WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |

«типологические аспекты (в сравнении с английским и другими индоевропейскими языками) - Impersonal constructions in Russi. Book · April 2008 CITATIONS READS 0 1,263 1 author: Eugen Zaretsky ...»

-- [ Страница 1 ] --

See discussions, stats, and author profiles for this publication at: https://www.researchgate.net/publication/256800600

Безличные конструкции в русском языке: культурологические и

типологические аспекты (в сравнении с английским и другими

индоевропейскими языками) - Impersonal constructions in Russi.. .

Book · April 2008

CITATIONS READS

0 1,263 1 author:

Eugen Zaretsky Philipps University of Marburg 167 PUBLICATIONS   189 CITATIONS    SEE PROFILE

Some of the authors of this publication are also working on these related projects:

Voice attractiveness // Stimmattraktivitt View project All content following this page was uploaded by Eugen Zaretsky on 06 June 2014 .

The user has requested enhancement of the downloaded file .

ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ

АСТРАХАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Е.В. Зарецкий

БЕЗЛИЧНЫЕ КОНСТРУКЦИИ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ:

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ

И ТИПОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

(в сравнении с английским и другими индоевропейскими языками) Монография Издательский дом «Астраханский университет»

ББК 81.411.2 З-34 Рекомендовано к печати редакционно-издательским советом Астраханского государственного университета

Р е ц е н з е н т ы:

кандидат филологических наук, заведующая кафедрой русского языка как иностранного Саратовского государственного медицинского университета Л.П. Прокофьева;

кандидат филологических наук, доцент кафедры иностранных языков Волжского политехнического института ВПИ (филиал) Волгоградского государственного технического университета, докторант Государственного института русского языка им. А.С. Пушкина А.В. Поселенова Зарецкий, Е. В. Безличные конструкции в русском языке: культурологические и типологические аспекты (в сравнении с английским и другими индоевропейскими языками) [Текст] : монография / Е. В. Зарецкий. – Астрахань : Издательский дом «Астраханский университет», 2008. – 564 с .

На основе обширного фактического материала автор приводит доводы в пользу того, что широкая распространённость безличных конструкций в русском языке обусловлена не особенностями русского национального характера, а лингвистическими факторами: остатками эргативного или активного строя индоевропейского праязыка и синтетическим способом выражения грамматических значений. В монографии также даётся обзор безличных конструкций в других языках, теорий их происхождения и исчезновения, статистических данныхпо языковой типологии .

В редактировании принимали участие O.H. Лагута (доктор филологических наук, доцент кафедры общего и русского языкознания гуманитарного факультета Новосибирского государственного университета), М.Я. Запрягаева (кандидат филологических наук, доцент кафедры стилистики и литературного редактирования факультета журналистики Воронежского государственного университета), Н.А. Тупикова (доктор филологических наук, заведующая кафедрой истории русского языка и стилистики Волгоградского государственного университета), С.В. Гусаренко (кандидат филологических наук, доцент кафедры межкультурной коммуникации Ставропольского государственного университета), А.А. Градинарова (Ph.D., Associate Prof. Faculty of Slavic Studies, Sofia University) .





Предназначена для специалистов по языковой типологии и лингвистов других специальностей .

–  –  –

Предисловие

Глава 1. Синтетические и аналитические языки

1.1. Основные характеристики синтетических и аналитических языков...........8

1.2. Причины эволюции языкового строя

Глава 2. Безличные конструкции как наследие индоевропейского языка

2.1. Имперсонал как наследие дономинативного строя

2.2. Характеристики эргативных языков

2.3. Характеристики активных языков

2.4. Прочие теории возникновения имперсонала

Глава 3. Форма 3 л .

ед. ч. ср. р.: типология или мифология?

3.1. Формальное подлежащее и глагольная флексия 3 л. ед. ч. ср. р.............149

3.2. Конструкции типа Его убило молнией

Глава 4. Пассив в английском языке как функциональное соответствие русским безличным конструкциям

4.1. Безличные конструкции с постфиксом -ся

4.2. Имперсонал, пассив и стилистика

4.3. Причины высокой частотности пассива в английском языке

Глава 5. Датив в безличных конструкциях разных языков

5.1. Датив в английском языке

5.2. Дативные конструкции в некоторых других языках

5.3. Датив для оформления оптатива

5.4. «Пророческое будущее»

5.5. Инфинитивные конструкции с дативом

Глава 6. Мифологичность сознания по данным социологии

6.1. Статистические данные

6.2. Доктрина предопределения в кальвинизме

6.3. Секуляризация и языковой «фатализм»

Глава 7. Теории исчезновения безличных конструкций в индоевропейских языках (на примере английского языка)

Глава 8. Тема / рема и порядок слов: связь с имперсоналом

8.1. Универсальный принцип «тема рема»

8.2. Маркированность / натуральность подлежащего

8.3. Становление жёсткого порядка слов

Глава 9. Влияние субстрата на сферу употребления имперсонала:

русский и английский

9.1. Колонизация территории России и её языковые последствия..................328

9.2. Колонизация Британских островов и её языковые последствия..............338 Глава 10. Безличные конструкции в языках мира: обзор

10.1. Синтетические языки индоевропейского происхождения

10.2. Аналитические языки индоевропейского происхождения

10.3. Неиндоевропейские языки

Глава 11. Взаимосвязь имперсонала и национального характера:

опрос лингвистов и культурологов

Глава 12. Культурологический анализ сферы безличности в других языках

Глава 13. Разбор других доказательств русской иррациональности и пассивности

13.1. Пословицы и высокочастотная лексика

13.2. Цитаты из классической литературы

Глава 14. Альтернативные культурологические объяснения безличных конструкций

14.1. Принцип скромности

14.2. Коллективизм

14.3. Фемининность

Глава 15. Выводы

Приложение 1. Некоторые синтетические языки мира

Приложение 2. Догмат о предопределении и фатализм мышления западного человека

Приложение 3. Модальные глаголы в синтетических и аналитических языках

Приложение 4. Этимология 500 наиболее высокочастотных существительных русского, немецкого и английского языков

Библиографический список

Принципы издания

Список сокращений

ПРЕДИСЛОВИЕ

Целью данной работы является подробное рассмотрение безличных конструкций русского языка с точки зрения лингвистической и культурологической типологии. Прежде всего мы попробуем ответить на следующие вопросы .

1. Почему в русском языке сфера безличности шире, чем в большинстве западных языков индоевропейского происхождения?

2. Когда возникли безличные конструкции?

3. Что объединяет языки, где такие конструкции практически не встречаются?

4. Чем компенсируется их отсутствие?

5. Связана ли грамматическая категория безличности с особенностями национального характера?

На последний вопрос будет обращено особое внимание, поскольку именно он обсуждается с 1991 г. наиболее активно. Если раньше распространённость безличных конструкций в русском языке объяснялась в рамках языковой типологии, то в последнее время приобрели популярность культурологические теории, приверженцы которых ищут объяснение данному феномену в иррациональности менталитета русского народа, в его пассивном отношении к жизни и в фатализме. Примером могут служить приведенные ниже фрагменты .

“Is there any connection between stixijnost, the anarchic (and at the same time fatalistic) Russian soul, or the novels of Dostoevskij, and the profusion of the [impersonal – Е.З.] constructions in Russian syntax that acknowledge the limitation of human knowledge and human reason, and our dependence on "fate", and hint at subterranean uncontrollable passions that govern the lives of people?” (Wierzbicka, 1988, р. 233) .

«Уже стало своего рода традицией противопоставлять русский языковой тип мышления англосаксонскому по признаку "активность, деятельность, контроль над ситуацией" и "пассивность, отсутствие контроля, неволитивность чувства" [...]. Категория неопределённости как семантического признака русской языковой картины мира представлена различными способами. Один из наиболее продуктивных – синтаксический способ. В русском языке существует ряд конструкций, в которых агенс, деятель устранён из позиции подлежащего: неопределённо-личная, безличная, инфинитивная, пассивная. Все эти конструкции объединяет один общий признак, их одинаковое назначение: они концентрируют внимание на самом действии, а не на его производителе»

(Треблер, 2004, с. 147) .

«Рассматриваемые языковые конструкции не только не проявляют признаков утраты продуктивности, но, напротив, продолжают развиваться, захватывая всё новые и новые области и постепенно вытесняя личные предложения. Это вполне согласуется с общим направлением эволюции русского синтаксиса, отражающего рост и всё более широкое распространение всех типов безличных предложений, представляющих события не полностью постижимыми. Русский язык отражает и всячески поощряет преобладающую в русской культурной традиции тенденцию рассматривать мир как совокупность событий, не поддающихся ни человеческому контролю, ни человеческому уразумению, причём эти события, которые человек не в состоянии до конца постичь и которыми он не в состоянии полностью управлять, чаще бывают для него плохими, чем хорошими» (Захарова, 2003, с. 176) .

«О пристрастии русского синтаксиса к безличным оборотам написано много. В этой особенности грамматики русского языка видят и фатализм, и иррациональность, и алогичность, и страх перед неопознанным, и агностицизм русского народа. Возможно, в этом и есть что-то правильное» (Тер-Минасова, 2000, с. 214) .

«На некий национальный фатализм указывают и множественные инфинитивные конструкции русского языка, значение которых связано с необходимостью, но в состав которых не входят слова не могу, обязан, должен. Например: Не бывать Игорю на Руси святой» (Чернявская, 2000) .

«Дар созерцательности, "переживания мира" важнее для русских, чем понимание, осознание. Это особенно ярко проявляется в истории религии: если европейцам важно понимать, во что они верят (отсюда хорошо развитая рационалистическая теология), то русским важно, прежде всего, чувствовать Бога (что проявилось в превалировании мистического опыта над рациональным). Противопоставление западного "фаустовского", рационального типа сознания восточному (в том числе русскому) созерцательному – общее место сравнительной культурологии, но мне кажется, что оно важно для Вашей темы [соотношения имперсонала и типа культуры – Е.З.]. Эта особенность обусловливает "иконический" (то есть образный) характер русского сознания, его склонность к ассоциативному метафорическому мышлению. Художественная и "сердечная" одаренность русских как проявление созерцательной и эмоциональной доминанты в национальном характере – вот что может отражаться в безличных конструкциях. Положительные стороны созерцательности очевидны в художественной и отчасти духовной сфере России, но они же оборачиваются негативными сторонами (безволием, иррациональностью и пр.) в политической жизни» (Е.И. Волкова, доктор культурологии, кандидат филологических наук МГУ; получено по электронной почте в августе 2007 г.) .

«Думаю, в выводе Анны Вежбицкой и большинства постсоветских ученых есть определенная логика. "Мне думается" менее волитивно, чем "я думаю". Передача субъектности от подлежащего дополнению – важный признак, и если есть достаточная статистика в отношении этого рудимента, то вывод А .

Вежбицкой о характерных чертах русского народа – иррациональности, фатализме, безволии, пассивном коллективизме и т.п. – интересен. Решает статистика [...]. Склонные к самоизоляции языки (культуры), исландский и русский, дольше удерживают остаточные безличные конструкции, то есть те рудиментные элементы языка, которые обращены к потусторонности. И наоборот, открытые и, следовательно, развивающиеся языки (культуры) легче "вымывают" из себя рудименты» (А.П. Давыдов, доктор культурологии, кандидат исторических наук Института социологии Российской академии наук; получено по электронной почте в августе 2007 г.) .

