ухожу от вас. В Петушки .

Можете себе вообразить, какая буря поднялась среди де­ легатов, особен н о когда я стал допивать остаток!. .

А когда я стал уходить, когда ушел — какие слова полете­ ли мне вслед! Тоже можете себе вообразить, я этих слов п р и ­ водить вам не буду.. .

В моем сердце не было раскаяния. Я шел через луговины и пажити, через заросли ш иповника и коровьи стада, мне в пояс кланялись хлеба и улыбались васильки. Но, повторяю, в сердце не было раскаяния... Закатилось солнце, а я все шел .

«Царица Небесная, как далеко еще до Петушков! — сказал я сам себе. — Иду, иду, а Петушков все нет и нет. Уже и темно повсю ду — где же Петушки?»

«Где же Петушки?» — спросил я, подойдя к чьей-то осве­ щ енной веранде. Откуда она взялась, эта веранда? Может, это совсем не веранда, а терраса, м езонин или флигель? я ведь в этом ничего не поним аю, и вечно путаю .

Я постучался и спросил: «Где же Петушки? Далеко еще до Петушков?» А мне в ответ — все, кто был на веранде, — все расхохотались, и ничего не сказали. Я обиделся и снова п о ­ стучал — рж ание на веранде возобновилось. Странно! Мало того — кто-то ржал у меня за спиной .

Я оглянулся — пассаж иры поезда «Москва — Петушки»

сидели по своим местам и грязно улыбались. Вот как? Зн а­ чит, я все еще еду?. .

«Ничего, Ерофеев, ничего. Пусть смею тся, не обращ ай внимания. Как сказал Саади, будь прям и прост, как кипарис, и будь, как пальма, щедр. Не пони м аю, при чем тут пальма, ну да ладно, все равно будь, как пальма. У тебя кубанская в кар­ мане осталась? осталась. Н у вот, поди на площадку и выпей .

Выпей, — чтобы не так тошнило» .

Я вышел на площадку, сжатый со всех сторон кольцом ду­ рацких ухмылок. Тревога поднималась с самого днищ а моей души, и невозм ож но было понять, что это за тревога, и отку­ да она, и почему она так невнятна.. .

— Мы подъезжаем кУсаду, да? — Народ толпился у дверей в ожидании выхода, и к н им -то я обращал свой вопрос: — Мы подъезжаем к Усаду?

— Ты, чем спьяну задавать глупые вопросы, лучше бы дома сидел, — отвечал какой-то старичок. — Дома бы лучше сидел и уроки готовил. Н аверно, еще уроки к завтрему не приготовил, мама ругаться будет .

А потом добавил:

— О т горшка два вершка, а уже рассуждать научился!. .

Ом что, очумел, этот дед? Какая мама? Какие уроки?.. О т какого горшка?.. Да мет, наверно, не дед очумел, а я сам очу­ мел.

П о том у что вот и другой старичок, с белым-белым ли­ цом, стал около меня, сн изу вверх посмотрел мне в глаза и сказал:

— Да и вообще: куда тебе ехать? Невеститься тебе уже п о­ здно, на кладбище рано. Куда тебе ехать, милая странница?. .

«Милая странница!!!?»

Я вздрогнул и отошел в другой конец тамбура. Ч то-то не­ ладное в мире. Какая-то гниль во всем королевстве и у всех мозги набекрень. Я на всякий случай тихонько всего себя ощупал: какая же я после этого «милая странница»? С чего это он взял? Да и к чему? М ож но, конечно, пошутить — но ведь не до такой же степени нелепо!

Я в своем уме, а они все не в своем — или наоборот: они все в своем, а я один не в своем? Тревога со дна души все п о­ дымалась и подымалась.

И когда подъехали к остановке и дверь растворилась, я не удержался и спросил еще раз, у од­ н ого из выходящих, спросил:

— Э т о Усад, да?

А он (совсем неож иданно) вытянулся передо м ной в струнку и рявкнул: «Никак нет!!» А потом — потом пожал мне руку, наклонился и на ухо сказал: «Я вашей доброты никогда не забуду, товарищ старш ий лейтенант!..»

И вышел из поезда, смахнув слезу рукавом .

У С А Д - 105-Й КИЛОМЕТР Я остался на площадке, в полном одиночестве и полном недоумении. Э т о было даже не совсем недоумение, это была все та же тревога, переходящ ая в горечь. В конце концов, черт с ним, пусть «милая странница», пусть «старший лейте­ нант», — н о почему за окном тем но, скажите мне, пожалуй­ ста? П очем у за окном чернота, если поезд вышел утром и прош ел ровно сто километров?.. Почему?. .

Я припал головой к окошку — о, какая чернота! и что там в этой черноте — дождь или снег? или пр осто я сквозь слезы гляжу в эту тьму? Боже!. .

— А! Э то ты! — кто-то сказал у меня за сп иной таким пр и ­ ятным голосом, таким злорадным, что я даже поворачивать­ ся не стал. Я сразу понял, кто стоит у меня за спиной. «Иску­ шать сейчас начнет, тупая морда! Нашел же ведь время — и с­ кушать!»

