WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«СОЧИНЕНИЯ, Т.2 Невский зимой Сочинения в двух томах Новое Литературное Обозрение Борис Иванов Сочинения в двух томах Том второй Невский зимой НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ ...»

-- [ Страница 1 ] --

Борис

Иванов

СОЧИНЕНИЯ, Т.2

Невский зимой

Сочинения в двух томах

Новое

Литературное

Обозрение

Борис Иванов

Сочинения в двух томах

Том второй

Невский зимой

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

МОСКВА 2009

УДК 821.161.1

ББК 84(2Рос=Рус)6

И 20

Иванов Б .

И 20 Сочинения в 2-х т. Т. 2: Невский зимой — М.: Новое

литературное обозрение, 2009. — 496 с .

Борис Иванович Иванов — одна из центральных фигур в неофици­

альной культуре 1960—1980-х годов, бессменный издатель и редактор самиздатского журнала «Часы», собиратель людей и текстов, переговорщик с властью, тактик и стратег ленинградского литературного и ф илософ ­ ского андеграунда. Из-за невероятной общественной активности Ива­ нова проза его, публиковавшаяся преимущественно в самиздате, оста­ валась в тени. Издание двухтомника «Жатва жертв» и «Невский зимой»

исправляет положение .

Проза Иванова — это прежде всего человеческий опыт автора, уме­ ние слышать чужой голос, понять чужие судьбы. В его произведениях история, образ, фабула всегда достоверны и наделены обобщающим смыслом. Автор знакомит нас с реальными образами героев войны (цикл «Белый город», «До свидания, товарищи», «Матвей и Отто»), с жертва­ ми «оттепельных надежд» («Подонок») и участниками культурного со­ противления десятилетий застоя — писателями и художниками («Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец», «Медная лошадь и экскурсовод», «На отъезд любимого брата»). Главы из мемуаров «По ту сторону офици­ альности» открывают малоизвестные стороны духовного сопротивления диктатуре .

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6 © Б. Иванов. 2009 ISBN 978-5-86793-667-9 © Художественное оформление .

ISBN 978-5-86793-668-6 «Новое литературное обозрение», 2009

ВЫСОКО ПОД ОБЛАКАМИ

Окно выходит в колодец двора. По вечерам одни и те же лица встречают через стекла взгляды друг друга. Он си­ дел здесь, у окна, и смотрел во двор, она за шкафом в по­ лутьму говорила:

— Ты понимаешь или нет, что живешь не один. Есть я, есть Вовка.... Скажи, ты любишь меня? — Он пожимает плечами, хотя она его не видит, и с привычным отчаянием погружается в ее голос: — Я не сплю ночами. Мне хочется плакать — рядом со мной чужой человек. Зачем, зачем все это! — Жена плачет. — Мне неприятны твои объятия. Я чувствую себя проституткой. У тебя какая-то своя жизнь — знаю. Уважаю ее заранее. Но мне страшно, когда ты си­ дишь, как сейчас. Мне кажется, ты встанешь и скажешь:

«Ухожу», — потому что пришла к тебе такая идея. Я увере­ на, что ты можешь убить... Да, да, — усталое прощение в этих «да», — ты не виноват. Такой ты есть, но я не могу так больше! Ни минуты покоя... и молчание, молчание.. .

Жена плакала в подушку и плачем звала его.

Он под­ нял глаза к потолку и вспомнил: утром на работе вот так же вдруг рассеялся и, будто бы продолжая расчеты, с ко­ торыми его торопили, записал:

–  –  –

ра включает и выключает созвездия и поворачивает зоди­ ак. Его же жизнь застыла в безнадежной непоправимости .

— Никто бы не мог жить с тобой. Никто! Нет такой дуры! Нет! — теперь за шкафом метался горячий воздух ненависти. Он вышел в коридор, надел плащ и кепку. Со­ сед Прохоров наколачивал набойку на женскую туфлю, сосед Лев Семенович, в подтяжках, разговаривал с теле­ фонной трубкой .





Вышел на лестницу и начал спуск вначале по меланхо­ лическим ступеням старого дома, потом — на эскалаторе метро. Мир был прочен и постоянен. С высоких нот под­ ходящие поезда переходили на басы. В гулком воздухе под­ земелья люди перебегали с поезда на поезд. «А вот и она!»

— маленькая женщина в сером платке, перебирая на тор­ говом столе марки, конверты, газеты, непрестанно загля­ дывала вниз, в скрытые от пассажиров ящики, в которых, казалось, хранилось что-то беспокойное и капризное. И так каждый вечер. Одна торговка на все-все станции мет­ ро. Неизвестно чья дежурная. Все знали ее, но она, навер­ но, никого .

Протиснувшись в вагон, стал думать о том, о чем эти люди не знают. А не знают они, что наступила новая вели­ кая эра, что теперь от голода умереть уже нельзя, — и это открытие принадлежит ему. Теперь все знают, что дист­ рофику нужно дать немножко мясного бульона, потом ри­ совую или манную кашку. Побольше масла! Врача вызвать, положить человека в больницу — там откормят и выпус­ тят: иди гуляй!

Думал и смотрел на женщину — просто потому, что си­ дела напротив него. Женщина забеспокоилась, расправи­ ла на коленях юбку, как расправляют на столе скатерть, и стала рассматривать его.

Он хотел сказать ей взглядом:

«Не волнуйтесь, ведь мы друг к другу безразличны». Но ей казалось «О, я ему совсем не безразлична» .

Ни на одном языке не выразить словами «безразли­ чие». И есть язык разглаживания юбок, плача, пожима­ Подонок ния плечами, поворотов головы... Вавилонская башня!

Она не рухнула, она растет. Ее строят разноязычные. По­ этому я и молчу. Чего вы хотите! Я слышу: «Нам отгрузи­ ли вагон цемента», «Я достала сарделек», «Перестаньте толкаться!»...Любой разговор можно нарисовать. Потому что еще Египет .

Он остановился на углу улицы и радостно повернул го­ лову направо и налево. Лиловая морда быка в одной витри­ не. На другой — бокал с тонкой талией.

На здании плакат, призывающий соблюдать правила уличного движения:

машина, задрав нос, наезжает на мальчика. «Прекрасно!

Прекрасно!» — думал он .

— Позвольте мне прикурить!

Он смотрел на склоненную голову прохожего. «Позволь­ те мне прикурить» прекрасно зачеркивалось, достаточно по­ казать неначатую сигарету. Вообще улица могла бьггь краси­ вее. Слова превратили людей в тени, бредущие друг подле друга непонятно зачем. А какие могли бы быть прекрас­ ные жесты! Как оживила бы прохожих мимика. Руки не скучали бы в темноте карманов. Все научились внимать друг другу. Башня росла бы быстрее. Все равно ведь растет .

— Однажды, — он начал рассказывать одной из знако­ мых женщин, обрадовавшейся нечаянной встрече в этот вечерний час, — меня смутил этот жест. — Остановился, вскинул руку вверх и пояснил: — Смотрите внимательнее!

Ладонь должна быть раскрыта. — Вот так! Все актеры этот жест замечательно умеют делать. С него началось че-лове-чес-тво. Но что там, над нами? Дырка? Пустота? Туда, в эту пустоту, как в огромную вытяжную трубу уносит мо­ литвы, надежды, заманивает гениев... Эту дырку прекрасно изображал Леонардо да Винчи. Помните засасывающую голубизну пустоты в «Мадонне Лита», и у Сальвадора Дали получается. Повальное бегство и дезертирство — туда!

туда!. .

Он смотрел на небо, женщина тоже. «Как интересно! — улыбаясь, шептала она. — Как интересно!..» И цирк, о ку­ 8 Борис Иванов поле, в котором он написал утром, тоже виделся ей, хотя о нем он не произнес ни слова, и свод планетария, похо­ жий на купол цирка. Как все это странно, странно, пото­ му что совсем-совсем понятное .

— Что это такое? — спрашивал он. — «Высокий ум», «Высокое чувство», «Высокая наука», «Высшее общество»

и даже «главверх», то есть главнокомандующий?.. И те­ перь эта башня Вавилонская.. .

— Какая башня? — спросила женщина, щурясь от теп­ ла его руки и голоса, словно спрашивающего кого-то не­ видимо здесь присутствующего .

— И это неизвестно! — повернулся он к ней с огорче­ нием. И замолчал .

Забыл о ее руке, которую держал в своей руке. Она чуть шевелила пальцами. Потом ее язык проник за его губы .

По каналу плыли листья. В стороне горбился мост с фонарями. Листья тополей в темноте шептали и устраива­ лись на ночь .

— Поднимемся ко мне, ладно? — сказала она, смот­ рясь в его лицо. — Я хочу, чтобы ты мне рассказал про башню .

— Зачем, здесь же хорошо .

— Ты очень смешной, — и сама себя перебила: — Нет, ты не смешной — я смешная! И совсем не понимаю, по­ чему понимаю всё, что ты говоришь... Скажи, эта вытяж­ ная труба делает нас несчастными?.. А если мы все будем крепко-крепко держать друг друга?...Какая я сейчас ду­ рочка!

— Ты дурочка! — удивился он .

Женщина рассмеялась, а он улыбался. Она скрывала лицо за воротником, отворачиваясь от прохожих, — и там, далеко, блестели ее глаза, вместе с ним удивляясь .

— Я удивительная дурочка! Ты даже не можешь себе представить!

Высоко под облаками Смеялась и потом серебряным колокольчиком в тем­ ноте. Сидела у него в ногах «мальчиком, вынимающим занозу» .

—Я хочу знать про Вавилонскую башню. Я совсем безрелигиозная. До ужаса! Мой-мой хороший человек!

«Мой-мой» он зачеркнул, потом — «хороший». Оста­ лось только «человек» и Вавилонская башня .

— Ты понимаешь, — сказал он с усилием, — дай мне, пожалуйста, папиросу и спички... — Внимательно огля­ делся, когда спичка вспыхнула, и передал потухшую жен­ щине. — Все несется туда — к облакам: храмы, дворцы, дома, все живущее, растущее тянется к куполу над нами .

Однажды я видел человека на позолоте купола собора — он висел на веревке и подправлял там венное, убирая ма­ ленькое темное пятнышко. Ты меня понимаешь? Это не просто объяснить, но я жалею неуклюжие низкие дома, как жалею инвалидов. Они всегда вдруг оказываются лишни­ ми. Потому что не взрослеют, как наши грустные деревни .

Они вызывают у каждого нового поколения недоумение.. .

Как я рад, что нашел это слово: недоумение. Да! Вертикаль­ ная линия непобедима! — и женщины встают на каблуки, а мужчины выпрямляют походку. Они думают о бравости или красоте, а я бы сказал, о геометрии человека. Но.. .

— Но? — произнесла женщина. — Я хорошо слушаю тебя .

—Я ни с чем не могу расстаться... Если там трубка теле­ фона повешена, я продолжаю разговор... Как хорошо про себя ты сказала: «удивительная дурочка». Ведь ты много читала, видела, слушала... «Евгения Онегина» читала?

-Д а .

— И многое другое. Очень многое. Но ты сказала про­ сто: «удивительная дурочка» — и получилось не удиви­ тельная дурочка, а удивительная ясность, удивительная мудрость, удивительная умница .

— Как тихо, — ведя пальцем по его векам и губам, ска­ зала она. — Так не было тихо никогда. Как будто что-то случилось. Ты не хочешь больше говорить?.. Усни .

10 Борис Иванов Но он приподнялся на локте и, словно жалуясь на когото, заговорил. Теперь, когда он нашел этот пример с ва­ зой, — а разве эта женщина тоже не похожа на нее! — ему нетрудно объяснить, что каждый человек должен знать .

— Ваза — это не фарфор и не стекло. Вот она — основа­ ние и боковая линия, бегущая вверх, верх! Она как волна, набегающая на берег. Линия скользит все выше и выше... — он повел огоньком папиросы вверх. — Но мы перестаем доверять линии вверх, если ваза лишена соразмерного ос­ нования. Но и громоздкость основания отталкивает, ро­ бость вертикального стремления удручает. Выбирая вазу, мы измеряем самих себя и судим о себе. И сердимся, если отрицают линию нашей собственной жизни .

Он начертил огоньком папиросы в бархате тьмы вазу, потом она перехватила из его рук папиросу и тоже нари­ совала ее. И молча, согласно, мечтательно, доверчиво смотрели на этот угасший экран. Слезы брызнули, и она закрыла глаза. Она поняла, что этот контур в воздухе — единственное, что останется с нею. И не удивилась иллю­ зорности этого подарка — он не был ничем не хуже всех возможных других .

— Я в каждом человеке буду видеть линию, — произ­ несла серьезно эту маленькую клятву. — Ты хорошо это придумал. Как ты все это придумываешь!

— Это сказка, — сказал он .

— Ну и что ж! — сказала она .

— Тогда не сказка .

«Я не рассказал ей о Вавилонской башне». Потом, заг­ лядывая в лица встречных, удивился: «Почему мы ни о чем не спрашиваем друг друга?» Трамваи уже не ходили .

Низко плыли облака — неопрятные клочья ваты. Каза­ лось, кто-то, большой и потный, макал их в одеколон, вы­ тирал шею и бросал, и они летели — как бесшумные, по­ терявшие невинность птицы. Сносило полы плаща .

Высоко под облаками — Мы на большой высоте — потому здесь всегда ветре­ но и облака близки. Мы не слышим жизнь земли, но слы­ шим скрипы там, в фундаменте. Даже во сне нас беспокоит его прочность. Ведь фундамент всегда одно и то же, его нельзя трогать. И по-прежнему боимся нашего бога — бога прочности, сопротивления металлов, камня, разумности конструкций, здоровья мышц, нервов. Мы показываем богу свои расчеты — но никто не знает, подписывает ли он их. Но кто-то подписывает. Каждой птице смотрим вслед.. .

Птицы — несовершенны. С каким отчаянием они ударяют крыльями, чтобы оторваться от земли. В полете есть по­ нятная тайна: в какой-то миг нужно возненавидеть опору .

Такая вот жестокая заповедь жизни. Или будешь расплас­ тан и истерт, как старая могильная плита.. .

— До единого слова признаю, — сказал человек, пока­ завшийся слева. — Я подслушал вас. — Приблизил сто­ ячие глаза. — Но больше всего я хотел бы узнать, кого я должен убить... Но, адью, мой дом за углом .

— Хотите, я вам покажу, где вы находитесь. — Он про­ чертил в воздухе линию. — Вот здесь, видите! В самом на­ чале. Вы возненавидели опору. Ненависть лишь начинает вертикальную линию. Потом ее ведет музыка, простота, любовь.. .

— Я хочу знать, кого я должен убить, — упрямо повто­ рил прохожий, удаляясь .

— Бросьте в канал шляпу, тогда поймете эту теорему .

Уже издалека донеслось:

— Вы думаете, не могу!

Шляпа взлетела вверх. Описала круг над рябой водой канала — летающая тарелочка — перевернулась и упала среди киснущих в воде листьев .

Человек хохотал. Волосы кудрявились над лысым те­ менем .

«Наступит век летающих тарелочек. Может быть, уже скоро. После ненависти. И все будут смеяться. Земля, пол­ ная смеха. Станет очень шумно. Люди будут падать ночью 12 Борис Иванов с постелей — и смеяться. Тогда линия пойдет так. Вот так!

Вот так!»

— Где ты был?.. — у ворот дома спросила жена .

«Все было не так, — продолжать думал он. — Строите­ ли говорили на разных языках — она, башня, и рассыпа­ лась. И тогда возникло первое общее слово: “Вавилон­ ская башня”. Теперь все понимают, что это такое...»

В комнате, обнимая, говорила с удивлением:

— Ты вернулся!.. Ты устал. Ты замерз. Я так хорошо ду­ мала без тебя. О тебе и о себе. Прости, но каждая женщи­ на мечтает о своем Ромео. С сумками набитыми, таща за собой детей, злые и ревнивые, — все мечтают о Ромео. Я тебя ждала и представила: ты Ромео. И дальше получи­ лось ужасно смешно. Мой бедный, любимый Ромео! Что стало с ним. Он бежал утром с помойным ведром, доста­ вал билеты в кино, хорошие и дешевые. Ночью сидел над корректурой, добывая деньги для Джульетты — на пальто, на сервант... А потом он должен был разговаривать с мои­ ми знакомыми. И если не сумел их занять — Джульетта очень сердилась. Я не знаю, что мне делать с любовью к Ромео. А ты не знаешь, что делать со своей любовью. Я буду смотреть, как ты ходишь по комнате, смотришь в окно. Ты бываешь такой печальный!.. Только возвращай­ ся, только возвращайся!. .

1965 г .

подонок Посвящается Риду Грачеву Элеонора Сергеевна позвонила и попросила побывать на квартире сына вместе с нею. На углу проспекта увидел ее издалека. Чем ближе, тем ужаснее происшедшее и ужаснее ее джерси, блузка, туфли — все облегающее ее, неподвиж­ ную в солнечном пятне. К ней невозможно было бы по­ дойти просто так. Другие словно ощущали это отводящее:

никто не заслонил, пока я торопился к месту встречи .

И она чувствовала это. Мать, разделяющая с другими ненависть к своим собственным детям,— преступна. Как неукоснительно это фатальное предначертание! В стране, где траурные повязки и ленты носят только представите­ ли официальных погребений, она стояла отринутая кре­ пом вины и смерти сына, но ужас сосредоточился не в том, как протянула мне руку, как шла и говорила, еще раз назвав меня «его другом». В ней было несогласие с этим предначертанием .

Я догадываюсь о том, что произошло бы, если бы вслед за приговором сыну суд обвинил ее как мать убийцы. Она сказала бы: причем здесь она, матери не знают, кого они рожают обществу. Современная женщина делает за жизнь несколько абортов, разве ей известно, гения или подонка абортирует акушер, хорошего или плохого гражданина она рождает однажды .

Моховая пыль в комнате шевелилась. Пасмурны гряз­ ные окна; кровать в углу пугала нечистотой. На подушке — след головы. Во всех углах мне мерещится лицо Шведова .

Из кухни доносится разговор соседей: они одобряют Элео­ нору Сергеевну. Она отворила шкаф и меланхолически пе­ ребирает вещи. Я попросил разрешения открыть форточку .

— Да, конечно... — но имени моего не назвала, хотя на губах оно было приготовлено. Может быть, в комнате, где 14 Борис Иванов когда-то она жила с сыном, я показался ей чужим и лиш­ ним .

Опустился на корточки перед грудой книг — я должен по просьбе Элеоноры Сергеевны их разобрать .

...Были ли у него друзья?.. Есть ли у меня друг? Но ктото должен, хотя бы после смерти, стать нашим другом, как в давние времена кто-то непременно должен был причи­ тать на могиле, если даже умерший к концу жизни расте­ рял всех своих .

Да, конечно, признаки смерти он носил давно. Он был слишком живым, чтобы долго жить — таков парадокс. Но между крайностями такая бездна смысла, что неизвестно, когда мы перестанем о нем говорить!

Подозреваю, что каждый, кто прикоснулся к нему, ви­ дел его, говорил с ним, был втянут в поток его жизни, — всегда легко оживит в памяти Шведова, и многое навсегда останется тусклым рядом с его подлинностью .

Бесспорно одно: все, даже ненавидящие его, навсегда останутся при убеждении, что это был исключительный, изумительного блеска, не определимый умом человек .

Одно время Шведов писал рассказы, по рукам ходили его стихи — тоже талантливые. Но он был и талантливым математиком, физиком, рисовальщиком, музыкантом .

Ему было свойственно острое чувство целесообразности .

При случае оно могло бы сделать его хорошим организа­ тором. Я помню его выступления в салоне Евсеева, на ве­ черах у Веры Шиманской и других междусобойчиках — и уверен, что Шведов мог бы стать актером, оратором, про­ поведником. Никто не видел его недоумевающим — пре­ пятствия, думаю, будили в нем приятную для него самого энергию. Останавливающихся Шведов не уважал и под­ талкивал вперед с пафосом Крестителя .

Однако, если быть строгим ревизором, никаких бес­ спорных доказательств феноменальности Шведова при­ вести невозможно: несколько стихов и рассказов, двад­ Подонок цать пять страниц машинописного текста по физике энтропических систем, черновики его теории «Значащего от­ сутствия» .

Но как передать это ощущение свежести, вернее, соб­ ственного оживания рядом с ним! Озон, обещающий ли­ вень! Он вызывал обнадеживающее душевное брожение в самой ослепшей душе и в самом банальном мозгу .

Сам же Шведов навсегда останется тайной, как и та последняя ночь, когда он совершил убийство .

Все, кто видел Шведова в больнице и на суде, не узна­ вали его, а он не узнавал их .

Говорили, что он поседел и ссутулился .

Приговор изумил его; между испугом и изумлением трудно провести границу, но на процессе был человек, ко­ торый уверяет: на сером лице Шведова застыло удивле­ ние. Позднее два конвоира провели его к закрытой ма­ шине, и только тогда мать успела его коснуться. Никто так и не узнал, о чем он думал до суда в больнице, потом в тюрьме, почему он отказался давать показания на след­ ствии и отвечать на вопросы в суде .

А раз это так, то это уже был не Шведов. Он много раз говорил, что обстоятельства не меняют человека, а только заставляют быстрее или медленнее раскрывать карты, ко­ торые ему стасовал Бог .

Приговор, возможно, был бы смягчен, если бы Ш ве­ дов раскаялся .

Адвокат пытался показать, что убийство последовало в результате ложно направленного воспитания, ряда жиз­ ненных обстоятельств, некоторых природных свойств ха­ рактера. В том Шведове, каким представил его суду адво­ кат, не было ничего схожего с самим Шведовым. Все, кто знали Шведова, слушая речь защитника, опустили от не­ ловкости головы. Основная идея сводилась к тому, что его клиент порвал отношения с обществом, от простых форм разрыва пришел к более сложным — к разрыву с моралью, потом — с законом. Эта схема могла быть убедительной 16 Борис Иванов по крайней мере, своей логичностью, если не сомневать­ ся, что Шведов — преступник. Но был ли он преступни­ ком, этого никто не мог доказать. Зои — она единствен­ ный свидетель — на свете нет, но, может быть, она сама показала то место на груди, которое описано в протоколе медицинской экспертизы с ужасающей точностью. О чем просила: о пощаде или о смерти?

Скорее всего, между ними был договор уйти из жизни вместе, Шведов лишь выполнил его условия, когда тем же ножом вскрыл вены на своих руках .

...Он не был обязательным человеком, он всюду появ­ лялся не вовремя, всюду опаздывал. Он сделал ожиданье данью, которую платили те, кто верил в него и на него рассчитывал .

Но Зоя — исключение, она покидала его и возвраща­ лась к нему сама. Она не поддавалась его власти и в то же время жутким образом была связана с ним. В чем-то она не хотела уступить Шведову, в чем-то отрицала его: может быть, опережала в понимании того, куда Шведов движет­ ся. Возможно, их отношения были борьбой, которая за­ кончилась вничью — она была убита, а он расстрелян .

Возможно, она, погасив в своем теле сталь ножа, осво­ бодила его от другого или других преступлений. Ее лю­ бовь сделала то, что все, знающие Шведова, даже старая мать Зои, не могут произнести эти два слова: «он убийца» .

В жизни друг друга они заняли слишком большое место, чтобы кто-то из них мог стать просто жертвой другого.. .

Думается, до последней клетки Ш ведова пронзило наше время — оно объясняется им, и он объясняется пос^ ледним десятилетием. Через много лет каждому легко бу­ дет показать — вот здесь, в этой точке истории, власть и слава одних вдруг обратилась в бесславие, из ниоткуда явились другие — и обветшали старые мифы и мысли, ис­ казились прямолинейные биографии, кривые преступно­ сти, стали рушиться многие семьи и старые дружбы, ис­ чезли из речи одни имена, появились иные.. .

Подонок Он пронзил время .

Так камень падает на гладкую поверхность воды; долго расходятся круги, а сам он давно покоится на дне челове­ ческой памяти... Почему-то не могу вспомнить, какая у него была ладонь.. .

Шведов во всем видел знаки своей судьбы: в той улице, на которой родился и жил, где некогда находился трактир, описанный Достоевским, и в фамилии своей: «Я Рюрик у вас» .

— Почему мы встретились?.. — серьезно заинтересо­ вался при нашем знакомстве .

Оказалось, что встретиться с ним мы могли намного раньше — появлялись часто в одних и тех же местах .

— Ведь что-то мешало. — Подумал и решил: — Было еще рано .

В своем отце, который бросил всё и всех и бесследно исчез, он видел «наивный вариант» самого себя .

Он повторял и переоценивал незабытые отцовские слова, будто сказаны они были не шестилетнему мальчи­ ку, а сегодня утром. Для него не было прошлого и будуще­ го. Шведов знал лишь одно деление: на мертвое и живое, а мертвым стало то, что к судьбе его не относилось .

Мать в своей жизни рассматривал как случайность. Рас­ сказывал живописно одну сцену. К матери пришла неза­ мужняя подруга и принялась кокетничать с подростком — «тормошить инстинкты». Мать с любопытством наблюда­ ла за ними, как следят за страстями животных городские жители. И заключил: «Мы живем в любопытное время — разделение полов сильнее семейных уз...»

— Моя мать умеет думать, — рассказывал Шведов в другой раз, — несколько ночей напролет лежала и думала и что-то рассмотрела за ерундой правил и сплетен. Ду­ маю, она сумела понять, что до ее интересов никому нет дела. Раз это так, то все вокруг живут для себя; и этот вы­ вод преподала мне. Она стала жить своими победами, и ей 18 Борис Иванов удалось добиться всего, к чему, как она считала, стоило стремиться. Она думает лучше, чем мы, она думает затем, чтобы принимать решения и их исполнять, а мы зачем?. .

— Сколько вокруг мелочности, а она человек государ­ ственный, с нею можно заключить соглашения; она не станет потом убеждать знакомых, что поступила в ущерб себе, во имя любви и принципов. «Мы договорились» — и никакой сентиментальности и болтовни .

— Мы с нею разошлись, когда я сдавал в школе послед­ ние экзамены. В воскресенье она отправилась на тепло­ ходную прогулку. В тот день, кажется, она познакомилась со своим будущим мужем. Спали мы так: я у окна, она за буфетом. Вечером, перед сном, она открыла банку с ва­ зелином и стала натираться — боялась, что после загара нач­ нет шелушиться кожа. Запах кошмарный, шелест кожи, и вдруг понял, что она совсем случайный для меня человек .

В двадцать пять лет такие прозрения не убивают, но мне было семнадцать. Мне хотелось броситься к ней, обнять, снова найти свою мать. Я хотел, чтобы она погладила меня по голове, поцеловала, утешила. Мне нужно было побыть еще мальчишкой, но обнял бы, я знаю, не мать, а женщину .

— Черт возьми, не помню, как вдруг в руках оказался саксофон. Так вот как надо играть «Май Бэби»! Ты лю­ бишь: та-ти-та-та? Это и призыв, и апокалиптический ужас .

Заиграл. На всю квартиру, на всю улицу. И тут она мне сказала: «Ты — подонок, ты — скотина!» А я: «Ты — кош­ ка, шлюха. У меня нет больше матери». Потом мы говори­ ли спокойно. Даже мирно пили чай. Будущие отношения оформили строгим договором. По этому договору мне ос­ тавлялась комната, себе она избрала свободу действий и не пришла домой уже на следующий день — инженер, с которым она познакомилась, капитулировал: вышла за него замуж и сделала соучастником своих замыслов: от­ дельная квартира, лето — на юге, знакомые с оправданным Подонок оптимизмом и так далее, впрочем, не знаю, что в этом «так далее» было еще. Я получил гарантию: «Помни, та­ релка супа для тебя всегда найдется». Не правда ли, изу­ мительная гарантия! Войны нет давно, но для целых по­ колений мера доброты и долга окаменевает .

...Помню эту комнату, какой она была по вечерам. Здесь не было уюта. На столе сыр, пачка чая, хлеб, нож на газете, которую Шведов умел ловко читать вверх ногами. Здесь все было раскрыто, обнажено, как пыльная голая лампоч­ ка, — стены далеко, а потолок высок. Девушки забира­ лись, сбросив туфли, на старый диван. Окурки летели в огромную медную вазу .

Ни угощение, ни деловая встреча, ни пирушка — сыр был только сыром, а сигареты — только сигаретами, сло­ ва — словами... Но не это важно — пьянили возможности, которые открывались всюду. Шведов всюду отмечал неза­ нятую пустоту, простор: он, казалось, недоумевал перед самим горизонтом. Если появлялся новый гость, который ценил что-то и верил только в это что-то, Шведовым не­ вероятно легко, до освежающей забавности, показыва­ лось это необычайно малым и случайным. Становилось смешным, как человек мог уместить себя на таком нич­ тожном пятачке. Студенческие идеи о бесконечных сту­ пенях энтропических систем, пустота тундровских широт, где он странствовал более года, видимо, всегда поддержи­ вали масштаб его видения, он прилагал его ко всему как верную меру, и возникал тот шведовский негативизм и юмор, который победить никто не мог; отрицание выте­ кало из масштаба возможного .

...Как легко Шведов избавлялся от книг, от денег, от времени, как умел уговаривать и давать! Людям, которым его житие в подробностях было неизвестно, он представ­ лялся осыпаемым благодеяниями: книги ему дарили, день­ ги приносил неизвестно кто, да и неважно кто. И стоило оказаться рядом со Шведовым, как эти благодеяния на­ 20 Борис Иванов чинали сыпаться и на тебя, как будто в стране была другая страна .

Когда я впервые переступил порог этой комнаты, здесь были филолог, который доказывал, что «Слово о полку Игореве» — подделка, философ, требовавший при­ знания Бога, и юноша, сильно картавя, проповедовавший джаз .

У каждого было свое соло, никто никого не перебивал .

Здесь не было идолов, но были служители культов, и каж­ дый служитель вел короткую, мотыльковую жизнь — на­ чинал говорить, головы поворачивались к нему и отвора­ чивались, когда начинал говорить другой .