«Псевдоагентивность рассматривается как культуроспецифичная для русского языка категория, заключающая в своей семантике ряд идей, которые представляют русскую картину мира (неконтролируемость действия / состояния агенсом; иррациональность; идею непредсказуемости мира; пассивную позицию человека в пространстве внешней среды; детерминированность мироустройства и пр.). Грамматически эти идеи оформлены в безличную конструкцию, которая выделяется в качестве центрального компонента микрополя псевдоагентивности...» (Устинова, 2007, с. 17) .

Хотя чрезвычайно широкую сферу употребления безличных конструкций в русском языке отрицать невозможно, было бы, на наш взгляд, некорректно связывать её развитие исключительно с воздействием «иррационального» русского менталитета. Существует целый ряд факторов, которые также возымели своё действие в данном случае:

деноминативный строй индоевропейского праязыка (вероятно, активный1);

синтетичность русского языка (склонность к синтезу в противовес склонности к анализу);

слабое использование пассива (по сравнению с более аналитизированными индоевропейскими языками и особенно с английским);

относительно свободный порядок слов, позволяющий ставить дополнение перед подлежащим (этот пункт можно считать следствием сохранения падежной системы);

влияние финно-угорского субстрата .

Определение языка активного строя: «Активный строй можно коротко определить как такой тип языка, структурные компоненты которого ориентированы на передачу не субъектнообъектных отношений, а отношений, существующих между активным и инактивным участниками пропозиции. В соответствии с этим глаголы лексикализованы в нём по признаку активности / стативности действия, а не транзитивности / интранзитивности, а субстантивы разделены на активные (одушевлённые) и инактивные (неодушевлённые). Соответственно, в синтаксисе здесь выступает корреляция активной и инактивной конструкций предложения, а также ближайшего и дальнейшего дополнений, и в морфологии – оппозиция активной и инактивной серий личных показателей глагола или активного и инактивного падежей имени и т.п.» (Климов, 1977, с. 4). “Scholars, such as Klimov, Sapir, Anderson and Blake, claim that a different system exists apart from that which is most well-known (i.e. accusative and ergative), which is known as active alignment. This alignment splits the intransitive subject into two groups, often the active-cum-pseudotransitive subject and the stative/inactive-cum-transitive object. Therefore, it has been named as a split-intransitive language or split-S language. This type of alignment has sometimes been considered under the label of ergative alignment, but this distinction is inaccurate, since it is not exactly the same as ergative alignment [...]. What is not conventional here is the division of the intransitive subject into two types. This affects the active, but not the accusative or ergative alignment. What is peculiar about the active alignment is that the distinction based on the stative/dynamic or active/inactive distinction is made within the intransitive verbs and the subject of the stative intransitive and the object of the transitive share the same grammatical case marking” (Toyota, 2004, р. 2) .

Глава 1

СИНТЕТИЧЕСКИЕ И АНАЛИТИЧЕСКИЕ ЯЗЫКИ

1.1. Основные характеристики синтетических и аналитических языков Исчезновение безличных конструкций в языках индоевропейского происхождения представляется нам, в первую очередь, следствием аналитизации, то есть перехода от синтетического строя к аналитическому. Для языков, тяготеющих к аналитическому устройству (французского, английского, итальянского, испанского, болгарского, датского), характерно выражение грамматических значений не формами самих слов, а интонацией предложения, служебными словами при знаменательных словах и порядком знаменательных слов. В синтетических языках (русском, древнегреческом, латинском, старославянском, литовском), напротив, грамматические значения выражаются в пределах самого слова (аффиксацией, внутренней флексией, ударением, супплетивизмом и т.д.). А.В. Шлегель называл следующие основные характеристики аналитических языков: 1) использование определённого артикля; 2) использование подлежащего-местоимения при глаголе; 3) использование вспомогательных глаголов; 4) использование предлогов вместо падежных окончаний; 5) использование перифрастических степеней сравнения с помощью наречий (Siemund, 2004, S. 170) .

Поскольку многие безличные конструкции являются наследием синтетического индоевропейского праязыка (см. ниже), их структура подразумевает существование обширной падежной системы, позволяющей чётко различать подлежащее и дополнение. При исчезновении соответствующих флексий неизменно выходят из употребления и зависящие от них имперсональные конструкции. Те же, которые не зависят от разграничения субъекта и объекта, сохраняются (в частности, погодные типа Моросит), что противоречит тезису о смене иррационального типа мышления рациональным, якобы отразившейся в исчезновении имперсонала .

Если сравнить современный английский со значительно более синтетичным древнеанглийским, окажется, что почти исчезнувшие на сегодня безличные обороты употреблялись раньше в несоизмеримо большем объёме. Вот некоторые из них .

Природа:

Hit friest (Морозит); Hit winterlce (Холодает, наступает зима); Nit hagola (Идёт град); Hit rn (Идёт дождь); Hit snw (Идёт снег); Hit blw (Дует (ветер)); Hit styrm (Штормит); Hit leht (Сверкает (молния)); Hit unra (Гремит (гром)); Hit (ge)widera (Распогодилось); Hit lohta / frumleht / daga (Светает); Hit fenlc /fna (Вечереет) и т.д .

Физические и ментальные состояния:

Him cl (Ему холодно); Him swierc (У него потемнело перед глазами); Hit turne abtan his hafod (У него кружится голова); Hine c(e) (Ему больно); Hit (be)cym him t dle / geyfela (Он заболел); Hine hyngre (Ему хочется есть); Hine yrst(e) (Ему хочется пить); Him (ge)lca (Ему нравится); Him gelustfulla (Ему радостно); Him (ge)lyst(e) (Ему хочется);

Hine (ge)hrew / hrowsa (Он раскаивается); Him (ge)scama (Ему стыдно); Hine ret (Ему надоело); Him ofynce (Ему горестно, неприятно);

Him (ge)mt(e) / (ge)swefna (Ему снится); Him (ge)ync(e) (Ему кажется); Him misync(e) (Он заблуждается); Him (ge)two / (ge)twona (Он сомневается) и т.д .

Модальные значения:

(Hit) Behfa / (ge)noda / beearf (Надо); Gebyre / gedafena / belim(e) / gerst (Следует), Lief (Можно) и т.д .

Всего в книге Н. Валена «Древнеанглийские безличные глаголы», откуда взяты эти примеры, описан 121 глагол с безличными значениями (у некоторых их было несколько), из них 17 глаголов помечены “uncertain impersonalia” (Wahlen, 1925). Достаточно подробный список безличных глаголов, употреблявшихся в различные периоды истории в английском языке, можно найти также в книге «Диахронный анализ английских безличных конструкций с экспериенцером» (Krzyszpie, 1990, р. 39–143). Все глаголы употреблялись в форме 3 л. ед. ч., то есть той же, что и в русском (McCawley, 1976, р. 192; Pocheptsov, 1997, р. 482). Субъекты при них, если таковые вообще присутствовали, стояли в дативе или аккузативе. Конструкции, не требовавшие дативных и аккузативных субъектов, в большинстве своём сохранились по сей день, остальные же, за редкими исключениями, исчезли, поскольку не вписывались в новый порядок слов «подлежащее (ном.) сказуемое дополнение (акк.)» .

Как видно по переводам, у некоторых безличных конструкций древнеанглийского языка в русском нет точных эквивалентов, из-за чего для передачи их смысла были использованы личные конструкции. Хотя список этот далеко не полный, есть все основания полагать, что сфера безличности всё же была даже в древнеанглийском значительно менее развита, чем в современном русском. Обусловлено это, однако, не особенностями национального характера германцев, а значительной степенью аналитизации древнеанглийского. Падежей в нём было не шесть, как в древнерусском, русском и протогерманском языках (Ringe, 2006, р. 233; Букатевич и др., 1974, с. 119;

Борковский, Кузнецов, 2006, с. 177; Bomhard, Kerns, 1994, р. 20), и не восемь, как в индоевропейском языке (номинатив, вокатив, аккузатив, датив, генитив, инструменталис, аблатив и локатив) («Атлас языков мира», 1998, с. 28; “The Cambridge History of the English Language”, 1992. Vol. 1, р. 47– 48; Brugmann, 1904, S. 417–445; Mallory, Adams, 2006, р. 56; HudsonWilliams, 1966, р. 46; Green, 1966, р. 10; Emerson, 1906, р. 160), а всего четыре (с остатками пятого); уже тогда, как видно по примерам из первой группы, применялось, хотя и не всегда, формальное подлежащее it (д.-англ. hit);

уже тогда зарождались артикли и прочие служебные слова, а двойственное число встречалось только в нескольких окостенелых формах (Jespersen, 1918, р. 24; Jespersen, 1894, р. 160; Emerson, 1906, р. 182; Moore, 1919, р. 49;

Mitchell, Robinson, 2003, р. 19, 106–107; Аракин, 2003, с. 73–74, 143)1. Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что даже древнеанглийский отстоит от индоевропейского праязыка значительно дальше, чем современный русский. Этим обстоятельством отчасти обусловлено и меньшее количество безличных конструкций. Подчеркнём, однако, что наиболее активная фаза аналитизации датируется 1050–1350 гг., причём именно степенью синтетизма / аналитизма среднеанглийский наиболее отличается от древнеанглийского (Janson, 2002, р. 157; Meiklejohn, 1891, р. 317–318), называемого также «периодом полных окончаний» (Krapp, 1909, р. 62) .

По методике типологических индексов Дж. Гринберга индекс синтетичности английского языка имеет значение 1,62–1,68, русского – 2,45–3,33 (для сравнения: древнецерковнославянского – 2,29, финского – 2,22, санскрита – 2,59, пали – 2,81–2,85, якутского – 2,17, суахили – 2,55, армянского – 2,15, турецкого – 2,86) (Зеленецкий, 2004, с. 25; Haarmann, 2004, S. 79;

Siemund, 2004, S. 193; Саркисян, 2002, с. 10; Pirkola, 2001). Методика состоит в том, что на отрезке текста, содержащем 100 слов, фиксируются и подсчитываются все случаи того или иного языкового явления; в данном случае – число морфем, которое затем делится на 100. Языки со значением между 2 и 3 считаются синтетическими, более 3 – полисинтетическими, менее 2 – аналитическими. Максимум синтетизма в европейских языках наблюдается в готском (2,31), вообще в языках мира – в эскимосском (3,72), минимум синтетизма – во вьетнамском (1,06). Подсчёты проводились далеко не по всем языкам. Аналитизация некоторых индоевропейских языков видна по следующим данным: в древнеперсидском индекс синтетичности составлял 2,41, в современном персидском – 1,52; в древнегреческом – 2,07, в современном греческом – 1,82; в древнеанглийском индекс синтетичности равнялся 2,12, в современном английском – максимум 1,68 (Haarmann, 2004, S. 72). Подсчёт системного индекса синтетизма глаголов (временных форм) показал, что для русского он составляет 0,8, для английского – 0,5, для ещё более аналитичного африкаанс – 0,2; по развитию глагольного аналитизма среди индоевропейских языков лидируют германские (Зеленецкий, 2004, с. 182). Индоевропейский праязык был синтетическим, в чём, согласно И. Баллес, на нынешнем этапе исследований уже никто не сомневается (Hinrichs, 2004 b, S. 19–20, 21; cp. Haarmann, 2004, S. 78; “The Oxford History of English”, 2006, р. 13) .

Подробнее об этом см. в главе «Безличные конструкции в языках мира: обзор» .