— Так это ты, Ерофеев? — спросил Сатана .

— Конечно, я. Кто же еще?. .

— Тяжело тебе, Ерофеев?

— Конечно, тяжело. Только тебя это не касается. П роходи себе дальше, не на такого напал.. .

Я все так и говорил: уткнувшись лбом в окош ко тамбура и не поворачиваясь .

— А раз тяжело, — продолжал Сатана, — см и р и свой п о ­ рыв. См и р и свой духовный порыв — легче будет .

— Н и за что не см ирю .

— Ну и дурак .

— О т дурака слышу .

— Н у ладно, ладно... уж и слова не скажи!.. Ты лучше вот чего: возьми — и на ходу из электрички выпрыгни. Вдруг да и не разобьешься.. .

Я сначала подумал, потом ответил:

— H e-а, не буду я прыгать, страш но. Обязательно разобь­ юсь.. .

И Сатана ушел, посрамленны й .

А я — что мне оставалось? — я сделал из горлышка шесть глотков и снова припал головой к окошку. Чернота все плы­ ла за окном, и все тревожила. И будила черную мысль. Я сти с­ кивал голову, чтобы отточить эту мысль, но она все никак не оттачивалась, а растекалась, как пиво по столу. «Не нравится мне эта тьма за окном, очень не нравится» .

Н о шесть глотков кубанской уже подходили к сердцу, ти ­ хонько, по одному, подходили к сердцу; и сердце вступило в единоборство с рассудком.. .

«Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой — таково мое мнение. Да если она тебе и не нравится — она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С извечными закона­ ми бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю, мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь пра­ вильно? Ну, так и нечего требовать света за окном, если за ок­ ном тьма...»

«Так-то он о так... н о ведь я выехал утром... В восемь ш ест­ надцать, с Курского вокзала...»

4 — 3178 «Да мало ли что утром!.. Теперь, слава Богу, осень, дни ко­ роткие; не успееш ь очухаться — бах! уже темно... А ведь до Петуш ков ехать о -о -о как долго! О т Москвы до Петушков о -о -о как долго ехать!..»

«Да чего «о-о-о»! Чего ты все «о-о-о» да «о-о-о»! О т Москвы до Петушков ехать ровн о два часа пятнадцать минут .

В прош лую пятницу, например...»

«Ну что тебе прошлая пятница?! Мало ли что было в п р о ­ шлую пятницу! В прош лую пятницу и поезд-то шел почти без остановок. И вообщ е раньше поезда быстрее ходили.. .

А теперь, черт знает что!..

У каждого столба останавливается и стоит, а зачем стоит? Уж прямо тош но иногда делается:

чего он все стоит да стоит. И так у каждого столба. Кроме Есино...»

Я взглянул за окно и опять нахмурился: «Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще едем...»

Тут уж сердце взорвалось: «А другие-то? Другие-то что:

хуже тебя? Другие — ведь тоже едут и не спраш ивают, почему так долго и почем у так темно? Т ихонько едут и в окош ко смотрят... П очем у ты должен ехать быстрее, чем они? См еш ­ но тебя слушать, Веня, см еш но и противно... Какой торопыга!

Если ты выпил, Веня, — так будь поскром нее, не думай, что ты умнее и лучше других!..»

Вот это меня уже совсем утешило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко .

Вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задре­ мал.. .

И вдруг — подскочил на месте: «Боже милостивый! Н о ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать — а на дворе все еще темно... Значит, мне ее при­ дется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я п о ­ падал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяны й вдрабадан... Как обидно, что я на тринадцаты й раз еду к ней соверш енно трезвый. И з-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! когда же взойдет заря м оей тринадцатой пятницы!

Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы — заря моей пят­ ницы уже взошла. Значит — уже сегодня пятница! П очем у же так тем но за окном?..»

«Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта тем ­ нота!»

«Но ведь в прош лую пятницу...»

«Опять со своей прош лой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочеш ь думать о будущем!..»

«Нет, нет, послушай... В прош лую пятницу, ровно в 11 угра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я х о р ош о пом н ю, и косу хор ош о п о ­ мню...»

«Да что «коса»! Ты пойм и, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потом у что осень. В прош лую пятницу в 11 утра, я не сп ор ю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, м о­ жет уже быть соверш енно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не зна­ ешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал:

«коса»! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с п р о ­ шлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот — он уже с гулькин хуй! Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!»

Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка — и прослезился. С о дна души взамен тревоги подни­ малась любовь. Я совсем раскис: «Ты обещал ей пурпур и ли­ лии, а везешь триста грамм конф ет «Василек». И вот — через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот «Василек». А все будут говорить: «13-й раз подряд мы видим сплош ной «Василек» .

Н о мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура». А она рас­ смеется и скаж ет:«...»

Тут я совсем почти задремал. Я уронил голову себе на пле­ чо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался п о­ току.. .

105-Й КИЛОМЕТР - ПОКРОВ Н о мне помеш али отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине .

Я вздрогнул и обернулся: передо м ною был н е к т о без ног, без хвоста и без головы .

— Ты кто? — спросил я его в изумлении .