Были такие, которые ничего не утверждали. Они пере­ давали друг другу книги, пластинки, стихи, тиражирован­ ные на машинке, кивали, но не спорили, занимали или одалживали рубль и уходили, воодушевленные неизвест­ но чем .

Помню, как Шведов — на нем была черная ситцевая рубашка с закатанными рукавами — разговаривая в углу с филологом, чуть громче произнес: «Просвещение в Рос­ сии — чернокнижие» .

Уже тогда его приговоры и словечки стали повторять­ ся; и те, кто даже не был знаком с ним, старались узнать, что сейчас Шведов говорит .

— Он сказал: «Я не хочу хотеть» .

— Шведов придумал новое слово «панзверизм» .

— Вчера Шведов заявил: «Пора, наконец, себя распе­ чатать» .

— Приходил к нему толстовец. Шведов спрашивает:

«Почему, когда мы говорим “неубий”, имеем в виду преж­ де всего, что не стоит убивать мерзавцев?»

— Он хочет устроиться на работу, заготавливать для кладбищ еловые лапы .

— Я спросил его, куда он направляется. Он: «От паупе­ ра — к невротику» .

Подонок — Спросили о демократии. Шведов говорит: «Ты дума­ ешь, что каждый жаждет что-то сказать вслух? Ничего по­ добного. Дай человеку рупор — он будет обращаться с ним, как обезьяна» .

«Есть одно бесплатное удовольствие — смотреть на женщин» .

«Женщины никогда не правы, но всегда имеют право судить» .

«Знать своих друзей — знать, в каких случаях они тебе звонят» .

«Наша общая родина — наше время» .

«Истины нет, хорошо человеку или плохо — вот в чем суть всякой проблемы. Остальное — акварель» .

— Шведов по утрам читает молитву: «Аз есмь! Аз есмь!

Аз есмь!»

Однажды за полночь, когда остались немногие и усе­ лись тесно, начался общий разговор. Говорили вполго­ лоса, и все сильнее волнение стало охватывать нас, как если бы от каждого произнесенного слова зависела жизнь кого-то из сидящих. Я заметил, как лица покрыла блед­ ность, все труднее было что-то добавить к сказанному, чтобы внезапно не прервалась верность чувству какого-то таинственного действия.

И Ш ведов, когда воцарилась оглушительная тишина, вдруг выпрыгнул из-за стола и спросил:

— Знаете ли, кто мы? — и рассмеялся.— Мы поверен­ ные Иисуса Христа.. .

«Художник Евсеев»,— так представлялся тридцатилет­ ний парень, родом из Смоленска, с прозорливостью нище­ го угадывающий людей щедрых, с терпеливостью нищего добивающийся подачки. На Измайловском проспекте была его мастерская — чердак. Несколько лет заявлялся в Союз художников и повторял одни и те же слова, даже не скла­ дывая в предложения: «шедевры», «творческая атмосфе­ ра», «выходцы из народа», «производственная площадь» .

22 Борис Иванов Доски для стеллажа воровал ночью со строек, по со­ седним дворам собирал утильную мебель. На дверной табличке написал: «Художник Евсеев» — он не знал, что на табличках кавычки ставить не надо .

Но редко кто эту табличку замечал — лестница не ос­ вещалась. За дверью начинался чердак с бельевыми ве­ ревками, но дальше, за кривой дверью, начиналось его царство: работая, распевал армейские песни, валялся на постели и думал: у кого можно перехватить деньги, где со­ рвать халтуру на оформление «красного уголка» или вит­ рины гастронома .

Я заходил к Евсееву и садился подальше от его чудо­ вищ с выдавленными глазными яблоками, от яростных скелетов, от текущего с полотен бесстыдства мучеников .

Их обнаженные тела и вопли в воронках ртов не требова­ ли сострадания — они пребывали в безумии. На вопрос, в каком стиле он работает, художник выпаливал скорого­ воркой: «Духи вышли-из-вещей-духи-вышли-из-вещей» .

Не знаю, как другие, но Шведов, как я потом узнал, понимал работы художника .

— Тебе не кажется, — спросил он меня однажды, — что у сигарет свинцовый привкус? — А в автобусе, отковыр­ нув шелуху краски, под краской обнаружил ржавчину и вздохнул: — Вот так всюду!

У Шведова была особая страдальческая мина — лицо прямо вспыхивало. Сидящего с этой миной встретил слу­ чайно в новом кафе. «Посмотри, — сказал он, показы­ вая на стену, облицованную керамической плиткой, — ты вглядись!»

Я взглянул и увидел: плитки косо уложены, швы пол­ зли вверх и вниз, края побиты или с трещиной. Внизу плитку уже не подбирали — ставили разного рельефа .

— А это! — и Шведов показал на потолок. — А это! — на металлическом стуле торчали острые головки винтов .

Всюду было что-то недомазано, недокрашено, недоде­ лано, но как-то ловко, в каком-то едином стиле. Это-то и Подонок мешало разглядеть безобразие труда. Я не знал, что это — стиль и что Шведов уже дал ему название: «чудовищный» .

Предметы обнаруживали дух людей, которые их делали .

Благополучие лишь бесстыдно и хитро имитировалось. Ху­ дожник Евсеев довел до гротеска это благополучие: мерт­ вецам он давал королевскую улыбку, королю — гримасу покойника .

Несколько дней духи вещей осаждали меня, глаза ста­ ли беглецами, которые нигде не находили приюта. Все плохо, отвратительно, непрочно! Мир покосился и готов был свалиться на голову, ему нельзя было доверять. В каждую секунду автомобильное колесо могло ворваться на тротуар, лента эскалатора — оборваться. Увидев новую двадцатиэтажную гостиницу, сказал прохожему: «Смотри­ те, гостиница, похоже, отклонилась влево?» — «Это только кажется, — сказал тот. — Посмотрите на правую сторону .

Вам покажется, что она валится направо» .

Я решил, что все это мне кажется, и успокоился, но Шведову н е к а з а л о с ь — духи вещей преследовали его, как оводы. Быть может, поэтому он любил пустоту, кото­ рую всегда мог заполнить собственными видениями?

Сейчас я вспомнил Евсеева лишь потому, что у него впервые услышал о Шведове.

Евсеев рассказал:

— После войны в городе появилась шайка — все сыно­ вья высокопоставленных родителей, милиция ничего не могла с ними сделать. Однажды подростки установили вокруг памятника Екатерины II горящие свечки и тушили их выстрелами из пистолетов. Наконец, их удалось захва­ тить в подвале одной церкви — там была их штаб-кварти­ ра с собственным швейцаром. Кличка у вожака была Ко­ роль. Так вот Шведов и есть Король, он недавно вышел после отсидки .

Потом появилась целая толпа студентов во главе с Якоб­ соном — неуклюжим здоровяком, располагающим к сим­ патии. И снова вопросы: Шведова еще не было? Шведов придет?

24 Борис Иванов Я осведомился у Якобсона: «Шведов — бывший бан­ дит?» Все рассмеялись. Евсеев сделал широкий жест, улыб­ нулся: если соврал, то с талантом, если не лев, то панте­ ра. Якобсон сказал, что он дал Шведову адрес мастерской, но от Шведова можно ожидать всего .

— У меня есть знакомый, который культивирует «не­ мотивированные поступки», Шведов ничего не культиви­ рует, он, как дух святой, веет где хочет. Тоже вне всякой мотивации .

Евсеев объявил, что у него день рождения,— и мы со­ брали рубли. За вином в магазин отправился я. А когда вернулся, заметил среди гостей девушку с рассеянным взглядом, занятую мороженым. Якобсон продолжал рас­ сказывать о Шведове .

...Ни одна тема для сочинения ему не понравилась, но понравилась... аспирантка — одна из тех, которые ходят по аудитории и следят, чтобы абитуриенты друг у друга не списывали. Шведов пишет ей любовное послание на 10 страницах и сдает сочинение ей. Потом ждет в вестибюле, но ученая надзирательница убегает от него как от чумы .

Теперь послушайте, что получилось дальше. Шведов не нашел своей фамилии в списках принятых и решил наве­ даться в приемную комиссию: остальные экзамены он сдал на пять. Там, разумеется, скандал: «Что за наглость? Как вы посмели еще сюда придти?»

Шведов к ректору, знаете нашего ректора: изысканный мужчина, депутат, краснобай — и объясняет свое дело .

Получилось так, что в городской газете была только что опубликована статья, в которой ректор писал, что многие талантливые юноши не могут поступить на физический факультет только потому, что, кроме математики, физи­ ки, от них требуют знаний по литературе. «Конечно, быть начитанным и осведомленным в искусстве должен быть каждый математик и физик, но прежде всего мы готовим специалистов точных наук», и так далее и тому подобное .

В комиссию звонок: принесите сочинение такого-то, яв­ Подонок ляется сам председатель комиссии с целой свитой. Ректор прочел послание аспирантке — рассмеялся: «Ни единой ошибки! Прекрасное знание эпистолярного стиля девят­ надцатого века. Мысль развивается последовательно и энергично» .

— Идите, Шведов. Вы приняты. Но если вместо курсо­ вых работ по физике будете писать любовные послания, не взыщите .

Когда речь касается Шведова, никогда нельзя понять, что в рассказах о нем утрировано, что нет .

Якобсон сказал, что Шведов был выбран студентами во все организации и комиссии факультета. Это явное преуве­ личение, но, пожалуй, верно, что Шведов никогда не за­ седал и резолюций не писал. Он действительно мог спу­ тать и опрокинуть все эти «игрища педантов» .

Типичный случай. Входит в разгар заседания профко­ ма и заявляет: «В нашей столовой студентов обсчитыва­ ют, обвешивают, недокармливают. Эти буфетчицы, по­ варихи, раздатчицы отнюдь не испытывают к молодому поколению горячих материнских чувств. Они презирают студента принципиально и социально — разве не глупо учиться пять лет, а потом получать меньше, чем они. Это целое мировоззрение, лиш енное одного — честности .

Сейчас столовая заканчивает свою работу, все идем на проверку» .

И — черт знает что! Повариха на лестнице ревет — ее остановили с сумкой, полной наворованных продуктов. В винегрете ищут селедку, которая должна там быть соглас­ но калькуляции, и не находят... В буфете неправильная цена на ватрушку. На следующий день — гром! Аршинны­ ми буквами в коридоре: «Вчера в столовой продано 660 ватрушек по цене семь копеек вместо шести, держи вора!»

Факультет возмущается и смеется. В столовой государ­ ственные проверки, меняются, переставляются кадры, студент-провинциал с общественным удовлетворением ест свой гороховый суп .

26 Борис Иванов Шведов вдруг открыл, что комитеты комсомола этого и прошлых составов фиктивны, так как уже много лет при выборах не было кворума. Поверьте, один из второкурс­ ников — Филиппов после этого открытия Шведова свих­ нулся. Буквально! Он ко всем подходил и спрашивал: «Так, значит, и все решения были фиктивными? Все речи, резо­ люции, выговоры?» Каждый день он добавлял что-нибудь новое — и не вынес. Фиктивными ему стали казаться со­ курсники — почему бы им не поступить в университет по блату, потом преподаватели — они же из тех студентов, и, наконец, прохожие.. .

Раздался звонок. Все воодушевились: наконец-то объя­ вился Шведов. Евсеев пошел открывать. «Хелло!» — при­ ветливо крикнул в коридорную темноту Якобсон, и мимо него прошел человек в пальто, с поднятым воротником, в перчатках. Позабыв поздороваться, он медленно обвел всех взглядом. За это время все успели разглядеть застыв­ шее выражение высокомерия на худом лице гостя .

— Филиппов! — воскликнул Якобсон .

Пришелец в первый момент, наверно, показался ему духом студента, который он невольно вызвал на чердак своим рассказом .

— Это тот?.. — спросили Якобсона, пока Филиппов с аккуратностью пенсионера вешал пальто. Якобсон кив­ нул .

— Как самочувствие?

— Ничего, — ответил Филиппов, подозрительно поко­ сившись .

Он догадался, что о нем здесь говорили, но это не по­ мешало ему решительно шагнуть к дивану и спрятаться за спинами девушек.

Одна из них сказала:

— Его знают в Америке .

— Кого? — спросил Филиппов .

— Мы говорили о Шведове .

— Да, о нем знают в Америке, — подтвердил Филип­ пов слабым голосом .

Подонок — Все-таки увидим мы его сегодня или нет?

— Думаю, что придет, — Якобсон выделил взглядом девушку, которая явилась сюда с мороженым. Она разгла­ живала на коленях серебряную фольгу и была занята, ка­ залось, только этим .

Она тотчас стала центром внимания: между нею и Шве­ довым была, по-видимому, какая-то связь, на которую на­ мекнул Якобсон. Светлые волосы, желтая кофта, юбка, туфли не новые... У меня возникло ощущение, будто я что-то пропустил .

Снова: светлые пряди волос, красиво изогнутые губы, рассеянный взгляд. И опять пропустил что-то, какую-то особенность, какую-то возбуждающую интерес необыч­ ность. Это была Зоя .

— Дальше, дальше, — потребовали от Якобсона, и он снова вышел на середину комнаты .

— На втором курсе Шведов выпустил журнал «Лотос», на третьем — женился, а на четвертом, зимой, его предуп­ редили, что экзаменаторы получили указание «посадить»

его .

Он взял академический отпуск и, как говорит, «просто живет». Якобсона спросили, кто жена Шведова. Возмож­ но, этим вопросом хотели выяснить, какое отношение имеет к нему рассеянная девушка. Якобсон сказал, что еще никому не удалось ее увидеть .

«Лотос» вызвал последствия обычные — его читали, авторов хвалили. Старый академик Томилин сказал по поводу «Лотоса»: «Шарман! Шарман!» — но кто-то где-то произнес: на физическом факультете распространяется подпольная литература, и начались дознания, проверки воспитательной работы, кары .

Со Шведовым решило побеседовать неизвестное, но чрезвычайно важное лицо, проявившее наибольшую за­ интересованность в предупреждении последствий шведовского своеволия .

28 Борис Иванов Важное лицо было головы на две выше Шведова, одето было весьма и весьма тщательно, словно к визиту в дека­ нат его готовили костюмеры театра .

Шведов явился на вызов. Представитель, показывая на экземпляр «Лотоса», спросил: «Вы — редактор этой стряпни?» Ш ведов миновал представителя и спросил декана: «Дмитрий Васильевич, Вы меня вызывали?» — «Да», — подтвердил декан. — «Для того, чтобы познако­ миться с этим гражданином?» — Шведов оборачивается в сторону представителя. Декан кивает головой. — «Дмит­ рий Васильевич, но этот человек не способен оставаться в границах элементарной вежливости?» Декан — ученый с мировым именем был известен тем благородством в отно­ шениях с людьми, которое кажется теперь сомнительной роскошью. По лицу его можно было догадаться, что бес­ церемонность представителя возмутила и его самого, и он высказал Шведову свое извинение ясно, но несколько длинно, чтобы, по-видимому, дать представителю время настроиться на подобающий тон. И тот, действительно, начал по-товарищески улыбаться, но все-таки вслед за этим допустил ряд оплошностей: положил Шведову руку на плечо, сбивался на «ты». Однако ему удалось усадить Шведова в кресло и начать беседу, в течение которой Шве­ дов несколько раз поднимался с кресла в последней сте­ пени возмущения .

Я запомнил из этого рассказа Якобсона доводы, кото­ рые приводил Шведов в защиту своих стихов и самого журнала .

Представитель спросил, почему Шведов пишет «упа­ дочные» стихи. Не «упадочные», а «упаднические», — по­ правил Шведов. На чердаке у Евсеева эта поправка вызва­ ла аплодисменты .

Шведов сказал, что пишет стихи, когда ему одиноко, когда перестает верить, что жизнь имеет смысл. Стихи помогают эту веру вернуть .

Подонок — Для каждой веры нужно, хотя бы немного, поглу­ петь. Не правда ли?

— А других настроений у вас не бывает? — спросил представитель .

— Бывают, но тогда я стихи не пишу — мне и так хо­ рошо .

Представитель своих вкусов не выражал, говорил «наш народ хочет», «народ требует», «от молодого поколения он ожидает» .

В конце концов Шведов решил выяснить, что такое на­ род? Представителя такой вопрос вывел из себя. На этот раз он сам вскочил возмущенный .

Но Шведов усадил его и предложил такой способ оп­ ределения понятия «народ» .

— Народ — это Вы, я, наш уважаемый декан и так да­ лее, и так далее, и тому подобное. Обозначим всех живу­ щих в стране буквами а, б, в, д... Народ — сумма, не прав­ да ли, всех индивидуальностей, тех же а, б, в, д.. .

И если я — «с» и у меня хорошее или плохое настрое­ ние, то и я там, в этой сумме. А вы хотите мне доказать, что «с» в сумме не существует, вернее, я не имею права на существование с таким-то настроением, — и Вы и при­ шли ко мне об этом сказать! И если я не приму Ваши вку­ сы, то, по-видимому, Вы захотите эту сумму сократить на величину «с»: отчислите меня из университета, а может быть, примете более радикальное средство упрощения все той же суммы. Чем больше я говорю с Вами, тем больше я чувствую Вашу частность в бесконечности характеров, мыслей, вкусов .

Вы такое же приватное лицо, как каждый из живущих, но с характерной особенностью: то, к чему стремитесь Вы, Вы облекаете в форму «мы», «народ»: «мы хотим», «на­ род требует». И при этом вы не спросили у меня — малень­ кого «с» — хочу ли я того же, и не спрашиваете, что жела­ тельно для меня. Простите, но я в этом чувствую, может быть, привычную для Вас, но, тем не менее, подтасовку .

30 Борис Иванов Вы говорите, что я и мои товарищи по «Лотосу» не скромны, в каждом стихе «я», «я», «я»... Но это неточ­ ность: я ведь ни в коем случае не хочу, чтобы меня, мои настроения путали с настроениями кого-нибудь другого .

Разве скромнее говорить от лица всего народа или целого поколения, эпохи? Это не только нескромно, но, как вы­ яснили, и не может быть точным. Если бы Вы писали сти­ хи, то, конечно, Вы писали бы от лица «мы», «народа», но я не хочу писать стихи вместо Вас, даже в том случае, если Вы будете меня расхваливать. Попробуйте писать стихи сами, — предложил Шведов. Представитель рассмеялся .

Тогда Шведов добавил: — Я стал чуть больше понимать, после Вашего смеха, значение экономического фактора .

Распоряжение средствами позволяет прибегать к заказам, и с этой точки зрения заказ первичнее искусства. Иначе говоря, до заказа поэзии не существует, или как бы, — и он показал на «Лотос», который представитель держал в руке, — поэзии нет .

Представитель сказал, что Шведов и его друзья наи­ вны, они не понимают, что искусство нельзя отделить от политики .

— Конечно, нельзя, потому что я не могу запретить Вам интерпретировать мои стихи с Вашей точки зрения .

Но я-то не интерпретирую и не заказываю другим, я их пишу. А вы интерпретируете — и не пишете. Возможно, поэтому мы видим мир не из одного окна .

Шум был поднят вокруг «Лотоса» неимоверный. Од­ нажды Шведову принесли американскую газету.

Шведов прочел статью о своем журнале и искренне удивился:

— Прямо-таки противоположная интерпретация. Меня обвинили в том, что я пишу не от лица народа, от своего «я», здесь нахваливают за то, что я выражаю настроение молодежи целой страны. Господа, я с вами не играю. По­ шли вы к черту, «я ухожу, воткнув моноклем солнце в ши­ роко растопыренный глаз» .

Подонок Вскоре после этого Шведова изгнали из всех комиссий и комитетов .

— И никто его не защитил? — спросили Якобсона .

— Защищали. Студентам перечислили все должности, на которые он был избран, апеллировали к гуманности:

нельзя, чтобы один человек нес такую общественную на­ грузку. Ребята добрые: надо освободить, дать такому пре­ красному парню возможность учиться. И освободили.. .

Становилось поздно. Якобсон прочел стихи Шведова, который на чердаке так и не появился.

Я запомнил самое короткое и самое странное, как мне показалось, стихот­ ворение:

–  –  –

Домой я шел пешком и думал о том, что если даже все сказанное о Шведове — легенды, то в этих легендах уже есть замысел, и он будет с неотвратимостью кем-нибудь исполнен, и если не сегодня, то завтра .

— Ах, нельзя ничего изменить, — Элеонора Сергеевна закончила свои дела и внимательно смотрит на меня .

Ну что ж, настал заключительный момент похорон:

речи произнесены, пора бросить прощальную горсть земли .

Из-под вороха старых журналов я вытащил толстые тетради. Кажется, по одной из них Ш ведов мне читал свои рассказы .

— Элеонора Сергеевна, — говорю, — в эту стопку я от­ ложил библиотечные книги, а это, похоже, дневники .

— Будьте любезны, Борис, отнесите книги в библиоте­ ку, а тетради я возьму с собой .

32 Борис Иванов Я колеблюсь, колеблюсь намеренно, чтобы ясно пока­ зать: эти тетради хочу оставить у себя. Но она протягивает руку, и я понимаю, почему эта женщина не испытывала поражений .

Она вышла на кухню, и я слышал, как она сказала со­ седям, что завтра за вещами зайдет ее муж. Мы вышли на улицу, попрощались, не пытаясь сказать что-либо друг другу. Все-таки одна из тетрадей была у меня — я сунул ее под пиджак, когда Элеонора Сергеевна оставила меня в комнате одного .

Тетрадь раскрыл, как только автобус, в который вош­ ла мать Шведова, завернул за угол, и услышал знакомый голос:

«Я нашел прелесть в вечерней грусти. Грусть — это же­ лание, но соединиться не с чем и не с кем,— она беспо­ коит, как тень, падающая неизвестно от кого. От кого?. .

Грусть растворяет меня, и весь мир желанен...»

ТЕТРАДЬ ШВЕДОВА

Каждому уготован путь — стоит лишь назваться. Я на­ звался «Уменя нет дома», — и меня даже не дослушали. «Ос­ тановитесь!» — это только метафора, я же прекрасно про­ вел ночь на вокзале: всю ночь работает буфет, а в туалете есть даже полотенце!. .

Когда никуда не едешь или едешь в другом измерении, дрем­ лющие лица пассажиров увидеть стоит. Я ведь тоже тро­ нулся с места — и вот набираешь скорость и мысли шеве­ лятся, как дождевые капли на вагонном стекле. У каждого своя траектория, и у всех неизвестный финиш .

На вокзале я так хорошо думал о человеческих душах: о душах женщин, сонных и бдительных, о душах детей и о душе алкоголика, возвращающегося каждый раз после того, как краснофуражечник выводил его из зала ожидания. Он, может быть, стыдился спать где-нибудь в подвале, а здесь, в зале ожидания, он — как все порядочные люди — и благо­ родно негодовал .

Подонок Мировая душа, должно быть, есть, иначе невозможно было бы переносить это множество людей, их скандальную непохожесть, видеть это и не пугаться, — хотя бы с безраз­ личием благословлять: «Пусть все живет». Детские души переносят это множество с трудом, им нужно говорить: не передразнивай заику и не смейся над старостью. Но когда серьезный человек, вероятно, не злодей, выходит на кафедру и опровергает «абстрактный гуманизм» — подо мной вспы­ хивает сиденье. Кричит человек! Неужели предварительно станешь спрашивать, русский это мучается или татарин, красивый или уродливый, член профсоюза или из него исклю­ ченный, — кричит ЧЕЛОВЕК, чистая абстракция, — и если ты не отозвался, ты — скотина, бревно буквальное .

«Граждане пассажиры, через пять минут отправляет­ ся поезд номер двадцать восемь, Ленинград—Киев»... Поез­ жайте во все стороны, но сойдитесь хотя бы в чем-нибудь, хотя бы в этой отзывчивости на крик о помощи. Где, как не на вокзале, можно сделать такое напутствие?

Вера Шиманская впустила в прихожую и включила свет .

Для хозяйки в этот миг я представлял наибольшую опас­ ность: мое лицо не пересекали шрамы уголовника, я не был красавцем, высоким и романтичным, — с чемоданом в одной руке и с пишущей машинкой — в другой, в сером обезличива­ ющем пиджаке, — я явился с улицы, как один из тысячи про­ хожих. Но что может быть более таинственным, опасным, чем такой вот, с улицы ? Я не вертелся и не задавал вопро­ сов, стоял спокойно, вытянув руки по швам, чтобы хозяйка могла увидеть товар лицом .

Если она мне сейчас почему-либо не откажет, я знаю:

эта женщина, с царственными движениями красивых рук и напряженным высокомерием, сегодня или через месяц будет в меня влюблена. И как на собственное предчувствие ожидаю­ щей ее влюбленности она улыбнулась. Видимо, ее взгляд отыскал во мне что-то странное, непонятное, привлека­ тельное; уверенность госпожи покинула ее. Эта потеря увеБорис Иванов ценности и была той дверью, в которую я вошел, чтобы жить дальше .

Впрочем, wл*оя влюбленность неотвратима: я уже лю­ бил, как она держала голову, — словно пук льняных волос, схваченный лентой, оттягивал ее затылок назад. Такие женщины не отдаются — а дарят себя .

Собственно, и это не имеет значения, она могла быть другой. Если даже насильно мы принуждены узнать друг друга, нам ничего не остается, как хотя бы на мгновенье друг друга полюбить, взглянуть друг на друга и подумать о человеке как-то иначе, как если он может изменить нашу судьбу .

— Хотите посмотреть, как я живу? — сказала она .

Я соглашаюсь с трудом, но хозяйка не замечает, что сей­ час меня было бы лучше всего оставить одного .

Она показывала кухню, а я рассматривал ее: тело бало­ ванной в детстве девочки, отважные движения, под глаза­ ми припухлости. Совсем недавно, года три назад, она была актрисой .

Я вошел в комнату, забаррикадированную тяжелыми портьерами. Здесь, в полумраке, она рассказывает исто­ рию обители, полную жестких столкновений с домовой кон­ торой, райисполкомом, претендентами на эту террито­ рию, и вот с глубоким вздохом произнесла «Саша» — это имя ее бывшего мужа: «Саша ушел к Ларисе» .

Драматичность сказанных слов минует меня. Предста­ вилось: Саша решил стать восточным визирем — удобно рас­ положился на заднем сидении машины своей новой жены. В шелковом халате, вечерами готовится к кандидатскому ми­ нимуму...Яне вижу в этом драмы .

Вера Шиманская пророчит вслух: он вернется. Он слабый человек, но ему нужно попетушиться .

Любуюсь капризным несовпадением чувств — моих и Веры, их своевольной игрой; совпадения и есть тончайшая тайна человеческих отношений. Соблазнители и соблазни­ тельницы умеют имитировать их, но в качестве приза по­ Подонок лучают не любовь, а искусством достигнутые наслажде­ ния. Подделки интересуют тех, кто может жить без брез­ гливости .

–  –  –

Я настроен эпически. Мне все равно, куда выходят окна комнаты — в поле, на глухую стену или на тротуар. Одним словом, мне наплевать, какая по улице идет лошадь — ры­ жая или в серых яблоках .

–  –  –

Так вот как Шведов писал стихи — без заминки и без помарок! Так и читал их — словно продолжал говорить, и потому было трудно подумать о нем, как о поэте, — об этой стороне его личности. Но что я читаю: повесть, днев­ ник? Нет ни даты, ни объяснения. Какую цель он ставил этими записями?. .

Имя Веры Шиманской напоминает мне тот год, когда Шведов жил на Петроградской стороне, в комнате с ок­ ном, выходящим на узенькую улицу. Подоконник был не выше порога, и вечерами он часто входил сам и впускал 36 Борис Иванов гостей прямо в окно. Стало ли ему известно, чем закончи­ лась история Веры Ш иманской и Саши? Черт возьми, у этой трагедийной актрисы был действительно дар пред­ сказания: Саша вернулся от Ларисы — визирь из него не получился, и в ночь на Новый год, в туалете, в котором, когда там жил Шведов, на двери не было крючка (нужно было на всякий случай придерживать дверь рукой), пове­ сился .

— Вы меня звали?.. Я молчу. Оказывается, я не плотно закрыл дверь в свою комнату. — О, у вас темно. Я совсем за­ была, что в ва... комнате нет лампочки .

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Сегодня мне свет не понадобится, а завтра я лампочку куплю сам .

Я привстал как джентльмен. И более на тахту не лег .

Оделся и опять на улице. В кофейне на углу привыкал к све­ ту. Вот пример, брюзжал я в стакан, когда человек не реша­ ется произнести реплику своей собственной роли .

Вера Шиманская (царственно): Мой дом — ваш дом .

Режиссер (грубо): Разучите «Мой дом — ваш дом». По­ мните: вы — царица, а не служанка дешевой гостиницы .

Между величественным и жалким нет расстояния, есть вера в свое предназначение или ее нет .

Но я не режиссер, у меня нет способностей вывихивать мужчинам и женщинам сросшиеся комплексы мышц и слов, неудобные для замечательных пьес. Режиссеру нужны верно произнесенные формулировки, мне же — отсутствие лжи .

Иду в кинотеатр. Успел на последний сеанс. В зале гаснет свет, и я закрываю глаза. Кто-то когда-то нанес рану — и кровотечение не остановить. Сейчас бессмыслица приблизи­ лась ко мне вплотную, как локти соседей по креслам .

На экране нет ничего, кроме организованной лжи, — ос­ ветители еле успевают унести ноги из кадра. И как довер­ чивы полтысячи людей в безропотном сидении накануне длинной осенней ночи. Если девять человек лгут или оши­ Подонок баются, тo десятый — чтo будет с ним ? — будет лгать и ошибаться, это неотвратимо .

Будет лгать, хотя бы ради того, чтобы быть с ними вместе .

Все, что случилось со мной, я знаю, не изменило меня .

Вот почему, в конце концов, стало не важным, какая по ули­ це идет лошадь, куда выходит окно моей комнаты. Но жаль тех, кто непрестанно измеряет меня, как будто время мог­ ло изменить мои размеры .