По шкале флективности А.В. Широковой русский относится ко второй группе (флективные языки с отдельными чертами аналитизма). В данную группу входит большинство славянских языков. Английский относится к четвёртой группе (флективно-аналитические с большим количеством аналитических черт) (Широкова, 2000, с. 81). Всего Широкова различает четыре степени аналитизма. Английский относится к группе наиболее аналитизированных языков. К наиболее флективным (первая группа) относятся только вымершие языки: древнеиндийский, древнеиранский, латынь, старославянский. Самым архаичным в плане сохранности падежной системы считается литовский язык (Comrie, 1983, р. 208; cp. Jespersen, 1894, р. 136), в нём используется семь падежей .

Заметим, что сокращение числа падежей (а вместе с тем и флексий) наблюдается во всех индоевропейских языках, но в славянских, балтийских, армянском и осетинском языках – в меньшей степени, чем, например, в романских и германских (Востриков, 1990, с. 43). Предположительная причина этой консервативности – языковые контакты с некоторыми неиндоевропейскими языками, также имеющими богатую систему флексий (согласно Г. Вагнеру, «каждый язык находится в типологическом родстве с соседним языком» (цит. по: Haarmann, 2004, S. 75)). В случае армянского и осетинского речь идёт о контактах с кавказскими языками, в случае славянских и балтийских языков – с финно-угорскими. Вполне вероятно и действие других факторов, о которых будет сказано далее. У. Хинрихс также указывает на возможное взаимовлияние финно-угорских языков (эстонского, финского, венгерского и других) и славянских (русского, словенского, чешского и других), благодаря которому обеим группам удалось сохранить высокую степень синтетизма, сопоставимую только с синтетизмом исландского вне этой зоны (Hinrichs, 2004 b, S. 19–20). Особенно «антианалитичным» оказался русский язык, по некоторым характеристикам даже удаляющийся от остальных индоевропейских языков в сторону большего синтетизма. Максимальную степень аналитизма Хинрихс отмечает у креольских языков, а также у некоторых африканских (Hinrichs, 2004 b, S. 21). Это важное замечание, если учитывать, как часто аналитическому строю приписывали выражение прогрессивности мышления, рациональности, активного отношения к жизни и т.п. Например, в языке йоруба бенуэ-конголезской семьи (Западная Африка) индекс синтетичности по Гринбергу составляет 1,09 (Pirkola, 2001) .

Х. Хаарман противопоставляет (в мировом масштабе) особо синтетические языки типа финского, русского и баскского особо аналитическим типа английского, французского и шведского (Haarmann, 2004, S. 76). Среди балтийских особо консервативным он называет литовский язык, среди германских – исландский; славянские языки являются, по его мнению, особо консервативными по сравнению с современным английским из-за влияния уральских языков (Haarmann, 2004, S. 79, 83) .

Рассмотрим разницу между аналитическими и синтетическими языками на конкретных примерах. Для выражения идентичного смыслового содержания в английском тексте требуется примерно на 10 % больше слов, чем в синтетическом армянском, так как в английских текстах служебные слова составляют одну треть всех слов, а в армянских – одну четверть (Саркисян, 2002, с. 5). Предлоги составляют 12 % слов в среднем английском тексте и 6,5 % – в армянском. Л. Вайсгербер в книге «О картине мира немецкого языка» приводит следующие данные: французские переводы немецких стихов обычно содержат на 11 % больше слов, чем оригинал. Объясняется это тем, что французский язык является значительно более аналитичным, а потому склонным к применению служебных слов вместо падежных окончаний. Вместо генитива и датива переводчики используют предлоги de и ; немецкие композиты заменяются словосочетаниями, также скреплёнными предлогами (Eisenbahn chemin de fer – «железная дорога») (Weisgerber, 1954, S. 251) .

Аналогичные трансформации можно наблюдать и при переводе с древнеанглийского на современный английский:

1) вместо падежных окончаний используются предлоги или союзы: metodes ege fear of the Lord – «страх перед Господом» (генитив сменился на предлог of), dges ond nihtes by day and night – «днём и ночью» (генитив сменился на предлог by), re ylcan nihte in the same night – «той же ночью»

(датив сменился на предлог in), lytle werode with a small band – «с небольшим отрядом» (инструментальный падеж сменился на предлог with), y ilcan geare in the same year – «в тот же год» (инструментальный падеж сменился на предлог in); sunnan beorhtra brighter than the sun – «ярче солнца» и Ic eom stne heardra I am harder than stone – «я твёрже камня» (в обоих случаях датив был компенсирован союзом than) (Mitchell, Robinson, 2003, р. 105–106;

cp. Kington Oliphant, 1878, р. 8; Crystal, 1995, р. 44; Kellner, 1892, р. 17);

2) древнеанглийские композиты распадаются в современном английском на составные части или перефразируются: hell-waran inhabitants of hell, storm-s stormy sea, r-d early day, eall-wealda ruler of all, hah-erfa high reeve (chief officer) (Mitchell, Robinson, 2003, р. 56; Bradley, 1919, р. 105–106); многие вышли из употребления под давлением французской лексики: fore-elders ancestors, fair-hood beauty, wanhope despair, earth-tilth agriculture, gold-hoard treasure, book-hoard library, star-craft astronomy, learning-knight disciple, leech-craft medicine (Eckersley, 1970, р. 428;

Bradley, 1919, р. 118–119) .

Это, однако, отнюдь не должно означать, что современному английскому чужды композиты (напротив, среди неологизмов они всегда представляли самую большую группу (Gramley, Ptzold, 1995, p. 23, 28)), но если раньше активно использовались слитные композиты типа godfish, то сейчас – аналитические типа dog and pony show .

С другой стороны, синтетические языки более склонны к применению аффиксации (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 109, 173–174, 190; Schneider, 2003, S. 76, 123; Гринберг, 1963). По данным Л.В. Саркисян, в среднестатистическом армянском тексте число используемых моделей морфемного строения в 1,5 раза больше, чем в английском (49 моделей в армянском, 32 модели в английском) (Саркисян, 2002, с. 8). После рассмотрения подробной статистики по различным частям речи автор приходит к выводу: «Таким образом, ограничение аффиксации, во всяком случае материально выраженной, в аналитическом английском является общей тенденцией и распространяется как на знаменательные, так и на служебные слова, что отчётливо выявляется в сравнении с армянским» (Саркисян, 2002, с. 10). Если класс немецких глагольных префиксов представлен всего 8 единицами, то «Грамматика русского литературного языка» (М., 1970) перечисляет 23 единицы; если в классе имён существительных русского языка насчитывается около 100 суффиксов, то в немецком их менее 50; у прилагательных это соотношение составляет 30 к 9 (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 181–182). В английском насчитывается около 50 более или менее употребительных приставок и несколько меньше употребительных суффиксов (Crystal, 1995, р. 128), то есть в английском для всех частей речи используется примерно столько же аффиксов, сколько в русском только для существительных (около 100). По данным К.К. Швачко, из 100 существительных на долю образованных присоединением к производящей основе суффикса и префикса в среднем приходится в английском языке 1–2, в русском и украинском языках – 4–5; шире в русском и украинском представлены как суффиксация, так и префиксация (Швачко и др., 1977, с. 32). Если в немецком языке диминутивные суффиксы ещё встречаются (хотя и нечасто по сравнению с русским), то в более аналитическом шведском (также один из германских языков) уменьшительные формы отсутствуют практически полностью (Weisgerber, 1954, S. 46). Однако тот факт, что в синтетическом древнеанглийском уменьшительно-ласкательные суффиксы почти не употреблялись (Bradley, 1919, р. 138), может служить свидетельством первоначальной несклонности некоторых германских языковых сообществ к определённым видам деривации, обусловленной, возможно, особенностями менталитета или альтернативными способами выражения тех же значений1. Несклонность к аффиксации в какой-то мере компенсируется активным словосложением. Так, частота употребления композитов в английской художественной литературе примерно в два раза выше, чем в русской и украинской (Швачко и др., 1977, с. 33). Несклонность к аффиксации проявляется также в распространённости грамматической омонимии. Например, в среднестатистическом армянском тексте омонимы потенциально возможны у 20,8 % слов, в английском тексте – у 34,4 % (Саркисян, 2002, с. 6). В английском омонимов больше, чем в немецком (Pirkola, 2001) .

Можно также предположить, что сохранность диминутивных и аугментативных суффиксов в русском языке является свидетельством активного строя индоевропейского праязыка (об активном строе см. ниже): в активных языках обычно отсутствуют прилагательные, из-за чего различные суффиксы оценки употребляются особенно интенсивно, ср. маленький дом – домик, большой дом – домина (Климов, 1977, с. 107). Именно в морфологии, как полагает Г.А. Климов, пережитки активного строя могут сохраняться дольше всего (Климов, 1977, с. 172). В русском, как и в украинском, суффиксы субъективной оценки (уменьшительные, увеличительные и пренебрежительные) представлены шире, чем в английском (Швачко и др., 1977, с. 27). Нам кажется, однако, что значительно более вероятным объяснением этого феномена является склонность славян к эмоциональности и открытости в противовес английскому understatement .

О большей степени аналитизма английского языка свидетельствуют также следующие цифры. По степени возрастания частотности употребления связочных слов в речи среди русского, украинского и английского языков лидирует английский: в русском они составляют 26,4 % всех слов в художественных текстах, в украинском – 24,9 %, в английском – 36,5 % (Швачко и др., 1977, с. 45). Более активное применение модальных вспомогательных глаголов в языках аналитического строя проиллюстрировано в приложении 3. Полнозначные слова, напротив, встречаются в английском реже: в русском они составляют 54,4 % всех слов в среднестатистическом тексте художественной литературы, в украинском – 55,8 %, в английском – 44,1 %. Соотношение флективных слов и предлогов в русской и украинской художественной литературе выражается соответственно как 26 : 6 и 16 : 5; в английской – 3 : 6 (Швачко и др., 1977, с. 126). Это значит, что в английском языке часто употребляются предлоги, в то время как славянские языки в тех же случаях прибегают к окончаниям. Прямой порядок слов наблюдается в русской художественной литературе примерно в 59 % предложений, в украинской – в 53 %, в английской – в 80 %. Соотношение предложений с прямым и обратным порядком слов составляет в русской художественной литературе 1,5 : 1, в украинской – 1,1 : 1, в английской – 4 : 1, то есть на четыре предложения с прямым порядком слов приходится одно с обратным (Швачко и др., 1977, с. 126–127; cp. “Languages and their Status”, 1987, р. 99). Для русского и украинского более характерны личные предложения типа Впервые вижу такую грозу, где опущенное подлежащее может быть восстановлено по окончанию глагола (Швачко и др., 1977, с. 138; Зеленецкий, 2004, с. 216–127; Мразек, 1990, с. 26). Так, если в английском языке предложения без подлежащих встречаются лишь в единичных случаях, то в русской разговорной речи на два предложения с подлежащим приходится одно бесподлежащное, даже если не учитывать безличные конструкции (подсчёт проведен В. Хонселааром по пьесе Исидора Штока «Это я – ваш секретарь!», 1979 г., в которой, по мнению автора, хорошо представлена современная разговорная русская речь; всего было проверено 1669 финитных форм глагола (Honselaar, 1984, р. 165, 168)). Если в немецком используются три вспомогательных глагола (sein, werden, haben), то в русском – только один (быть), что А.Л. Зеленецкий и П.Ф. Монахов связывают с бльшим аналитизмом немецкого языка (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 208). “Concise Oxford Companion to the English Language” перечисляет 16 вспомогательных глаголов в английском: to be, have, do, can, could, may, might, shall, should, will, would, must, dare, need, ought to, used to; четыре последних называются полумодальными (McArthur, 1998, р. 57). Крупнейший немецкий словарь “Muret-Sanders e-Growrterbuch Englisch” перечисляет 12 английских и 4 немецких вспомогательных глагола. М. Дейчбейн полагает, что английский глагол to want (хотеть) в контекстах типа следующих также используется в качестве модального: It wants to be done with patience (Этим надо заниматься терпеливо); The collars want washing (Воротнички надо постирать); What he wants is a good beating (Что ему надо, так это чтобы ему задали хорошей трёпки) (Deutschbein, 1953, S. 100) .