— Угадай, кто! — и он рассмеялся, по-лю доедски рассм е­ ялся.. .

- - Вот еще! Буду я угадывать!. .

Я обиж енн о отвернулся от него, чтобы снова забыться .

Н о тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине .

Я опять обернулся: передо м ною был вес тот же н е к т о, без ног, без хвоста и без головы.. .

- - Ты зачем меня бьешь? — спросил я его .

— А т ы угадай, зачем!.. — ответил тот, все с тем же людоед­ ским смехом .

На этот раз — я все-таки решил угадать. «А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине обеи­ ми ногами...»

Я опустил глаза и задумался. О н — ждал, пока я додумаюсь, и в ож идании т и хо поводил кулачищем у самы х м ои х нозд­ рей. Как будто он мне, дураку, сопли вытирал.. .

Первым заговорил все-таки он:

— Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где.. .

— Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее .

— Где твоя паскуда валяется в ж асмине и виссоне и птич­ ки по р хаю т над ней и лобзаю т ее, куда им вздумается?

— Да. Куда им вздумается .

О н опять рассмеялся и ударил меня в поддых .

— Так слушай же. Перед тоб о ю — Сф инкс. И он в этот го­ род тебя не пустит .

— Почем у же это он меня не пустит? Почем у же это ты не пустишь? Там, в Петуш ках, — чего? моровая язва? Там кто-то вышел замуж за собственную дочь, и ты...?

— Там хуже, чем дочь й язва. М не лучше знать, что там. Н о я сказал тебе — не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять м ои х загадок .

«Для чего ему, подлюке, загадки?» — подумал я пр о себя .

А вслух сказал:

— Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачи­ ще, в поддых не бей, а давай загадки .

«Ддя чего ему, разъебаю, загадки?» — подумал я еще раз .

А он уже начал первую:

«Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде и один раз в два дня — по большой .

Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу — п о большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по больш ой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой» .

П р о себя я подумал: «На кого это он намекает, скотина?

В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого на­ мекает, гадина?..»

юо

Я обиделся и сказал:

— Э т о плохая загадка. Сф ин кс, это загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку .

— Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слу­ шай вторую:

«Когда корабли Седьмого американского флота при­ швартовались к станции Петушки, партийны х девиц там не было, но если комсом олок называть партийными, то каждая третья из н и х была блондинкой. П о отбытии кораблей Седь­ мого американского флота обнаруж илось следующее: каж­ дая третья комсомолка была изнасилована; каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой; каждая пятая изна­ силованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девя­ тая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой .

Если всех девиц в Петуш ках 428 — определи, сколько среди ни х осталось нетронуты х беспартийны х брюнеток?»

«На кого, на кого т е п е р ь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплош ь изнасило­ ваны? Что он этим хочет сказать, паразит?»

— Я не буду решать и эту загадку, Сф инкс. Ты меня прости, но я не буду. Э т о очень некрасивая загадка. Давай лучше тре­ тью .

— Ха-ха! Давай третью!

«Как известно, в Петуш ках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: П апанин, же­ лая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б г в сторону пунк­ та Б г В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б2 в пункт Б г Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б 3 отстоящ ем от пункта Б г на расстоянии, 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б, — на расстоя­ нии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что П апанин пле­ вал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов с о ­ всем не умел плевать, выходил ли П апанин спасать Водопья­ нова?»

«Боже мой! О н что, с ума своротил, этот паршивый Сф инкс? Чего это он несет? П очем у это в Петуш ках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?..»

— Ха-ха! — вскричал, потирая руки, С ф и н кс. — И эту ре­ шать не будешь?! И эту — не будешь?! Заело, длинный м озг­ ляк? Заело? Так вот тебе — на тебе четвертую:

«Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из р есторан а,стан ци и Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине — и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирож ны х по 35 коп., две п о р ­ ции бефстроганова по 78 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два граф ина с хересом, по 800 грамм каждый. Все тарелки остались целы. Все блюда приш ли в негодность. А с хер есом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой граф ин разбился вдре­ безги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что сто ­ им ость пустого граф ина в шесть раз больше порции выме­ ни, а цену хереса знает каждый ребенок, — узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?!»

— Как то есть «Курского вокзала»?

— А вот так то есть. «Курского вокзала» .

— Так он же поскользнулся-то — где? О н же в Петуш ках поскользнулся! Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петуш инском ресторане!. .

— А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?

«Боже ты мой! Откуда берутся такие Сф инксы ? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несут такую ахинею!

И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сво­ лочь?..»

— Э то не загадка, Сф ин кс. Э т о издевательство .

— Нет, это не издевательство, Веня. Э т о загадка. Если и она тебе не нравится, тогда.. .

— Тогда давай последню ю, давай!