Нет почти никого, кто бы не упрекал меня: «Мало ли чего ты хочешь! Это еще не достаточное основание». Они не понимают, что это достаточное основание хотя бы для того, чтобы становиться все более одиноким .

Перебегаю с места на место: другим оставляешь только кильватерный след. «Привет! Как живешь ?» — «Ничего!»

(Ничего! Абсолютно ничего!) Это лучше чем ирония. Ящери­ ца должна быть серьезной: она может оставить свой хвост в минуту опасности, но не должна лишаться его по любому поводу .

Эти проклятые фильмы умеют застать врасплох. Чу­ жое страдание на весь экран невыносимо. Что может быть ужаснее пошлого несчастья Акакия Акакиевича! Стыдно плачущих глаз, но их много, словно дождь прошел над залом .

Кажется, толпа идет к выходу по мокрой листве: шорох и шепот. Зрители расходятся, и я не знаю, куда следовать мне. Куда идти — все едино, но я не хочу расставаться с толпой так скоро .

Что творится на углу улицы! Волосы встают дыбом .

Двадцатипяти—тридцатилетние мужчины стоят колено в колено: шляпы, сигареты, смешки удавленников. Кишение мерзости в их языке. Наглость нечисти. Они фильтруют взглядами толпу. Там, возможно, их добыча. Каждый из них, вижу, питается падалью, но вместе — стая ночных гиен — может посягнуть не на свое .

38 Борис Иванов Что делать со своим гневом ? Во мне заключена застег­ нутая на все пуговицы монада правосудия... У преступления нет улик. Следствие не произведено, приговор не вынесен, кулаки остаются в карманах .

Если бы знал — решись на это! — и брызнет из камня чи­ стый ключ... Ведь я готов решиться на все — даже на убий­ ство, где тот камень? Однако дано же мне понять, что я способен на большее! Я чье-то оружие, но кого? Я знаю толь­ ко одно: того, кто пользуется мной, как орудием, я не могу любить .

Выход может не открыться. Но с каждым живущим, и с домами, в которых живем, нужно сходиться и расставаться вежливо не потому, что будешь с ними и в них однажды еще, а потому, что да здравствует изысканная вежливость — при­ вилегия поэтов! Это смесь любви и холодности, близости и дальновидности .

Уснуть и все забыть.. .

Утром в сквере, в покойном доверии к летнему дню, я хочу заглянуть немного дальше — и понимаю: будущее тре­ вожит потому, что ожидания давно меня держат в своих бесплотных объятиях.

На моей могиле стоило бы написать:

«Он жил ожиданиями — и дождался смерти» .

–  –  –

Истории нет, есть биографии. Между тем, что люди говорят о себе, и тем, что делают, нет более благородного единства. Симпатичные люди мечтают, низкие — действу­ ют. В конце концов оказываешься перед совершённым. По­ Подонок этому у событий и у людей нет равного масштаба. Нич­ тожные лица стоят у истоков планетных событий, нич­ тожные события — удел гениев .

Сейчас я понимаю эти черные рамки вокруг лет войны, инквизиции, репрессий .

В эти годы у истории уничтожались другие возможнос­ ти. Истребление, физическое и духовное, — и история из по­ тока, живого, избирающего у превращается в поток физи­ ческого смысла. Я никогда не узнаю, что меня ждет впереди, ибо я не способен взглянуть на мир так, как если бы у людей была ампутирована воля, но воля ампутирована и предви­ деть — это значит пялиться на тьму .

«Дорогие друзья, знакомые, приятели, господа!

Увы, я более не могу успокаивать, распутывать нелепос­ ти, являться и звать, пускать оптимистический фонтан .

Я не сомневался: вы — и есть история, которую кто ос­ тановит! Стоит только умножить, возвести в квадрат, в десятую степень число нас — и сбудется то, что следует из наших ожиданий. Ах, эти грезы на дне индивидуальных ям!. .

Я существовал для возвышенных речей о мужественнос­ ти, братстве и о других призрачных предметах и не заме­ тил, что стало с вами, друзья моей бескорыстной юности .

Между вами, думаю, образовался прочный и весьма обосно­ ванный союз, я каждый раз пробиваю стену вашего соглаше­ ния — подкрашивать репутации друг друга, но я не давал обета лгать. Мои друзья стали галантными, интеллигент­ ными, тонко-ироническими лакеями хамовитых хозяев .

Шведов .

P.S. Друзья, я ушел. Меня нет дома. Меня никогда нет дома» .

Это был, по-видимому, черновик того скандального письма Шведова, которое он размножил на машинке и разнес по квартирам знакомых. Письмо было написано с яростью: убийственные гражданские характеристики, из­ 40 Борис Иванов девки над образом жизни «клана, к которому принадле­ жал некогда я сам», над двусмысленностью взаимоотно­ шений, «научным обоснованием своей низости и трус­ ливости» .

Интимную сторону жизни своих друзей он назвал «дур­ ной» и «стыдной» и не пощадил ее. Не ко всем он был спра­ ведлив, но, безусловно, он решился на одно: быть во что бы то ни стало искренним .

Это был порыв к чистоте. Думаю, это так. Примерно в это время он с воодушевлением мне рассказывал, что на храме Осириса была высечена ритуальная надпись: «Я чист, я чист!» Надпись была созвучна устремлениям Шве­ дова, который буквально физически не мог переносить двусмысленности и неопределенности .

Почти обряд: в пустые от работы часы вспоминать Якова Мельникова, его надутую доброту идейного славя­ нофила. По-видимому; я должен быть благодарен ему за то, что сижу здесь, под листьями кабинетной пальмы, и хотя бы мысленно осознавать союзность с такими же добрыми людьми, как он сам. Но я не испытываю воодушевления от операции по схеме: ты — мнеуя — тебе .

Мельников решил, что я эгоист, коли с большим пылом говорю не о добре, а о дарении. Доброта — эксплуатация чувства благодарности, дарение — акт творческий. Он хо­ чет, чтобы раздача хлеба таким, как яу производилась бы под бой больших барабанов. Л я считаюу добро должно быть молчаливо .

Мельников — служащий какой-то конторы. Он вычи­ тал у Толстого призыв: добрые люди, соединяйтесь! — и приступил к делу. Его метод был прост. Он выспрашивал и выслушивал человека до того момента, когда тот сообщал о своей нужде, неудаче, несчастье, и Мельников тотчас же предлагал ему помощь. Он помогал деньгами, советами, а главное, связывал этого человека с другим, который преж­ Подонок де получил через Мельникова помощь, и, в свою очередь, мог быть полезным для другого. Врача знакомил с юрис­ том, юриста — с преподавателем института и т.д. и т.п .

Не было просьб, которые могли бы смутить Мельни­ кова. Он листал телефонную книжку, звонил, договари­ вался о встрече, и человек уходил, окрыленный простотой и быстротой мельниковских операций. Мельников, про­ слышав о Шведове, помог ему устроиться в институтскую многотиражную газету.

Но Шведов говорил о Мельнико­ ве с улыбкой:

— Он создает царство блата, а думает — царство добра .

Путевку в санаторий он достанет в два счета, но он не может сделать человека талантливым, а талантливому — найти место под солнцем. Потому он и бесится от одного только слова — «творчество». Но Мельников — ЧЕЛО­ ВЕК, — говорил Шведов, — потому что умеет поступать не-три-ви-ально.. .

«Вы уже здесь?» — восклицает Катя и идет на свое ра­ бочее место к пишущей машинке, виновато опустив голову .

Я прихожу в одиннадцать — она в двенадцать .

По улице Катя идет в пересечении любопытствующих и ревнивых взглядов. Я не видел другой более независимой по­ ходки и более простого взгляда в лицо... Женщины мигом ох­ ватывают модель туфель, фасон платья, фигуру, взгляду походку. Они понимают ее незаурядность в женском племе­ ни. Племя мужчин ее появление раскалывает на личности.. .

Л сейчас она запутывается в двух отделениях своей сумки .

Испытываю дьявольскую радость, когда сюда, к ней, приходят мужчины-ухажеры с арсеналом хитрых уловок, поз, амбиций, портфелей, набитых законченными и незакон­ ченными диссертациями. Катя словно просыпается. Припод­ нимает над бумагами голову. На ее губах витает улыбка — ее воспринимаю физически, словно движение пушистых, добродушных усов; дым сигареты утаивает лукавство ее лица .

42 Борис Иванов Я знаю результаты: не было никого, кто не уходил бы в оцепенении проигрыша. Некоторые возвращаются взять реванш: они становятся ее приятелями, если, конечно, им удается доказать Кате свою необходимость. Это фавны и сатиры, развлекающие богиню анекдотами, дефицитными книженциями, неофициальной информацией. Но когда час факира истек, он, я уверен, переживает всю гнусность жиз­ ни незаметного человека .

Как прекрасно быть незаметным! Что может быть на­ дежнее благосклонности казенного учреждения, трижды орденоносного, с иконостасами своих наиболее выдающихся служащих, с собственным музеем и целым штатом живых мумий, по юбилейным датам свидетельствующих о рвении и услужливости целых поколений их коллег. И эта благо­ склонность предназначена именно таким незаметным, как ты. Иногда, случается, слышишь угрожающий шелест про­ будившегося гнева — грохот, крики, возня за обитыми дер­ матином дверями... и лужица крови там, где кто-то уперся, восстал... Его уносят учрежденческие муравьи, еще говоря­ щего, еще руками размахивающего, прочь, и то, что он до­ казывает потом за стенами учреждений, и как ни благоро­ ден и как ни дерзок его тон, — все это навсегда останется жалким. А ты не виден и незаметен, а между тем, вот ты уже один на сотню аспирант, один на тысячу — кандидат наук, один на миллион — специалист по важной проблеме .

Но, боже мой, женщина со всеми признаками своих прежних грехопадений не замечает тебя, и никакими доводами не до­ казать достоинства быть невидимым!

Что происходит с людьми — можно застрелиться. Ма­ рианна Тамкевич сегодня напугала меня. Она пришла в ре­ дакцию такой обессиленной, как будто пересекла пустыню и делает последние шаги. Круглые глаза полны страдания .

Присела и молчит. Мне не удаются простые слова. Я должен был бы давно ей сказать: «Марианна Геральдовна, у н а с ни­ чего не получится». Что может получиться, если н а с нет, Подонок есть странное образование — Шведов, и странное создание антикварной честолюбивой петербургской семьи, возвышен­ ных стихов и мифа о любви на парковых дорожках и крах­ мальных простынях. Я не хочу быть заложником чужих фантазий .

Предложил выпить кофе и повел, поддерживая за ло­ коть. Тихим голосом человека, только что счастливо выта­ щенного из-под трамвая, говорит: «Дмитрий, я сдала аспи­ рантский экзамен по философии». Я на два шага отступил в сторону: «Неужели в самом деле все сгорели карусели!»

Возможно, теперь она ожидает, что я оценю ее иначе, узнав о ее страданиях и победах. Что ж, я должен объяс­ ниться. За нашим столиком сидят еще двое — и я избираю притчу, чтобы быть понятным и им .

— Есть страна, в которой однажды люди узнали, что избавление от несчастий и смут есть: минуют войны, забу­ дутся распри, каждый будет счастлив и добр, если одна из девушек племени родит сына .

Отыскали они ее и сказали:

— Роди нам спасителя. И мы, и семь колен после нас бу­ дут чтить тебя. Возрадуй наши души согласием своим .

Она согласилась. А потом пришло время родов. Со всей страны собрались люди. Они не разбивали палатки — под солнцем и дождем сидели на земли и ждали. И даже дети, которые не могли принести народу своего ничего, кроме но­ вых забот, были тихи .

На вершине холма слышались стоны. Люди творили мо­ литву сострадания и надежды. И вдруг все стихло: отки­ нулся полог шатра, и она появилась. Сквозь тени страданий лицо ее светилось. Но она была слаба и с трудом удержива­ лась, чтобы не упасть. Протянула руки, и люди, смеясь и плача, кинулись к ней, целовать края ее одежды. Но в руках не было спасителя, она показала им зачетку с четверкой по «историческому материализму» .

Молодой человек нашел притчу, по-видимому, полити­ чески нехорошей, а его подруга улыбнулась .

44 Борис Иванов Марианна на улице мне сказала, что готова идти со мной «на край света» .

— Ты прекрасна, Марианна. Сегодня утром мне казалось, мир безнадежен .

«Шведов, здравствуй. Я с профессором Никифоровым на­ писал статью. Поработай. Выверить нужно каждое слово .

Статья по принципиально важным проблемам педагогики. Я тебя вызову» .

Объявил Кате:

— Ректор с профессором Никифоровым написали для га­ зеты огромную статью. Я предложил ее печатать как де­ тектив с продолжением .

Рассеянный взгляд Кати дружески советует мне быть безразличным.

Я все-таки хочу, чтобы Катя оценила собы­ тие:

— Статья по принципиальным важным проблемам педа­ гогики!

— О чем???

Уректора любопытная манера здороваться: крепко сжать кисть и вдруг резко отвести ее в сторону так, что чувствуешь некоторое подобие вывиха и начинаешь разделять некото­ рую интимную тайну власти. В ушах еще скребет ракушка фразы «по принципиально важным проблемам педагогики» .

В каждом слове можно увязнуть .

Исчезающий на совещаниях за дверьми, обитыми кожей и войлоком, нахмуренный, карающий, отдыхающий под на­ блюдением врача, таинственный, непредставимый без пид­ жака, а тем более без белья, не обследуемый статистикой, наш ректор подобен небожителю. Любая информация, при­ открывающая завесу над его таинственной жизнью, стано­ вится сенсацией. «Наш пьет только коньяк, а жена говорит по-английски». Этих двух фраз достаточно, чтобы сделать коллектив неработоспособным на целую неделю .

Подонок Он чувствует себя вполне правым, когда правым являет­ ся только он; если правы другие — это означает, что своей должности он больше не соответствует .

Нет наивнее человека, который пытается расположить его к добродушию. «Взгляните, Николай Петрович, в резо­ люции сказано, что наш коллектив “добился”, “выполня­ ет”, “ воспитывает”, “осуществляет”... И нам только сле­ дует “ усилить” и “ускорить”...

Администратор читает не здесь, он видит глубже, он проникает взглядом за другие, обитые кожей и войлоком двери и ставит вопрос иначе:

“Кому нужно было проводить это совещание? Почему резо­ люцию поручили составлять М. Н. ?”...»

За письменным столом, под сенью пальмы, я представля­ юсь иногда заглядывающим сюда студентам жрецом, ис­ полняющим наиболее таинственные ритуалы храма науки .

Я отстоял старые английские часы, в бое которых слышна высокомерная имперская интонация, кресла с львиными голо­ вами подлокотников, столы, с мощно упирающимися в пол ножками. Вместо всей этой канцелярной монументальности мне предлагалось взять антураж писцов: дохленькие стулья и столы канареечного цвета.

Завхоз искренне не понимал меня:

он же предлагал мне новое; я же не понимал, как он не может отличить вечное от преходящего .

Институтский садовник превратил помещение в оран­ жерею. Он приносит к нам растения, вытесненные из других мест, и здесь чародействует с пакетиками удобрений и под­ кормок. Старику подарили кепку, которую он перекрасил чернилами. В этой кепке, символизирующей его преданность элегантности, в его латыни — он не называет цветы иначе, в его флирте с Катей — виден не он сам: древний одинокий человек, а лишь флюиды теплившейся в нем жизни, которые пронизывают его немощи потусторонним светом. «Ангел мой», — обращается он ласково к Кате и побеждает ее иро­ нию смелостью относиться к словам буквально. «Вы опять не побрились... И купите себе, наконец, новую кепку!» — 46 Борис Иванов откликается Катя. Старик будет думать о новой кепке, как другие думают о своей карьере, мысли отразятся на его озорном лице серьезностью заботы и жестом прежней молодцеватости, пока вечером новая кепка не затеряется в соображениях: что лучше, чекушка или любовь ангела.. .

Я убежден, что мне известны все студенты, которые зас­ луживают того, чтобы их знали. Есть, по-видимому, и неиз­ вестные мне, кто понял, что институт —это образователь­ ная казарма, и однако смирился с этим, но заслуживающие того, чтобы их знали, не смиряются. Ими овладевает беспо­ койство, они перерывают институт до самого дна. Начи­ нают с того, что читают стенгазеты всех факультетов, ходят на немыслимые заседания и задают преподавателям немыслимые вопросы: все шире круг их странствий, и насту­ пает такой момент, когда сомнамбулическая физиономия сует голову из темного коридора к нам в редакцию — а тутто кресла со львами, английские часы, трехметровая пальма поражает их, они застревают в дверях, и у меня достаточно времени, чтобы задать им вопрос: «С какого факультета?»

или «Увас есть сигареты?»

Я знаю, о чем бы они ни начинали говорить, они всегда ожидают удобного момента, когда можно, наконец, ска­ зать, какой это отвратительный институт, сказать в лицо и со всей убежденностью. Я опережаю их .

— Не кажется ли вам, что наш институт похож на ге­ нерала в отставке, — с настоящим воодушевлением здесь проводят только юбилеи. Не кажется ли вам, что подлин­ ным героем школы сейчас считается старая дева с седыми буклями и базедовой болезнью. Она инспирирует в детях вы­ сокое и платоническое отношение к прекрасному и разоча­ ровывается до истерических припадков, как только любовь к высокому — а разве можно так вульгарно понимать высо­ кое! — становится творческой страстью и готовностью к поступкам. Мне кажется, что анализ работы института будет плодотворным с точки зрения — да, сексуальности .

Подонок Школа воспитывает не мужнин и женщин, а андрогенов, дезориентированных в самом глубоком смысле .

Некоторые уходят растерянные, словно я, как фокусник, извлек из их кармана пачку денег. Они не выдерживают та­ кого опустошения, потому что идеи часто что-нибудь сто­ ят, пока они принадлежат только тебе .

Другие появляются вновь. Они слушают бой часов в ка­ ком-нибудь углу редакции под сенью фикуса или рододенд­ рона, внимают болтовне Кати с ухажерами и ожидают .

Когда они подсаживаются к моему столу, я вижу улыбки и страх, как будто они опускаются на зубоврачебное кресло .

Колебания испытываю перед каждым разговором. Не многое нужно сказать, чтобы обнаружить различия меж­ ду тобой и собеседником. Чем дальше продвигаешься вглубь, тем больше эти различия становятся непреодолимыми. И вот тут, на этой грани, меня будоражит ирония, мне хо­ чется опрокинуть стену и сразу начинаю говорить, а не раз­ говаривать. Все становится ясным, простым. Уверенность похожа на приступ — волна словно подхватила и забросила на гребень, ритм раскачивает, управлять им не в силах, но если его все же перебить — как от озноба ежусь и совершен­ но забываю, что говорил и кому. В том, что говорю, просту­ пает строгость и обязательность каких-то неясных догма­ тов. Эти догматы обязательны только для меня, и поэтому не нужно ждать от меня доказательства. Выдаю собесед­ нику вексель с полной готовностью его оплатить .

–  –  –

га. Сегодня тот самый телефонный звонок: я стал называть его немым. На другом конце Зоя — не сомневаюсь. «Алло!

Алло!» — говорю просто так. Но все-таки надеюсь, что она нарушит свое вызывающее правило. «Нажмите кнопку, пе­ резвоните, вас не слышно...» Однообразие подавляет. В про­ шлый раз, кажется, еле сдержала смех. Может быть, плач .

Мне передают, что ее каждый раз встречают с новым мо­ лодым человеком. Уверен, она хотела бы, чтобы об этом я знал — жил и знал.

В этой игре есть веселая перспектива:

пройдет сто лет, и я уже забуду, забуду всё. И когда она, на­ конец, в трубку скажет: «Это Зоя, ну да, Зоя», — я так и не вспомню, кто бы это мог быть .

Однообразие невыносимо. Мне нечего делать там, где ни­ чего не происходит. И потому что-то должно случиться со мной. Карташёв, как санитар, сопровождал меня. Но я-то знаю, почему бывший сокурсник меня навестил. Он тоже все, что можно, в своей жизни испортил .

Можно говорить с отвращением .

— К черту ожидания! — об этом я давно хотел кому-ни­ будь сказать. — Вера в богов ушла, в человечество не появи­ лась. Верить в толпу глупо, но все же тайно верим в нее. Мы не допускаем мысли, что можно избежать гриппа, если бо­ леет улица. Не пора ли сыграть в одиночество, Карташёв!

Как хорошо сказал Бродский: «Играем в амфитеатрах одиночеств» .

Протянул ему руку, но подумал, что я обязан его кое о чем предупредить .

— Ты, Карташёв, не такой, как все. Ты там в своих ис­ числениях, как крот в капустной грядке. Всё, что сейчас можно сделать, ничтожно. Но ты не делаешь ничтожного и уже интереснее других — крупнее. Ты понимаешь, что вы­ глядишь загадочно, когда идешь по коридору своего учрежде­ ния, кстати довольно мерзкого? И вот ты замечен. К тебе подходит женщина с прекрасными глазами и протягивает бутерброд. Скажем, с яйцом. Прелестный жест, прелест­ ный бутерброд. Собственно, тебе он ни к чему. Ты вышел Подонок пройтись, взволнованный результатами своих расчетов, пройтись — и вернуться к книгам. У тебя же грандиозные идеи! Ты говоришь: «Простите, я не хочу, спасибо» .

«Возьми­ те, — говорит прекрасная женщина. — Не рядитесь, это пустяк. Вы наверняка не обедали». И ты взял, пожимая пле­ чами, и что-нибудь говоришь. Так, ритуально. А завтра ты должен сам с прекрасной девой поздороваться и на перерыве уже гуляешь не один. И ты уже не там — в своих исчислени­ ях. Потом тебе говорят: «Вы читали объявление: завтра бу­ дет выступать поэт Поломойцев?» Ты знаешь, что Поломойцев — ничтожество, но тебе, разумеется, нетрудно еще разубедиться в этом. И ты принял приглашение как бутер­ брод .

— Откуда ты знаешь, — спросил Карташёв, — про бу­ терброд, да еще с яйцом! Кто-нибудь рассказывал .

Я объяснил Карташёву: знаю, потому что у меня был пи­ рог. Ты запутался в житейской дребедени. Все делается по этой формуле. Это молекула ежедневных отношений во всем обществе. Тотальная дребедень, антисанитарная замусоренность наших биографий — и вывод готов: жизнь — это глупая шутка. И как ни рвешься прочь, оказываешься в конце концов всё в той же точке — перед бутербродом с яйцом. Следует жить с великими решениями... Карташёв спросил с восхитительным любопытством: «Что ты назы­ ваешь великими решениями?» Но у меня нет сил продолжать разговор .

Утром в пустыне легко рождаются миражи. И грезящий араб не удивляется голубым куполам Мекки и легкому при­ бою холодных озер на горизонте. Его сухое тело, которое так легко вспыхивает от прикосновения его молчаливых жен, словно свободное растение покачивается в неведомом ритме на пороге шатра. И так покачивается далекий верблюд, по­ казавшийся в барханах. Может быть, это тоже мираж, как священная Мекка и озера. Ему незачем спешить с мыс­ лями. Жены, готовящие пищу и старательно перетряхиваю­ 50 Борис Иванов щие старые ковры, возделали его покой, как возделывают поле .

Да, это верблюд. Араб видит, как ветер поднимает пе­ сок под его ногами и относит в сторону короткий верблю­ жий хвост. Но солнцу нужно подняться немного выше; и у шатра пропадет тень, когда тронет колокольчик на шее животного сироп зноя. Женщины выходят из шатра и дума­ ют. Они глупы, зачем думать?Приблизится наездник и ста­ нет ясно: какую поклажу везет верблюд, какого рода этот человек, какова сила в его мышцах и его винтовке. И когда наступит время, араб возьмет в шатре ружье или скажет наложницам: «Гость будет» .

Когда наступает время любви или боя, он горит ясным огнем и не нужны ему ни расчеты, ни объяснения: он грезит или действует, он сладострастен или жесток. Но у моего современника другая альтернатива. Он может действо­ вать только тогда, если у него приняты решения .

Из-за угла выезжает машина... В машине солдаты. Про­ хожего занимает странность: у одного из солдат борода .

Солдаты стреляют, и человек падает на тротуар, думая в последние секунды о бороде солдата.. .

Вот и вся притча, которую я бы мог рассказать Карта­ шёву. В этой же кофейне тоже можно грезить над чашкой кофе и вынашивать Великие Решения .

Одно из решений вытекает из притчи с очевидностью: у солдата нет лица, это нужно понять раз и навсегда. И ни бороды, ни детские песни взрослых дядь из-под брезента ка­ муфлированного грузовика не должны колебать этого реше­ ния. Лица солдат не имеют значения, или ты будешь, как последний дурак, скрести в агонии асфальт с результатом своего последнего наблюдения: «У некоторых солдат встре­ чаются бороды» .

Из-за угла выезжает машина. Какое тебе дело до стран­ ности одного из солдат. Если у тебя есть решение, ты мо­ жешь им крикнуть: «Негодяи! Нелюди! Потные механизмы» .

Ах, не все ли равно, что иногда следует сказать! Напротив, Подонок можно им заявить, что они могли бы стать великолепными людьми, а их лица — прекрасны, как у апостолов .

Где же начинается человек, где его последний рубеж, на котором он начинает рыть окоп и приспосабливать ключ от квартиры к роли оружия? Чудеса выживания в лагерях смерти подавляют фантастичностью приспособления. Но там уже нет человека, и я понимаю парадокс: отвращение охранников к своим жертвам. Но прежде, чем целые нации стали жить за колючей проволокой, они погрузились в пус­ тое созерцание солдатских усов и исследования характеров фельдфебелей. А потом размах концлагерей и казней, музыка собачьего лая им стали казаться проявлением неотврати­ мой силы .

Есть прекрасное слово — СОПРОТИВЛЕНИЕ .

Удручающее противоречие выношу из кофейни. Остать­ ся бы одному, усталость влечет к скрипучей тахте дома Веры Шиманской, но еду автобусом на Садовую. Есть цель в этом вкравшемся побуждении и цель: в старом дому, воз­ можно, на чаши весов ляжет неучтенная мной гирька и при­ ведет в движение длинные цепи причин и следствий.

Стра­ ницу блокнота разделил на две графы — подвожу итог:

Есть ли рубеж, есть ли грани­ Рубежа нет, человек отсту­ ца, на которой человек стро­ пает все дальше и дальше, ит баррикаду, более не намере­ превращаясь в ничто .

ваясь отступать от себя ?

Целую неделю ношу в портфеле статью ректора и К., но не могу прочесть до конца даже первой страницы. Целую не­ делю как редактор газеты я не был дееспособен, а может быть, недееспособен уже навсегда. Противоестественно шлифовать то, что является шедевром казенного пустосло­ вия и пафоса. Если до сих пор не объявил, как подобает, что выполнить задание я отказываюсь, то на это есть оправда­ 52 Борис Иванов ние: раз в месяц приносить в дом моего сына деньги. Никто никого не спрашивает, по совести рубли заработаны или криводушно — все равно жизнь не перестроить по другим чертежам. Пусть дети, ради которых мы жертвуем совес­ тью, сделают жизнь иной .

Я возил сына в коляске: безмятежное лицо, движение век, пробуждение, которому хотелось рассмеяться, как шутке маленького человека, и вот ему я поручаю исполнить то, на что не решился сам. И дело не в том, что обстоятельства требуют от меня изощренности и сил, которых я не нахожу в себе, — недостает элементарной чести и прямого муж­ ского взгляда на жизнь. Вместо себя я подставляю в форму­ лу своих добрых намерений моего малыша. Таково современ­ ное заклание .

Я никогда прежде не думал об этом. Я даже не знал, что люблю своего сына так решительно. Он во мне.

И я понял:

унижая себя, отец унижает своих детей. Какая ныне родо­ словная у сына, если не поступки отца?Женщины могут и не требовать от мужчины чести — это их дело, но я не имею права думать за своего маленького сына, что ему безразлич­ на моя честь. И было бы ложью предложить вместо нее не­ сколько затасканных купюр. Все под ударом: и сын, и мать, и я. Любое решение — жестоко. Но разве не меньшая жес­ токость оставлять все таким, как оно есть, полагаться на кого-то другого?

Подавляю любопытство соседей взглядом, наверно, по­ хожим на взгляд доктора. Крик малыша: «Папа пришел!» — ударяет в сердце, и напрасно я снимаю плащ медленно — нет у меня, как ни стараюсь сосредоточиться, гостинца — ра­ дости. Все, что я могу сказать, — жестоко, а приказывать могу лишь сам себе. Мои поступки — прыжки человека, пе­ ресекающего реку в ледоход. Я не могу сказать: следуйте за мной. Я не оставляю за собой ни мостов, но дороги. Там, где прошел, — черная вода, там, где я, — льдина способна трес­ нуть в любой миг. И трагедия одна — сложившиеся отноше­ ния: каждый раз при встречах показывай, что ты — преж­ Подонок ний, вчерашний, позавчерашний. Стоит ли жить ради того, чтобы оставаться неизменным, как название газеты в то время, как тебя прежнего уже давно нет, ты — другой. Соня назвала это предательством .

Она понимает и любит только то, что было. И у меня нет надежды объяснить то, что есть. Ей достаточно того, что хранится в кладовке воспоминаний. У меня, сегодняшне­ го, нет большего противника, чем она. Никуда не зову, при­ нимаю чашку чая; «да», «нет», «у меня все по-старому».. .

Когда мы сидим вот так, друг перед другом, мой тайный идеал — превратиться в подобие шкафа или книжной полки, но тогда ей станет непонятным, почему этот шкаф или полка не стоит, как прежде, в комнате с желтыми зана­ весками, призванными показывать, что на улице всегда сол­ нечный день .

Мне нужно было бы приходить с монологами, и, как преж­ де, она засыпала бы в сладкой уверенности, что все осталось, как было, она не покинута и не одинока. Во время сна я бы мог подойти к сыну. Он задал бы полушепотом свой вопрос, а я — свой. Наверно, мы оглядывались бы на маму — Соню, эту таинственную женщину, извилину в моей душе. И нас с сы­ ном веселило бы сходство наших голов и рук .