Степень синтетизма напрямую связана и со средней длиной слова (изза более активного применения аффиксации и окончаний в синтетических языках): в русском она составляет 2,3 слога, в более аналитичном немецком – 1,6 слога, в ещё более аналитичном французском – 1,5 слога, в английском – 1,4 слога (Зеленецкий, 2004, с. 65) (по подсчётам Л.В. Саркисян, средняя длина английского слова составляет 1,34 слога (Саркисян, 2002, с. 15)). Ещё более «лаконичен» изолирующий китайский, где флексий нет вообще, то есть падеж, род и число практически не маркируются (Yinghong, 1993, S. 36, 38; Jespersen, 1894, р. 80), композиты почти не встречаются (Champneys, 1893, р. 58–59)1, a каждое слово состоит из одного слога и двух или трёх первичных фонем (Блумфилд, 2002, с. 192;

Jespersen, 1894, р. 80). Если Евангелие на греческом содержит 39 000 слогов, Евангелие на английском – 29 000, то Евангелие на китайском – всего 17 000 (Jungraithmayr, 2004, S. 483). Изолирующие языки, к которым относится китайский, часто рассматриваются в качестве наиболее полного выражения аналитического строя. Дж. Миклджон отмечал, что существует целый пласт английской детской литературы, где все слова состоят из одного слога (для облегчения понимания), и что писать такие книги на английском несоизмеримо легче, чем на других индоевропейских языках (Meiklejohn, 1891, р. 322; cp. Bradley, 1919, р. 50–51, 77; Широкова, 2000, с. 137). По данным Л.В. Саркисян, простые слова в английском тексте составляют почти 4/5 от всех слов текста, в армянском же к простым словам принадлежит только половина всех слов (Саркисян, 2002, с. 7–8). Для существительных эти показатели составляют 75 % в английском и 30 % в армянском, для глаголов – 80 % и 6 %. В армянском слово может содержать до 7 морфем (у частотных слов – не более четырёх), в английском – до 5 морфем (у частотных – не более двух). Диапазон длины слова в синтетическом армянском больше, чем в аналитическом английском: до 7 слогов в армянском, до 5 – в английском (Саркисян, 2002, с. 13). В русском языке односложных слов сравнительно мало, хотя и в славянских языках наблюдалось отмирание флексий: сначала при отпадении конечных согласных благодаря действию закона открытого слога, затем – благодаря осуществившемуся в конце общеславянского периода падению редуцированных кратких гласных – еров (Иванов, 2004, с. 40). Для сравнения: на каждые 100 словоформ в английском языке в среднем приходится 56 односложЕсть и другие сведения: «...большя часть словарного запаса современного китайского состоит из композитов» (Yinghong, 1993, S. 39); в данном случае речь идёт о более широком толковании термина «композит», включающем редупликацию, слитие глагола с объектом, слитие субъекта с предикатом и т.д .

ных, в то время как в русском и украинском языках их число равно 10 (Швачко и др., 1977, с. 13–14). В «Энциклопедии языка и лингвистики»

отмечается, что слова во флективных языках длиннее слов в изолирующих языках и короче слов в агглютинативных языках; средняя длина слов во флективных языках – 2–3 слога (“Encyclopedia of Language and Linguistics”, 2006, р. 6952). Одна из универсалий «Архива универсалий» университета Констанц гласит: “Words tend to be longer if constituent order is free than if it is rigid” (“The Universals Archive”, 2007), что мы и наблюдаем в случае жёсткого порядка слов в английском и относительно свободного в русском .

О связи имперсонала с количеством падежей скажем особо. С. Гримм пишет в статье “Subject-marking in Hindi/Urdu: A study in case and agency”, что исследования безличных конструкций в различных языках мира позволяют увидеть следующую универсальную тенденцию: если в том или ином языке развита падежная система, то высока вероятность оформления субъекта с низкой агентивностью или субъекта, подвергающегося какому-то воздействию, альтернативным падежом, не являющимся стандартным падежом подлежащего (Grimm, 2006, р. 27). В частности, у склонных к нестандартному оформлению субъектов может отсутствовать какое-то из следующих качеств или их комбинация: волитивность, осознанность совершаемого действия, воздействие на что-то при сохранении своих качеств, движение. Носители любого языка ставят под сомнение агентивность субъекта, если он не отдаёт себе отчёта в своих действиях (или находится в каком-то состоянии вопреки своей воле), не действует намеренно, по своему желанию, заметно для окружающих, с явным результатом для какого-то объекта и без видимого обратного воздействия на себя самого (Grimm, 2006, р. 29). Если субъект оформлен дативом, это может свидетельствовать об относительно пассивном характере субъекта, об осознанности воздействия на него и изменении каких-то его качеств. Например, в хинди и урду дативом оформляются субъекты при глаголах восприятия, мыслительной активности, долженствования, принуждения, потребности, необходимости и т.п., то есть при явном воздействии на человека извне каких-то обстоятельств, сил или других людей. Зачастую можно выбрать один из двух вариантов одной и той же конструкции, где номинативный обозначает в зависимости от контекста наличие или отсутствие волитивности, а дативный – только отсутствие волитивности: хинди Tusaar khu huaa (Тушар стал счастливым) (ном.) – Tusaarko khuii huii (Тушар стал счастливым), дословно (Тушару случилось счастье) (дат.) (Grimm, 2006, р. 34) .

Важно отметить, что номинатив вовсе не маркирует агентивность, а только подразумевает её в определённом контексте; Гримм пишет по этому поводу: «В отличие от других падежей, номинатив может маркировать любую степень агентивности, то есть он не является маркером агентивности»

(Grimm, 2006, р. 35). Это замечание позволит нам далее разобраться, почему номинативные языки1 типа английского вовсе не так агентивны, как утверждают многие современные этнолингвисты, исходя исключительно из оформления субъектов номинативом. Решающую роль играет не падеж субъекта, а контекст, и этот контекст может указывать на неволитивность действия или состояния субъекта вопреки оформлению именительным или общим падежом. Тот факт, что номинативные языки не могут маркировать эту разницу в значениях грамматически, свидетельствует об ограниченности языковых средств, о давлении языковой системы на носителей соответствующего языка, но никак не об их большей агентивности. Примечательно, что в языках, где смешались эргативные 2 и номинативные структуры, для выражения большей степени волитивности / агентивности зачастую применяется эргативный падеж .

М. Ониши сообщает о следующих универсальных закономерностях употребления безличных конструкций. В языках, где падежная система позволяет разграничивать стандартное и нестандартное оформление субъекта, нестандартное оформление часто встречается в случае так называемой низкой транзитивности, то есть когда, например, субъект неодушевлён или неясен, неопределён, а также в имперфекте, при стативном значении, в сослагательном наклонении (Onishi, 2001 a, р. 5; cp. Haspelmath, 2001, р. 56) .

Под стативным значением автор подразумевает описание состояний в противовес описанию действий. Чтобы пережить какое-то состояние, субъекту не требуется столько же воли и воздействия на внешний мир, сколько для производства какого-то действия; более того, субъект состояния часто моНоминативный строй предложения характеризуется одинаковостью оформления подлежащего независимо от значения и формы глагола. Глагол либо не согласуется с другими членами предложения вообще, либо согласуется только с подлежащим, которое при наличии в данном языке изменения по падежам ставится в именительном падеже. Английский является наиболее номинативным из всех европейских языков и одним из наиболее номинативных среди всех индоевропейских (Зеленецкий, 2004, с. 117; Emerson, 1906, р. 161; Kington Oliphant, 1878, р. 5; Bradley, 1919, р. 17; Гухман, 1973, с. 358). К номинативным языкам принадлежат и флективные афразийские языки, и агглютинативные уральские, и изолирующий китайский (Климов, 1983, с. 135) .

Ср. определение эргативного строя: «Термин "эргативность" относится к феномену, характеризующемуся тем, что субъект непереходного глагола оформляется так же, как объект переходного, в то время как субъект переходного оформляется иным образом. В языках, подобных английскому, такого не наблюдается: в них субъект переходного и непереходного глагола оформляется одинаково» (“Encyclopedia of Language and Linguistics”, 2006, р. 3138); «Возможно, наиболее широко использующаяся классификация языков – это разделение на языки номинативно-аккузативные (далее называемые аккузативными) и эргативные. Разница между ними заключается в том, что в аккузативных языках субъект в транзитивных и нетранзитивных конструкциях оформляется одинаково, а в эргативных то же относится к субъектам в интранзитивных и прямым объектам в транзитивных конструкциях» (Toyota, 2004, р. 1); «На глубинносинтаксическом уровне в качестве эргативной типологии предложения следует рассматривать такую типологию, в рамках которой субъект переходного действия трактуется иначе, чем субъект непереходного, а объект первого – так же, как субъект второго (естественно, что используемые при этом понятия глубинных субъекта и объекта предполагаются заданными извне и совершенно безотносительными к тому, в каких членах предложения они находят своё отражение)» (Климов, 1973 a, с. 48) .

жет быть вообще неодушевлённым (Камень лежал), что в случае производителя переходного действия, скорее, исключение (предложения типа Камень разбил стакан обычно подразумевают, что действие всё-таки было совершено кем-то одушевлённым посредством какого-то неодушевлённого орудия). В стативных конструкциях вместо глаголов часто используются прилагательные и наречия .

Далее М. Ониши упоминает в качестве особенно подверженных альтернативному оформлению субъекта группы глаголов с модальными значениями («нуждаться», «долженствовать», «мочь», «казаться», «хотеть»), глаголы с явным воздействием на субъект, имеющим для него физические последствия («иметь головную боль», «мёрзнуть», «чувствовать голод», «заболеть», «потеть», «трястись»), глаголы со слабой агентивностью субъекта и малозаметным или нулевым воздействием на объект («видеть», «слышать», «знать», «помнить», «думать», «нравиться», «ненавидеть», «сочувствовать», «скучать», «быть похожим»), глаголы психических состояний, чувств и эмоций («злиться», «грустить», «стыдиться», «удивляться»), глаголы, имеющие отношение к судьбе и случаю, глаголы обладания, нехватки, существования (Onishi, 2001 a, р. 25, 28). Если в определённом языке есть безличные конструкции с семантикой судьбы и случая, то в нём будут и безличные конструкции психических состояний, чувств, эмоций, конструкции восприятия и ментальной активности («видеть», «слышать», «знать», «вспоминать»), конструкции симпатии («нравиться», «ненавидеть», «сочувствовать», «скучать по...»), конструкции желания («хотеть»), необходимости («нуждаться», «долженствовать», «быть необходимым») и конструкции обладания, существования, недостатка («недоставать», «иметься») (Onishi, 2001 a, р. 42). Если в определённом языке субъект при глаголах желания может маркироваться нестандартно, то в этом же языке наверняка будут распространены безличные конструкции внутреннего состояния, чувств и эмоций; высока также вероятность распространённости безличных конструкций физического состояния и восприятия (Onishi, 2001 a, р. 43). Чаще всего альтернативным способом субъект маркируется в том случае, если действие совершается без его желания, независимо от его сознания и воли, если субъект не контролирует какое-то действие или состояние (Onishi, 2001 a, р. 36). Если субъект оформляется нестандартно, глагол обычно не согласуется с ним, а ставится в наиболее нейтральную форму типа русской 3 л. ед. ч. (Onishi, 2001 a, р. 6–7; cp. Bauer, 2000, р. 95) .