«Вот: идет М и ни н, а навстречу ему — Пож арский. «Ты ка­ кой-то странны й сегодня, М инин, — говорит Пож арский, — как будто м ного выпил сегодня». «Да и ты тоже странны й, Пож арский, идешь и на ходу спишь». «Скажи мне по совести, М и ни н, сколько ты сегодня выпил?» «Сейчас скажу*, сначала 150 росси й ской, потом 150 перцовой, 200 столичной, 550 кубанской и 700 грамм ерша. Аты ?» «А я ровно столько же, Минин». «Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?» «Как куда? В Петушки, конечно. А т ы, Минин?» «Так ведь я тож е в Петушки. Ты ведь, князь, идешь совсем не в ту сторону!» «Нет, это ты идешь не туда, Минин». Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пож арский пошел туда, куда шел М и ни н, а М и ни н — туда, куда шел П о ­ жарский. И оба попали на Курский вокзал .

Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли кур­ са, а шли бы каждый преж ним путем — куда бы они попали?

Куда бы Пожарский пришел? скажи» .

— В Петушки? — подсказал я с надеждой .

— Как бы не так! Ха-ха! Пож арский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!

И Сф и н кс рассмеялся, и встал на обе ноги:

— А М инин? М инин куда бы попал, если б шел своею до­ рогою и не слушал советов Пож арского? Куда бы М инин пришел?. .

— Может быть, в Петушки? — я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. — В Петушки, да?. .

— А на Курский вокзал — не хочешь?! Ха-ха! — И Сф инкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и зло­ радства, обмахнулся хвостом. — И М инин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из ни х попадет в Петушки, ха-ха? А в П е ­ тушки, ха-ха, вообщ е никто не попадет!. .

Что это был за см ех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого ж иводерского смеха! Да добр о бы он только смеялся! — а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за н о с двумя суставами и куда-то потащил.. .

— Куда? Куда ты меня волокешь, Сф инкс? Куда ты меня волокешь?. .

— А вот увидишь — куда! Ха-ха! Увидишь!. .

ПОКРОВ — 113-й КИЛОМЕТР О н вытащил меня в тамбур, повернул меня м ордой к окош ку — и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?

Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим -то пальцем было н а п и с а н о :«...» — и вот в эти просветы я увидел городс­ кие огни, м ного огней и уплывающ ую станци онную надпись «Покров» .

«Покров! Город Петуш инского района! Три остановки, а потом — Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев» .

И вот моя тревога, которая до того со дна души все подыма­ лась, разом опустилась на дно души и там затихла.. .

Три или четыре мгновения она, притихш ая, там и лежала .

А потом — потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, юна со дна души п о д с к о ч и л а, одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в ко­ ленках у меня ослабло:

юз Вот — я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел над­ пись «Покров» и яркие огни. Все это хорош о — и «Покров», и яркие огни. Н о почему же они оказались справа по ходу п о ­ езда?.. Я допускаю: м ой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю: если станция Покров оказалась справа, значит — я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, парш ивый Сфинкс!

Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем.уже не было ни души. «П остой, Веничка, не торопись. Глупое серд­ це, не бейся. Может, п р осто ты нем ного перепутал: может, П окров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди, выйди опять в тамбур, п осм отри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле н а п и с а н о «...» .

Я выскочил в тамбур и посм отрел направо: на запотев­ шем стекле отчетливо и красиво было написано «...». Я погля­ дел налево: там так же красиво было написано «...». Боже!

Я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался.. .

«Постой, постой... А т ы вспом ни, Веничка, весь путь от М осквы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусы е, все митричи, все декабристы — все сидели слева по ходу поезда .

И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик дол­ жен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!..»

Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика — чем о­ данчика нигде не было, ни слева, ни справа .

Где м ой чемоданчик?!

«Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик — вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреш и свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищ и свой чемоданчик .

Сначала отточи свою мысль — а уж потом чемоданчик .

Мысль разреш ить или миллион? К онечно, сначала мысль, а уж потом — миллион» .

«Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанс­ кой — за то, что ты благороден» .

И вот — я запрокинулся, допивая свой остаток. И — ср а­ зу — рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самы х глубин души и рассудка, и засверкали зар­ ницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице .

«Человек не должен быть одинок» — таково мое мнение .

Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по ва­ гонам. О н должен найти людей и сказать им: «Вот. Я одинок .

Я отдаю себя вам без остатка.

(П отом у что остаток только что допил, ха-ха!) А вы — отдайте мне себя и, отдав, скажите:

а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?»

«И по-твоему, им енно так должен поступать человек?» — спросил я сам себя, склонив голову влево .

«Да. И м енн о так, — склонив голову вправо, ответил я сам себе. — Не век же рассматривать «...» на вспотевш их стеклах и терзаться загадкою!..»

И я пошел по вагонам. В первом — не было никого, толь­ ко брызгал дождь в открытые окна. Во втором — тоже нико­ го; даже дождь не брызгал.. .

В третьем — кто-то был.. .

113-Й КИЛОМЕТР — ОМУТИЩЕ... Ж енщ ина, вся в черном с головы до пят, стояла у окна и, безучастно разглядывая мглу за окном, прижимала к губам кружевной платочек. «Ни дать, ни взять — копия с «Неутеш­ ного горя», копия с тебя, Ерофеев», — сразу подумал я про себя и сразу п р о себя рассмеялся .

Тихо, на цы почках, чтобы не спугнуть очарования, я п о ­ дошел к ней сзади и притаился. Ж енщ ина плакала.. .