Малыш на стекле письменного стола расставляет спи­ чечные коробки и солдат, которые повторяют логику всех бывших и будущих сражений, но с одной поправкой: солдаты вновь становятся в строй, спичечные коробки будут вновь стенами крепостей. Он ищет формулу победы, в которой нет жертв. Он не знает, что это невозможно, но меня ведь это тоже не останавливает .

К моему приходу Соня подготовилась, она не позволяет прервать свою речь, в которой все до конца продумано .

— Я решила обойтись без тебя. Что бы ты ни говорил, ты — эгоист. Ты всегда занимал удобную для себя позицию .

Ты пренебрегал мелочами, но все-таки сумку предоставлял тащить мне, и я тащила ее после дурацкой работы, по оче­ редям. Мне некогда было любоваться тобой, но я никогда не 54 Борис Иванов сомневалась, что ты, в принципе, добр, по-своему исключи­ телен... Но ты бросил насу так может сделать только по­ донок. Я не могу видеть тебя без того, чтобы не повторять потом сотню и тысячу раз везде, где бы я ни была: меня бро­ сили, бросили, бросили.. .

Как близка Соня! Но мое прикосновение взорвет весь по­ рох: ее горячие руки вцепятся в меня, но я всего лишь соло­ минка, которая не может удержать ее на поверхности. Я могу только погрузиться вместе с нею на дно, в ночной ше­ пот, в присутствие одного подле другого, в утреннюю уста­ лость, которую люди приучаются с годами преодолевать молчанием и поцелуями мертвецов. Предали и меня, но она не хочет делить вину на двоих. Для себя она нашла снисхож­ дение и требует любви, любви во что бы то ни стало, но любви нет, и остается одно требование. Она плачет и пока­ чивается на стуле. Малыш кладет руку на ее плечо. Я знаю, как бы он обрадовался, если бы вторую руку мог положить на плечо мне. Мы с ним равны перед Сониным несчастьем. Он задумывается, но ему на помощь не могут придти затас­ канные слова утешений. Он произносит чудовищную бес­ смыслицу, но с уверенностью чародея .

— Не плачь, мама, отдохни. Или ничего не делай. Или де­ лай по-своему. Бывает тяжелее... Может быть грустно, очень грустно. Бывают тяжелые дни: понедельники, втор­ ники, семнадцатые числа, двадцать третьего, тридцать третьего и в другие дни.. .

Я выхожу на лестницу. В комнате тишина, которую со­ чинил малыш-врачеватель. Каждому зачтется свое. Госпо­ ди, помилуй меня! Ты пронзил меня, а я пронзаю других .

«Подожди!» — крик застигает меня на последнем проле­ те. Соня провожает до метро .

Заклинание малыша еще звучит в ушах. Все, что можно сказать, ложно рядом с его чистотой. Я должен сделать другое. Я должен провести черту, разделяющую нас, сде­ лать то же самое, что сделала сегодня Соня. Ее спасение только в том, чтобы навсегда, даже в мыслях, перестать Подонок соединять наши судьбы. От меня нужно держаться подаль­ ше. Соня назвала меня подонком, как когда-то мать. А у моей матери великолепное чувство опасности. Она первый человек, который покинул меня .

— Прежде я хотел тебе объяснить, что не стал негодяем оттого, что перестал любить тебя. Но важно не это. У тебя честное сердце и тебя беспокоит, справедлива ли ты ко мне .

Когда я вошел сегодня к вам, я почувствовал, что следо­ вало бы мне придти с радостью. Но, как это ни жестоко, я лишь исполнил то, ради чего пришел. Я хотел узнать, стоит ли ради малыша идти на компромиссы... И в ответ я полу­ чил: не стоит. И, как ни трудно найти доводы в пользу тако­ го решения, они есть. Наш малыш найдет их и когда-нибудь скажет: «Есть прекрасные дни для сопротивления: поне­ дельники, среды, воскресенья, двадцать третьего, пятого и сорок седьмого числа и многие-многие другие дни», дни — со­ противления страху .

Никто не убедит меня, что я должен обедать только тогда за таким-то столом из всех столов, существующих на свете. Я ухожу, когда оказываюсь ненужным, когда от меня требуют одного — звонить в колокольчик несчастий вместе. Теперь я знаю, что последовать мне может лишь тот, кто готов уйти в одиночество — понять свою полную ненужность и ни на что не рассчитывать. В одиночестве носишь все с собой, где ты — там все. Я слышу вопросы со стороны, по которым понимаю: люди не верят, что можно так жить. Им кажется, что от них что-то скрывают .

Если говоришь, что у тебя нет денег, они спрашивают, ког­ да я собираюсь их получить. Если скажешь с легкомысленной улыбкой: получать неоткуда, они начинают думать, что есть человек, который тебе помогает. Ах, нет такого чело­ века, значит, надеешься на удачу, подарок или хотя бы рас­ считываешь найти деньги на улице. Они не понимают, что ты перед ними весь, у тебя нет впереди заготовленного мес­ та и тебе некуда отступать. Ты смотришь человеку в лицо, 56 Борис Иванов и это все. Это кажется обманом, хитростью. А я вижу хит­ рость в том, как прячутся за вещи, за людей, за правило успе­ ха, за свои, на худой случай, намерения. Так дети прячутся за мать, а если не успевают — загораживаются ладошкой .

Я знаю, что я одинок, и опыт мой мало кому может пригодиться, но я боюсь за тех, кто решается меня отри­ цать, я знаю, что они совершают преступление против са­ мих себя, они отвергают свободу, желание сбросить тяже­ лые латы самозащиты, смеяться, когда хочется смеяться, говорить, когда есть о чем сказать, — не катить тележку жизни — а строить по выстраданному чертежу .

Мне не нужно будущее. Все можно перевести на счеты настоящего, и тогда не трудно выпотрошить из себя коекакой хлам. Я не буду, как классический лентяй, отклады­ вать заботы на завтра, я с ними рассчитаюсь сегодня .

Я раньше думал, что есть выход. В жизни всегда есть возможность сделать выбор. Разве не судим мы о человеке на основании дороги, которую он выбрал! Всегда есть пучок возможностей — так говорил я. Они даны, а ты выбирай, выбирай высшее, в высшем новый пучок... Советовал ощу­ тить это, как верные, ясные ступени. Но выбор предопреде­ лен.. .

Я знаю, почему Бог рядом со страданиями. Страдание чем глубже, тем космичнее: в отчаянии столько пепла, что его хватит забросать горстями солнце. В страдании есть момент, когда мы становимся равными Богу, но появляется Бог и переворачивает песочные часы. И страдание стано­ вится сладким.. .

Соня красива, но в ее лице — несовершенство, которое раньше тревожило меня своей неуловимостью. Когда она представилась мне в черном монашеском одеянии, черты ее вспыхнули и прояснились.. .

Соня протягивает руку: надо идти, поздно уже. Лицо ее доверчиво и отчужденно, как у спящего человека .

Подонок В автобусе пытался удержать бегущие мысли. Их слиш­ ком много. Это обилие показалось мне отвратительным. В комнате царапаю руку о шершавую стену. В темноте не могу найти выключатель. Зацепился за что-то острое. Зажмури­ ваюсь от ярости: чудятся мерзкие духи, способные на мелкие пакости. Наконец нашел, но свет не вспыхнул. Черт, я за­ был ввернуть новую лампочку. Достаю ее из портфеля и сжимаю с такой силой, будто склянку намерены у меня отнять. Стул подо мной кривится и скрипит, стол еще бо­ лее ненадежен. Лампочка в патроне поскрипывает и ввер­ тывается косо. Кажется, на месте! Отпускаю руку. Лам­ почка падает: разбивает на столе два стакана и остается целой. Духи улыбаются во все добродушные рожи. Подмиги­ ваю им, скидываю ботинки и падаю на тахту. Ноет, ноет все внутри, но как сладко бывать в гостях у одиночества!

Что еще нужно, чтобы затянулись дыры, сквозь которые вытекает душа?

Новая мода — одежда из дыр: люди, закутанные в рыбо­ ловные сети!

История короткой семейной жизни Ш ведова была примерно такой. В университете сблизился с девушкой — провинциальной, романтичной, привязавшейся к нему, и он, привыкший вести окружающих людей за собой, повидимому, просто включил ее в число своих последовате­ лей, не придавая значения таким формальным вещам, как брак, прописка, семья, сын... И то, что должно было сде­ лать его молодую жену счастливой, оказалось насмешкой над ее мечтами. А он, вместо еще одного последователя, возле себя вдруг обнаружил несчастное существо, во всем его обвиняющее. И он ушел. Одно время снимал комнаты где придется, а потом вернулся в ту самую квартиру, где еще бродит его тень. Это произошло уже после того, как Соня переселилась к родственнице .

58 Борис Иванов Между предыдущей и последующей записью Шведо­ ва, не могу сказать определенно сколько, но прошло вре­ мя. Он покинул институт вслед за бурными событиями, причиной которых стал сам: он отказался «готовить к пе­ чати» статью, написанную ректором .

В статье проводилась довольно обычная педагогичес­ кая идея, которая в двадцатые годы была сформулирована стариком Макаренко — воспитание детей должно иметь цель: отвечать нуждам общества и соответствовать поли­ тической доктрине. Таким образом, у воспитателя должна быть ясная проекция, каким должен быть его воспитан­ ник. Хотя в статье довольно осторожно указывалось, что проекция Макаренко за тридцать лет стала реликтовой, проекционный метод воспитания признавался как «един­ ственно научный» .

Шведов написал собственную статью с другой предпо­ сылкой: целью воспитания является сам воспитанник, его потенциальные возможности. Он должен рассматри­ ваться как самоценность, как сущность, «как целый мир» .

Только в этом случае педагогика становится наукой, толь­ ко в этом случае она получает объективный предмет для понимания. В противном случае, педагогика становится набором способов, посредством которых человек втиски­ вается в трафарет социального заказа. При такой педаго­ гике нет моральной ситуации — равенства воспитателя и воспитанника. Воспитатель становится диктатором, пе­ ред которым воспитанник изначально виновен, ибо не соответствует идеальной проекции. Тогда педагогика — искусство подчинения власти .

Шведов считал, что все «новые веяния» в педагогичес­ кой практике, например, дискуссии школьников, при со­ хранении старых педагогических догматов ни к каким переменам привести не могут. Диспуты не становятся школой демократии и самоорганизации, напротив, дема­ гогии и публичного лицемерия, ибо известно заранее, что верно, что неверно. Шведов считал, что Макаренко за­ Подонок имствовал идеи воспитания у Павлова — из теории ус­ ловных рефлексов, и поэтому его система может быть назва­ на «физиологическим материализмом». Ученик, в конце концов, усваивает, что вызывает одобрения и награжде­ ния и о чем следует молчать, чтобы не вызвать осуждения и наказания .

Ректор сказал Шведову, что он идеалист, а люди живут в конкретном обществе. Педагогика не может стать выше политики .

Шведов, насколько мне известно, сказал, что полити­ ка не выше педагогики, но и не ниже — у педагогики свои проблемы: воспитанный человек и в политику внесет бла­ городство и честность, если же педагогику обратить в ору­ дие политики, то эта педагогика, по существу, может на­ учить одному: рассматривать людей как средство и орудие, приучает индивида врать ради целей и так далее. Это зна­ чит проституировать как политику, так и педагогику. Педа­ гогические идеи Шведова, как я потом обнаружил, совпа­ дали в некоторых моментах с положениями английского педагога Уайтхета и американца Лоуэнфельда, о которых он вряд ли слышал .

Этот разговор с ректором закончился тем, что ректор поручил ее отредактировать кому-то другому. И статья была опубликована и прошла незамеченной .

Началась заключительная часть этой истории. Шведов некоторое время колебался, драться из принципа за место в институте или же из принципа уйти. Он понял намек ректора, что его заявление об уходе из института — луч­ ший выход из ситуации; со своей же стороны ректор брал­ ся устроить его на другую работу. Решение, которое он принял, было чисто шведовское: он написал заявление об уходе с подробным изложением аргументов, которые его к этому принуждают. В заявлении, насколько я знаю, Шве­ дов дал убийственную характеристику атмосферы, царящей в институте, в котором сотрудники объединены круго­ вой порукой ретроградства, иерархия должностей заелоБорис Иванов нила единственную иерархию, достойную поощрения в заведении, сохраняющем творческий дух, — иерархию та­ лантливости .

Отдел кадров отказался принимать такое заявление:

требовалось простое и незаметное — «прошу уволить по собственному желанию». Шведов в ответ заявил, что его уход вынужденный. Памфлет в институте кое-кто еще го­ тов был оправдать, хотя бы фантастическими расчетами, на которые Шведов мог полагаться, — вдруг кто-то где-то в высших сферах поддержит его, даже появились добро­ желатели, но заявление оттолкнуло от Шведова всех. Ка­ кой смысл бросать вызов? Этим заявлением Шведов мог навредить только себе, и это оскорбляло инстинкт само­ сохранения у самого последнего лаборанта .

Одним словом, Шведов вышел за пределы понимания .

Вряд ли кто-нибудь в институте почувствовал, что этот странный сотрудник своим заявлением превращал объек­ тивное поражение в личную победу, его единственный трофей — он не позволил вывинтить себя из механизма учреждения и списать как негодную часть. Он уходил, как уходит человек от людей, с которыми он более не хочет иметь ничего общего .

Жизнь серьезна, даже если смешна. Я поражен невыноси­ мой абсолютностью секунд, которые уходят. На окнах по­ лощутся тени тополиных листьеву справа-слева появляются прохожиеу раскаленные солнечным светом. Им надо крик­ нуть — предупредить: жизнь необратима, другого времени не будет... Но необратимо и это желание, оно уже исчезло, как дым на ветру. Им, другим, может быть хорошо? Как звонко перекликаются воробьи и как согласен с их чирикань­ ем шорох летней обуви, низкие голоса мужчин и влажнокремовые женщин! Я тоскую о желании, которое пропало в бездне протекшего, — но, как волны к берегам, уже пришли другие, во мне стоит шум восточного лоскутного базара. Но я ничего не покупаю, в руках продавцов вижу только чепуху .

Подонок Что остается делать человеку, которого ничто больше не воодушевляет и поэтому обреченному на одиночество ?

Или погасить свои желания неистовой мечтательностью, как Вера Шиманская, или доверчиво следовать каждому возбуждающему импульсу: мчаться вдруг в Эрмитаж, про­ стоять очередь в кассу, в гардероб, а потом пролететь все залы ради картинки в «двадцать на пятнадцать», которая вдруг припомнилась? Или через весь центр города следовать за женщиной, которая странным взглядом увлекла тебя .

Вдруг обнаружил, что я — многолетний член организации, хотя совершенно забыл, для чего она вообще существует .

Помню, как еще студентом устроился на спуске к Неве у сфинкса. По набережной текли праздные гуляющие, парни пели под гитару, где-то трубил пароход, как заблудившееся животное. Я растворился в белесых сумерках, в всплесках воды; сигарета погасла, но заставить себя подойти к ку­ рильщику в трех шагах и сказать: «Позвольте прикурить»

был не в состоянии. Мне стало казаться, что наступил мо­ мент большого прощания, когда все уже позади. Набереж­ ная пустела, а я продолжал сидеть с потухшей сигаретой .

И, как верующий перебирает четки, стал перебирать воз­ можности поступков, которые выведут меня из анабиоза .

Я мог отправиться домой и дочитать книгу, которая для меня была важной, навестить друга или присоединиться к парням с гитарой — кричать вместе с ними «Африка!», ког­ да будет закончен очередной глупый куплет .

Я выбрал самое рискованное для исполнения и для своего самолюбия решение — увидеть Зою, с которой, как думал, порвал навсегда. Обману вахту общежития или прорвусь силой, поднимусь к окну ее комнаты по водосточной трубе.. .

Чем больше открывалось препятствий на пути к цели, тем сильнее волнение охватывало меня и, наконец, сорвался с ме­ ста. Но самое поразительное, я спешил еще потому, что вступал на путь непредсказуемых последствий; это пони­ мал, более того, мне казалось, я должен был вступить на него уже давно .

62 Борис Иванов Если жизнь невозможна без опасностей и тревог, то, очевидно, я поступил верно. Но когда формулирую: «Стре­ митесь к опасности!» или: «Покой опасен!» — я не вижу ни­ чего, кроме парадокса. Почему не предположить, что тре­ вога — лишь привычка, опасность — обычная банальность .

Она истекает не из меня, но я по неизвестной мне логике де­ лаю ее своей .

Сейчас я нашел прелесть в грусти покоя. Грусть раство­ ряет меня, и весь мир желанен. Охра обоев, сизый дым сига­ реты, тявканье уличной собаки не кажутся мне скучными .

Я улыбаюсь всем нечаянным проявлениям жизни. Есть то, что есть. Мне не нужно прибегать к оправданию самого себя. Какое мне дело до обвинений, которые могут у кого-то возникнуть, все они бесконечно слабы перед моим: «Я есмь!»

Я не имею больше прав на жизнь, чем другие, но и они не име­ ют больше, чем я. Мне незачем исповедоваться, я не знаю, что такое грех .

Как я прав сейчас!Время исчезло. Вот часы, они показыва­ ют без пяти шесть. Мало времени или много? Просто тика­ ющий цилиндрик. Он тут, он тоже присутствует, но что такое время, для понимания этого нужно что-то припом­ нить, сделать усилие, но кто гарантирует, что я вспомню истину? Я ускользнул от суда времени и правил игры. Муд­ рость — отвергнуть мудрость. Что остается — равноду­ шие, безразличие?Я не знаю. Но теперь ничто не пугает меня — ни равнодушие к самому себе, ни мир, как бы ни был он огромен и безразличен ко мне .

Встал под вечер похудевшим, легким, от голодной слабо­ сти кружилась голова .

С лицом кротким вышел на улицу. В длинных тенях зака­ та люди кажутся приподнятыми над землей. И увидел: на­ встречу по воздуху идет женщина — в оранжевом контуре волосы и загорелые ноги; вспыхивает жарко голубой шелк. Я еще не знал, кто Она, но уже кого-то благодарил .

Подонок Мы стояли посреди тротуара и говорили вежливо, как новые сослуживцы. Зоя приехала с юга и шла ко мне. Я не хо­ лоден, я только понимаю, как надолго она меня покидала .

Еще немного — и она опоздала бы. Я был бы неспособен за­ дать даже тривиальные вопросы .

— Когда ты приехала?

— Сегодня утром .

— У тебя неприятности ?

— Не у меня — у других .

Я улыбаюсь безукоризненности наших совпадений: да, не­ приятности только у других.

Но с сегодняшнего утра я недо­ верчив:

— Все же на вокзале тебя никто не встретил, и ты сер­ дилась. Но телеграмму я не получал .

— Я не посылала .

— Но тем не менее ты сердилась. Потом пришлось уз­ нать мой новый адрес, ехать, и еще немного — пришлось бы стучать в чужую квартиру .

Зоя смеется, касается меня зонтиком .

— Не выдумывай!

— Это ты звонила по телефону? Почему ты молчала?

Тебе было плохо?

— Зачем говорить о том, что было, давай говорить о том, что есть .

Новое совпадение меня потрясает .

— Да, то, что есть.. .

Стоит сделать шаг в сторону, и капризы прошлого ста­ нут нашими судьями .

На улице собирается дождь, а мы покупаем еду в разных концах магазина и переглядываемся. Встреча становится праздничной. Расплачиваясь с кассиршей, вспоминал, как однажды ночью швырял монеты в Зойкино окно .

— Что у тебя нового? — этот ее вопрос почему-то зву­ чит шуткой .

— Лучше спроси, что осталось старого — ничего, кроме прежней фамилии .

64 Борис Иванов — Я купила хорошую пластинку Баха. Пусть у тебя бу­ дет новая пластинка .

Мы прислонились друг у другу и стоим .

Я понимаю: она звонила, чтобы я не остался совсем один .

Улица пуста. Идем под дождем. Мокрое платье стало Зойке тесным, струи прибили волосы к ее маленькой головке .

Вбегаем в мою комнату, полную тополиного пуха, тяжелого шума дождя и грохота грома. Зоя выжимает волосы. Сперва задает вопросы, потом умолкает .

Смотрю на потоки летнего потопа. Когда-нибудь я нач­ ну все-таки думать о смерти .

Слышу крик. Оборачиваюсь — Зоя, нагая, стоит посере­ дине комнаты. Бросаюсь спасти и спастись .

Мне противно отношение к женщине, как к крепости, которую нужно взять. Я всегда чувствовал, что эрудиция, манеры, даже самый честный показ своих достоинств — все эти средства завоевательной политики — выступают в ка­ ком-то ложном и отвратительном значении. Мужчина не противостоит женщине, если не убог душой. Я знаю, что призван противостоять миру, там быть эрудитом, там рисковать и там получать по физиономии .

Для мужчин — женщина — прообраз идеального мира .

Кажется, об этом у кого-то прочел. Мои самые высокие мысли были о тебе. Я не знал большей уверенности, чем в ми­ нуты, когда верил, что мои предчувствия о тебе сбудутся .

В полумраке глухих аллей зажигаем тополиный пух. Го­ лубой огонь неожиданно вспыхивает и затухает. Тайны приблизились к нам, и я замечаю, как городские окрестнос­ ти, где мы бродим до глубокой ночи, быстро заселились сим­ волами, которые понимаем только мы. Более всего меня по­ ражает в Зойке не ее смех, не ее шалости, не ее слова — абсолютное доверие; это застает меня врасплох, как чтото неотвратимое.. .

Подонок Я не знаю ни одной любви, которая не была бы отчаяни­ ем. Я так и люблю .

Я говорюу она кивает. Я помню лишь тоу с чем Зойка со­ гласиласьу будто она отпирает и закрывает ворота истины .

...Мои словау знаю у всегда кричат — это может и обма­ нутьу но я хочу тишины.. .

Возможно, в этих записях есть нечто такое, что спо­ собно пролить свет на кошмарную развязку любви Зои и Шведова. Я никогда не соглашался с теми, кто называл Шведова бабником, Дон Жуаном. Девиц к нему привязы­ вала артистическая деликатность. Он приходил в ярость от брутального отношения к женщине. Я думаю, что эти­ ка Шведова питалась рыцарским строем его чувств. Он говорил о суде любви, перед которым должен предстать мир жестокости и душевной лени .

Его слова: «жизни не достает зрелищности» — наводят на мысль, что Шведов хотел видеть мир как турнир, чест­ ный и открытый. Он говорил, что Дон Кихоты теперь не­ возможны потому, что сегодня самым фанатичным мечта­ телям принадлежат самые изощренные средства нечестной борьбы и самые наглые казуистики. На меня, тогда едва с ним знакомого, большое впечатление произвел один раз­ говор. Не буду указывать на его повод — скажу лишь, что этим рассказом он хотел пояснить мне суть только что произошедшей тягостной и неловкой для меня сцены .

—...Я уже в семнадцать лет заметил, как трудно произ­ нести слово «люблю». Но я, — он рассмеялся, — еще не знал, что это относится к характеристике эпохи. Я играл в самодельном джаз-банде. На вечере в каком-то моло­ дежном общежитии мы дико разошлись. Получились не танцы, а какая-то мистерия, которую не могли уже оста­ новить ни мы, ни надзиратели общежития. Когда уклады­ вали инструменты, ко мне подбежала девушка и влепила сумасшедший поцелуй. Я ее оттолкнул, она бросилась бе­ жать. Я догнал, а затем всю ночь мы прятались бог знает 66 Борис Иванов где — на лестницах, в подвале, в каком-то гараже... «Ска­ жи, что ты меня любишь», — просила она. И я хотел это сказать, но не мог. Я прижимался к ней со всей силой, но «люблю» заменял каким-то другим словом .

Потом я научился это слово произносить, но всегда перед ним останавливался, появлялась, как говорят в сти­ хах, цезура .

— И если бы это слово было истаскано! Нет, его не про­ износим годами, десятилетиями; моя мать, уверен, пре­ красно обходилась без него. А если и произносим, то завер­ тывая в шутку. И только так, заменив его или — в кульке иронии, то есть показывая, что, в сущности, мы говорим не о любви, пускаем его в ход. Боже мой, людей можно возлюбить только за то, что тут они вдруг спохватываются и отказываются врать!. .

Высокомерие — вторгаться в общие боли и мифы не ти­ ранической властью силы и громкоговорителей, а мыслью и словом — и надеяться вернуться победителем: из удушья бе­ зысходности прорваться в иной, сверкающий мир .

Речи для всех — речи пошлости, вроде: «Давайте ста­ нем добрыми»у «Братья и сестры, да возлюбим друг друга!»

Они вызывают улыбки, как репертуар профессиональной клоунады .

Что может сделать слово, когда столько слов уже не имеют никакого значения или имеют значение совершенно другое! Сколько слов уже невозможно произнести так, как произносили их десять, даже пять лет назад. И главное, эти превращения коснулись не окраин языка, а его живого столпа, слов о человеческом единстве: Бог, любовь, семья, герой, Родина. Нет и нет более у речи внутренней катего­ ричности, спокойной глубины. Речи стали декорациями или намеком на грязное и пугливое течение нашей реаль­ ной жизни .

Я слышу фразы, похожие на целые кинофильмы: «Зай­ дем ?» — и кивок на пивную. Чем не роман: «На него шеф на­ Подонок капал»... Закрой глаза и смотри. Детали никого не интере­ суют, ибо никто не рассчитывает, что кто-нибудь заинте­ ресуется чужой жизнью. И есть слова забытые, произнеси их — и человек раскроет рот от изумления .

«Я считал вас благородным человеком, но отныне не по­ даю руки» .

«Вы — трус, а я предполагал, что имею дело с мужчи­ ной» .

«Я считаю, что отношения с вами портят мне репута­ цию честного человека».. .

Этой записью — недоверием к слову и к мысли — тет­ радь Шведова заканчивается .

Как хотел бы я знать, последняя эта тетрадь или нет, продолжал ли Шведов вести репортаж, еще надеясь про­ рваться «в иной, сверкающий мир», или «удушье безыс­ ходности» ворвалось в него самого... Я становлюсь следо­ вателем, хотя понимаю, что по отношению к Шведову чем правдоподобнее гипотеза, тем скорее она ошибочна .

Я вижу связь последней записи с тем, что однажды он мне заявил:

— Следует не говорить, а мычать .

— При этом мычать так, чтобы все было понятно, — добавил я .

Шведов рассердился:

— Ты испортил мою идею .

Его истинная беда и заключалась в том, что он при­ нужден был только мыслить, тогда как всегда стремился поступать .

Это его бесило, и горькая складка у губ возникала каж­ дый раз, когда он собирался что-нибудь сказать .

Он становился опасным и уже знал свою готовность переступить любую границу. Привычка появилась: вдруг, наклонив голову, молча уставиться в глаза человеку. Но что-то, по-видимому, уберегало его от конечных реше­ 68 Борис Иванов ний, возможно, он пытался уйти от самого себя — наме­ ренно усложнял ситуацию, словно запутывал след.. .

Поступил вновь в университет и бросил. Однажды про­ пал, и никто, кроме Зои, не знал, где он. Явился примерно через год, с какой-то смуглой худобой, в джинсах, — их проносил до последних дней. И кажется, никому, после приезда, не взглянул в глаза прямо. Все, что стоило ви­ деть, было будто бы там, за спиной собеседника .

Этот год он прожил за Полярным кругом: вышел в ма­ газин, так думали гости, а оказался на вокзале, сел в пер­ вый попавшийся поезд и уехал без документов, с полтин­ ником, собранным на сигареты .

С этого времени для него уже не было ничего суще­ ственного.

Он, насколько я знаю, уже не мог спросить:

«Как живешь? Какие новости?» — Шведов вообще пере­ стал задавать вопросы. Разумеется, те, кто сталкивался с ним, не могли согласиться со своей несущественностью .

И люди, доказывая свою существенность, исповедовались перед ним, устраивали его дела, охраняли. Он отдавался им в руки со всеми своими настроениями и мыслями, остав­ ляя за собой свободу в любой момент покинуть их .

Странная человеческая особенность — начать забо­ титься о другом, если тот, другой, без всяких условий отдается на твою волю. Начинаешь доказывать, вопреки собственному пессимизму, что мир целесообразен, в прин­ ципе — добр, «все — люди», пытаясь убедить в первую очередь самого себя .

Да, они тоже мучаются, страдают. Они готовы на мно­ гое, они сами способны бросить свои дома, службы, им тоже нечего терять, у них тоже есть собственные мысли и понимание, как следовало бы жить .

А затем мысль роковым образом вступала на привыч­ ный путь: «Но если все станут жить так, как им хочется, что же тогда получится?» И выходило, что и дом, и служба (бремя жизни) — это единственное, что, может быть, не Подонок лишено ценности и смысла, и человек возвращался к са­ модовольству .

Я не знаю, что отвечал им Шведов. Раньше, намного раньше, он радостно вскакивал, когда собеседник дохо­ дил до этой поворотной фразы: «Что же тогда получит­ ся?» — «Прекрасно получится! — кричал он. — Тут толь­ ко и закончится спектакль и начнется жизнь». На Севере Шведов, возможно, искал другие ответы или, скорее все­ го, надеялся, что как-то случайно и незаметно потеряет самого себя .

Он работал на горно-обогатительном комбинате, по­ том у геологов коллектором, рабочим на буровой вышке .

Его, похоже, легко к себе пристраивали и легко отпуска­ ли, еще легче он покидал своих слушателей. Слушателей, потому что думал он всегда вслух .

После возвращения остряки говорили: «Шведов ходил в народ. Скоро наденет кафтан и отпустит бороду». По­ мню, Шведов задал вопрос: «Что такое народ?» — и сам же ответил: «Те, кто народились». И был доволен своей формулировкой .