Следует подчеркнуть, что М. Ониши имеет в виду тенденции не только индоевропейских языков, но и всех языков мира. Даже в изолирующих языках, где флексий обычно нет, возможность каким-либо образом выражать датив подразумевает и наличие безличных конструкций в тех же значениях, что указаны выше, ср. яп. Kare ni wa sake ga nome nai (Он не может пить японское вино, дословно: Ему не можется...); «падежи» здесь маркируются частицами после существительных, если в данном случае вообще правомерно говорить о падежах .

М. Хаспельмат во многом повторяет сказанное М. Ониши. Здесь мы отметим его объяснение нестандартной маркировки субъекта-экспериенцера в языках мира. Хаспельмат полагает, что стандартная маркировка независимо от языка относится, в первую очередь, к агенсу, точнее – к активному субъекту при переходном глаголе действия (Haspelmath, 2001, р. 59). Именно такой субъект является прототипическим, и все отклонения от него обычно каким-то образом маркируются. Делается это обычно либо дативными субъектами типа фр. Ce livre lui plait (Ему нравится эта книга), греч. (современный) Tu arsi aft to vivli (Ему нравится эта книга) (экспериенцер стоит в дативе, второе существительное – в номинативе, причём именно от него зависит форма глагола), либо экспериенцер оформляется обычным дополнением в аккузативе, а второе существительное – подлежащим-псевдоагенсом, ср. нем. Dieses Problem beunruhigt mich (Меня волнует эта проблема); либо экспериенцер оформляется так, будто он агенс, ср. англ. He hates this book (Он ненавидит эту книгу); «он» стоит в номинативе, то есть в стандартном падеже агенса, хотя подлежащее не несёт этой семантической роли. Первый экспериенцер называется дативным, второй – пациентивным, третий – агентивным (Haspelmath, 2001, р. 60) .

Европейские языки предпочитают прибегать к агентивному варианту;

кельтские, кавказские и финно-угорские – к дативному, что объясняется полифункциональностью номинатива в европейских языках и наличием развитой падежной системы в остальных (Haspelmath, 2001, р. 61). Под полифункциональностью номинатива подразумевается, что он играет роль не только агенса, но и экспериенцера (I like her – Мне она нравится), и обладателя (I have it – Я имею это), и получателя (I got it – Я получил это), и местонахождения (The hotel houses 400 guests – Отель может разместить 400 гостей) (Haspelmath, 2001, р. 55). Хаспельмат приводит также любопытную статистику, демонстрирующую распределение агентивных и прочих экспериенцеров в 40 европейских языках (впрочем, «европейскость»

некоторых языков можно поставить под сомнение)1. Проверялись глаголы со значениями «видеть», «забывать», «помнить», «мёрзнуть», «быть голодным», «хотеть пить», «иметь головную боль», «радоваться», «сожалеть» и «нравиться». Дативные экспериенцеры от пациентивных не отделялись. Все языки были распределены по шкале, где «0» обозначает, что все проверенные субъекты в макророли экспериенцера оформлены агентивно, «5» – что все экспериенцеры оформлены дативом или аккузативом (типа рус. Мне хочется, Меня тошнит). Вот результаты: английский (0,0) В данном случае он опирается на следующие статьи: Bossong, G. Le marquage diffrentiel de

l’objet dans les langues d’Europe; Feuillet, J. Actance et valence dans les langues de l’Europe. Berlin:

Mouton de Gruyter; Bossong, G. Le marquage de l’exprient dans les langues d’Europe (1998, там же) .

французский (0,12) = шведский (0,12) = норвежский (0,12) португальский (0,14) венгерский (0,22) бретонский (0,24) = баскский (0,24) греческий (0,27) испанский (0,43) турецкий (0,46) итальянский (0,48) = болгарский (0,48) голландский (0,64) мальтийский (0,69) немецкий (0,74) сербохорватский (0,75) чешский (0,76) марийский (0,79) лапландский (саами) (0,81) литовский (0,83) = эстонский (0,83) финский (0,87) польский (0,88) валлийский (0,92) албанский (1,02) удмуртский (1,09) мордовский (1,16) (подразумевается, очевидно, эрзянский или мокшанский) латвийский (1,64) русский (2,11) ирландский (2,21) румынский (2,25) исландский (2,29) грузинский (3,08) лезгинский (5,0) (Haspelmath, 2001, р. 62) .

Примечательно, что, согласно этим подсчётам, сфера употребления имперсонала в русском не столь велика и уникальна, как это принято считать в среде этнолингвистов. В частности, исландский язык более склонен к безличным конструкциям, чем русский, что будет подтверждено нами ниже на примере других статистических данных. По склонности к оформлению субъекта дативно / пациентивно проверенные глаголы (или же значения) распределились следующим образом: нравиться (в 79 % всех случаев оформляется дативно или аккузативно в тех же языках) иметь головную боль (70 %) сожалеть (55 %) радоваться (48 %) мёрзнуть (46 %), хотеть пить (38 %) быть голодным (35 %) помнить (17 %) забывать (13 %) видеть (7 %) (Haspelmath, 2001, р. 63). Таким образом, отклонением от нормы является не русский, где субъект при глаголе нравиться оформлен дативом, а английский, где он оформлен номинативом (I like)1. Примеры (псевдо)агентивных экспериенцеров: а) Мне холодно / Я мёрзну: швед. Jag fryser (1 л. ед. ч.); греч. (современный) Krino (1 л. ед. ч.); венг. Fzom (1 л. ед. ч.); б) Мне нравится X: порт. Gosto de X;

норв. Jeg liker X; фр. J’aime X .

Говоря о многочисленности безличных конструкций в русском языке, следует упомянуть и об его уникальности в плане приверженности синтетическому строю, так как именно развитость падежной системы делает возможной альтернативную маркировку субъекта. Хорошо известно, что многие синтетические языки индоевропейского происхождения за последние пять-шесть тысяч лет либо превратились в аналитические, либо вымерли. Например, в «Основах науки о языке» А.Ю. Мусорина (Мусорин,

2004) приводится всего три вымерших аналитических языка (бактрийский из иранской группы, далматинский из романской группы, корнский из кельтской группы, сейчас искусственно оживляемый) и 19 синтетических Эту особенность английский делит с пиджинами и креольскими языками, которые из-за своей аналитической структуры неизменно пользуются личными конструкциями: т.-п. Ol kaunsila i no laikim tru nupela medel bilong ol kaunsil (Советникам совсем не нравится их новая медаль) (Mhlhusler, 1985, р. 143) .

(см. приложение 1 b). Поскольку многие индоевропейские языки синтетического строя уже вымерли и ещё целый ряд вымирает, а движение от аналитических языков в сторону синтетических в индоевропейской семье не наблюдается вообще (cp. Жирмунский, 1940, с. 29; Hinrichs, 2004 b, S. 17–18;

Haarmann, 2004, S. 82; van Nahl, 2003, S. 3; Мельников, 2000; Emerson, 1906, р. 160, 164; Широкова, 2000, с. 81; Рядченко, 1970), можно предположить, что ярко выраженная синтетичность русского языка в сочетании с его распространённостью является для данной группы языков феноменом единичным и уникальным .

С конца ХХ в. в России наблюдается ренессанс этнолингвистических теорий, связывающих с синтетическим строем или его отдельными особенностями различные негативные характеристики русского менталитета: пассивность, безвольность, тоталитарность, неуважение к личности и т.д. Ниже мы ещё неоднократно будем останавливаться на подобных утверждениях, чтобы показать их необоснованность. Здесь ограничимся одним: русская пассивность каким-то образом связана с синтетическим строем языка1. Несостоятельность этого мнения видна уже по географическому распределению данного строя (см. список в приложении 1 a). Непонятно, например, почему пассивное отношение к жизни не приписывается, скажем, исландцам, чей язык также слабо подвержен аналитизации и потому по многим грамматическим характеристикам, включая развитость имперсонала, похож на русский. Кроме того, если признать высокий уровень аналитизма мерилом активного отношения к жизни, то мы будем вынуждены отнести к самым активным (агентивным) народам Земли некоторые африканские и папуасские племена, a среди носителей индоевропейских языков – жителей Южно-Aфриканской Республики, которые говорят на африкаанс (самом аналитизированном индоевропейском языке) .

Добавим, что некоторые неиндоевропейские языки развиваются в настоящее время от аналитического строя к синтетическому, то есть аналитизация не является универсальным процессом, свойственным всем языкам .

В.В. Иванов отмечает, например, что древнекитайский представлял собой язык синтетический, современный китайский является аналитическим, но постепенно начинает возвращаться к синтетическому строю (Иванов, 1976;

cp. Иванов, 2004, с. 71; Тромбетти, 1950, с. 164; Jespersen, 1894, р. 83). Он же утверждал, что нет никаких оснований предполагать всегда одно направление движения – от синтеза к анализу; автор аргументирует это тем, что современная лингвистика не в состоянии заглянуть достаточно глубоко в языковую историю (Иванов, 2004, с. 72) .

Дальнейшее развитие синтетичности наблюдается в финно-угорских языках (Veenker, 1967, S. 202; Comrie, 2004, р. 422). Например, уже в исторический период увеличилось число падежей в финском и венгерском. Х. Хаарман пиCp. «Специфика национальной лингвоцветовой картины мира определена особенностями национального менталитета, где русская пассивность способствовала сохранению синтетического строя языка и первичной светоразличительной функции» (Мишенькина, 2006, с. 20) .

шет, что уральские языки, к которым принадлежат и финно-угорские, движутся не к изолирующему типу, как индоевропейские, а от изолирующего к агглютинативному (Haarmann, 2004, S. 78). Б. Комри говорит о росте синтетизма в баскском (Comrie, 2004, р. 429). В литовском уже после отделения от индоевропейского развились иллатив, аллатив и адессив, причём и в этом случае предполагается влияние финно-угорского субстрата (Comrie, 2004, р. 421). Во французском языке современная синтетическая форма будущего времени образовалась из слияния аналитических форм народной латыни и основы семантического глагола (habre («иметь») + инфинитив), то есть иногда движение в сторону синтетизма можно наблюдать и в современных аналитических языках индоевропейского происхождения (Bailey, Maroldt, 1977, р. 40). В индийских языках за хронологический промежуток немногим более двух тысячелетий осуществился циклический процесс перехода от синтетического строя к аналитическому и обратно (Климов, 1983, с. 167). Г.А. Климов постулирует цикличность превращения различных языковых типов из одного в другой (в том числе флексии и анализа), поэтому, как он полагает, нет никаких оснований говорить о прогрессе французского или английского, якобы проявляющемся в большей степени аналитизации (Климов, 1983, с. 139–140). В подтверждение своих слов Г.А. Климов приводит следующую цитату из Э. Бенвениста: все типы языков «приобрели равное право представлять человеческий язык. Ничто в прошлой истории, никакая современная форма языка не могут считаться "первоначальными". Изучение наиболее древних засвидетельствованных языков показывает, что они в такой же мере совершенны и не менее сложны, чем языки современные; анализ так называемых примитивных языков обнаруживает у них организацию в высшей степени дифференцированную и упорядоченную» (Климов, 1983, с. 150) .