Вот! Человек уединяется, чтобы поплакать. Н о изначаль­ но он не одинок. Когда человек плачет, он пр осто не хочет, чтобы кто-нибудь был сопричастен его слезам. И правильно делает, ибо есть ли что-нибудь на свете выше безутешности?. .

О, сказать бы сейчас такое, такое сказать бы, — чтобы брыз­ нули слезы из глаз всех матерей, чтобы в траур облеклись дворцы и хиж ины, кишлаки и аулы!. .

Что же мне все-таки сказать?

— Княгиня, — позвал я тихо .

— Ну, чего тебе? — отозвалась княгиня, глядя в окно .

— Ничего. Губную гармонь у тебя видно со спины, вот чего.. .

— Не болтай ногами, малый. Э то не гармонь, а перен оси ­ ца... Ты лучше посиди и помолчи, за ум ного сойдешь.. .

«Это мне-то, в моем полож ении — молчать! М не, который шел через все вагоны за разреш ением загадки!.. Жаль, что я забыл, о чем эта загадка, н о п о м н ю, что-то очень важное.. .

Впрочем, ладно, потом вспомню... Ж енщ и на плачет — а это гораздо важнее... О, позорники! Превратили м ою землю в са­ мый дерьмовый ад — и слезы заставляют скрывать от людей, а см ех выставлять напоказ!.. О, низкие сволочи! Не оставили людям ничего, кроме «скорби» и «страха», и после этого — и после этого см ех у н и х публичен, а слеза под запретом!. .

О, сказать бы сейчас такое, чтобы сжечь их всех, гадов, своим глаголом! Такое сказать, что повергло бы в смятение все народы древности!..»

Я подумал и сказал:

— Княгиня!., а, княгиня!. .

— Ну, чего тебе опять?

— Нет у тебя уже гармони. Не видно .

— Чего ж тебе тогда видно?

— О д ни только кустики. (О на все отвечала, глядя в окно и ко мне не поворачиваясь.) — Сам ты кустик, я вижу.. .

«Ну что ж, кустик, так кустик». Я сразу как-то обмяк, сел на лавку и разомлел. Никак, хоть умри, никак я не м ог п р и п о м ­ нить, для чего я пошел по вагонам и встретил вот эту ж енщ и­ ну... О чем же все-таки это «важное»?

— Слуш ай-ка, княгиня!.. А где твой камердинер Петр?

Я его не видел с прош лого августа .

— Чего ты мелешь?

— Ч естное слово, с тех пор не видел... Где он, твой камер­ динер?

— О н такой же твой, как и мой! — огрызнулась княгиня .

И вдруг рванулась с места и зашагщга к дверям, подметая пла­ тьем пол вагона.

У самы х дверей — остановилась, повернула ко мне сиплое, надтреснутое лицо, все в слезах, и крикнула:

— Ненавижу я тебя, Андрей Михайлович! Не-на-ви-жу!!

И скрылась .

«Вот это да-а-а, — протянул я восторженно, как давеча де­ кабрист. — Ловко она меня отбрила!» И ведь так и ушла, не от­ ветив на самое главное!.. Ц арица Небесная, что же это глав­ ное? Именем щедрот твоих — дай припомнить!.. Камердинер!

Я позвонил в колокольчик... Через час — опять позвонил .

— Ка-мер-ди-нер!!

Вошел слуга, весь в желтом, м ой камердинер по им ени Петр. Я ему как-то посоветовал, спьяну, ходить во всем жел­ том, до сам ой смерти — так он послуш ался, дурак, и до си х пор так и ходит .

— Знаеш ь что, Петр? Я спал сейчас или нет — как ты дума­ ешь? Спал?

— В том вагоне — да, спал .

-- А в этом — нет?

— А в этом — нет .

— Чудно мне это, Петр... Зажги-ка канделябры. Я люблю, когда горят канделябры, хоть и не знаю толком, что это та­ кое... А то, знаешь, опять мне делается тревожно... Значит, Петр, если тебе верить: я в том вагоне спал, а в этом проснул­ ся. Так?

— Не знаю. Я сам спал — в этом вагоне .

— Гм. Хо ро ш о. Н о почему же ты не встал и меня не разбу­ дил? Почему?

— Да зачем мне тебя было будить! В этом вагоне тебя не­ зачем было будить, потому что ты спал в том. А в том — зачем тебя было будить, если ты в этом и сам проснулся?

— Ты не путай меня, Петр, не путай... Дай подумать. Ви­ дишь, Петр, я никак не могу разрешить одну мысль. Так вели­ ка эта мысль .

— Какая же это мысль?

— А вот какая: выпить у меня чего-нибудь осталось?. .

ОМУТИЩЕ - ЛЕОНОВО Нет, нет, ты не подумай, это не сама мысль, это пр осто сред­ ство, чтоб ее разрешить. Ты понимаеш ь — когда хмель у х о ­ дит от сердца, являются страхи и шаткость сознания. Если б я сейчас выпил, я не был бы так расщ еплен и разбросан... Не очень заметно, что я расщеплен?

— Совсем ничего не заметно. Только рожа опухла .

— Ну, это ничего. Рожа — это ничего.. .