Некоторое время говорил, что собирается вернуться в тундру: «Там мир простых вещей», но, более не зная суще­ ственного, он не мог сосредоточиться даже на этом проек­ те... Правда, иногда ему казалось, что среди мыслей он нашел единственную, бесспорную, абсолютную, и пере­ иначивал всё — все свои оценки и суждения, но через некоторое время другая мысль представлялась Шведову бесспорной, и все повторялось вновь. Мечтал предпри­ нять что-то такое, чтобы раз и навсегда остановить это за­ хватывающее непрерывное движение. Как-то совершенно серьезно сказал: «Как бы я хотел быть канцелярским бю­ рократом с животом!»

После того как он вернулся с Севера, застать его дома было невозможно. Друзья, с которыми он прежде расстал­ ся, вновь оказались возле него. Он писал статьи, расска­ зы, носился с идеей машинописного издательства, кото­ 70 Борис Иванов рое бы размножало запретные книги. Он жил в лихорадке импровизации. Всюду Шведов говорил, всюду был веч­ но нов .

Он просыпался то в каком-то общежитии, то в чужой квартире, то на загородной даче. И Зоя, которая утром покидала его, — она устроилась на работу, чтобы в руках были хотя бы какие-нибудь деньги, — вечером разыски­ вала Шведова по всему городу .

Помню, как однажды она бесшумно вошла в комнату, набитую народом. Слова Шведова куда-то без устали бе­ жали, в нужную минуту ему подсовывали сигарету, при­ двигали рюмку или стакан .

В тот вечер он говорил о нашем поколении:

— Мы живем с ощущением свитера, надетого на голое тело, — этого неряшливого, милицейского отношения к человеку. Фантазированием, соображениями бог знает о чем, пустыми мифами о себе мы стараемся отделиться от этого свитера этаким подобием шелковой сорочки — от­ деляемся и надеемся когда-нибудь совсем уйти от дей­ ствительности. И вот идет искусственный человек — от бороды до телефонной книжки, в которой записаны но­ мера его искусственных отношений .

И потом:

— Хочу понять эту роковую нетерпеливость, которая обрывает все тобой начатое и выгоняет на улицу. Откуда берется эта надежда вдруг что-то увидеть, жажда что-то найти, кого-то встретить... о, наши голодные корчи обще­ ния! Словно жизнь ускользает, время рассеивается... Вы­ бегаешь, бросив все, как будто что-то еще можно спасти, кого-то догнать.. .

— Многие прекрасные люди сейчас заводят досье, со­ бирают обвинения времени, показания частных лиц, порт­ реты исторических преступников. Они напоминают мне человека, которого переехала машина, и его последнее усилие — поднять голову и прочесть номер этой машины .

Историческая гадость, мерзость, обманы — все слишком Подонок ничтожно, чтобы заниматься исследованием этого. Ради­ кальное решение такое: мы не будем эти мерзости повто­ рять и продолжать, остановим их своим телом.. .

Казалось, Зоя безразлична к тому, где она находилась и что вокруг происходило. Но в тот вечер вдруг подошла к Шведову и произнесла отчетливо: «Уйдем отсюда!» Толь­ ко тогда я понял, что один из присутствующих давно ве­ дет себя бестактно, — вполголоса, так, чтобы оратору было не слышно, сопровождает за спинами собравшихся речи Шведова ироническим комментарием: «Ево, как его несет!...А номера машин нужно записывать...» и тому по­ добным .

Полулегальный оппонент оказался в центре тягостно­ го молчания. Каждому, кто хорошо знал Шведова, было ясно, что неправым он быть не может. Мысли и речи были для Шведова его бытом, его борьбой, а вся жизнь — бе­ зумным экспериментом, которому он хотел придать об­ щий смысл. И суть была не в том, прав он или неправ, а в том, что узнавал ты себя в Шведове или нет. Зоя повтори­ ла слова комментатора .

— Я говорю для тех, — Шведов уперся взглядом в оп­ понента, — кого может удовлетворить только всё. И кто не оставил бы от всего этого, — и Шведов повел глазами вок­ руг, — ни-че-го. Я говорю о ненасытных, которые пред­ почитают оставаться голодными. За это нас и ненавидят обыватели всех рангов. Но мы голодны не потому, что нет хлеба, наш голод — мятеж!. .

Вдруг осекся и обреченно выговорил:

— Всё — дерьмо.. .

Это был его новый куцый афоризм. Отправился к две­ ри. У меня было желание догнать, но остановился. Я по­ чувствовал, что Шведов вступает в какую-то новую полосу своей жизни.

А если это так, то, можно считать, записку:

«Меня никогда нет дома» он уже на своей двери вывесил .

72 Борис Иванов Как он жил последние годы, о чем думал? Две-три по­ чти случайные встречи не заполняют пустоты .

...Шведова приговорили к расстрелу. Его больше нет .

Примятая подушка, махровая пыль на полу, медная ваза с холодными окурками .

Я не знал, что еще умею плакать .

Разве можно расстреливать дитя человеческое! Его давно уже не было тут. Как он хотел, чтобы поняли это и не звали назад. Как смертельно больному животному, ему нужно было уединение.. .

Молва передавала уже не то, что Шведов делал и гово­ рил, а что говорили о нем и что хотели с ним сделать .

Его исключили из университета и вновь восстановили, он скрывался от милиции то как тунеядец, то как непла­ тельщик квартплаты .

Случайно встретил его в лютый холод на Невском про­ спекте. Сутулый и одновременно вытянувшийся, он шел в черном трепаном свитере и в потерявших всякий вид джинсах. Попросил три рубля и растворился в мечущей­ ся толпе. Казалось, флюс да еще школьный портфельчик служили лишь средством придать самому себе некую ве­ щественность .

...Наконец его провели по слепому коридору, и там, где ступеньки опустили на удобную высоту, пистолет вы­ стрелил в затылок — шведовский мир-дерьмо и полный ослепительных неосуществленных возможностей разле­ телся вдребезги .

...Мне кажется, он всегда обитал в мире, уже обеган­ ном и ощупанном его предчувствиями. Эти предчувствия сами создавали его мир, как дрожание носа и движение ушей собаки создают для охотника глубину леса .

Скорее всего, он знал, что обречен, и был готов сра­ зиться в последний раз, но то, с чем он хотел сразиться, было повсюду .

Подонок Пришел ночью и поцарапался в дверь. Я не обрадовал­ ся ему, ибо считал, что он вступил в игру, в которой не мо­ жет быть партнера. Но слышал, что после двух лет самозаточения он стал появляться в неожиданных местах, в неожиданное время, со странными разговорами. Теперь понимаю, что в этих путаных странствиях по городу — уже без свиты — он в других хотел найти подобие себя или тех, кто бы мог разделить его муки .

Опасности, удары и неустроенность, которые он преж­ де так победоносно отражал, теперь сомкнулись вокруг него кольцом, которое он не мог разорвать .

Он уже не нес в себе прообраз цельного, чистого, безу­ коризненного мира. Шведов пытался словно рассеяться, размножиться, как размножились лики угроз, тления и смерти .

У Шведова был вид озябшего человека. Окинул взгля­ дом бумаги на столе, потянулся было к пачке сигарет. Я поспешил предложить сигарету и спросил, как дела .

— Все готово, — сказал он, — кто у тебя там? — и пока­ зал на стену .

— За этой — мать, там — общежитие фельдшерского училища для киргизов .

— Прекрасно!.. Я разговаривал с одним человеком — все готово. Он все понимает, а такие понимают последни­ ми. Нужен толчок .

— И что, — усмехнулся я, — лет тронется? — И уже се­ рьезно, потому что над Шведовым нельзя было смеяться ни прежде, ни сейчас: — Мало понять, Шведов, нужно во что-то верить. Одно дело человек, который живет между берегами страха — эти берега он, в конце концов, сам на­ носит на карту, но нужна мораль веры, чтобы выйти из этих берегов .

Лицо Шведова побледнело .

— Верить нужно в одно: все готово .

Я думал, что слова «все готово» звучат хорошо, сильно и лаконично. Их можно разносить по квартирам, как хо­ рошую весть .

74 Борис Иванов — Ты говоришь, дело в толчке?

— Нужен толчок, необходимо событие... Все обнару­ жится: истинные ценности, назначение человека. Было время, которое мы упустили. Мы были глупы и ждали мес­ сию. Теперь должны обнаружиться мы. Они дискредити­ ровали себя. Делали ставку на хамов, и хамы изгадили все идеи, законы, само слово. Они превратили нашу жизнь в частную деятельность .

Шведов метался по площади в три квадратных метра, рассекая дым собственным профилем .

Я не верил ни одному его слову. Шведов дергает чу­ жие слова, как марионеток, и хочет представить их, как голос истории. Шведов безошибочен, когда говорит от себя, но теперь он выступал от лица анонимов, и то, что Шведов не мог назвать по имени героя своего разговора, наилучшим образом обличало: ничто не явилось, и нич­ то не готово .

Шведову стало душно. Вслед за ним я сбежал по лест­ нице .

Шведов шел по городу неведомым маршрутом, каза­ лось, он ускользает от расставленных засад и одновремен­ но совершает обход лагеря своего невидимого воинства .

Все готово! — навевает предгрозовую горячность .

От яростной простоты речи ночной воздух проникает глубже в грудь. Настороженно светятся в сумраке белой ночи дома, как куски только что разбитого гранита. Гото­ вое выдвинулось в улицы, как подбородок над ремнем каски .

Огоньки ночников в недрах жилищ, мигание светофо­ ров на перекрестках, крики пароходов на реке — во всем знаки созревания грома .

Трамвайные рельсы кажутся раскаленными до голу­ бизны — я перепрыгиваю их и прыгает Шведов .

Милиционер подозрительно смотрит на нас. Мы страш­ ны. Нелепая схватка могла произойти тотчас, если бы он произнес хотя бы одно слово .

Подонок Мы не стараемся выбраться из эмоций бреда. Я вошел в пьесу, которая должна закончиться пожаром театра .

Простота утра застает нас среди незнакомых кварта­ лов. В гуще тополей проснулись воробьи. Шведов осмат­ ривает тротуар. «Разобьем?» — спрашивает, показывая на большое венецианское стекло. Но рядом нет камня. «За­ чем?» — спрашиваю, и будто бы очнулся. Измученное, истеричное лицо Шведова упрямо. «Химера!» — еле сдер­ живаю крик. Я вижу, как он борется в массе свежего ут­ реннего воздуха, затопившего город, за истекающие кап­ ли экстаза .

— Он болен, болен, — твердил я в то утро, вернувшись домой, и на следующий день, и через месяц. Но что пред­ принять — слова не спасут — бить стекла?.. У меня были деньги, и я выслал Шведову перевод .

По слухам, он снова покинул всех. Но я знал, что его покинули тоже. Прежде он сам искал одиночества, теперь оно само окружило его. Каждый, в конце концов, сделал выбор: кто писал фантастические романы, кто готовился к выезду в Израиль, кто читал богословские книги, кто странствовал в поисках старой правды и русской иконы .

Шведов же отрицал все.

Слышал, Зоя тоже его покинула, и Шведов сказал:

— Живешь, как на острие шпильки: вдруг понимаешь, что вся жизнь зависит лишь от того, как к тебе относится один-единственный человек. Нет его — и крыльями махмах — свободнее, думается, стало. А по сути — насквозь проколот и машешь крыльями на том же острие. Живешь будто бы ни для кого, а на деле — ради одного человека .

Но, когда в начале этой весны я, наконец, навестил его, Зоя была со Шведовым. Она пришла поздно — к по­ луночи. Мы уже проговорили со Шведовым часа два.

Он говорил:

— Мы внутри эпохи пошлости, получившей способы неограниченного распространения. Если смущает тайна теории относительности — пожалуйста, брошюра в трид­ 76 Борис Иванов цать страниц, прочти — и никаких тайн. Сопливым дев­ чонкам о Перголези рассказывает на лекции старый пи­ жон и бабник, а потом всю жизнь они не могут отделить

Перголези от образа этого пошляка. Никто не говорит:

«Будь осторожен. Сюда нельзя без посвящения». Наобо­ рот: «Смелее, гражданин, тебе принадлежит все» .

Пошляки начинают с маленького «я», но мерещится оно им непомерно большим. Потом оказывается, что по­ шляк не способен отвечать ни за других, ни за себя. Он может только явиться по повестке в военкомат. — Неожи­ данно проговорил: — У меня уже нет больше сил жить.. .

Я вздрогнул. Шведов никогда не лгал, и мне осталось лишь пережить эту, словно нечаянно сказанную, фразу .

Тогда впервые меня пронзило ощущение серьезности на­ шей жизни: так или иначе мы идем к концу, и нам придет­ ся обозревать ее результаты и, возможно, найдем лишь пустяки. Шведов уже знал, что его путь завершен .

Заговорила Зоя. Не для того ли она вернулась к Шве­ дову в последний раз, чтобы напомнить ему то, во что он сам когда-то верил?

Она сказала, что сегодня на работе задумалась и забы­ ла, что ведет за собой целый табор детсадовских ребяти­ шек. Шла, переходила улицы, останавливалась, снова шла, только через час очнулась и заметила за своей спи­ ной пары малышей, усталых и серьезных .

Я почти ничего не понимал в ее иносказаниях, но каж­ дым словом она на что-то намекала, и я видел, что эти на­ меки понятны Шведову .

Шведов заговорил с такой яростью, будто шпагат сда­ вил ему горло .

— Я знаю, ты предлагаешь начать все сначала! Ну что ж, я начну: пойду к профессору Зилинкису беседовать о Стриндберге, напьюсь с Евсеевым и достану входные би­ леты на Ойстраха. Потом навещу свою мать и подкреплюсь бутербродами с икрой. Да, я пуст! Но почему ты приходишь ко мне? Я всех послал к черту и презираю изображающих Подонок будто бы ничего не случилось и ничего не происходит .

Оставьте меня, я же просил... — И встал. Зойка беззвучно плакала. Шведов подошел к ней .

— Не надо. Стоит ли плакать. Перестань. Неужели у тебя никого нет, кроме меня, последнего подонка. Я не виноват, у меня нет даже сил вытереть тебе слезы. Ты — великая женщина. Я ведь знаю это, но ты не можешь сде­ лать одного — заменить во мне меня. Как бы я хотел, что­ бы ты полюбила кого-нибудь другого. Но я убил бы его, если бы он сделал тебя несчастной .

— Я не слышу, не слышу! — зажав уши, повторяла Зоя. — Замолчи, не смей! Гадко!

Наступила тишина.

Зоя отняла от лица мокрый платок и сказала:

— Я принесла бутылку вина .

— Поставь «старую шляпу», — Шведов показал на про­ игрыватель. — Ни во что не верю, никому не нужен. Что удерживает на поверхности?.. Я не люблю страданий — вот и все. Мне менее всего хочется приносить себя в жерт­ ву во имя чего-то и кого-то. Есть, читать, спать?.. Но вече­ ром я никогда не могу вспомнить, что ел на обед, а кни­ ги... все они не о том.. .

...Помню, я ждал чего-то от других, потом от себя. Я не побоялся бы участия в драке, но понял, что там нужно не мужество, а изворотливость. Я, возможно, — ребенок, живущий не со взрослыми, а между ними. Мои сны не имеют никакого значения, мои слова как капли дождя. А сколько стоит дождь в Ленинграде?

— Когда все — и соседи, и власти — взяли меня на цу­ гундер, наказать, выселить, а симпатизирующие предло­ жили сто двадцать правил безопасной игры, — я смеялся в последний раз. Устрашающие резолюции, величествен­ ные позы обличителей, умопомрачительную ложь и соб­ ственное сердцебиение я увидел, как спектакль .

Мой конь пал, и я равнодушно хожу возле него, трупа .

Что вы хотите от меня — я спрашиваю?. .

78 Борис Иванов Шведов, понурив голову, разлил вино и медленно опус­ тился на стул. Задумался и сказал, что сегодня, пожалуй, в первый раз ему не произнести славную банальность: «по­ живем — увидим»... Конец, тупик. Проезд закрыт .

Мы пили вино. Труба Дэвиса пересчитывала потери.

И последнее, что сказал Шведов:

— Меня не надо любить .

Все более передо мной раскрывается пропасть между живым и мертвым Шведовым, между той головой, кото­ рую в утренний час держала на коленях женщина, и голо­ вою, пробитой пулей .

Видение мертвой головы — она представляется мне вы­ лепленной из зеленоватой глины — отсекает всякую воз­ можность придать жизни Шведова какой-то смысл. Я не могу сказать себе: ее вылепило мое воображение. Состра­ дание, которое ощущаю, еще более искусственно, чем во­ ображаемое видение .

Шведов жив во мне, и, зная это, я могу обойтись без сострадания. Я борюсь с теми же тенями, с какими фехто­ вал Шведов, время густым потоком сносит и меня. Нельзя ни о чем помнить, нельзя останавливаться, нельзя огля­ дываться на то место, где потерпел поражение. Я знаю законы этого мира. Чтобы жить — я должен преодолеть страх. Но есть один способ преодолеть его — держать фо­ нарь перед собой. Я не хочу видеть впереди только соб­ ственную тень. Боги умерли, да здравствуют боги — наши желания видеть и делать мир лучше, чем он есть. Эти боги заслуживают того, чтобы в часы одиночества творить им молитву: не оставьте нас никогда .

–  –  –

Он был глух и одинок. И уже тогда, когда живописцы, казалось, не знали другой цели, как попасть на вклейку номера журнала «Огонек», он начал писать КАРТИНЫ .

Его предал дальний родственник — врач-выпивоха: при­ вел преподавателя Академии художеств Коломейцева .

Была субботняя ночь, за окном падал снег, соседки — две одинаковые старушки — в своих комнатушках уже давно спали. Большая наглость придти в такую пору, да еще с незнакомым человеком. Осоловелые от вина, они посети­ ли его почти случайно, но причина, как известно, не все­ гда имеет отношение к своим последствиям .

Уже тогда Корзухин писал в «черно-белом алгоритме», не отступая от двух размеров картины. (Позднее проис­ хождение формата откроет студент Коля, который обра­ тит внимание на магазин «Электротовары» рядом с домом художника и гору упаковочных ящиков от холодильников в углу двора.) Габариты картин Корзухина были равны бо­ ковой и передней стенке холодильника «Саратов» .

Коломейцев уставился в картины Корзухина, а врач, большой и толстый, с детски короткими руками, расска­ зывал. И потом, когда известность его родственника стала расти, он, единственный, кто не церемонился, продол­ жал убеждать, что его двоюродный брат — кретин. Со временем он обратит «рассказы о Корзухине» в свое соб­ ственное хобби. По-видимому, многое безбожно присочи­ няя, он, как единственный источник сведений о прошлом художника, мог безнаказанно морочить слушателей. Впро­ чем, его можно понять: что может быть хуже места врача ординарной больницы для человека с мыслями, честолюБорис Иванов бием и несчастными романами. Он «делал капусту» под­ польными абортами, водил знакомство с художниками и актерами — и их беззаботная ироническая жизнь, кото­ рой он завидовал, сделала его циником .

— Вы хотите знать, кто его родители? Никто. Первопопавшиеся. Какой-то шофер. Возил и сейчас возит какогото туза. И сам корчит из себя шишку. И никаких задатков .

Омерзительный тип. Мать — дура. Служебная крыса ка­ кой-то конторы — не то сберкассы, не то почты. До соро­ ка лет ходила на танцы, а ее супруг собирал так называе­ мые «фронтовые открытки» .

Если верить рассказам, Корзухин отличался крайней тупостью и упрямством. Например, когда его по возрасту хотели принять в комсомол, ему никак не могли объяс­ нить, что настоящий комсомолец газету выписывает и чи­ тает каждый день, он же стоял на том, что газету он уже однажды прочел. По другой истории, смахивающей на анекдот, Корзухин настойчиво допытывался у учителей, кто такой «русский». Впервые этот вопрос у него возник, когда он узнал, что на территории СССР живут разные народы. Тогда — это было в четвертом классе — он выска­ зал предложение, чтобы разные народы жили в разных странах. Когда ему сказали, что в Советском Союзе всем народам хорошо, он сказал, почему тогда не отменяют «народы». Ему пытались втолковать, что русские такие же люди, как другие, но говорят они на русском языке .

Объяснение он не понял и спросил, а когда русский гово­ рит по-немецки, он русский или нет. Он не понял, что та­ кое родной язык, потому что выяснилось, что дети евреев, украинцев, карелов, татар языка родного не знают, но рус­ скими почему-то не становятся. Учительница имела глу­ пость сказать, что существуют национальные черты, от­ личающие один народ от другого: русские, например, светлоглазы, а по характеру — великодушны. Обращения «Эй, великодушный!» «Подойди сюда, светлоглазый!» с той поры вошли в жаргон класса и школы .

Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец По-видимому, следует признать достоверными такие факты: Корзухин убегал из дома, и родители от него от­ казывались; некоторое время содержался в колонии для трудновоспитуемых; на улице его подобрал какой-то опу­ стившийся художник-инвалид, у которого он жил неко­ торое время и начал рисовать; Корзухин служил в армии .

Во всяком случае, эти факты или что-то поясняют в на­ стоящем художнике, или не вызывают сомнения своей обыденностью. Похоже на выдумку, будто бы Корзухин служил в парашютных войсках, потому что был однажды в составе десанта, выброшенного при подавлении контр­ революционного мятежа. Штурман авиаполка допустил ошибку, десант приземлился в ста километрах от намечен­ ного района; Корзухина занесло ветром в болото, в кото­ ром он проторчал неделю по горло в трясине. Врач расска­ зывал об этом с нескрываемым садизмом. «После этого, — добавлял он, — мой братец окончательно рехнулся и — ог­ лох. Его поставили стеречь гарнизонных свиней, потому что свиньи от бескормицы визжали день и ночь, и только глухой годился для такого дела» .

Врач предал уединение Корзухина. Потому что препо­ даватель Коломейцев стал водить к нему своих друзей, та­ ких же вальяжных. А затем пошли студенты: живописцы и искусствоведы, и их друзья. Через год художник уже не помнил, кто когда кого к нему привел, кто представлял ему этих людей, то исчезающих на многие месяцы, то упорно являющихся каждый вечер и которых, наверно, если бы он учил, можно было бы назвать его учениками .

Но он не учил — не отказывался смотреть чужие кар­ тины и не смотрел на них — да, вот так! Вот уже поставил перед собой холст или папку с листами, но со стола хочет предварительно убрать карандаши в стаканчик, но и ста­ канчик надо поставить на полку, где у него стояло не­ сколько книг по искусству и старый энциклопедический словарь, в котором он иногда рассматривал иллюстрации:

то план собора Петра и Павла, то разрез минного аппара­ 82 Борис Иванов та Симс-Эдисона, то ботанические рисунки, то портреты великих людей величиной с почтовую марку или с графи­ ческими пояснениями: «кучевые облака», «перистые об­ лака» — он делал шаг к полке, но к папке уже не возвра­ щался. По двусмысленному выражению его лица было видно, что это — бегство, и бегство сознательное. Даже на холст, поставленный прямо перед ним, он был способен ни разу не взглянуть, как если бы то место, где стояла кар­ тина, было пустым отверстием .

Однако если бы художник раз и навсегда отказался смотреть чужие работы, его со временем перестали бы искушать. Иногда же он решался взглянуть в это отвер­ стие мира. Его одутловатое лицо становилось и страш­ ным, и беспомощным — он будто ожидал удара и дышал с заметным облегчением, когда осмотр был закончен. Не­ которые художники годами не решались предъявить ему свои работы, между тем свое мнение он всегда выражал одним и тем же способом: обводил пальцем то место, ко­ торое в картине считал удачным. Можно было заметить, что осмотр был тем дольше, чем труднее было ему отыс­ кать этот клочок неиспорченного холста. Его мнение так и передавалось: в воздухе чертили размер «пятачка». И еще иногда он произносил слово, корзухинский смысл которого не знал никто: «Ботаника!»

Речь он понимал по движению губ. Да и глухота его не была абсолютной. Он, например, реагировал на стук в дверь; на уличные сигналы милицейских и медицинских машин поднимал голову. «Он не хочет нас слышать, — до­ казывал своим друзьям студент Коля, который, кажется, поставил перед собой задачу проникнуть во все тайны Оле­ га Корзухина. — Ему, — разъяснял он, — удалось забыть обо всем, что нельзя увидеть глазами, он достиг такой визу­ альной концентрации на вещах мира, которую знали, воз­ можно, лишь творцы наскальных изображений...»

Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец Родственник предал его многолетнее одиночество. Рань­ ше он начинал день с чистого НАЧАЛА. Нужно было ви­ деть, какой соразмерностью отличались его движения, как если бы каждый предмет он уравновешивал: зубную щетку, ломоть хлеба, стакан чая, — на невидимых тон­ ких весах, — не движения, а математически выверен­ ные траектории рисовались в воздухе. Окутанный ими — одевался жить; упорно вглядывался: здесь ли, в своей ва­ гонообразной комнате, или на улице — в происходящее .

Никогда не останавливаясь, проходил мимо, но возвра­ щался, если «завязывалось» (нечто). Возвращался уже оза­ даченный, уже готовый к смелости, уже бросающийся в глаза — и часто от него бежали матери с детьми, гневались алкаши на скамейках скверов, продавщицы уличных лот­ ков отгоняли, смеялись грязные асфальтщики, косил гла­ зом надменный постовой, собаки вопросительно взмахи­ вали хвостами — он не останавливался, но вдруг снова возвращался, и те, кто хулил его, подмигивали ему, кто бе­ жал, — тому он казался потешным; он мог привести в отча­ яние своими возвращениями, своим явно ненормальным интересом; сквозь ветви кустов вдруг снова видишь его ду­ рашливое лицо, а забытого находишь в том же магазине, где стоишь в очереди за мясом. Он, по-видимому, людей помнил долго — годы, персонажи его «объектов» старели, он сам за это время старел и вызывал симпатии одинаковой судьбой, не менее загадочной, чем их собственная .

Ведь каждый из нас тоже «озадачивается», но мы идем мимо и не возвращаемся — зачем? — можно жить с посе­ янной тревогой и «вопросами», засыпанными пылью но­ вых впечатлений. В безобразных снах наши тревоги прой­ дут как тени — другое дело Корзухин: он делает картины и не видит снов .

Теперь по утрам он застает в своей комнате следы вче­ рашнего нашествия. Прежде жильцы-старушки относи­ 84 Борис Иванов лись к нему почтительно: как к мужчине с солидными привычками — торжественно молчали и соревнователь­ но суетились, когда он вкручивал новую пробку в элект­ рощиток или налаживал работу унитаза: «хорошо, когда в доме есть мужчина», «хорошо, что не надо бежать за каж­ дой мелочью в жилконтору, от которой никогда ничего не добьешься», «у нас, слава Богу, сосед — лучше не надо», — теперь же они пишут заявления к участковому, в товари­ щеский суд, в газету, в райисполком, в прокуратуру, в дружину — они в постоянном негодовании. В этих бума­ гах жизнь художника получила многократное отраже­ ние: первые критические свидетельства о его жизни .

В свидетельствах старушек было немало преувеличе­ ний, которые можно объяснить их старанием привлечь к своему делу внимание. Можно заметить выражения, заим­ ствованные из телевизионной программы «Человек и за­ кон», а также их деятельное воображение, которое не мог­ ло совладать с явлением странным и, очевидно, опасным, если не для финального отрезка их жизни («нам осталось жить немного», — писали они), — но для других, для обще­ ства. И в самом деле, что нужно всем этим людям в невооб­ разимых одеждах, бритым и длинноволосым юношам, деви­ цам с отрешенными лицами, бородатым, священнического вида мужчинам у холостого и глухого кровельщика жил­ конторы, из комнаты которого годами не доносилось ни звука, а теперь — гул непрерывного заседания и очевидно неуместный смех? Каждый вечер идут и идут и топчут пол к туалету и на кухню, где один чайник сменяет другой, как после совещания. В коридоре курят, говорят непонятными словами, но если присмотреться, то получается — фарцов­ щики и наркоманы или баптисты: банда .

Жизнь художника обрела огласку. Оказывается, он вы­ рос на большой дороге. Несколько улиц, со старыми дома­ Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец ми, брандмауерами, пожарной каланчой, «шашлычной» и двумя рабочими столовыми, с неразличимыми до этой поры облупившимися кариатидами на фронтонах зданий, мемориальной доской, которая будила теперь иронию, и колоритом жизни, требующим теперь своего увековече­ ния, — все это становилось «корзухинскими местами». К пятиэтажному дому, к серой пыльной лестнице, к двери, обитой обшарпанным дерматином, с почтительным стра­ хом перед деянием его — неясным, но совершающимся с машинообразной фатальностью, шли и шли. Он был по­ добен хронометру, который гонит стрелку во тьме и на свету, в ящике стола и подброшенный в воздух. Мимо него невозможно было пройти, как в мистических обще­ ствах не миновать посвящения .

Он как будто требовал жертв — наводил мысли на са­ моубийство. Справлять по себе тризну приходил Коло­ мейцев. «Откуда ты взялся?» — он, хмельной, спрашивал глухого Мастера .

А тот, высокий и сутулый, с большими кистями рук и одутловатым лицом, никогда не снимающий шапку-ушан­ ку: ни зимой, ни летом, ни дома, ни на работе, с полным отсутствием выражения на лице, вернее, перемен выраже­ ния (идол? кретин? гений? схимник? бобыль? жрец? один или одинокий? нужный ли?..), усаживался несколько в сто­ роне, вытянув длинные ноги, и застывал в безразличном внимании. Мысль о самоубийстве приходила после... Вна­ чале картоны. Черно-белые. Дома, заборы, небо, лавки, детская коляска и женщина, человек со скрипкой, кто-тои-кто-то-еще — во взаимодействии чего-то совершающе­ гося. Сейчас произойдет! Что? Ожидание, напряжение... а потом, уже на улице или дома — надлом, жить не хочет­ ся, — совершился где-то там, в благополучной структуре бытия, будто по уже готовой трещине .

Студент Коля не мог простить Корзухину пережитого:

в черную ночь еле одолел «ничто тотального отчуждения» .