Ч.-Дж. Бейли и К. Маролдт при рассмотрении аналитизации английского также говорят о цикличности превращения синтетических языков в аналитические и наоборот. В первом случае речь идёт о результате чрезмерного усложнения системы, ведущего к её распаду, или смешении языков, во втором – о превращении вспомогательных частей речи в аффиксы в результате слияния (Bailey, Maroldt, 1977, р. 40–41). О цикличности синтетического и аналитического строя говорит также И. Баллес (Balles, 2004, S. 35). Теория хаоса, описываемая Х. Хаарманом, ставит под сомнение определённую направленность языкового развития, акцентируя воздействие на каждый язык случайных и непредсказуемых факторов (Haarmann, 2004, S. 77) .

Таким образом, нет никаких оснований привязывать какие-то черты менталитета или уровень эволюционного / цивилизационного развития к определённому грамматическому строю или степени его сохранности по сравнению с родственными языками .

1.2. Причины эволюции языкового строя

Зачастую можно столкнуться с суждениями о том, что первичными в индоевропейском языке были всё-таки аналитические формы, превратившиеся с течением времени в синтетические, а теперь вновь возвращающиеся к первоначальному состоянию 1. А. Мейе писал, например, что глубокое проникновение в историю позволяет «угадать за индоевропейским флективным типом, типом столь своеобразным, предшествующее состояние языка типа более обычного, где слова были неизменяемыми или малоизменяемыми» (цит. по: Климов, 1977, с. 296; cp. Jespersen, 1894, р. 61; Бабаев, 2007). В «Энциклопедии Ираника» сообщается, что индоевропейский язык поначалу, очевидно, не имел или почти не имел падежных окончаний и состоял преимущественно из слов-корней (“Encyclopdia Iranica”, 2007) .

А. Тромбетти, как и многие другие, полагал, что первобытный язык был, скорее, похож на современный китайский, то есть состоял из слов-корней и обладал изолирующим строем (Тромбетти, 1950, с. 164; cp. Климов, 1983, с. 158; Lehmann, 2002, р. 3, 137–138, 142; Jespersen, 1894, р. 82). Выдвигались предположения, что аффиксы возникли из вспомогательных частей речи, то есть из более древних аналитических конструкций: например, все формы локативов, аблативов и инструментальных падежей – из конструкций с послелогом (Серебренников, 1970, с. 302–303; Specht, 1944, S. 353;

Тромбетти, 1950, с. 164; Иванов, 2004, с. 72; Balles, 2004, S. 33, 35), что падежей первоначально было только два – прямой и косвенный (Specht, 1944, S. 353), что окончание активного или эргативного падежа -s в индоевропейском развилось из указательного местоимения *so / sa (под активным или эргативным падежом здесь подразумевается падеж, обозначавший производителя действия; именно из него со временем развился номинатив) (Уленбек, 1950 a, с. 101; Финк, 1950, с. 140; Иванов, 2004, с. 31; Бабаев, Cp. «"Язык движется в сторону ранее усвоенного, отбрасывая приобретенное позднее и более сложное" [Т.М. Николаева]. По метакоду-1 понятно, почему язык движется в сторону ранее усвоенного, так как доминанта сейчас приближается и находится на семантике позиций, что было уже в языке, вернее, в протоязыке. "Языки движутся в аналитическом направлении; существенную роль при этом играет синтаксическая семантика, во многом подменяющая семантикой позиции флективные способы" [Т.М. Николаева]. Действительно, языки движутся в обозримом будущем в сторону аналитических форм, так как "новая морфология обычно упрощает предыдущую парадигму; при этом редукция флексий ведет к упрощению и доминантное положение закрепляется за семантикой позиции, за аналитическими формами и конструкциями, объединенными когерентностью"» (Галушко, 2000). Н.Я. Марр: «Первоначально принадлежность слов к тому или иному роду или классу вовсе не обозначалась каким-либо придатком, суффиксом или префиксом (то есть синтетическими средствами), ибо слово-понятие само по себе определялось социально по обозначаемому предмету, какого оно класса» (цит. по: Кацнельсон, 1936, с. 87). «Эти аргументы [существование языков, где флексии произошли от отдельных слов; признаки той же характеристики в индоевропейском – Е.З.] делают более чем вероятным предположение, что в индоевропейском языке до возникновения флексий, до сих пор сохранившихся в его потомках в большей или меньшей мере, существовали только "корни"» (Champneys, 1893, р. 59; cp. Jespersen, 1894, р. 65) .

2007; Десницкая, 1947, с. 493, 496; Jespersen, 1894, р. 62; Lehmann, 2002, р. 168; Kortlandt, 1983, р. 307), что окончание датива / локатива -i/y развилось из частицы *i «здесь» (Lehmann, 2002, р. 168; Gamkrelidze, 1994, р .

25); а многие прилагательные возникли из существительных, входивших в состав аналитических композитов (Gamkrelidze, Ivanov, 1995, р. 242–243;

cp. Мещанинов, 1967, с. 5; Савченко, 1967, с. 85). Если исходить из типологии Г.А. Климова, можно предположить, что далёкий предок индоевропейского был языком так называемого классного строя (такие языки обычно характеризуются нефлективной морфологией), затем – активного (близкого изолирующему) или эргативного (более флективного, чем активный), и только затем в нём развилась та богатая система флексий, которая характерна для латыни и древнегреческого (ср. Панфилов, 2002) .

О том, чт именно обусловило переход от аналитических конструкций к синтетическим, а затем обратно, можно только догадываться. Возникновение синтетического строя в индоевропейском языке было обусловлено, скорее всего, порядком слов SOV, при котором различные части речи, стоявшие после существительного (частицы, послелоги, абстрактные существительные), постепенно сливались с ним и становились его окончаниями (Bomhard, Kerns, 1994, р. 162). Так же возникли и окончания глаголов .

Вторичную аналитизацию Б.А. Серебренников объясняет следующим образом: «Древние индоевропейские падежи и глагольные формы, обремененные большим количеством значений, находились в известном противоречии с некоторыми законами человеческой психики, с некоторыми особенностями физиологической организации человека. Значение, выраженное особой формой, легче воспринимается, чем конгломерат значений, выражаемый одной формой. Совершенно естественно, что рано или поздно должен был произойти взрыв этой технически недостаточно совершенной системы, и он произошел. Аналитический строй технически более совершенен. Однако отсюда совершенно неправомерно делать вывод, что аналитический строй отражает более высокоразвитое абстрактное мышление, как это делали О. Есперсен, В.М. Жирмунский и другие» (Серебренников, 1970, с. 304) .

В.М. Жирмунский видел возможную причину аналитизации в потере значимости у классовых показателей индоевропейских языков, приведшей к редукции неударных окончаний и унификации различий (Жирмунский, 1940, с. 60) .

Полностью открытым остаётся вопрос о причине перехода деноминативного строя к номинативному. Г.П. Мельников считал причиной перехода от инкорпорации к эргативным и затем к номинативным структурам разрастание языкового коллектива и смену бродяжнической собирательской жизни на оседлую земледельческую. Если в первых двух типах языковой организации называть субъект было излишне, поскольку он и так был известен, являлся данностью (из-за малочисленности членов коллектива), то при расширении границ и превращении носителей языка в «мегаколлектив» говорящий уже не мог надеяться на то, что слушателю известно, как назревало соответствующее событие, кто в нём явился «субъектом», «объектом» или каким-либо иным соучастником. Говорящий должен был строить своё высказывание, исходя из того, что собеседнику может быть вообще ещё ничего не известно о сообщаемом событии, и поэтому типичное высказывание должно было содержать в себе сведения и о субъекте, и об объекте, и о том действии, которое субъект направляет на объект, и об иных соучастниках события, и об обстоятельствах его протекания (Мельников, 2000; cp. Бубрих, 1946, с. 211–212). Теория Мельникова не объясняет тот факт, что возникновение эргативной конструкции из номинативной отнюдь не сопряжено с переходом от земледельческого образа жизни к собирательскому или с резким сокращением населения. А.Ф. Лосев видел причины возникновения номинативного строя (как и всех предыдущих от инкорпорирующего до эргативного) в соответствующей социально-экономической обстановке. По его мнению, при переходе от синтетического эргативного строя к аналитическому номинативному решающую роль мог сыграть переход от матриархата к патриархату: «Можно и точнее сказать о социально-историческом происхождении номинативного строя. Мы утверждали, что эргативный строй стал возможен только в эпоху производящего хозяйства и не был возможен раньше, когда жизнь еще продолжала довольствоваться присвоением готового продукта. Язык и мышление номинативного строя, очевидно, отражают дальнейший прогресс производящего хозяйства. И если в них речь заходит о самостоятельности человеческого индивидуума, то, очевидно, в пределах общиннородовой формации мы должны здесь искать ту эпоху, когда отдельный индивидуум при всех своих внутренних и внешних связях с общинным коллективом уже начинал играть заметную экономическую роль .

А это, очевидно, и появилось в истории вместе с появлением патриархата, когда жизнь потребовала отделить общественные, и в частности организационные, функции от функций биологических, каковое совмещение и находило для себя место в матриархате. Власть отца и отцовский род получили теперь перевес, что не замедлило сказаться и в мифологии, в которой теперь наступил так называемый героический век вместо прежнего, колоссального по своей длительности периода фетишизма и демонологии» (Лосев, 1982) .

Нет никаких свидетельств, что народы, говорящие на языках с развивающимся деноминативным строем, переходят к матриархату, потому и теория Лосева представляется нам сомнительной. Г.А. Климов видел в движении от деноминативного строя к номинативному развитие абстрактного мышления, необходимого для оформления субъекта одним и тем же падежом (Климов, 1977, с. 256–257). Примечательно, что другие учёные видят движение к абстракции в противоположном процессе – развитии имперсонала, столь характерного для активного и эргативного строя: «Появление безличных конструкций – это результат развития абстрактного мышления, поскольку в них налицо отвлечение от конкретного деятеля, вызывающего или производящего определённое действие» (Валгина, 2000). Для имперсонала характерно оформление субъекта не одним и тем же падежом, как в номинативном строе, а различными падежами в зависимости от семантической макророли (датив – экспериенцер, аккузатив – пациенс). Впрочем, статус конструкций с дативными и аккузативными субъектами в деноминативных языках как безличных вызывает сомнения, о чём мы скажем ниже. Возможно, они только кажутся безличными носителям индоевропейских языков, привыкшим к тому, что подлежащее может стоять только в именительном падеже .

Знаменитый немецкий культуролог О. Шпенглер (1880–1936) видел причину различия языков в расовых особенностях народов (заметим, что писал он это ещё до прихода к власти фашистов) и в степени развитости мышления, причём аналитический строй рассматривается им в качестве наиболее позднего и совершенного .

«Мне кажется, постигнуть суть предложения из его содержания абсолютно невозможно. Просто мы называем относительно наибольшие механические единства в использовании языка предложениями, а относительно наименьшие – словами. Далее этого значимость грамматических законов не простирается. Однако продолжающая свое поступательное движение речь уже более не является механизмом и прислушивается не к законам, но к такту. Так что расовая черта содержится уже в том, как укладывается в предложения то, что необходимо сообщить. У Тацита и Наполеона предложения не такие, как у Цицерона и Ницше. Англичанин синтаксически подразделяет материал иначе, чем немец. Не представления и мысли, но мышление, образ жизни, кровь определяют в языковых общностях – примитивной, античной, китайской, западноевропейской – тип разграничения предложений как единств, а тем самым – и механическую связь слова с предложением» (Шпенглер, 1998, с. 145) .