— И выпить тоже нет ничего, — подсказал Петр, встал и зажег канделябры .

Я встрепенулся. «Хорош о, что ты зажег, хор ош о, а то — знаешь? — нем нож ко тревож но. Мы все едем, едем целую ночь, и нет никого с нами, кроме нас» .

— А где же твоя княгиня, Петр?

— О н а давно уже вышла .

— Куда вышла?

— В Храпунове вышла. О на из Петушков ехала в Храпуново. В О рехово-Зуеве вошла, а в Храпунове — вышла .

— Какое еще Храпуново! Что ты все мелешь, Петр?.. Ты не путай меня, не путай... Так, так... Самая главная мысль... Кружится у меня почему-то в голове Антон Чехов. Да, и Фридрихе Шиллер. Ф ридрих Ш иллер и Антон Чехов. А почему — поня­ тия не имею. Да, да... вот теперь яснее: Ф ри дрих Шиллер, ког­ да садился писать трагедию, ноги всегда опускал в ш ампанс­ кое. Вернее, нет, не так. Э т о тайный советник Гете, он дома у себя ходил в тапочках и шлафроке... А я — нет, я и дома без шлафрока; я и на улице — в тапочках... А Ш иллер-то тут при чем? Да, вот он при чем: когда ему водку случалось пить, он ноги свои опускал в ш ампанское. О п усти т и пьет. Хорош о!

А Ч ехов Антон перед смертью сказал: «Выпить хочу» .

И умер.. .

П етр все глядел на меня, стоя надо мной. И все еще мало что понимал .

— Отведи глаза, пошляк, не см отри. Я мысли собираю, а ты — смотриш ь. Вот еще Гегель был. Э т о я очень хор ош о п о ­ мню: был Гегель. О н говорил: «Нет различий, кроме различия в степени между различными степенями и отсутствием раз­ личия». То есть, если перевести это на хор ош и й язык: «Кто же сейчас не пьет?» Есть у нас что-нибудь выпить, Петр?

— Нет ничего. Все выпито .

— И во всем поезде нет никого?

— Никого .

— Так.. .

Я опять задумался. И странная это была дума. О н а обвола­ кивалась вокруг чего-то такого, что сам о по себе во что-то обволакивалось. И это «что-то» тоже было странно. И дума — тяжелая была дума.. .

Ч то я делал в это мгновение — засыпал или просыпался?

Я не знаю, и откуда м не знать? «Есть бытие, но именем каким е г о назвать? — ни со н оно, ни бденье». Я продремал так м и­ нут 12 или 35 .

А когда очнулся — в вагоне не было ни души, и Петр кудато исчез. Поезд все мчался сквозь дождь и черноту. Странн о было слышать хлопанье дверей во всех вагонах*, оттого странно, что ведь ни в одном вагоне нет ни души.. .

Я лежал, как труп, в ледяной испарине, и страх под сердт цем все накапливался.. .

— Ка-мер-ди-нер!

В дверях появился Петр, с синю ш ны м и злым лицом. «По­ дойди сюда, Петр, подойди, ты тоже весь мокрый — почему?

Э т о ты сейчас хлопал дверями, да?»

— Я ничем не хлопал. Я спал .

— Кто же тогда хлопал?

Петр глядел на меня, не моргая .

—• Ну, это ничего, ничего. Если под сердцем растет трево­ га, значит, надо ее заглушить, а чтобы заглушить, надо вы­ пить. А у нас есть что-нибудь выпить?

— Нет ничего. Все выпито .

— И во всем поезде никого-никого?

— Никого .

— Врешь, Петр, ты все мне врешь!!! Если никого, так кто же там гудит дверями и окнами? А? Ты знаешь?.. Слышишь?. .

У тебя и выпить, наверное, есть, а ты мне все врешь!. .

Петр, все так же, не моргая и со злобою, глядел на меня .

Я видел по морде его, что я его раскусил, что я понял его и что он теперь боится меня. Да, да; он повалился на канделябр и погасил его со б о ю — и так пошел по вагону, гася огни. «Ему стыдно, стыдно!» — подумал я. Н о он уже выпрыгнул в окош ­ ко .

— Возвратись, Петр! — я так закричал, что не сумел узнать своего голоса. — Возвратись!

— Проходимец! — отвечал тот из-за окошка .

И вдруг — впорхнул опять в вагон, подлетел ко мне, рва­ нул меня за волосы, сначала вперед, потом назад, потом опять вперед, и все это с самой отчаянной злобою.. .

— Что с тобой, Петр? Что с тобой?!. .

— Ничего! Оставайся! Оставайся тут, бабуленька! О ста ­ вайся, старая стерва! Поезж ай в Москву! Продавай свои се­ мечки! А я не могу больше, не могу-у-у-у.. .

И снова выпорхнул, теперь уже навечно .

«Черт знает что такое! Что с ними со всеми?» Я стиснул вис­ ки, вздрогнул и забился. Вместе со м ною вздрогнули и забились вагоны. О ни, оказывается, давно уже бились и дрожали.. .