«Вы словно хотите сыграть картину Корзухина, чтоб вас расстреляли на вершине холма», — так он рассказывал .

86 Борис Иванов Выздоровев, за несколько дней возмужавший, студент явился к Мастеру. Без благоговения, без пиетета, новым лицом усмехаясь, сказал:

— Картинки делаете?

— Вы пьяны, — пробормотал Мастер .

— Нет, я не пьян. — Коля махнул в сторону работ Корзухина. — Это всего-навсего краски, — вот что я хочу сказать .

Из этого еще ничего не следует! Ни-че-го! Ни-че-го!

Корзухин встал и подошел к мольберту. Студент был первым человеком, которого удостоили смотреть, как Корзухин работает .

Да, картины художника были черно-белыми. Но писал он не белилами и сажами, а любым сочетанием краски до­ бивался впечатления черно-белости: простоты, контраст­ ности и единства. Нужно было рассматривать «пятачки»

в отдельности, чтобы увидеть зеленое и красное, желтое и синее. Коля разъяснял зрителям «принципы Корзухина»:

— Это — антиживопись, аннигиляция цвета цветом, черно-белая сверхфотография .

Ни в какие принципы Корзухин студента не посвя­ щал. По-видимому, ему было вообще безразлично, что о нем говорят. Он перелагал ответственность на самих тол­ кователей. И студент принял ответственность на себя. Из нравственных побуждений он Мастера разоблачал .

Он приходил в вагонообразную комнату Корзухина, как на дежурство. В портфеле книги для чтения и еда. Так в музеях дежурят гиды, пока не соберется очередная груп­ па экскурсантов. Он вступал в разговор, когда пришельцы начинали обсуждать живопись Мастера .

—...Я говорю не только об иллюзии, которая присуща искусству вообще, ведь перед нами всего-навсего краски, но это иллюзия еще и в другом смысле. Поверить Корзухину — значит поверить в потустороннюю жизнь: вы должны поверить, что ваши различительные способности и ваш мозг будут функционировать и после того, как вас Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец раздавит машина, когда вас расстреляют или хирург заре­ жет на операционном столе, вам жизнь покажется иллю­ зией, а смерть — не выходом, а входом .

—...Чепуха, никакой свободы вам Корзухин не пре­ зентует. По ту сторону никакой свободы нет, если вы вы­ жили, вы находите свою судьбу. Но личная судьба ничуть не лучше кабины лифта .

—...Социальные судьбы Корзухина не интересуют .

—...И вы лично его не интересуете .

—...Никого он не «продолжает» и ничего не пытается спасти. Он исходит из безразличия. У него нет ни слуха, ни памяти... Бросьте! никого он никуда не зовет! И зрите­ ля не ищет, зритель навязывается сам.. .

Коля поворачивается к Мастеру, вызывая его на согла­ сие и возражения, — в темном углу, на тахте, художник неизменно молчал. Казалось, он был доволен тем, как ра­ зоблачитель борется с силой его картин .

— И не ждите от него ответа. Ему нет дела до того, как станут его понимать через сто лет. Он сам находится в иллюзии, что живет по ту сторону жизни. Без этой иллю­ зии он пуст. А мы сейчас обсуждаем свои дела. Только свои дела... Он там, мы здесь .

Коля познал горечь подлинного философа: жить в бес­ смысленности и пытаться прогнать ее полотенцами ни­ когда не окончательных слов. Он бросил Академию худо­ жеств и работал грузчиком в «химчистке». Как он уставал после диспутов! Но без них он уже не мог жить. Вечерами, когда они оставались с Корзухиным вдвоем, студент ки­ пятил чай или что-нибудь готовил. Возможно, это были лучшие вечера молчаливого понимания, если, конечно, художник в понимании нуждался. Он не отказывался от вина, но ясно было, что он воспринимал свое участие в винопитии как чисто ритуальное.

Иногда вставлял в раз­ говор несколько слов, всегда как-то не к месту:

— Было пять Лоренцев, — сказал он однажды, когда кто-то упомянул какого-то Лоренца .

88 Борис Иванов Однажды студент попытался разузнать о прошлом ху­ дожника:

— Это правда, что ваш отец собирал фронтовые от­ крытки, а мать ходила на танцплощадку до сорока лет?

Корзухин неопределенно пожал плечами .

— Ваш двоюродный брат мне рассказывал, как однаж­ ды увидел вас на лестнице. А пролетом выше стоял ваш отец с ремнем и кричал, — вам было лет десять, — «Я на­ учу тебя, сукин сын, свободу любить!»

Это был единственный раз, когда Мастер отреагиро­ вал — засмеялся. Но распространяться о своем детстве не стал .

В один из таких вечеров студент, который доскональ­ но знал работы Мастера, случайно наткнулся на картину, которую еще не видел, — ее можно было бы назвать «Пи­ онерка с арбузом». Страдальческая гримаса прошла по лицу художника, будто болезнь первым налетом намети­ ла всю карту будущих болей. Но он не запретил своему разоблачителю ее осмотреть. «Эта работа относится к разряду “романтических юношеских дневников”», — сделал вывод студент .

По утрам художник надевал старое серое пальто, обвя­ зывал шею шарфом и отправлялся на работу. Он любил этот сброд, который числился в жилконторе: дворников и дворничих, электромонтеров и водопроводчиков, кро­ вельщиков и плотников, — их блаженство обсуждать жа­ лобы жильцов и перспективы районного начальства, из­ вестия о лотерейных выигрышах, о свадьбах и разводах, возвышаться до проблем мировой политики и чудес буду­ щей жизни, обещанных наукой. Жилуправ не оставлял ни одного мнения без внимания и подводил общий итог, из которого вытекало, что жизнь — сложная штука, человек — существо замечательное, но склонное зарываться, а вооб­ Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец ще — все идет к лучшему и их коллектив — необходимый элемент в мировом порядке. Увидев эту команду, можно было понять, где заимствовал художник свой житейский стиль: одеваться, сидеть на стуле, курить, простодушную бесцеремонность, которой здесь отличались все, живущие эмоциями и, в сущности, безразличные ко всему тому, что выпадает из поля их минутных интересов .

После планерки они выходили из тесной конторы во двор, блаженные от разговоров и курева, напутствуемые своим командиром на неотложные дела. Но в мировом порядке вещей: винный магазин открывается в девять, на углу дают корюшку, подвертывается халтура и т.д. — дис­ позиции руководства неотвратимо нарушались, и к завт­ рашнему дню получалось что-то невообразимое: исчезнут доски, которые привезли для ремонта полов, кто-то по­ дерется с мужем, кто-то сломает палец, машина за от­ бросами не приедет, техника-смотрителя срочно вызовут на совещание — и завтра все это будет снова обсуждено, и полководец подведет черту, и все пойдет вперед с тем детским оптимизмом, который не знает ни добра, ни зла, а только преданность этому малоуправляемому потоку жизни. Здесь, на дне, в социальном низу, не было лишних .

Здесь человек принимался таким, какой он есть. И когда бывалый начальник вспоминал о ком-то: «золотой был че­ ловек», — все понимали искренность человеческой печа­ ли, ибо могло последовать: «помните, как в третьей кварти­ ре прорвало фановую трубу», — и каждый понимал, что в этом мировом порядке было нелегко оказаться на месте в нужный момент, с нужным инструментом, и нужно быть золотым человеком, чтобы достать нужную трубу, ибо этих труб с прошлого столетия не выпускают ни в одном уголке вселенной. Что касается доски «Лучшие люди жилконто­ ры», то и фото художника временами появлялось здесь — когда подходила его очередь .

Отсюда, после планерки, Корзухин шел за стариком кровельщиком в подвал, где среди кусков жести они сиде­ 90 Борис Иванов ли на верстаке и курили. Потом не спеша лезли на крыши или находили работу внизу. И так до обеда. Потом расхо­ дились по домам, если не было какого-нибудь сверхорди­ нарного события .

Здесь художник терялся среди неудачников, неустро­ енных, безалаберных, непризнанных людей — каждый со странностями, — и, по-видимому, со странностями был их начальник, бывший военный прокурор, — тоже, навер­ но, «непризнанный». И Мастер среди своих вечерних ин­ теллектуальных визитеров верным чутьем угадывал тех, кто объявлялся у него в гостях нечаянно и, почуяв запах опасности, которая угрожает каждому в случае социаль­ ной неудачи, исчезнет навсегда, и тех, кому было дано почувствовать ошибочность успеха в миру и отныне оби­ тать там, где все возможно и все простительно, и где че­ ловек по-настоящему одинок, потому что тут, на краю со­ циального мира, ни ты за других, ни другие за тебя ничего не решают .

Но художник повторял: «Не в этом дело». Он повторял эти слова всегда, когда мысли становились навязчивыми .

Не в этом дело — быть одиноким, не в этом дело — горя­ чить себя собственной справедливостью или будущей сла­ вой. Он также понял: нет смысла удерживать в памяти прошлое, например, мать детства, как она поддевала вил­ кой ком серого вареного мяса в кастрюле и выкладывала, будто все еще живое, на тарелку, или как солнце, прежде чем показаться из-за домов, словно прожигало гребень крыши, — и чего он, подросток, волновался у окна, ожи­ дая этого момента! Быть одиноким — жить без воспоми­ наний. Так он освободил себя от необходимости благо­ дарности, но не от привычек. Но дело и не в этом — есть только неотвратимость совершающегося .

Сразу трудно понять, что совершающееся — не совер­ шившееся. Совершающееся не имеет никакого отноше­ ния к тому, что может случиться в ящике памяти, из ко­ торого плохой художник что-то вытаскивает, а потом Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец раскрашивает. И не то, что совершается сейчас, как ему долго казалось, и в схватке за эту исчезающую жизнь он обрел скорость письма, быстроту взгляда, простоту и об­ наженность своих работ. «Не в этом дело!» — догадался он, когда перестал узнавать свои картины, написанные год назад. Он должен был это совершающееся понять и за­ стыл с этим вопросом, на который он не имел ответа .

Краски на палитре каменели. Закрылся от всех и лежал сутками на пыльной, полупровалившейся тахте. Мать с родственником-акушером отправили его в психбольницу, где среди идиотов и шизофреников он продолжал ждать ответа на свой вопрос, а психиатр, в представлении кото­ рого человек был не сложнее ходиков с гирькой, пробовал пустить его колесики в ход.

Корзухин напряженно вслу­ шивался в направленные к нему речи:

Шизофреник:

— Вы не находите парадоксальным, что во всех боль­ ницах кормят нездоровой пищей?

Врач (Корзухину):

— Олег Петрович, я хочу вам напомнить: бумагу и ка­ рандаш вы получите по первому вашему требованию .

Больные:

— Вы не хотите создать наши портреты?

Корзухин:

— Зачем вам портреты, когда вы и так есть?

Больной:

— Кровельщик — неплохая профессия. У меня был друг верхолаз .

Врач:

— У вас, надеюсь, не слишком сложные отношения с тем, что вы изображаете? Смотрите на то, что вы создае­ те, просто. В самом деле, почему вам не сделать портреты больных? Мы могли бы устроить вам выставку в коридоре больницы .

Новый больной:

92 Борис Иванов — Здесь пахнет мужчинами. В худшем смысле .

Больные:

— Так, значит, вы не хотите создать наши портреты!

Мать:

— Я знаю, что ты на меня сердишься. Но в тридцать три года не создать ни дома, ни семьи, бросить работать! В конце концов, я должна была это сделать, это мой долг. Я очень болею за тебя, Олежка .

Полгода достаточно для того, чтобы свыкнуться с мыс­ лью: жизнь ушла вперед, а ты все там же, как муха на паути­ не вентиляционной трубы. Именно тогда, когда он согла­ сился, что ничего иного и быть не может, он застал себя в «комнате отдыха» играющим в шашки с новым больным .

Вокруг зрители ахали и хохотали, и свой собственный смех подступал к горлу, как приступ долгожданной тошноты, изрыгающий живую, но ненужную массу; и именно тогда представился ему один образ, и с такой силой, что потом он всегда мог вернуться к нему и рассмотреть его еще и еще раз, обнаруживая новые и новые подробности .

НОЧЬ ДЛИННА И ТИХА, ПАСТЫРЬ РЕЖЕТ ОВЕЦ

Мастер увидел и почувствовал удушливую ночь, бли­ зость неба над горным пастбищем; если лучше присмот­ реться — чуткое вздрагивание овец, и — рука пастыря, по­ койно погружается в белую легкую шерсть. Лезвие ножа — и клекот крови в горле овцы, как нежное признание.. .

— Ты что! — закричал партнер .

— Ты что! — повторяли другие. Мастера теснили к окну. И один, со спящим лицом, пытался с раскрытыми ножницами подойти ближе .

Врач пригласил Корзухина в кабинет. Здесь с искрен­ ним интересом он пытался дознаться о причине, вызвав­ шей агрессивность больных против Корзухина .

— Вы в самом деле никого не тронули даже пальцем?!

Коллективные состояния, — доверительно пояснил он, — Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец нетрудно вызвать направленным повторением раздражи­ теля. Но вы, как говорит медсестра, спокойно играли в шашки. Кстати, вам повезло, что она находилась в комна­ те отдыха. По-видимому, — продолжал рассуждать врач, — в вашем поведении больные постоянно ощущали некий вызов, который подсознательно их раздражал в большей степени, чем они сами то осознавали. И вот ваше поведе­ ние, которое, по моим наблюдениям, становилось все бо­ лее конформным, вызывает этот инцидент! Почему вы не хотите написать портреты больных?

— Может быть, хватит? — сказал Корзухин .

— Может быть, — с разочарованием кивнул врач. Ему не хотелось терять занятного больного; известно, наиболее важные открытия в психиатрической науке были подго­ товлены наблюдениями над выдающимися пациентами .

Все дальнейшее сделалось помимо воли Корзухин:

комиссия, после длительной дискуссии, признала его инвалидом; госстрах назначил микроскопическую пен­ сию; вагонообразную комнату, на которую он раньше имел право, лишь пока работал в жилконторе, теперь за­ крепили за ним уже навсегда .

Наконец другие поняли, что, пока смысл жизни оста­ ется во тьме, он имеет право лежать на своей тахте и ду­ мать. С бельем, завернутым в газету, он, свободный, шел в баню. Длинная тихая ночь и пастырь с овцами — обступи­ ли его в мерцании запредельного смысла посреди дня. Ху­ дожник шел ему навстречу. Из ворот выбежал мальчиш­ ка и ударился о Корзухина. М альчишка хотел поднять мыльницу, выскочившую из свертка, художник — маль­ чишку. Он оторвал его от земли и увидел красное, напу­ ганное лицо, и то, что было Корзухину с тех пор, как он помнил себя, мучительно неясно, само в себе заверши­ 94 Борис Иванов лось. Он вернулся домой и, не снимая пальто и шапку, стал чистить палитру. В тот же день он продал кое-какие книги и купил недостающие краски .

НОЧЬ ДЛИННА И ТИХА,

ПАСТЫРЬ РЕЖЕТ ОВЕЦ

С тех пор он писал всегда только одно: неотвратимое, ибо смысл совершающегося — в неотвратимом. Ему хоро­ шо работалось в тот день в шапке, и он перестал ее вообще снимать. Когда же стало известно, что Корзухин полгода находился в психлечебнице, появился анекдот, который связал эти два факта. Будто на вопрос ученых психиатров Корзухину, что с вами случится, если вам отрежут уши, он пол года неизменно отвечал: «Не буду видеть». Когда же медики, заподозрив в ответах Корзухина насмешку над собой, потребовали объяснить, почему он так глупо отве­ чает, художник ответил: «Да потому что шапка станет сва­ ливаться мне на глаза» .

Его назвали «новым явлением» и «признаком начав­ шегося Возрождения». Кто-то признал себя его учеником и продолжателем. Им перед кем-то гордились. Он стал козырем неудачников, а удачники — Коломейцев — зави­ довали его гордой нищете. Нищета, собственно, была его прихотью, ибо неизменно он отклонял предложения ку­ пить его картины.

Не продавал и не дарил — разрешал:

«Пусть у вас повисит». Иногда просил вернуть работу:

рассматривал — потом или возвращал, или ставил на антресоль. Но черно-белые картоны все чаще какими-то путями попадали в коллекции. Корзухин имел все, что имеет признанный художник: почитателей, славу. Но нео­ твратимое оставалось нечувствительным к тому, что про­ исходило вокруг него .

Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец Можно было подумать, что предательство двоюродного брата пошло художнику на пользу. Но, не будь предатель­ ства его одиночества, в его дом никогда бы не вошла Алена .

Она где-то училась и что-то не закончила. Подтверж­ дают, что несколько лет продержалась на искусствовед­ ческом отделении Академии художеств. Встретила моло­ дых художников — из тех, которые почему-то считают, что время, в котором им выпало жить, и есть замечательное время. Их голова устроена так, что во всем они умудряются видеть знаки глобального переворота, а когда ожидания не спешат сбыться, их профессией становится обличе­ ние мира. Художники недавно демонстративно покину­ ли Академию. Несколько девиц решили из солидарности последовать их примеру. Алена была среди них. Все вме­ сте они пришли к Мастеру. Разве он, великий новатор, с ними не заодно?! Студенты бурлили: вскакивали со стуль­ ев, угрожали конформистам историческим возмездием, ожидали от Корзухина высокой похвалы .

Художник сидел вместе с ними за столом, иногда ки­ вал, чтобы показать — он их слышит, даже отпил несколь­ ко глотков из стакана вина, озвучивая его гулом своего дыхания. Он думал: «Ботаника!., время стрижет вереск мира, седая полоса прокоса бежит к горизонту. На этом поле роняют семена не от радости. Семена просто пада­ ют — их не выкосить, — и время без следа проносится над их головой». И дальше: «Не в этом дело! Им, шум­ ным юношам, кажется великим то, что ничтожно. Они горячатся потому, что не знают масштабов и пропорции, они не знают, что каждая линия сворачивается, как кис­ лое молоко, и становится еще одним колечком овечьей шерсти. Неотвратимое не жестоко, пастырь не знает стра­ сти. Когда я буду Его писать, он будет... как валенок...»

—Я знаю, о чем вы думаете, — сказала Алена, притяги­ вая рукав ватной куртки Корзухина. — Сказать?

Мастер видел, как остекленели глаза гостей. Им было стыдно за дурное поведение своей знакомой. Они сказа­ 96 Борис Иванов ли, чтобы она взяла себя в руки, что она может флирто­ вать где-нибудь в другом месте, что она пришла не на тусовку — должна понять, что присутствует на встрече чрезвычайно серьезной, а может быть, и исторической, неужели она не понимает, что ведет себя крайне легко­ мысленно и ставит их всех в неловкое положение; если же она чересчур много выпила, то пусть прогуляется.

В ответ Алена обхватила шею Корзухина, из-за его шапки, как из надежного укрытия, кричала:

— Я уже достаточно наслушалась вас. Вы мне и всем надоели со своими глупыми разговорами. Кому нужна ваша болтовня! Ему? Мне?.. Вы ничего не понимаете. Не я, а вы мешаете нам. Уходите.. .

Мастер опустил голову и сидел так, пока гости, не го­ воря ни слова, оделись и вышли .

— Вот и хорошо! Мнят себя бог знает чем! Я ходила с ними по всему городу, и везде одно и то же. Разве они по­ нимают вас! Разве они понимают, как вы одиноки?!

Мастер обвел ее лицо недоверчивыми глазами и пове­ рил ее словам .

— Я закрою за ними дверь, — сказала девица .

Мастер привык пренебрегать видимостью вещей: «желантином» — так это называлось на его варварском языке .

Он привык к той мысли, что если вещь цепляется за дру­ гую, если не имеет, как он формулировал, «своего конту­ ра», — это знак ее стагнации, и там, где вещь, как каза­ лось, обладала пространством, он писал знаки небытия, разные, как разнятся человеческие смерти. В его мире не было добродушного «чаепития предметов», хотя он и не был им судьей, — лишь читателем книги бытия, не более .

Теперь же, когда он всматривался в эту одетую в красное вязаное платье женщину, он видел ее «в контуре», но в контуре не было ничего, кроме видимости. Его усилие от­ делить одно от другого было тщетным.

При этом он трез­ во осознавал все, что она говорила, делала и изображала:

своих друзей, самое себя и даже его. Все это называют «чарами», «искусством кокетства» — то есть видимости .

Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец Девица дерзко останавливалась перед его работами, отступая несколько в сторону, как делают экскурсоводы в музеях, говорила искусствоведческие глупости, а когда он уже приподнимался со стула, чтобы ее выпроводить, там ее уже не было, — наводила порядок на столе, просила за­ жечь ей сигарету, останавливалась перед зеркалом и про­ износила речь:

— Алена, Алена, ты верила, что никто не понимает жи­ вопись, как ты. Открывать людям глаза на великое искус­ ство — твое призвание... Тинторетто! Рембрандт! Веласкез! Гоген... «Смотрите, какая гамма чувств на лице этой женщины, разве вы не знаете о ней все: ее прошлое и на­ стоящее?.. Взгляните на Саваофа в момент его ярости, когда он повелевает ветрами и огнем, водами и твердью.. .

Дидро говорил... Лессинг говорил... Достоевский гово­ рил...» Да, Корзухин, меня ждало разочарование. Я готова была плакать, когда после экскурсии ко мне подходили мужчины: «Девушка, вы не дадите мне ваш телефончик?»

И я сказала себе: «Аленка, брось спасать мир. Его не спа­ сешь. Ты не бюро зрелищной пропаганды. Спасать надо художников. Посвяти свою жизнь Мастеру, которому ты можешь пригодиться». Когда я вошла в вашу мастерскую, как только я увидела вас, — я поняла: вот художник, кото­ рому я нужна, вот гений, а вокруг никого, кто мог бы разделить его одиночество. Корзухин, давайте выпьем. Я знаю: «Отрешенность творца», «непрерывность творчес­ кого процесса...» — но у меня такой повод, такой поворот в судьбе! Ведь я шла к вам, ничего не подозревая. Сними­ те шапку, прошу! В честь такого события!

Алена стащила с головы художника ушанку, опусти­ лась перед ним на корточки и с изумлением воскликнула:

— О, как бы вам подошел шлем Алкивиада!

Глаза Корзухина впились в ее лицо. Его взгляд пове­ левал остановиться, но она что-то продолжала, кого-то изображала, он видел порозовевшие скулы, влажный лоб, обидчивые губы — лицо мальчика, ударившегося в него 98 Борис Иванов на улице, было таким же. Вот комната, в которой он про­ жил пятнадцать лет. Теперь он не сможет увидеть тусклое пятно зеркала без отображения ее личика, свои картины без комичного гида рядом с ними. Он будет всюду нахо­ дить ее призрак, но он еще не знал, что ему придется жить воспоминаниями .

— Ты пьяна, — сухо проговорил он .

— Нет, нет! — запротестовала она. — Я знаю, что мне будет тяжело с тобой. Но что поделаешь! — грустно доба­ вила она .

— Не в этом дело, — пробормотал художник .

Мастер подошел к окну и открыл форточку. Над дома­ ми простерлось фиолетовое звездное небо. Алена подо­ шла сзади и надела ему шапку. Он поставил ее рядом пе­ ред собой, положил руки на ее плечи. Хороший знаток анатомии, он знал, что мышцы плеч носят название дельтовидус мускулес .

Третий вечер студент Коля звонит в дверь Мастера, и ему не открывают. Он проходил через арку во двор и смот­ рел на освещенное окно художника. Возможно, Мастер болен, возможно, он перестал слышать звонки, возможно, решил отделаться от посетителей. Окно на втором этаже — если Корзухин выглянет во двор, он легко заметит своего преданного поклонника. Но студент Коля горд, он не мо­ жет допустить, чтобы его заподозрили в навязчивости .

Без вечеров у Мастера жизнь Студента потеряла центр .

Как ни ничтожно прожил ты день, как ни нелепо все, что говорил и делал, одно присутствие Мастера возвращает веру, что ты, так или иначе, оказался там, над чем время не властно. Студенту кажется, что он был к Корзухину не­ справедлив, — в конце концов, что они все рядом с ним?. .

И тем не менее не было случая, чтобы художник не от­ крывал милостиво им дверь. Даже больной, закутанный в Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец шарф и в старых опорках, равнодушно, но без неприязни, Корзухин кивал, а в комнате указывал на большой под пе­ леринкой чайник. Нет у Коли никакого права обижаться на художника, но все-таки преданность, думал он, можно было бы и оценить. И мысленно, удаляясь от дома Корзухина, Студент произносил упреки .

Сегодня он прочел одного старого писателя, который спрашивал: «Что для жизни государства два-три хороших или даже гениальных художника? Народ даже не заметит их отсутствия и прекрасно обойдется без них». В связи с этой тирадой Коле пришла в голову мысль — он сказал бы Корзухину, что вопрос надо поставить иначе: если два-три гениальных художника в стране все-таки существуют, ко­ нечно, значение их, можно согласиться, для нации нич­ тожно, но весь смысл вопроса в другом: нужно ли этих ху­ дожников, если они все-таки существуют, уничтожить или сделать так, чтобы их не могло быть? Если вывод: нужно, тогда ясно, что их значение колоссально. Да, колоссально!

«Вам, Мастер, — сказал бы Коля, — рассуждения, знаю, чужды, что вам до этого, но оправдание народа через ге­ ния (вспомним немцев и Гете), гений снимает проклятие с судьбы народа, проклятие быть немым и ничтожным...»

Унылый Коля занимал себя воображаемой беседой и вдруг! — ослепительная догадка! Как не пришла ему эта мысль прежде! Мастер пишет ВЕЛИКУЮ КАРТИНУ!

Затворился — и пишет. Да, это будет великая картина!

Новая эпоха в живописи! Мы — бездельники, инфан­ тильные нарциссы, болтаем о несчастном нашем време­ ни, о системе, о гадкой среде, чего-то ждем, как будто по нашим несчастьям выдадут еще по одной жизни. Надо жить так, чтобы само время обрело наше имя. Далее у Студента пошло горькое самообличение, он вспомнил, что вот уже два года как обещает написать о художнике статью, разве не носит он ее в голове, четкую, неоспо­ римую, блестящую, но, кроме почеркушек на листках по блокнотам, — ни-че-го, раскваш енная капуста. И нет 100 Борис Иванов оправдания, ибо ничто не может лишить человека воли и судьбы — вот урок Мастера .

Взволнованный Коля бежит за автобусом. Открытие потрясло его «Новые кануны!!!» Так некогда эпоха Воз­ рождения была заварена в тигелях алхимиков и замешена на палитре живописцев! А он, студент Коля, умеет прони­ цать таинственные сдвиги истории. Что-что, но уж это ему дано. Он спешит в кофейню сообщить о наступлении нового времени .

В кофейне — она в средостении города — толкутся люди одного круга. Круг широк, он начинается где-то там, среди фарцовщиков, тунеядцев, подельщиков бро­ шек и браслетов, нелегальных джазменов, — в богеме, и за­ канчивается мастерскими, куда приходят величественные коллекционеры и уклончивые иностранные дипломаты .

Круг разбит на кружки и независимые личности. Но все в этом круге чтят Великое Искусство. На каждого порядоч­ ного художника и поэта — сто алкоголиков, сексуальных гангстеров, подельщиков, циников — здесь словно персо­ нифицированы все те мотивы и страсти, которым искус­ ство обязано своим существованием. Это не Олимп, но его подноготная; собираясь вместе, круг составляет нечто правильное и целое, а главное — неистребимое. О Корзухине здесь знают все. Почему-то считалось, он — их. Корзухин и еще несколько корифеев оправдывали все их по­ ражения .

У входа Коля встретил знакомого гиперреалиста, ко­ торый недавно покинул Академию, заявив протест против казенщины и рутины этого заведения. Коля был слишком взбудоражен, чтобы тотчас сообщить новость. Другой на его месте вообще предпочел бы молчание. Но он был гражданином «круга». К тому же он хотел решить, не яв­ ляется ли уход гиперреалиста из Академии тоже знаком уже начавшихся канунов, не является ли все это одним целым — единым решающим поворотным историческим событием .

Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец Они пили кофе и молчали. Наконец Студент поднял голову. Он начал говорить о неотвратимости грядущих пе­ ремен и лишь, как каденция: «Вы слышали, Мастер нико­ го у себя не принимает — Корзухин пишет ВЕЛИКУЮ КАРТИНУ» .

Его слушатель не проговорил ни слова — исчез и вер­ нулся со своим долговязым, нескладным приятелем.

Ука­ зал на Колю и сказал:

— Он говорит, что Корзухин пишет ВЕЛИКУЮ КАР­ ТИНУ .

— Я не знаю насчет ВЕЛИКОЙ КАРТИНЫ, — кривя губы, сказал долговязый, — но мы, — кивнул на гиперреа­ листа — видели, как он распустил нюни, когда Аленка ре­ шила у него бросить якорь. Мы слышали, как к нему води­ ли одного немца, настоящего немца из ФРГ, но Корзухин плотно зашторился. Я не думаю, что он пользуется Аленкой как моделью. — Дальше следовал вывод: «Надо знать себе цену. И опять-таки Гаррик. Ему и так не повезло с от­ цом, а тут уходит спутница. Ведь он у нее жил. А теперь...»

— Гаррику негде поставить мольберт, — закончил на­ парник .

— Мастер пишет Великую Картину! — повторил Коля .

К столику подходили. Начиналась сходка .

Студент переживал безумие преданности одного чело­ века другому .

— Да, знать всему цену надо, верно. Но кто такой Гар­ рик! — кричал Коля. Гаррик стоял здесь же за спинами приятелей и краснел. — Гаррик сам знает, в искусстве он величина мнимая. Наши эскизы, планы, идеи — что всё это!.. Началась новая эпоха!.. Когда ХУДОЖНИК начина­ ет ВЕЛИКУЮ КАРТИНУ, наступает тишина. Мы не знаем его интенций! Мы не знаем ничего, что должно свершить­ ся и свершится. Мы никогда не узнаем, почему он не сни­ мает своей шапки и пишет на картоне из-под холодильни­ ков. Мы никогда не поймем, почему Аленка, ваша Аленка, бросила у него якорь и что Мастер в ней нашел. «Здесь ды­ шит почва и судьба»! — поэт говорит так .