«В соответствии со сказанным во внутренней истории словесных языков обнаруживается три этапа. На первом внутри высокоразвитых, однако бессловесных языков сообщения появляются первые имена как величины небывалого понимания. Мир пробуждается как тайна. Начинается религиозное мышление. На втором этапе полный язык сообщения оказывается постепенно переведенным в грамматические величины .

Жест делается предложением, а предложение превращает имена в слова. В то же время предложение становится великой школой понимания в противоположность ощущению, и восприятие значения, делающееся все более чувствительным к абстрактным связям в механизме предложения, вызывает на свет льющееся через край изобилие флексий, навешивающихся, прежде всего, на существительное и глагол, "пространственное" и "временне" слова соответственно. Это – расцвет грамматики, который следует (с большой, правда, осторожностью) отнести ко времени, быть может, за два тысячелетия до начала египетской и вавилонской культур. Для третьего этапа характерно стремительное увядание флексий и тем самым замена грамматики синтаксисом. Одухотворение человеческого бодрствования заходит так далеко, что оно более не нуждается в создаваемой флексиями наглядности и способно с уверенностью и непринужденностью выразить себя – взамен пестрых зарослей словесных форм – посредством едва заметных намеков (частица, порядок слов, ритм) при максимально лаконичном употреблении языка» (Шпенглер, 1998, с. 148–149) .

Подобные теории имплицитно подразумевают, что народы, говорящие на языках с развивающимся синтетизмом, возвращаются на более ранние этапы цивилизационного развития, то есть деградируют. Большинство авторов отошли от таких взглядов ещё в первой половине ХХ в .

Значительно более убедительными нам представляются объяснения, не выходящие за пределы действия чисто языковых факторов. Так, раннеактивные языки, как правило, практически не имеют падежей (их структура требует не более двух падежных показателей – активности и инактивности), затем в позднеактивных языках развивается более или менее обширная система флексий (явление переходного периода, компенсирующее распад системы классов активных и инактивных существительных), но эта система постепенно опять распадается при переходе к номинативному строю под давлением аналитизации. Номинативные языки часто построены по другим принципам, потому могут и не нуждаться в падежной системе: например, субъект идентифицируется в них по его месту перед глаголом и противопоставленности объекту, а не по соответствующему окончанию активности (как в позднеактивных языках). Кроме того, флексионная парадигма рано или поздно распадается из-за разрушительных фонетических процессов (окончания обычно безударны, поэтому часто не выговариваются чётко, сливаются, упрощаются и, наконец, вовсе опускаются). Здесь мы исходим из предположения о том, что ранний индоевропейский был языком активного или (что значительно менее вероятно) эргативного строя, но затем ещё на общей стадии развития стал номинативным. Соответственно, распад флексионной системы начался ещё в индоевропейский период. Вполне вероятно также, что активным или эргативным строем обладал не сам индоевропейский язык, а его предок, как бы он ни назывался (ностратический, доиндоевропейский, евроазиатский). Не вызывает сомнений, однако, что в индоевропейском и тех языках, на которые он распался, реликты деноминативного строя поначалу проступали совершенно отчётливо .

По подсчётам Е.С. Масловой и Т.В. Никитиной, для эргативного строя типична меньшая продолжительность жизни, чем для номинативного (номинативные конструкции живут в среднем в два раза дольше), то есть он отличается меньшей стабильностью (Маслова, Никитина, 2006). Причины этого явления авторы не обсуждают. Третья универсалия «Архива универсалий» университета Констанц говорит о том же: “Grammatical systems with ergativity tend to have ergative-accusative splits” (“The Universals Archive”, 2007), то есть в эргативных языках обычно присутствуют черты номинативности. Следовательно, переход к номинативному строю неизбежен, чем бы он ни был обусловлен. Что касается активных языков, то здесь мотивация номинативизации вполне ясна. Существование активных языков подразумевает деление всех существительных на классы, но с течением тысячелетий первоначальная логика деления неизменно теряется из-за постоянного действия фонетической эрозии и принципа аналогии. С потерей логики оформления предложения деноминативный строй не может больше функционировать полноценно и превращается в номинативный строй, в котором различий субъектов по классам больше нет, и потому все субъекты оформляются номинативно (общим падежом), даже если они несут семантическую макророль экспериенцера или пациенса. Соответственно, номинативный строй индоевропейских языков – это продукт распада активного строя, подразумевающий полную ненадобность деления существительных по родам или классам (одушевлённое – неодушевлённое, активное – пассивное и т.п), поэтому в английском, например, категория рода в активный период аналитизации распалась. Номинативный строй оказывается более устойчивым из-за его относительной простоты, выражающейся в неоформленности категории одушевлённости или какого-то иного деления существительных .

Если в том или ином языке первоначальная логика языкового строя начинает забываться, но флексии сохраняются, то может произойти частичное или полное переосмысление оформления высказываний. Так, в русском языке наличие флексий позволило создать категорию одушевлённости, подчёркивающую деление всех существительных на классы одушевлённого и неодушевлённого. Древнее разграничение субстантивов активного строя индоевропейского языка обрело вторую жизнь и воспрепятствовало становлению номинативности. Современная категория одушевлённости подразделяет, однако, существительные несколько иначе, чем индоевропейская, то есть произошло частичное переосмысление. Например, в индоевропейском плоды деревьев обычно считались неодушевлёнными и потому не изменяли форму в объектной позиции (ср. рус. Я вижу яблоко);

в русском же можно найти множество названий плодов, изменяющих форму в позиции дополнения (Я вижу грушу, айву, черешню, сливу, вишню), то есть чисто формально, на уровне грамматики, они будто бы одушевлены (на самом деле, категория одушевлённости на существительные женского рода вообще не распространяется) .

Из экстралингвистических факторов на развитие индоевропейских языков в наибольшей мере могло повлиять начало голоцена (эпохи четвертичного периода), продолжающегося со времени окончания последнего глобального оледенения 10 000–12 000 лет назад до настоящего времени .

Отступление ледников и глобальное потепление могли привести к заметной активизации контактов между племенами, увеличению самог количества племён (в результате сравнительно быстрого роста населения) и, как следствие, – к началу распада деноминативного строя (cp. Lehmann, 2002, р. 1). Это, в свою очередь, привело к расцвету флексий, дополнительно «поддерживавших» те грамматические категории, которые уже теряли свою мотивацию и прозрачность. Если предположить, что ностратический язык действительно существовал (начиная, по очень приблизительным данным, с XIII–XV тысячелетия до н.э. (“Intercultural Communication. A Global Reader”, 2007, р. 100; Dolgopolsky, 1998, р. X) и действительно распался 10 000–12 000 лет назад (ср. Barbujani, Pilastro, 1993, р. 4670; Nichols, 1992, р. 6; Bomhard, Kerns, 1994, р. 144, 167), то, возможно, начало голоцена сыграло в его распаде на индоевропейские, картвельские, алтайские, дравидийские и прочие языки решающую роль (благодаря началу миграции). Мы, однако, не будем углубляться в эту тему, поскольку проследить развитие безличных конструкций так глубоко всё равно не представляется возможным. Кроме того, датировка существования ностратического языка остаётся слишком неточной (плюс-минус несколько тысячелетий) для каких-то определённых выводов. Период расселения индоевропейцев на территории Европы имеет особое значение в том отношении, что предшественники индоевропейцев говорили, очевидно, на языке эргативного строя .

Об этом свидетельствует эргативность баскского – единственного сохранившегося языка уничтоженного населения Европы (Lehmann, 2002, р. 7) .

Можно найти и множество других мнений о силах, стоящих за процессами языковой эволюции. Например, В.З. Панфилов расценивает «диалектическое противоречие между функциональным назначением языка и системными факторами его организации как источник постоянного процесса развития языка» (Галушко, 2000). М.А. Беланже ищет причину развития языка в механике хаоса и науке о психомеханике, рассматривая язык в качестве сложной адаптивной системы, постоянно находящейся на грани хаоса и балансирующей между стабильностью и беспорядком. Т.М. Николаева полагает, что язык бесконечно развивается в сторону увеличения количества информации в единицу времени. А. Мартине рассматривает как одну из движущих сил языкового развития принцип языковой экономии;

К. Шмидт придерживается мнения, что в основе развития языка лежит его стремление к коммуникативной чёткости языковых единиц (Галушко, 2000). Академик Н.Я. Марр, одним из первых выдвинувший принцип стадиальности в развитии языков, связывал эволюцию языка с развитием мышления, обусловленным развитием общественных отношений (мышление тотемистическое мифологическое понятийное / технологическое) («Обсуждение проблемы стадиальности в языкознании», 1947, с. 258; Рифтин, 1946, с. 20). А.А. Мельникова видит в переходе от эргативного строя к номинативному признак рационализации сознания (Мельникова, 2003, с. 247). В задачи данной работы не входит подробное рассмотрение всех возможных причин развития языковой системы, её перехода от аналитического строя к синтетическому, от деноминативного к номинативному и обратно. Подчеркнём, однако, ещё раз, что движение от синтетических языков к аналитическим не является односторонним, а потому не может расцениваться в качестве единственно верного и эволюционного пути развития. Соответственно, исчезновение имперсонала также не является эволюционным процессом, поскольку он обычно напрямую связан с уровнем синтетизма / аналитизма (система флексий необходима, чтобы альтернативно маркировать субъекты с нетипичными семантическими макроролями). О причинах особенно быстрой аналитизации английского языка будет сказано ниже .

Таким образом, русский язык по своим параметрам типологически противостоит языкам западным (синтетизм vs. аналитизм), чем и обусловлены расхождения в количестве безличных конструкций. Существует универсальный набор значений (долженствование, восприятие, желание и т.д.), требующий альтернативного оформления субъекта, и если тот или иной язык имеет соответствующие средства (обычно речь идёт о падежной системе, реже – о частицах и предлогах), то в нём появляется некоторое количество безличных конструкций. Не является исключением и русский, но с той разницей, что основные типы безличных конструкций русский не развил сам, а сохранил от предыдущего языкового строя (активного или эргативного), отчасти их переосмыслив. Если в том или ином языке средств альтернативной маркировки субъекта нет, как в английском, разница между волитивными и неволитивными действиями / состояниями остаётся невыраженной, то есть должна прочитываться из контекста. Номинатив в них не является маркером агентивности, так как нет противостоящего ему маркера неагентивности. В последующих главах при сравнении степени распространённости безличных конструкций в различных языках мира мы будем постоянно обращать внимание на типичные характеристики аналитического и синтетического строя, например, на жёсткий порядок слов, многочисленность переходных глаголов, отсутствие или слабую развитость датива (как и других косвенных падежей), малочисленность возвратных глаголов и склонность к употреблению вспомогательных частей речи в языках со слабо развитым имперсоналом .

–  –  –

2.1. Имперсонал как наследие дономинативного строя Об индоевропейском происхождении некоторых безличных конструкций было написано достаточно много, нам же остаётся только подвести итог. Установить что-либо с абсолютной точностью в этом вопросе не представляется возможным уже потому, что никаких записей на индоевропейском языке не существует, а сам он является лишь реконструкцией .