ЛЕОНОВО - ПЕТУШКИ... Двери вагонов защелкали, потом загудели, все громче и явственнее. И вот — влетел в м ой вагон, и пролетел вдоль ва­ гона, с поголубевш им от страха лицом, тракторист Евтюш кин. А спустя десяток мгновений тем же путем ворвались полчища Э р и н и й и устремились следом за ним. Гремели буб­ ны и кимвалы.. .

Волосы м ои встали дыбом.

Не помня себя, я вскочил, за­ топал ногами:

«Остановитесь, девушки! Богини мщений, остановитесь!

В мире нет виноватых!..» А они все бежали .

И когда последняя со м ной поравнялась, я закипел, я ухва­ тил ее сзади, она задыхалась от бега .

— Куда вы? Куда вы все бежите?. .

— Чего тебе?! Отвяжи-и-сь! Пусти-и-и-и!. .

— Куда? И все мы едем — куда??. .

— Да тебе-то что за дело, бешена-а-ай!. .

И вдруг повернулась ко мне, обхватила м ою голову и п о ­ целовала меня в лоб — до того неожиданно, что я засмущал­ ся, присел и стал грызть подсолнух .

А покуда я грыз подсолнух, она отбежала немного, взгля­ нула на меня, вернулась — и съездила меня по левой щеке .

Съездила, взвилась к потолку и ринулась догонять подруг .

Я бросился следом за ней, преступно выгибая шею.. .

Пламенел закат, и лошади вздрагивали, и где то счастье, о котором пишут в газетах? Я бежал и бежал, сквозь вихорь и мрак, срывая двери с петель, я знал, что поезд «Москва — П е ­ тушки» летит под откос. Вздымались вагоны — и снова п р о ­ валивались, как одержимые одурью...

И тогда я заметался и крикнул:

— О -о -о -о -о ! П осто-о-ойте!.. А-а-а-а!. .

Крикнул и оторопел: х о р Э р и н и й бежал обратно, со сто­ р о н ы головного вагона прямо на меня, паническим стадом .

За ни м и следом гнался разъяренный Евтюш кин. Вся эта ла­ вина опрокинула меня и погребла под собой.. .



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



Похожие работы:

«О развитии инфраструктуры ГТРК "Культура" Неретина С.П. Государственная телевизионная и радиовещательная компания "Культура" является частью Всероссийской государственной телевизионной и радиовещательной компании (ВГТРК). Важнейшими приоритетами в развитии нашей ком...»

«Информационный Бюллетень Клуба выпускников факультета Энергомашиностроение МВТУ им. Н.Э.Баумана №004 11.02.2019 Содержание Обращение к членам Клуба выпускников факультета "Э" МГТУ им. Н.Э. Баумана 1 150 летний юбилей факультета "Энерг...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ОТДЕЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ И ЯЗЫКА ПУШКИНСКАЯ КОМИССИЯ ПУШКИН И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ СБОРНИК НАУЧНЫХ ТРУДОВ Выпуск 1 ( 4 0 ) Санкт-Петербург Академический проект Федеральная программа книгоиздания России Редколлегия академик Д. С. Лихачев, В....»

«ПОЛОЖЕНИЕ о проведении чемпионата Амурской области по самбо среди мужчин, женщин, мужчин боевое самбо. Первенство среди юниоров, юниорок 1999 2000 (2001) г. Первенство среди юношей, девушек 2001 2002(2003) г.р (Номер-код вида спорта: 079...»

«А. ЛУНАЧАРСКИЙ Путь Рихарда Вагнера (К 50-летию со дня смерти) Вновь и вновь ставится перед всем человечеством вопрос о Рихарде Вагнере в связи с 50-летием со дня его смерти. Но для нас уже слишком ясно, что решать этот вопрос с точки зрения "современного человечества" никоим образом нельзя, ибо никакого таког...»

«Электронный архив УГЛТУ за. И наконец, всегда есть вероятность остаться в УГЛТУ преподавателем, тем самым навсегда связав свою судьбу с любимым университетом. УДК 80 Студ. Чжан Сяоси, Дэн Вэнь, Ван Инсяо, Лю Тин, Хунцзинь Рук. Н.Ф. Старыгина УГЛТУ, Екатеринбург ФОРМИРОВАНИЕ КРОССКУЛЬ...»

«81 6. Доклад о распространении французского языка в мире, 2015 ИКЬ: кН1р://з1иёореё1а.ги/5 61596 р^о^зко/кёеп^е-^-^азр^оз1^апеп^е-Г^ап1зи/зкоао-Vа/^ка-у-ш^^е-Гипк1з^оп^^оуап^еГгап1зи/зкодо-усшка-у-пшпк-зйапак-иига. Ь!ш1 7. Клоков В....»

«AMIT 4(45) 2018 СОЦИАЛЬНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ В МОДЕЛЯХ ГОРОДСКОЙ СРЕДЫ УДК 711.06 ББК 85.11в7 А.В. Крашенинников Московский архитектурный институт (государственная академия), Москва, Россия Аннотация Статья продолжает серию публикаций по...»

«ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ПРОГРАММА ПРОГРАММА ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПЕРЕПОДГОТОВКИ ВЫСШИЕ БИБЛИОТЕЧНЫЕ КУРСЫ "БИБЛИОТЕЧНО-ИНФОРМАЦИОННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ" Рабочая программа Модуль 10. Технологический менеджмент Новосибирск, 2017 Сведения о программе Ре...»

«Фонд "Искусствознание: наука, опыт, просвещение" (Москва, Россия) РОССИЙСКО-БРИТАНСКИЙ КУЛЬТУРНЫЙ ДИАЛОГ: русская музыка в Великобритании – британская музыка в России Международная научно-практическая конференция 10-11 октября 2019 года Москва, Козицкий переулок, 5 Координаторы конференции: Галима Лукина, Елена Артамонова, О...»

«Дэвид Уилкок Исследования поля источника Аннотация Если вы считаете, что 2012 год не имеет никакого особого значения, тогда готовьтесь к путешествию по самым невероятным тайнам науки в современном мире. Основанная на завораживающих областях альтернативной науки, уникальная философия Уилкока объединяет человечество с остальным косм...»

«Обзор деятельности муниципальных библиотек Республики Коми по обслуживанию детей и подростков в 2017 году. Библиотечное обслуживание детей является составной частью библиотечного обслуживания населения. Гарантом защиты прав детей на свободный доступ к информации и приобщения к ценностям...»

«13. The European Neigh bourhood Policy (ENP). URL: http://www.euneighbours.eu/ru/policy/evropeiskaa-politika-sosedstva-eps (дата обращения: 29.10.2017).14. Табаринцева-Романова К. М. Ку...»

«Государственное бюджетное профессиональное образовательное учреждение "Ленинградский областной колледж культуры и искусства" Список абитуриентов, подавших заявления по специальностям и видам подготовки на 13 августа 2019 года ОЧНАЯ ФОРМА ОБУЧЕНИЯ Специальность 51.02.01 "НАРОДНОЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ТВОРЧЕСТВ...»

«Владимир Амфитеатров Магия Северной аМерики и Бразилии Издательство Велигор Москва 2019 УДК 133.4 ББК 86.42 А 63 Амфитеатров Владимир Леонович Магия северной Америки и Бразилии М.: ТД Велигор, 2019.– 120 с.: ил. До Колумба континент Америки населяли народы с древней неповтори...»

«40 Материалы II Международной студенческой научной конференции УДК 39 КУЛЬТУРА СТРАН СРЕДНЕЙ АЗИИ: ПРАЗДНИКИ И ОБЫЧАИ Говачаев С.Г., Фахретдинова Д.И., студенты 2 курса ФВМиБ Научный руководитель Федорова С.И., д.п.н., профессор ФГБОУ ВО Ульяновский ГАУ Ключ...»

«УТВЕРЖДАЮ: СОГЛАСОВАНО с^. ДиректопМ УК "ЛЦБС" '.А ;а Лянтора Н.А. Панина ^С.А. Махиня 2015г. 2015г. •1 1' итич [ия к; [зова] ема" г. Лянтор 2015 год Муниципальное учреждение культуры "Лянторская централизованная библиотечная система" Деятельность МУК "Лянторская...»

«Цзинь Чжи ОБРАЗ РЕБЁНКА В ЯЗЫКОВОМ СОЗНАНИИ (НА ПРИМЕРЕ РАЗНЫХ ЛИНГВОКУЛЬТУР) Специальность 10.02.19 – теория языка Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор Е. В. Харченко Ч...»

«ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА: МАТЕРИАЛЬНЫЕ И ДУХОВНЫЕ АСПЕКТЫ Т.Л. Айрапетян О ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ КОСМИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ МИРА В АРМЯНСКИХ И ДАГЕСТАНСКИХ НАРОДНЫХ СКАЗКАХ Волшебные сказки своими корнями уходят в далекое прошлое. В течение тысячелетий у многих наро...»

«Л.А. Козловская Минск, Беларусь СЛАВЯНСКИЕ ЯЗЫКИ В БЕЛОРУССКОМ СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ L. Kazlouskaya. Slavic languages in the Belarusian socio-cultural space. The article reviews phenomenon of the socio-cultural space and its main characteristics....»

«СОДЕРЖАНИЕ 1. Общие положения.1.1 Нормативные документы для разработки ППССЗ по специальности 43.02.11 Гостиничный сервис базового уровня подготовки.1.2 Общая характеристика ППССЗ по специальности 43.02.11 Гостиничный сервис.1.3 Требования к уровню подготовки, необходимому для освоения ПП...»

«Министерство физической культуры и спорта Московской области Федерация автомобильного спорта Московской области РЕГЛАМЕНТ Дорожное ралли (Любительское ралли) "Песчаный край" Организовано в соответствии со...»

«Путеводитель Мероприятия Валмиера Коцены Буртниеки Беверина ЯНВАРЬ 01.01. Мероприятия по встрече Нового Года в Валмиере и в Коценском, Буртниекском и Беверинском краях. 17. 20.01. Международный Зимний музыкальный фестиваль “Sadosim rokas, sasiesim sirdis Mzik”. Валмиера.29.01. Отчетный концерт Валмиерског...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.