102 Борис Иванов — Продолжай, но не кати бочку на Гаррика. Ему и так плохо .

— Корзухин пишет свой Страшный суд, — сказал Коля и выбрался к выходу .

Алена связала Мастеру носки и толстый шарф. До по­ следнего дня она доставала по дешевке старинную мебель .

У нее был составлен план, как надо обставить комнату. Ве­ чером, под большой бронзовой лампой, с вязанием в ру­ ках, она выглядела в роли хозяйки благочинного дома в старом вкусе. Приемы возобновились. И хотя приходили гости к Корзухину, они скоро поняли, что не следует пре­ небрегать ни комментариями Алены, ни мимикой ее круг­ лого личика, решительно направляющих вечера, по-види­ мому, к выношенному ею идеалу: сдержанности, трезвости, светскости. Нововведения могли раздражать, но противо­ действовать им было невозможно, в следующий раз она могла холодно отказать в приеме .

Ко всем этим новым пертурбациям в жизни Мастер не имел никакого отношения. Он ничуть не изменился, но можно было заметить, что он располагается в комнате так, чтобы видеть и, следовательно, понимать, что гово­ рила его подруга, а следил он за нею мягко и с любопыт­ ством. Он выглядел свежее и глупее и, возможно, еще ре­ шительнее шел в своих картинах к цели .

Забавным был визит к Корзухину его родителей. Изве­ стие о том, что сын женился и жена — хозяйственная и во­ левая женщина, вызвали у матери надежду, что он, нако­ нец, образумился. Каждая женщина проносит через всю жизнь идеал дома, который является одновременно идеа­ лом, каким должен быть мужчина. Мать Корзухина, повидимому, не сомневалась, что в невестке найдет свою со­ юзницу. Вот тогда-то она и выскажет, каким должны быть муж, жена, дом, и, если к ней прислушаться, она научит, Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец как в этом мире нужно жить. А далее она будет выслуши­ вать от невестки признания в проблемах, воодушевляю­ щих чувства и ум, — о тех проблемах, ответы на которые может дать только мать, потому что все они начинались там, в еще бесстыдной поре жизни ныне взрослого чело­ века .

Все это предположения. Ибо получилось нечто про­ тивное всем этим ожиданиям мадам Корзухиной. Забав­ ность произошедшего инцидента как раз заключалась в том, что Алена как будто знала об этой воображаемой идиллии и прямо и решительно отсекла ее всякую перс­ пективность. Нужно было видеть мать и отца Корзухина, когда Алена, после обычной процедуры знакомства, ло­ бызания, заявлений о том, что теперь они родственники и пр., сказала, что брак они заключили по формальным со­ ображениям, иначе им не добиться мастерской. А потом попросила студента Колю показать последние работы Мастера. Он комментировал их, говоря о Руо, о Клее, о Рушенберге, о синтезе Корзухина, о его известности, о проблемах, которые удалось ему счастливо решить .

Отец художника, с лишней кожей на лице, все более впадал в раздражение: еще бы! выслушивать лекцию о сво­ ем собственном сыне, как будто он в самом деле важная птица, вместо того чтобы, как делается у нормальных лю­ дей, — бежать в магазин за вином и закуской и говорить не на этом, собачьем, а на человеческом языке. С самого начала он понял, что никакого замирения быть не может, что сын как был дураком, таким и остался, хотя ухитрился как-то пристроиться и морочить голову другим. Он, соб­ ственно, все пытался добраться до сына и показать, что его-то не проведешь и всеми словесами не удивишь, а во­ обще, если говорить официально, все это пропаганда — газеты-то он читает! И за эти разговоры, коль станут они известными, по головке не погладят .

— А чего тут наизображено?.. А это что такое? — тыкая пальцем в картину, решительно заявлял он. Но Коля ни­ 104 Борис Иванов чуть не смущался, он был готов расширить свою лекцию за счет таких тем, как «деформация — следствие отказа от натурализма», «раскованность как условие восприятия но­ вого искусства», «отличие массовой культуры от авангар­ дизма». Нужно сказать, что Коля принял пожилую пару за коллекционеров живописи старого толка и поэтому не преминул указать на то, что работы Корзухина находятся в собраниях всех значительных коллекционеров страны .

Что касается матери художника, то она слушала Колю с большим одобрением, чем муж, ибо понимала: непонят­ ное может быть полезным. Но больше всего ее интересо­ вала Алена. При каждой возможности она обращалась к ней с любезностью, усвоенной в форме лести и мнимого уважения. Отец Корзухина со злостью наблюдал за хитро­ стями жены .

Настала очередь говорить Алене. Она отставила свое вязанье и заговорила о том, какой их сын замечательный человек и художник. Свекрови ничего не оставалось, кро­ ме как продолжать удивляться и восхищаться, что скоро ее утомило. Она кокетливо сказала, что у нее в детстве тоже были художественные способности, — учителя го­ ворили. Ее супруг промычал что-то вроде «заткнись» и гневно объявил, что они не могут больше здесь оставать­ ся.

А когда с женой оказались на лестнице, подвел итог:

«Дура!»

Студента больше всех коснулись эти домашние пере­ мены. Алена сразу отметила Колю среди знакомых Мас­ тера. Только ему дверь была открыта по-прежнему в лю­ бой час. Маленький, в черном свитере, он приходил как на службу: секретарь, биограф и друг дома. Только с Ко­ лей Алена не придерживалась светских тонкостей, он был ее личный союзник в невидимой борьбе с богемой, распу­ щенной и непредсказуемой, и миром авторитетов нового Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец искусства. Он пунктуально выполнял все ее просьбы: яв­ лялся с портфелем, набитым нужными книгами, набора­ ми красок, не отказывался сбегать в магазин и последить на кухне за обедом. Это Коля помог Алене отремонтиро­ вать комнату и достать старинные вещички, без которых, Алене казалось, невозможно придать дому подобающий стиль. Только Коле разрешалось по-прежнему высказы­ вать о работах Мастера критические суждения. Теперь он писал о Корзухине статью, и каждый отрывок прочиты­ вал Алене. Он сопровождал ее в кино или в компанию, если Мастер решил остаться дома. Когда они вечерами вполголоса обсуждали последние сплетни или рассматри­ вали репродукции, которые Коля принес, можно было подумать, что Корзухин тут ни при чем, — он где-то там, со своим энциклопедическим словарем и кистями .

Об отношениях студента с Аленой высказывали раз­ ные предположения, но Коля был слишком горд и незави­ сим, чтобы как-то отвечать на них. Именно в этот период он был признан теоретиком нового искусства, и среда, хотя и злословила, гордилась им. Возможно, Коле как раз недоставало до появления Алены оправданной роли в доме Корзухина; Алена помогла ему эту роль обрести, и вечные сомнения в своем положении «при Учителе», за­ девающие самолюбие, больше его не беспокоили. Мастер может пребывать там, на другом конце Вселенной, ему, может быть, нет дела, что он значит для других, но: выбор сделан, ты на том же корабле, что Мастер, и пробуй сам разгадать, что лежит за новым горизонтом .

Корзухин начал новую серию рисунков. Он, как все­ гда, молчал. Композиции стали двойными. Что-то проис­ ходило в сознании Мастера? Коля перечел Достоевского и пролистал каталоги, выискивал аналогии у других ху­ дожников. Казалось, это был только прием: под прямым углом падает на набережную тень дома и, как черное по­ крывало, ложится на деревья, человека, ларек, детскую песочницу. Но линия горизонта изгибается, начало ком­ 106 Борис Иванов позиции, как осевая точка, перемещается вниз, и оттуда, из этой точки, берут происхождение независимые друг от друга двойные изображения. Сферическое пространство оказывалось стянутым невидимыми линиями, но все, что на листах было изображено: люди, деревья, дома, птицы, машины, как бы не знали, не помнили, не догадывались о своем единстве, и это придавало их бытию значение не тайного, как прежде у Корзухина, а явного абсурда. Неко­ торые листы напоминали взрыв: взрыв — и все разлета­ ется в разные стороны, сохраняя невыносимо нелепые позы, жесты, — протягивали друг другу руки для рукопо­ жатий, смотрелись в зеркало, вешали на балконную ве­ ревку белье, наказывали собаку. Все, что можно было сде­ лать в этом мире, оказывалось нелепым .

Серия росла быстро, Корзухин явно искал единствен­ ное решение темы. Алена и Коля слышали шорохи его упрямой работы, дыхание, скрип рассохшегося паркета, перо стукалось о дно пузырька с тушью. Незаметно ухо­ дил на улицу и незаметно, иногда после полуночи, воз­ вращался, Алена поднималась и наливала ему чай. Мас­ тер, не изменяя привычкам одинокой жизни, ломал хлеб руками и ставил стакан мимо блюдца. В первые минуты его возвращений можно было увидеть, с каким выраже­ нием лица он странствовал по улицам .

— Маэстро, — сказал Студент, когда присмотрелся к новой серии рисунков, — не хотите ли вы назвать свою графику «Атомная эра»? Вообще, художникам пророче­ ства не удаются. Но что вы все-таки хотите сказать: экспан­ сия или распад? Если экспансия, тогда попробуем предста­ вить, как Алена разливает чай где-нибудь на Венере .

Мастер засмеялся чему-то своему, глядя вкось с весе­ лым напряжением .

— Но, — продолжил Студент, — человек всегда хочет иметь дело с чем-то одним. Один мир, один Бог, один вождь, одна система: он — и что-то второе. Если бы так и было, человек, во всяком случае, сумел бы приспособить­ Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец ся — стал бы или зверем, или Богом, и все проблемы раз­ решил раз и навсегда. Но ему постоянно во сне и наяву мнится третье, иная система координат. Я сейчас сделаю предположение: третье — это и есть прекрасное, соблаз­ нительно прекрасное. Что нам до возможностей, которые не прекрасны! В двумерном мире есть только необходи­ мое... Я вспоминаю древнюю и верную интуицию: по­ этами, художниками владеют демонические силы, они обольщают человека голосами и красками, словами и мечтами. И он идет за ними следом, позабыв надежную схему двойного мира .

— Ты хорошо говоришь, — глухо отозвался Корзухин из своего угла, — но-не-в-этом-дело .

Колю не порадовала редкая похвала Мастера. Он сму­ тился, стал торопиться домой. Растерянный, попрощал­ ся, стал просить, чего никогда раньше не делал, извине­ ния за то, что сегодня так долго у них засиделся .

— Как страшен мир, — думал Студент, выбегая на ули­ цу. — Я бы долго так не выдержал. Но Мастер видит жизнь без прикрас, день за днем. Черпать воду решетом: отсеи­ вать диковинные крупицы смысла и черпать дальше, не придавая улову никакого значения. Знать: летишь в про­ пасть, и при этом застегивать пуговицы и пересчитывать мелочь в кармане. Ведь он ни на что не надеется! А я?

«Ваши картины когда-нибудь будут висеть в музеях!» — я буду повторять эти пошлости во всех созвездиях, как на Венере Алена все так же будет разливать чай: стоять нуж­ но слева, крышечку чайника придерживать салфеткой.. .

Горькое открытие увидеть жизнь в безжалостном сцеп­ лении сил и торопиться записать свое видение, которое, кажется, сам и порождаешь. Но нет, ты только пленник того, что совершается, потому что, как ни пытаешься вы­ 108 Борис Иванов рваться за ограду вольера (что из того!), ты только повто­ ряешь вечные движения всех пленников .

— Кажется, я напал на след Мастера, — думал Коля,— Сейчас или никогда, — решил он, думая про свое сочине­ ние о Корзухине .

Кофе и сигареты — несколько дней он не выходил из дома. И чем увереннее он приближался к концу статьи, тем праздничнее представлялась ему встреча с Мастером .

Но в субботу, когда была написана последняя фраза и он подошел к зеркалу растереть мышцы лица, его окатила та­ кая волна покоя, что сложить листки в папку представи­ лось неисполнимым делом. Он все оставил как было, даже не погасил свет и вышел на улицу. Улица — белая, мягкая, красиво уходила в тупик морозного тумана. Лица прохо­ жих, их речи намекали на уют счастливых часов и на то, что в этой жизни ничему не стоит придавать слишком большое значение. Но в зале (шла французская киноко­ медия) он почувствовал безобразность в смехе толпы, од­ нако смеялся со всеми и, как бы краем глаза, видел свою собственную физиономию в виде идиотской маски. И все же, как после той ночи, когда самоубийство казалось Коле единственным спасительным ходом, он и теперь нуждался в отсрочке и пережил несколько дней одинокой, пустой жизни, как сладкую епитимью. Но когда, наконец, напра­ вился к Мастеру, вдруг почувствовал, что опаздывает или — уже опоздал. Он взял бы такси, если были бы деньги .

Свет в окне Корзухина подействовал успокоительно .

— Итак, — сказал Студент, пристраивая свое пальто на вешалке и оборачиваясь к Корзухину, — смею сооб­ щить: в ваших картинах, в ваших рисунках совершается одно и то же, раз за разом, с механистическим, позволю себе выразиться, постоянством, что для вас, конечно, не является новостью, — вы, помню, как-то обронили слово Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец «неотвратимость», но только теперь оно стало новостью для меня .

Тут же, у двери, расческой Студент поправил волосы и поклонился Мастеру, как будто кто-то другой открывал ему только что дверь .

— Вопрос заключается в том, что совершается и что повторяется. И я бы хотел, чтобы вы это пояснили. На мой вопрос, я знаю, вы вряд ли станете отвечать, но, по крайней мере, вы должны знать, какая задача у тех, кто хочет вас понять. Если вы не возражаете, я прочту некото­ рые места из моей работы о вашем творчестве.. .

Если бы свет не падал на лицо Мастера и Коля не ви­ дел бы широко открытые глаза: неподвижные, скошен­ ные немного в сторону, немного птичьи в своем зорком безразличии, — он подумал бы, что Корзухин дремлет .

Однажды он видел, как Мастер спал, его лицо стало еще более одутловатым, безвозрастным, возможно, таким, как у вавилонских астрономов, привыкших созерцать волю божеств еще до того, как они приведут в действие царей и народы. Повинуясь двойному ходу мысли, Коля вновь ощутил тревогу опоздания .

На столе лежала записка. Студент посмотрел на Мас­ тера и понял, что прочесть ее он имеет право .

«Корзухин, — прочел он, — случилось несчастье. Не­ сколько дней назад я встретила человека, который был когда-то моим другом. Человек по-прежнему любит меня, но поверь, не в этом, как ты говоришь, дело; но в том, что человек пропадает. Я решила остаться с ним, хотя не знаю, что это изменит .

Не сердись. Я знаю, что ты простишь и забудешь меня .

Ты сильный. Ты привык идти один, и мои хлопоты вокруг тебя такие ничтожные. Я смотрела твои картины, напи­ санные за наш год, они мне дают надежду, что ты даже не особенно заметишь мое исчезновение. Я могла бы многое написать о том, как тебе благодарна. Я прекрасно поняла, какой нужно быть, чтобы сделать что-нибудь стоящее... Я по Борис Иванов начинаю говорить глупости. Извини меня и прощай» .

Коля закричал:

— Я знал, я знал, что этим все кончится! Это обыкно­ венная... — но не договорил и заходил взад и вперед по прыгающим плашкам паркета. — Вот штампованная про­ дукция века! Как ее ненавижу! Ты, Корзухин, видишь глу­ боко, но иногда то, чего нет. Должно быть! И все-таки нет .

Ты слишком, Мастер, доверчив. Ты и этой записке веришь!

Здесь нет ничего, кроме лжи. Ты думаешь, она собирается спасать своего бывшего возлюбленного?! Там нечего спа­ сать, Корзухин. Это кудельный анемичный карась. Я не говорю о его картинках — Алена все по этой части понима­ ет. Старик, с тобою рядом стыдно жить — вот в чем дело!

Ты понимаешь, что ты невыносим? От тебя хочется бе­ жать, исчезнуть и жить так, как будто не существуешь. А ты увековечиваешь... Что?.. В одном она права: ты ее не заметил. Но она, вижу, растопила твое сердце.. .

Студент шел навстречу взгляду Мастера, Мастер под­ нялся и прошагал, задев Колю, в угол комнаты. Там пере­ двинул подрамники и вскинул перед собой холст. Поста­ вил его на мольберт и повернул к свету. На холсте была Алена. Студент прикрыл глаза, он всегда боялся работ Корзухина и пробирался в их глубину осторожно, словно помечая по пути вехи, по которым можно выбраться с без­ опасностью назад. Он успел поразиться лишь, как картина была написана: в ней Корзухин отказался от своей обыч­ ной манеры — аннигиляции цвета цветом; от отлива хо­ лодного камня до теплоты красной замши на портрете празднично играли краски. Мастер уже вернулся к холсту и отправил его туда, откуда извлек .

Корзухин сунул в карман папиросы и намотал на шею шарф. Студенту показалось, что художник усмехается .

Стал одеваться тоже. Но не успел. Он замешкался со сво­ ими тетрадями, и, когда вышел вслед за Мастером, лест­ ница была пустой. Внизу хлопнула дверь на улицу. Он попытался его догнать .

Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец Падал редкий снег, и ватная тишина смыкалась над до­ мами. Коля увидел следы художника. Отпечатки подошв показались нечеловечески большими. Дальше его следы перебивались следами других людей. Но он продолжал идти, угадывая шаг Корзухина. На открытых местах мело .

На пустыре, где когда-то стоял деревянный дом, Коля по­ терял след. Носились и лаяли собаки. Свет уличных фона­ рей здесь едва освещал снег. Коля вернулся к дому Корзу­ хина. Некоторое время он мерз на улице, потом поднялся наверх. В комнате одиноко горела старая лампа. Это, ка­ жется, все, что осталось от женщины. Он поставил на плитку недоваренный клей. Положил на пол картон. По­ том пересеивал сквозь марлю мел. «В мелу не должно быть посторонних примесей. Приготовленный грунт дол­ жен быть по виду похож на густую сметану... Вот чему меня в Академии учили...» Звонили. Он открывал дверь, обещал, что Мастер скоро вернется, и продолжал гово­ рить, ползая по картону на коленях: «Он вернется... Да, да... то, что должно быть совершено, совершится...»

Пришел почтенный старец, который, говорят, был зна­ ком с Бухариным и обэриутами; потом — Коломейцев, на удивление трезвый и молчаливый; несколько художников с папками, две девицы скромно прошмыгнули в тень за шкаф; затем — немец Клаус, сопровождаемый известным коллекционером. В дверь продолжали звонить, Коля — объясняться .

— Ну, что ж, — сказал Студент, не будем терять время .

То, что должно совершиться, — совершится. Он открыл тетрадь и начал лекцию .

«Я еще на ногах, — бормотал Корзухин. Он должен был повторять эти слова снова и снова, потому что воскресить себя удавалось лишь в оболочке повторяемых слов. — Я еще на ногах», — хрипело его горло под шарфом .

Однажды «правда» явилась к нему в образе пастыря, режущего овец в ночи. Сегодня он знает о Пастыре боль­ 112 Борис Иванов ше, он знает: ласковая рука господина может стать соблаз­ нительным образом. В нежном ответе закрываешь глаза — и вот тогда нож Пастыря находит краткий путь к твоему горлу. Он понимает теперь и другое: те, кто прячется от Бога, — твердят, Бога нет, — ничтожества, которые не ре­ шились заглянуть в Его глаза, они поверили в свою ложь, они развесили свои цветные тряпки и воздвигли фанер­ ные декорации, они наполнили мир шумом детских песен и речей. Но что до этого Богу, он совершает неотвратимое среди фанерного царства. Люди ищут виновных в своем собственном стаде. Глупцы, они спрашивают: за что?. .

Церковная дверь оказалась случайно незапертой — ве­ черняя служба закончилась, верхний свет был уже выклю­ чен. Несколько старушек-прихожанок обходили приделы и гасили свечи. Старый свящ енник в ризнице снимал облачение и переговаривался со старостой, плешивым, злым, постным человеком без возраста. Возмущенные и устрашенные шагами Корзухина, старухи с разных сторон вышли ему навстречу. Старица Аксинья только взглянула на художника, так сразу понудила себя скорее достичь завхоза храма Агатову, атеистку, но женщину нужную для всякого порядка. Так она и бежала, сбиваясь с дыхания, не приготовивши речи.

Другая потом рассказывала:

— Я сразу поняла — бес. Шапку не снимает, лоб не крес­ тит, а глаза как угорелого, верно говорю, не вру. Про дух — шел ли от него? — не знаю и зря говорить не буду, но сам весь большой, матерый, неистовый. Бежит — ничего не видит. Я к нему, говорю: «Вардухалак ты, вардухалак непу­ тевый, что голову, как дурной, укутал?! Все забыл, — гово­ рю, — где твоя гастрономия, где Храм Господень. Очис­ ти, — говорю, — церковь, сейчас милицию вызову». А он мимо меня, чуть с ног не свалил, — к алтарю. А тут распя­ тие нашего Спасителя — недаром говорили, чудотворное оно. Как уставился, так и ноги к земле прилипли. Этот балбес стоит и стоит перед Богом Распятым за греховную бездну всего мира, а я трепещу: ведь никто на помощь-то Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец не идет. Что будет, не знаю, — разобьет, — грешная, ду­ маю, — распятие или еще что-нибудь сделает. А Иисус, вижу, весь светится. Что бес перед нашим Господом! — из пыли выйдет и во тьму войдет. И ушел .

МЕДНАЯ ЛОШАДЬ И ЭКСКУРСОВОД

–  –  –

Когда приходится идти через Сенатскую площадь, вспо­ минается декабрьская ночь восьмидесятого года: снежный буран слепит глаза, метание уличных фонарей, скрипящих на своих подвесках, и я сам, с оперно-драматическим упор­ ством пробивающийся через снежные дюны к памятнику Петра. Шел, чтобы пристроиться к призракам истории, чтото понять и не стать самому призраком. Теперь, когда мону­ мент предстает перед глазами, я смотрю на него с той усмеш­ кой, как если бы в ту ночь разделил с Медным Всадником его тайну .

Снегирев спросил, не найдется ли какая-нибудь сумка или сетка. Я должен был бы сказать: «Миша, ты перетас­ кал все мои сумки и сетки. Верни хотя бы некоторые из них», — а потом приискать что-нибудь пригодное для пе­ реноски журнала. Но промолчал. После того как два дня назад арестовали Виталия С., мне кажется, я утратил пра­ во высказывать упреки тем, кто вместе со мной занимает­ ся рискованным делом, — если хотите, мутация обычая предков надевать перед серьезным испытанием чистые рубахи .

После ареста Виталия С., похоже, наш самопальный журнал остался в стране последним .

Вероятно, издателей арестовывают по установленной наверху очередности. Ну что ж, мы продержались дольше других .

Для чекистской операции сейчас идеальный момент:

на рассвете с поличным накрыть «преступную группу», изъять весь тираж журнала, оригиналы рукописей, запас бумаги и доложить начальству: с последним неподцензур­ Медная лошадь и экскурсовод ным журналом в стране победившего социализма покон­ чено .

Ночью, когда мы со Снегиревым сшивали, склеивали, переплетали новый номер, я хотел договориться с ним на тот случай, если одного из нас арестуют. Но мой товарищ и думать не хочет об опасности, которая нам грозит. По­ тому что так устроен. Ему трудно сосредоточиваться на чем-либо, особенно на неприятных вещах. В книге, кото­ рую когда-нибудь напишет внимательный исследователь, возможно, будет отмечено: «К тому времени в стране сло­ жилось такое положение, при котором даже думать о со­ противлении беспощадной власти было абсурдно. И если историки все же обнаруживают случаи публичного ина­ комыслия, то только потому, что были люди, не способ­ ные осознавать всю бесперспективность и опасность сво­ ей дерзости» .

...Сумки нет. Сетки нет. Нашелся старый портфель .

Портфели вообще, особенно толстые, скорее могут выз­ вать подозрение, чем какой-нибудь холщовый мешок .

Когда в голову приходят такие соображения, стоит себе напомнить, что живешь в стране, в которой нужно учитывать каждую инфузорную мелочь и в то же время можно на все наплевать .

— Вечером, если что-нибудь узнаешь о Виталии С., приходи ко мне на работу .

— Когда? Говори час .

— В десять .

На улице оттепель и луна. Уже пошли утренние трам­ ваи. В окно вижу, как Михаил с портфелем переходит ули­ цу. Безопаснее передвигаться по городу транспортом, на улице каждый мент может остановить — покажи, что не­ сешь... И не приведи Господь заявлять: «Вы не имеете пра­ ва, я буду жаловаться...» Затащат в отделение и обшмонают до нижнего белья .

Чтобы сохранить башку, пригодную для чего-либо, всё же нужно верить — все идет по правилам, хотя и темным .

116 Борис Иванов Когда я говорю об этих правилах, некоторые догадывают­ ся: я сам их придумал. Но если нам еще удается держать голову над водой — не потому ли, что такие терапевтичес­ кие сочинения кое-что все-таки значат!

Хожу по обрезкам ледерина и бумаги взад-вперед — и противен себе за свое высокомерие. Не могу избавиться от подозрения: Виталий С. допустил какую-то легкомыс­ ленную ошибку: неосторожный разговор по телефону, не­ нужная встреча с заезжим иностранцем, стукачи и болту­ ны среди знакомых, а может быть, поплатился за желание покрасоваться — вот какой я смелый... Мелкий бытовой криминал — тоже съедобный повод взять диссидента под белы ручки. А вот я — такой умный — таких дешевых улик им не дам .

Вечером буду знать, как Виталия С. взяли, какую ста­ тью шьют и не попался ли при обыске наш журнал .

Мусор расползся по всей комнате. Под ногами шурша­ ние, как в прогулку по осеннему парку. Свежий воздух с улицы вваливается в открытую форточку молодежной ва­ тагой, распирает легкие, разгоняет тухлый запах столяр­ ного клея .

Обрезки заметаю в угол. С этим мусором проживу не­ сколько дней — говорят, «товарищи» умеют работать с со­ держанием мусорных бачков. Нет, разносить отходы по дворам всего города я не буду, пусть узнают, что новый но­ мер журнала вышел, но узнают с опозданием. В коридор выставляю винные бутылки. Это объяснит любопытным соседям, чем я занимался ночью с бородатым приятелем .

С чайником бреду длинным коленчатым коридором на кухню. Все равно сразу уснуть не удастся, нужно набрать еще несколько капель усталости, которые наконец свалят с ног .

В такие ранние утра вспоминаю, что этот коммуналь­ ный коридор, с непостоянным количеством дверей — так мне кажется, — я уже сотни раз видел во сне. Вслед явля­ ются мысли о том, что писал по такому поводу Фрейд, до­ Медная лошадь и экскурсовод полняемые опасениями, не сидит ли кто-нибудь в убор­ ной, и заранее переживаю по этому поводу смесь озлобле­ ния, неловкости и самосмирения .

Никогда не понять, чьи голоса слышатся за этими две­ рями — жильцов? актеров радиопьесы? телевизионных ведущих?.. На пути часто встречаю мужчин и женщин с неожиданными выражениями лиц — и незаслуженного блаженства, и незаслуженной ненависти — к тебе? к жиз­ ни? друг к другу?.. Я уверен, что мои соседи принадлежат к разным национальностям .

Живу здесь уже шесть лет, но до сих пор не могу пред­ ставить такой вот заурядный диалог на кухне: «Здравствуй­ те, Виктор, как жизнь молодая?» — «Нормуль. Матч наших видели по телеку?» — «Как не смотреть! Какой гол закатил Лепёхин!» Такая уступка коммунальной этике значила бы, что ко мне можно в комнату заходить без расшаркиваний, спросить, а чем я занимаюсь, сколько зарабатываю, что за милая девица меня навещает и что думаю про четвертую Звезду Героя, нацепленную на грудь генсеком.. .

Мой быт засекречен: чужие не должны знать людей, с которыми встречаюсь, и тем более слышать наши споры со Снегиревым, что из материалов никуда не годится, а что — да! да! — гениально, когда-нибудь оценят, поймут (кто оценит?., когда?.. И что из этого следует?..). Потом вот так, под полушепот, сбивать тонкую бумагу в стопки, кипятить на электроплитке клей, нарезать картон для пе­ реплетов, класть готовый экземпляр под пресс... и всегда ждать беспощадного удара из темноты .

Мне не объяснить, почему я, молодой, неплохо обра­ зованный человек, работаю там, где платят, как уборщи­ цам, зачем собираю рукописи, которые не нужны изда­ тельствам, и вряд ли бы смог растолковать обитателям квартиры, о чем все эти стихи, рассказы, статьи... Навер­ но, такая возможность существует, если объяснять день, неделю, месяц, год, а может быть, всю жизнь, рассказы­ вать и объяснять... Но ни у меня, ни у моих сожителей по 118 Борис Иванов квартире нет для этого времени, да и потребности. Я по­ нял это давно. В миролюбивой формулировке это звучит так: «Исторические функции у моих сограждан не совпа­ дают» .

Слова — «историческая функция» очень серьезны, более серьезны, чем слово «судьба». Это значит быть не только батюшкой, но и иметь свой приход .

Сегодня, пока торчал на кухне, почти физически ощу­ щал сокрушительную силу факта: МАРИША УШЛА. И уже который раз начинаю этот факт внутри себя устраи­ вать, как устраивают боль .

Между тем за окном светлеет. Погасил лампу, пью чай и смотрю на постель с недопустимо запущенным бельем .

Иногда меня успокаивает отнюдь не веселая мысль: вряд ли все это может продолжаться слишком долго. О, как я отосплюсь на тюремных нарах! Тогда мне будет все равно .

Сейчас — не все равно .

Кое-что о себе узнаешь неожиданно. Однажды сосед­ ская полулысая такса наделала в мои тапочки. Конечно, я мог бы держать их в своей комнате, а не в коридоре, но обувь и старую этажерку — на ней ничего, кроме разного хлама, — я держу в коридоре в качестве пограничного ограждения .

Удивительно, как это я не ошибся — ворвался именно в ту комнату, в которой жили хозяева этой собаки.

Я орал:

«Если еще раз ваше дрянное животное...» — и так далее, с такой яростью, с которой защищают свои вещи матерые собственники. Сосед, чистый и тихий, словно пришед­ ший с похорон, и она в юбке, но без блузки, лямки сороч­ ки утонули в мягких плечах, смотрели на меня из другого мира — да, из другого, а не как будто из другого .

Могли бы они, — как я, — восхититься рассказом о человеке, который скрывается в своей комнате от жиль­ цов квартиры? Провел на полу черту — и за нее не пере­ ступает. Если даже кому-нибудь из соседей захочется за Медная лошадь и экскурсовод ним понаблюдать в замочную скважину, ничего не полу­ чится — он там в мертвом пространстве .

Последний раз встретил автора этого рассказа на Не­ вском проспекте. Он носит берет испанского идальго, чье место, определенно, в театральной костюмерной.

Я сказал:

Послушайте, вы написали замечательную вещь. Те­ перь я вижу эту «демаркационную линию» повсюду. А вы, вы?. .

Автор схватил меня под руку и увлек в тихий проулок .

Потом, убедившись, что никто за нами не последовал, сказал:

— Я рад, что моя новелла помогла вам сделать шаг от неведения к видению... А мне плохо: я продолжаю посто­ янно о линию ударяться. Вы должны были слышать, что у меня опять много неприятностей. Хотите знать, как я эту линию открыл?

Я кивнул, а писатель рассмеялся .

— Я увидел, что за те годы, которые прожил в своей комнате, на крашеном полу протоптал целую тропинку. Я никогда не откликаюсь на стук в дверь. Для соседей меня никогда нет дома. Они вначале не верили и стали загля­ дывать в замочную скважину. Тогда я стал обитать в той части комнаты, которая не попадала в сектор замочного обзора. А поскольку я люблю по комнате ходить, вот и на­ топтал.. .

— Но вы могли бы замочную скважину просто затк­ нуть .

— Но, извините, тогда стало бы очевидным, что я от них что-то скрываю. А это уже представляет опасность... — Писатель огляделся и, заметив за окном какой-то конто­ ры наблюдающую за нами женщину, продолжил рассказ не раньше, чем мы удалились от этого окна. — Прохажива­ ясь по этой тропинке, я пришел, Виктор, к важному вы­ воду... Я сказал себе: «Ведь ты вступил в заговор против очевидного! Но разве только ты? Заговорщики все — от женщин, маскирующих свои дефекты, до священников, 120 Борис Иванов обучаемых в семинариях и академиях скрывать свое без­ верие. Кто не овладел этим искусством, тому грозит — нет, нет, не обязательно гибель — поражение» .

— Но все-таки, заговор против кого?

— Против того, что происходит очевидного в действи­ тельности. И при этом все всё знают. Как соседи, которые давно раскусили мою уловку. С одной стороны, они зна­ ют: я дома, но от них скрываюсь, с другой — они могут ду­ мать, что меня, возможно, дома действительно нет. Двад­ цатый век придал равноправие и тому, что есть на самом деле, и тому, что выдает себя за действительное. Каждый из нас выбирает — быть или казаться. Мы постоянно на­ ходимся в шизофренической ситуации. Я, например. Но есть и более сложные приемы маскировки действитель­ ности .

— Во всяком случае, — сказал я, — власть этими при­ емами владеет неплохо .

— Но мы с вами знаем не только об этих приемах, но и то, что она собой представляет на деле! Знать — и скрывать, знать — и делать вид, что не знаем, — таковы максимы эпохи. Поскребите любого из нас — и нам ста­ нет стыдно за самих себя. Снимите ретушь с историчес­ ких событий, поскребите лики великих «добрых» геро­ ев — и нам в лицо глянут змеиные глаза, приводящие в ужас. Разве я не прав? Вам, вижу, понравился мой рас­ сказ .

Я признался, что тоже живу по правилам демаркаци­ онной линии .

Интересно, что мне, как издателю этого рассказа, мо­ гут инкриминировать. Облыжное поношение советских тружеников? Изображение в образах, оскорбляющих их честь и достоинство? «Я сам такой, — крикну я на суде. — Я сам себя облыжно поношу. Посадите меня, гражданин судья, за это в тюрьму и заодно еще нескольких моих со­ седей за преступное сходство со мной... Мы продолжим в тюрьме привычный нам образ жизни...»

Медная лошадь и экскурсовод Сочинение речей для судей опустошает. Сочинил их десятки и сотни. От философски возвышенных до саркас­ тических. Жаль времени жизни, затраченного на речи, — они в том же мертвом пространстве. Некоторые из них длиною в целую ночь .

Речи стали для меня наркотиком и театром для самого себя. В последнее время ощущаю: началось вырождение жанра. Не могу изгнать из речей иронию, что таит опас­ ность, как всякое легкомыслие. «Но что поделаешь, граж­ данин прокурор и уважаемый судья, укатали сивку крутые горки. И Мариша ушла — это также прошу учесть» .

Ушла Мариша, которая не сделала меня ни счастли­ вым, ни беззаботным. Которая болеет благородной и без­ вредной болезнью — грезами. Может быть, грезы — по­ просту тень от тягомотины жизни, в которой ничего не происходит?. .

Я не уделял ей достаточного внимания, больше — «ис­ торической функции» — и она ушла .

Я упорствовал в оправдании своей правоты — и она ушла .

Отыскать, догнать и обнять... Чтобы потом раскаяться в моей малообоснованной навязчивости?. .

Мне становится легче, когда думаю о невменяемой любви к своей функции .

Звонят. Два раза. Это ко мне. Что такое!!! Взяли Снеги­ рева и теперь пришли за мной? Я даже не успел уснуть .

Если не открыть дверь, откроет кто-нибудь из соседей. Не соседи — так эти господа сами известные мастера взламы­ вать двери. Пробую сообразить, что можно сделать за не­ сколько минут, чтобы спасти хотя бы часть бумаг. Ничего .

Натягиваю халат и выхожу в коридор. Какое гнусное сер­ дцебиение! Наставляю себя: «Не спеши». Звонят снова .

Все, что сейчас чувствую, обретает смысл предзнаменова­ ний, таких важных, когда хотят поверить в Бога. Однако, когда открываю дверь, во мне нет ничего, кроме злости и любопытства .

122 Борис Иванов То, что находилось на лестничной площадке передо мной, разочаровывало. Небольшой человечек слился бы с лестничной темнотой, если бы не большие блестящие гла­ за, похожие на глаза испуганного загнанного животного .

— Простите, Виктор, я чувствую, что пришел некста­ ти. Но мне не хотелось прибегать к телефону. Поверьте, для этого есть основание. Я могу переговорить с вами?

Самое правильное сказать: «Приходите завтра», за­ крыть дверь и вернуться на диван. Но я должен выразить признательность судьбе за милостивую отсрочку .

— Прошу .

В комнате захожу за спину гостя и натягиваю штаны .

Этого человека я начал встречать на квартирных выстав­ ках еще до того, как эмиграция опустошила колонию ху­ дожников. Помню одетого почти франтовато. И сейчас в вельветовой курточке и в хорошо сшитых брюках мой гость почти элегантен .

Гостю явно не по себе, он что-то бормочет о безвыход­ ном положении и о последней надежде на меня .

— Не стойте, садитесь. Давайте поговорим .

Гость благодарит, кланяется и... садится мимо стула .

Отворачиваюсь, передвигаю на столе стаканы — неудоб­ но оказаться свидетелем такого малодушия .

Я вспомнил фамилию гостя — Тураев и его отврати­ тельное имя — Эльмар: целое кладбище имен великих пролетарских вождей: Энгельса, Ленина, Маркса. Наде­ юсь, он понимает, что с каждым, кто знакомится со мной, органы хотят познакомиться тоже? Во всяком случае, по телефону свой визит ко мне он не засветил .

Эльмар похож на хорошо воспитанного и поэтому не­ сколько искусственного молодого человека, заблудивше­ гося в лесу. Заблудился не потому, что подвел проводник или тропинка, — легкомысленно побежал за красивой бабочкой и оказался в беспросветной чаще. Теперь изум­ лен — как мог оказаться в таком ужасном положении, как теперь выбраться на дорогу. И верит — стал жертвой Медная лошадь и экскурсовод несчастной случайности. Другое дело я. Я в его глазах по­ добен леснику — я всегда жил и буду жить в этом опасном лесу — и я, и мои родственники. И он искренне благодарен тому обстоятельству, что в лесу есть сторожка и есть я — лесник .

Могу восстановить маршрут его странствий. Случайно оказался на какой-то квартирной выставке или в домаш­ нем литературном салоне. Какой-то подвал, какой-то чер­ дак. Увидел застылую неубранность жилищ, небрежность в обращении таинственных личностей с важными и не изве­ стными ему истинами, возбуждающими уважение своей самоуверенностью. Разумеется, он ничего не понял, но — «проникся», что достаточно для дебюта и оправдания ин­ тригующей случайности. Года два на этих «сборищах» — так называет их КГБ, — он кивал головой, выкладывал рубли, когда поступало предложение собрать на бутылку .

К нему привыкли, и сам он уже не мог существовать без запретного и вольного времяпрепровождения .

Стал писать стихи и что-то рисовать, показывая та­ ким, каким был сам, — неофитам. После пусть сдержан­ ной похвалы какого-нибудь мэтра — не обязательно за стихи или картинку, а за умение, например, молчать или умение смотреть на женщин он мог посчитать себя равно­ правным членом сообщества. И вот после одного-двух романов, оставивших в нем на всю жизнь неясность: это была любовь или тебя изнасиловали, после чтения по но­ чам лохматых, зачитанных вольных книг и рукописей и, естественно, после увольнения с работы за неспособность функционировать в рамках общих для коллектива обязан­ ностей, ибо после того, как он «проникся», эти требования стали непомерными и абсурдными, он оказался среди сто­ рожей, лифтеров, почтальонов, дворников с привычкой к солидарности с такими, как он сам. Он пришел ко мне по праву, потому что я принадлежу к тому же братству .

Я помню его наивные и изящные стихи, в которых слова будто расставлены на великих расстояниях друг от 124 Борис Иванов друга. Когда читаешь, не хватает воздуха — как на верши­ не горы, с которой открывается пугающий простор. Про­ межутки были не только между словами, но и между сти­ хами, и, вероятно, в те недели, когда Эльмар терял голос, он оказался замешанным в дурацкую историю, которую разделил с одним безумцем, — они читали одну из кро­ мешных политических книг — Джиласа. И об этом стало известно ГБ .

Я вошел в братство иначе. Судили поэта — гадко, злоб­ но. Я метался по городу, избывая возмущение и доказывая сам себе свое бессилие. Загнал себя в какие-то трущобные кварталы, где через дворы безликих домов маневровые паровозики таскали пыльные вагоны, а их машинисты из кабинок переглядывались с тетками, пропускающими со­ ставы, с кошелками в руках. За железнодорожными путя­ ми началась космическая свалка. Там забрался на штабель битых бетонных труб. Передо мной открылась апокалип­ тическая картина: вот что осталось от миллионов вещей, побывавших в руках людей! Красная заря и летящие в за­ рево чайки вдруг замкнули смысл всего того, что томило меня тогда, а может быть, — всегда.

Вечером записал:

«Мне сказали: встань и иди защищать человека .

Не спрашивай, кто сказал, и не жди разъяснений: иди и защити человека .

Все, что будешь делать, подвергнут сомнениям, твои призывы никого не растрогают — но иди и защити чело­ века .

Если надо, прочти тысячу книг, придумай большую те­ орию, — но иди и защити человека...»

Снегирев сказал: «Это что — стихи?.. Вообще — дидак­ тика несовременна». Я сказал: «Это не стихи, а урок само­ воспитания...»

Я, кажется, догадываюсь о причине «пустот» в стихах Эльмара. Когда рассыпался его детский — школьный — юношеский мир, чувство одиночества и талант стали от­ правлять его на руины, вызывающие мечтания о том це­ Медная лошадь и экскурсовод лом, к которому они некогда принадлежали. Он грезит над этими останками, потому что и в прибойных волнах удаются счастливые находки камушков, которые потом хранят среди семейных драгоценностей. А я разве зани­ маюсь не этим же, лишь используя экскаваторный ковш журнала, — работаю по площадям .

У него нет ни учителя, ни друга, ни защитника. К со­ жалению, мне не стать ему другом, и я не гожусь в учите­ ля. Я прямолинеен, упрям, нетерпелив .

— Эльмар, вы знаете, кто такой Буденный? Семен Ми­ хайлович .

— Буденный? — Тураев поднял к потолку глаза. — Нет, Виктор. Это имя я только слышал .

— А Дыбенко, Бухарин, Зорге, Андропов. Зорге — егото вы должны знать?. .

— Виктор, вы надо мной смеетесь, — тихо проговорил в пол Тураев .

— Нет, дорогой Эльмар, я не смеюсь. Я подумал, что вы, пишущие такие стихи, этих имен не можете и не должны знать. А ведь этими именами страна покрыта толстым слоем. Как снегом зимой. Недавно мне попалось стихот­ ворение, посвященное Семену Михайловичу. Он, к ваше­ му сведению, относится к чапаям государственного мас­ штаба. Вы этих имен не знаете, и в нашем журнале они тоже невозможны. Как вы думаете, мы с вашим участием создаем новый язык нации или волапюк колонии ано­ мальных индивидов?. .

Тураев напряженно дышит, как студент перед ответом экзаменатору, а меня вдруг укалывает мысль: а не была бы Мариша счастлива — не с кем-нибудь — с Эльмаром Тураевым? Они похожи друг на друга робостью; ни она, ни Эльмар так и не пустили корни во взрослую жизнь. Услуж­ ливое воображение представило поле, по которому они идут в прекрасном полусне, держась за руки, не обращая внимания на то, что давно сошли с дороги и никогда не вернутся к ней, — скорее умрут от каких-нибудь болезней нового времени .

126 Борис Иванов — Эльмар, — опередил я Тураева, — не преувеличи­ вайте грозящую вам опасность. Вы остались на свободе, значит, гэбистам, по крайней мере сейчас, вы не особен­ но нужны. Серьезные дела начинаются с обыска и арес­ та. Подумайте, что следует сделать, чтобы не дать им в руки материал, который могут использовать против вас и других .

Черные глаза гостя светятся благодарностью. Было бы замечательно, если бы успокоенный поэт начал прощать­ ся. Но положение оказалось сложнее .

— Простите, я не все вам рассказал. Вы знаете Вощилова. Моя книга была изъята у него. Он ее у меня увидел — и стал просить. Я говорил Марату Евгеньевичу: книга не поддается прочтению. Кроме заглавия и нескольких слов на странице ничего разобрать невозможно: такая фотоко­ пия. Марат Евгеньевич настаивал. Отказать ему я не мог .

Когда при обыске его спросили: «Это ваша книга?» — он сказал, что получил ее от меня.. .

С этим опасным чудаком я знаком. Как-то мне Вощилов сказал: «Вы знаете, что вас подозревают в сотруд­ ничестве? В том числе вам хорошо знакомые. Сперва я за вас оскорблялся. Но потом подумал: герои должны быть скомпрометированы! Вы не находите? Какое еще сред­ ство лучше предупредит культ личностей?! Никаких ми­ фов, никаких святых, никаких героев! Да здравствует на­ ция сволочей!»

— Идиотизм! Вощилов знает, что наличие в доме кни­ ги, какой бы она ни была, еще не дает основания для воз­ буждения уголовного дела. Он мог сказать: нашел книгу на улице или кто-то забыл у него на вешалке, но кто — не помнит.. .

— Еще он сказал, — Тураев опустил голову, — что я вместе с ним состою в антисоветской партии «Ленинград­ ский центр». Поверьте, о своем членстве я узнал от Вощилова только вчера .

После такой провокации можно действительно сесть мимо стула .

Медная лошадь и экскурсовод

Но этого было еще мало, Тураев прошептал:

— Я должен еще раз извиниться перед вами: я пригла­ сил Марата Евгеньевича к вам .

— Эльмар, но это уж слишком! Для того, чтобы и меня он включил в свой центр?! Какую, интересно, мне долж­ ность он предложит в «Ленинградском центре»: не началь­ ника ли контрразведки?!.. Вы что, вместе с ним решили провести сходку у меня?. .

— Нет-нет, вы не правы. Я возмущался. Я сказал, что буду жаловаться. Что после случившегося хочу пойти к вам. Он сказал: «Мы пойдем вместе!» Отговорить его я не смог... Это страшный человек... — пролепетал Тураев .

В квартиру снова позвонили .

— Это он .

— Вы сумеете открыть дверь своему приятелю?

Тураев закивал. Я надел рубашку и свитер. Вокруг меня что-то затевалось .

Вощилов — болезненно тощий, на остром подбород­ ке борода еле держится, волочет за собой бумажные об­ резки, которые сумел зацепить из-под стола ботинком самым непонятным образом. Здороваться Вощилов не любит.

Вместо приветствия громко вопросил:

— Виктор, вы не объясните, почему КГБ вас не взял до сих пор на цугундер? Я слышал — беседа с вами когда-то была. Интересно, с чего вдруг «ассенизаторы» заинтере­ совались вашей тогда еще незначительной личностью. А сейчас вы — издатель толстого самиздатного журнала и спо­ койно процветаете? — Выпад Вощилов обставил усмешкой .

Потом направил взгляд на еще больше сжавшегося Эль­ мара. — Вот с кого, Тураев, вам нужно брать пример граж­ данского поведения!

Лицедей! Неужели мне когда-нибудь все-таки придет­ ся дать пощечину этому «мыслителю» — одна из зарубеж­ ных радиостанций представила Вощилова «философом кризисных перемен общества».

Я одернул его:

128 Борис Иванов — Вощилов, перестаньте паясничать .

— Хорошо. Конечно, Эльмар уже рассказал вам обо всем. Но суть моего замысла он так и не понял. Иначе не пришел бы отнимать у вас время и отвлекать от важной работы. Что такое «Ленинградский центр»? Это, если хо­ тите, политическая месса. Участие в ней, вы увидите, имеет несравненно больше смысла, чем попытка понять, что написано в несчастной фотокопии Джиласа. Задача — издать на весь мир звуки о том, что в стране политическое сопротивление есть. Его нет, но оно есть! Воспользовать­ ся обыском в моей квартире не для того, чтобы поклясть­ ся надзирательным органам в любви к режиму, напро­ тив, — заявить о грандиозном разветвленном заговоре, в котором участвуют тысячи людей — вы понимаете, каков мой замысел? Я водил моего молодого друга в Сад 9 янва­ ря. Вы видели, Эльмар, там толпы молодых людей проле­ тарского происхождения?!

Тураев не отводит испуганных глаз от Вощилова .

— Все они — члены тайного «Ленинградского центра» .

И которых мы там видели — это еще не все.. .

Под черным солнцем страха вырастают странные рас­ тения. Вощилов готов принести себя в жертву демону де­ зинформации и заработать славу создателя подпольной фикции. Для выполнения грандиозного замысла требу­ ются статисты, но уже первый кандидат в их число отка­ зывается участвовать в его мессе .

— Как вы относитесь к стихам Эльмара? — перебил я Вощилова .

— Мой друг пишет стихи?!! Я не знал, — искренне уди­ вился Вощилов .

Я не ожидал, что этот ответ меня так взорвет:

— Как смеете, вы, Вощилов, так играть жизнями людей!. .

Я сказал, что даже не предполагал возможности в близ­ кой мне среде таких мерзких и глупых интриг. Из прихожей принес вощиловское пальто и бросил на стул рядом с ним .

Медная лошадь и экскурсовод — Что вы заступаетесь за этого человека! — заговорил Вощилов. — Спросите его, зачем он живет. Спросите! Он вам не ответит. Потому что у него нет ни цели, ни само­ сознания, ни гордости, ни воли... Тураев никогда не читал Ницше и никогда его не прочтет... Глупости, глупости! Че­ ловек — жертва только в том случае, если за свою жизнь не совершит ни одного значительного поступка... В ки­ шечнике червей такие люди исчезают без остатка... Вы неплохо писали о свободе выбора. Но, дорогой Виктор, право выбора принадлежит не только индивидам. Исто­ рия тоже выбирает подмастерьев — об этом вы-то должны знать... При чем здесь я! Откуда я знаю, почему история ре­ шила действовать через меня. И через него. И через вас.. .

Да ничего там, Эльмар, страшного нет. И в тюрьме люди живут. Время пройдет — освободимся. Эльмар, ты еще же­ нишься... Нет тут никакого цинизма, — Вощилов потряс ладонью над головой.

— Один великий человек сказал:

«Человеческой жизнью можно назвать лишь то, что ис­ ключает пошлое». А вы, Рогов, разве не устали от проблем, которых, по их ничтожности, даже нельзя рассмотреть в микроскоп? Я с большим почтением отношусь к тому, что вы делаете. Но принужден заметить, я не мог бы всю жизнь резать бумагу... Я ухожу, ухожу. Но хочу спросить:

как поживает ваша подруга? Знаете, чем мне она понра­ вилась, когда мы дискутировали вот в этой комнате? Она ни с кем не соглашалась. И с вами, между прочим, тоже .

Мне было неприятно слышать имя Мариши из уст это­ го человека .

— Когда же Марина выступала так грозно?



Pages:   || 2 | 3 | 4 |



Похожие работы:

«Государственное бюджетное учреждение культуры "Амурская областная научная библиотека им. Н.Н. Муравьева-Амурского" им Н.Н. Муравыт-Лщхшо Ежегодный доклад о деятельности муниципальных библиотек Амурской области в 2015 году Благовещенск ББК 78.34 (2Рос 4 Аму) Е 365 Ежегодный доклад о деяте...»

«ОПТОВЫЙ КАТАЛОГ САЖЕНЦЕВ сезона 2019 г Фунтикова Олега Викторовича Адрес: 214019 г. Смоленск, ул. Крупской, д.61-б кв. 64, а/я №2 89621908437, olegfuntikov.ru Подробное описание сортов смотрите в каталоге саженцев. Под описанием культуры указано макс. кол-во для реализации на данный период и цена за 1 шт взависимо...»

«СОДЕРЖАНИЕ ПРОГРАММЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИТОГОВОЙ АТТЕСТАЦИИ 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ Цели и задачи ГИА. ГИА проводится в целях определения соответствия результатов освоения обучающимися ОП ВО требованиям федерального государственного образовательного стандарта высшего образования (ФГОС ВО) направления подгот...»

«I. Общие положения 1. Спортивные соревнования Ленинградской области по виду спорта гольф, включенные в настоящее Положение (далее – спортивные соревнования) проводятся в соответствии с Календарным...»

«АДМИНИСТРАЦИЯ МИАССКОГО ГОРОДСКОГО ОКРУГА ЧЕЛЯБИНСКОЙ ОБЛАСТИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 404 04.02.2019 О проведении ЮБИЛЕЙНОГО 50-го лыжного марафона "Азия-Европа-Азия" и лыжной гонки "Хозяйка Ильменских гор" В соответствии с Постановлением Администрации Миасского городс...»

«Здоровье, физическая культура и спорт в высшей школе: опыт, проблемы и перспективы УДК 613.9:303.425.6057.875(470.54)1995/2016 Д. Ю. Нархов, Ю. Р. Вишневский ЗДОРОВЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ СТУДЕНТОВ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ: ПО МАТЕРИАЛАМ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО МОНИТОРИНГА 1995–201...»

«Здоровье, физическая культура и спорт в высшей школе: опыт, проблемы и перспективы УДК 796.015.527057.875 П. А. Григорьев, Г. И. Семёнова СИЛОВАЯ ПОДГОТОВКА СТУДЕНТОВ С ПОМОЩЬЮ ГИРЕВОГО ФИТНЕСА НА ЗАНЯТИЯХ ПО ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ Представлена методика силовой тренировки студентов в целях увеличе ния интереса и мотивации к з...»

«Ю.Е. Березкин КИРтИмуКха, СИСИутЛь И ДРугИЕ СИммЕтРИчнО-РазВЕРнутыЕ ИзОБРажЕнИя ИнДО-тИхООКЕанСКОгО РЕгИОна "Современные этнологи проявляют явное отвращение к сравнительным исследованиям первобытного искусства. Нетрудно понять приводимые ими доводы: до сих пор исследования подобного рода...»

«Памятка для граждан Казахстана в Египте. Египет Эта древняя страна с богатыми культурными традициями и развитой туристической инфраструктурой привлекает путешественников со всего мира. В Египте...»

«232 ХК 2018 № 3 Key words: culturology, visual culture, screen arts, Ключевые слова: культурология, визуальная культура, magic universe, split screen, composition, multiworlds. экранные искусства, магическая вселенная, полиэкран, композиция...»

«Глава 19 Духовная жизнь России в первой половине XIX века § 1. Образование и наука Начало XIX в. — время культурного и духовного подъема в России. Отечественная война 1812 г. ускорила рост национального самосознания русског...»

«ГУК "Культурно-просветительский центр и сеть публичных библиотек" Отдел библиотечного маркетинга Городок. Освобождение. (методические рекомендации к 75-летию со дня освобождения г. Городка) Городок, 2018 Ответственный за выпуск: А.В. Абрамова Компьютерный набор и оформление: И. Е. Башмакова Ко...»

«ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИМЕНИ А.М. ГОРЬКОГО РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК ФОНД "РУССКИЙ МИР" Международная научная конференция "МИРОВОЕ ЗНАЧЕНИЕ М . ГОРЬКОГО" (К 150-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ) 27–30 марта 2018 года МОСКВА, ИМЛИ РАН Конференция организована при поддержке фонда "Русский мир", Итальянского института культуры в Москве, Фран...»

«pH-МЕТР/ МИЛЛИВОЛЬТМЕТР ПОРТАТИВНЫЙ МАРК-901 Руководство по эксплуатации ВР24.00.000РЭ г. Нижний Новгород 2018 г. ООО "ВЗОР" будет благодарно за любые предложения и замечания, направленные на улучшение качества изделия. При возникновении любых затруднений при работе с изделием обращай...»

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АНТИНАРКОТИЧЕСКИЙ КОМИТЕТ ПРОТОКОЛ заседания Государственного антинаркотического комитета 8 октября 2018 г. № 38 Москва Председательствовал: председатель Государственного антинаркотического комитета, Министр внутренних дел Российской Федерации В.А. Колокольцев. Присутствовал...»

«чнфжзеацчжнншй кюллеиень №1 1. Окщая чнфжзеацчя 1.1 Организаторы соревнований Министерство по делам молодёжи, физической культуре и спорту Республики Карелия; Федерация спортивного ориентирования Республики Карелия. Главный судья – Санда...»

«МИНИСТЕРСТВО СПОРТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РОССИЙСКАЯ АВТОМОБИЛЬНАЯ ФЕДЕРАЦИЯ КОМИТЕТ КАРТИНГА РАФ ООО МС-ГТ, ООО ПИЛОТ СОГЛАСОВАНО Российская автомобильная федерация СОГЛАСОВАНО Председатель КК РАФ Министр физической культуры...»

«ПРАВИЛА ДЛЯ ОБУЧАЮЩИХСЯ в МБОУ ЕМЛ №20 города ПСКОВА Правила для учащихся лицея устанавливают нормы поведения учеников в здании и на территории лицея. Цель правил: создание в лице нормальной рабочей обстановки, способствующей успешной учебе каждого ученика, воспитание уважения к личности и ее правам, ра...»

«Министерство культуры Челябинской области ГБОУ ВПО ЧО "МАГНИТОГОРСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ Лист 1 КОНСЕРВАТОРИЯ (академия) имени М.И. Глинки" Всего листов 10 Кафедра дирижирования Версия 01 СМК–ПСП–07/06–14 Документ не подлежит передаче, воспроизведению и копированию без пи...»

«МИНОБРНАУКИ РОССИИ Федеральное государственное бюд жетное образовательное учреждение высшего образования "Юго-Западный государственный университет" Система менеджмента качества Утверждаю Ректор (должность) С. Г. Емельянов "" _ 2017 г. ПОЛОЖЕНИЕ О СТРУКТУРНОМ ПОДРАЗДЕЛЕНИИ Физкультурно-спортивный центр (наименование структурног...»

«КОМИТЕТ ПО ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ И СПОРТУ ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ РОО "СПОРТИВНАЯ ФЕДЕРАЦИЯ АВТОМОБИЛЬНОГО СПОРТА ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ" РАЛЛИ "10 озер 2018" ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ РЕГЛАМЕНТ Приозерский район, Ленинградская область 2018 год 1 ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ...»

«ЭТНОГРАФИЯ, РЕЛИГИЯ, КУЛЬТУРА А. Макеев ИНДОНЕЗИЙСКИЙ ДНЕВНИК. У ПАПУАСОВ ПЛЕМЕНИ КОРОВАИ.Настоящие места никогда не отмечаются на картах. Г. Мелвилл "А ты странствующий. Странствующие как болящие.Им можно вкушать. А что подадут —...»

«Электронное научное издание Альманах Пространство и Время. Т. 1. Вып. 2 • 2012 Electronic Scientific Edition Almanac Space and Time Elektronische wissenschaftliche Auflage Almabtrieb ‘Raum und Zeit‘ Человек и среда о...»

«Программа хореографической студии "Иная версия". Программа рассчитана на один год. На обучающихся с 15 лет до 20. Материал программы позволяет обучающимся освоить начало базу культуры движения и является, в свою очередь, подготовкой для освоения б...»

«Г.С. Вовк Орели Филипетти – новый министр культуры Франции После президентских выборов во Франции премьерминистр Жан-Марк Эйро объявил состав нового кабинета, в котором главой Министерства культуры и коммуникаций (МКК) назначена Орели Филипетти (Aurlie Filippetti), одна из 17 женщ...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.