Основные работы в данном направлении были проведены ещё в XIX в., правильность их результатов зачастую невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Как утверждал В.М. Жирмунский, именно в области синтаксиса методы реконструкции индоевропейского языка оказались наименее надёжными, что обусловлено трудностью или невозможностью отличить грамматические формы, действительно являвшиеся общими у разных языков на более ранней стадии их развития, от тех, которые образовались независимо друг от друга и обладают некоторым сходством только из-за типологической близости языков и общих для всех людей законов логики (Жирмунский, 1940, с. 56–57). Генезис имперсонала принадлежит к тем вопросам, которые так и остались открытыми, но большинство современных учёных всё-таки исходит из индоевропейского происхождения безличных конструкций (многих или некоторых) .

«Безличные конструкции, сохранившиеся только в трёх германских языках (исландском, фарерском и немецком), являются наследием индоевропейского» (Bardal, 2006 a) .

«Индоевропейские языки по своей типологии относятся к языкам номинативного строя, то есть к языкам, в которых подлежащее имеет форму именительного падежа независимо от того, выражено ли сказуемое переходным или непереходным глаголом. В этих языках существует только согласование подлежащего со сказуемым в числе и управление дополнения сказуемым. И тем не менее в отдельных индоевропейских языках ещё до сих пор сохраняются следы иной типологии членов предложения. Так, в русском, немецком, французском и отчасти английском языках можно обнаружить следы так называемой дативной конструкции, унаследованной, видимо, от далёкого индоевропейского предка, когда носитель действия или состояния принимает форму дательного падежа. Интересно отметить, что эта конструкция полнее сохранилась в русском языке, где она используется для выражения как физического, так и морального состояния; ср.: мне (Пете, ему и т.д.) холодно (тепло, жарко), мне (Маше, ей) хочется (кажется, нравится), мне (нам, им) трудно. Во французском и немецком языках физическое состояние получило выражение по типу номинативных предложений; ср.: j’ai (Pierre a) froid, il veut, il est difficile (facile) pour moi (toi, Pierre); ich bin (Peter ist) kalt, ich will, es ist schwer (leicht) fr mich. Но и в этих языках сохранилась дативная конструкция для выражения морального состояния; ср.: il me plat, il me semble; es gefllt mir, es scheint mir. В английском же языке сохранились лишь единичные случаи употребления дативной конструкции; так, вместо оборота it pleases me, ещё пока употребительного, предпочитают говорить I like it, то есть опять же по типу предложений номинативного строя» (Аракин, 2005, с. 162) .

«Однако, наряду с этим строем предложения [номинативным – Е.З.], в индоевропейских языках имеется другой тип синтаксической структуры, менее распространённый, но представленный всеми языками, как древними, так и новыми; в одних индоевропейских языках он постепенно вытесняется в связи с распространением универсальной схемы предложения, в других продолжает существовать как равноправный член современной языковой системы. Речь идёт о конструкциях с дательным-винительным лица типа русск. «мне не спалось сегодня», лат. pudet me "мне стыдно", placet mihi "мне нравится", др.-исл. ugger mik "мне страшно", lyster mik "мне хочется", др.-англ. me (mec) hriewd "я раскаиваюсь" .

Рассматриваемый оборот отнюдь не представлен только единичными случаями .

Он появляется весьма часто при глаголах аффекта, приименном сказуемом, специально при категории состояния и при пассивных причастиях и может трактоваться как своеобразная форма предложения состояния. Характерным для этих конструкций является объектное оформление лица, носителя признака, и отсутствие обычного согласования с ним сказуемого, причем объектное оформление лица зависит от семантики глагола, а оба они зависят от содержания всего высказывания в целом. Предложение это по своим закономерностям относится к другому структурному слою, чем противостоящее ему в исторически засвидетельствованной системе индоевропейских языков предложение действия с именительным падежом субъекта. Различия касаются отнюдь не только объектного оформления носителя признака, но и качественно отличного характера связи основных членов предложения, а тем самым и соотношения между словом и предложением. Не случайно здесь характер осмысления процесса как некоего состояния, охватывающего носителя признака, раскрывается не из формы слова-глагола, а из построения предложения. Лишь разрыв этой внутренней синтаксической взаимообусловленности основных членов предложения, характерный для строя языка, не имеющего универсальной синтаксической схемы (ср. закономерности эргативного строя), – процесс, протекающий параллельно с оформлением понятия субъекта в современном его значении, – создает характерный для исторически засвидетельствованных индоевропейских языков строй с четкой отработанностью грамматических категорий имени и глагола»

(Гухман, 1947, с. 112–113) .

«Безличные предложения восходят к индоевропейским диалектам и засвидетельствованы в самых древних памятниках славянской письменности. С формальной точки зрения – это конструкции, в которых не согласованный ни с чем предикат сочетается с именным членом в косвенном падеже, характерном для данной разновидности безличного предложения. Это конструкции бесподлежащные: именительный падеж в них отсутствует и не может быть восстановлен ни из контекста, ни из ситуации» (Гиро-Вебер, 2001, с. 66) .

«На основе структурных закономерностей и совпадении значений, которые несут эти [безличные – Е.З.] глаголы, можно высказать предположение, что мы имеем дело с конструкциями, унаследованными из индоевропейского праязыка» (Bauer, 2000, р. 97) .

Согласно первой цитате, индоевропейские безличные конструкции среди германских языков сохранились только в немецком, исландском и фарерском (в статье речь шла о безличных конструкциях с «реальным субъектом» в дативе, аккузативе и генитиве, то есть соответствующих рус .

Ему нравится, но не Наснежило). Следует отметить, что именно эти языки являются и наиболее синтетичными в данной группе (подробнее об этом см. в главе «Безличные конструкции в языках мира: обзор») .

Во второй цитате количество безличных конструкций ставится в зависимость от степени номинативности языка, что соответствует наиболее распространённой точке зрения на продуктивность обезличивания в советском языкознании; ср.: «Несомненно, что продуктивность обезличивания находится в отношении обратной корреляции со степенью номинативности языка... и представляет собой существенную характеристику языка в рамках контенсивной типологии» (Зеленецкий, 2004, с. 174); мы бы не рискнули назвать данную точку зрения доминирующей и в постсоветском языкознании из-за распространившихся после 1991 г. этнолингвистических теорий. Степень номинативности определяется уровнем аналитизации, от которой, среди прочего, зависит и возможность отличать субъект от объекта (ср. Саша помогает Маше, Маше помогает Саша vs. Alex helps Maria, Maria helps Alex; Мне хочется vs. *(To) me wants it / It wants (to) me?). Без этой дифференциации невозможны и многие безличные конструкции, унаследованные от индоевропейского языка, если в их структуру входит топикализация объекта (а такие составляют большинство). Потому в результате аналитизации безличные конструкции в индоевропейских языках неизменно уступают место личным конструкциям: швед. Mik drmer Jag drmmer (Мне снится) (Bardal, 2001, р. 15), фар. Meg droymdi ein so sran dreym (Мне снился такой ужасный сон) Eg droymdi ein ringan dreym (Мне снился плохой сон); нем. Mich andet (У меня предчувствие) Ich ahne, англ .

Me nedeth (Мне надо) I need (Eythrsson, 2000, р. 36–37, 40), англ. Me is best (Мне бы лучше) I had best (Visser, 1969. Vol. 1, р. 34), исл. Mig langar a fara (Мне хочется идти) g langa a fara; Btinn rak land (Лодку отнесло к берегу) Bturinn rak land; Btinn braut spn (Лодку разбило на куски) Bturinn braut spn (Andrews, 2001, р. 100–101, 104), лат. Me pudet (Мне стыдно) Pudeo, Me paenitet (Я сожалею) Paeniteo(r) (Bauer, 1999, р. 594, 605), лат. Me miseret Misereo, Me piget (Мне неприятно) Pigeo, Me taedet (Мне отвратительно) Taedeo, Oportet ([Мне] Следует) Oporteo, Mihi libet (Мне хочется) Libeo (Bauer, 2000, р. 127), д.-англ .

m wfe (дат.) word (ном.) wel lcodon (Жене очень понравились эти слова) The wife (субъект) well liked the words (объект) (Siemund, 2004, S. 184), д.-англ. Me loe (Я не люблю) I loe (Bauer, 2000, р. 133), д.-швед. Mik angrar дословно (Мне сожалеется) швед. Jag ngrar (Я сожалею) (“The Nordic Languages”, 2002, р. 195) .

Мы оставляем в стороне относительно немногочисленные работы, в которых существование индоевропейского языка ставится под сомнение. В этом контексте можно вспомнить, например, о соответствующих выводах Жирмунского: «Однако, отвергая понятие [индоевропейского – Е.З.] "пранарода", мы должны тем самым отвергнуть и понятие "праязыка", которое вместе с материальным (этническим) носителем языкового единства лишается всякой исторической базы и тем самым всякого права на существование» (Жирмунский, 1940, с. 32). Похожие мысли можно найти у Н.С. Трубецкого в статье «Мысли об индоевропейской проблеме»: «Предполагают, что в какие-то чрезвычайно отдалённые времена существовал одинединственный индоевропейский язык, так называемый индоевропейский праязык, из которого будто бы развились все исторически засвидетельствованные индоевропейские языки. Предположение это противоречит тому факту, что, насколько мы можем проникнуть в глубь веков, мы всегда находим в древности множество индоевропейских языков. Правда, предположение о едином индоевропейском языке нельзя признать совсем невозможным. Однако оно отнюдь не является безусловно необходимым, и без него прекрасно можно обойтись. Понятие "языкового семейства" отнюдь не предполагает общего происхождения ряда языков от одного и того же праязыка» (Трубецкой, 1987). Критику такого подхода можно найти у Г. Вагнера, считавшего индоевропейский язык и народ реальностью (Wagner, 1959, S. 243). По данным К. Ренфрю, мнение Трубецкого не нашло поддержки среди индоевропеистов (Dolgopolsky, 1998, p. XIII). Г.А. Климов в своей книге по истории типологических исследований пишет, что попытки некоторых советских учёных 1930-х гг. отказаться от генеалогической классификации языков, заменив её теориями о схожести хозяйственно-общественных условий, уровня мышления и языковых союзов, можно считать изжитыми (Климов, 1981, с. 21). В частности, если в 1930-е гг. И.И. Мещанинов ещё видел причину эволюции языкового строя в эволюции типов мышления, то в работах 1940-х гг. эта связь постепенно отходит на второй план, чёткое соотношение теряется, хотя ещё подразумевается действие каких-то мировоззренческих сдвигов (Климов, 1981, с. 46– 47) .

Как отмечает Н. Вален, наиболее древними безличными конструкциями являются «метеорологические»: санс. Vrati, греч., лат. Pluit, гот. Rignei (Идёт дождь); причём, как видно по их форме, формальное подлежащее типа английского it поначалу отсутствовало (его возникновение он связывает с принципом аналогии, когда местоимение «оно», использовавшееся в сложных предложениях в анафорической функции, полностью потеряло референта и заполнило собою пустующее место субъекта) (Wahlen, 1925, р. 8–9, 14; cp. Hirt, 1937. Bd. 7, S. 9). Как полагал К. Бругман, вслед за «метеорологическими» конструкциями появились конструкции «телесных или душевных желаний или состояний»

(Brugmann, 1925, S. 24–25). А.А. Шахматов, напротив, утверждал, что безличные формы глагола употреблялись в индоевропейском языке для выражения физических и нравственных переживаний, но не для обозначения явлений природы; «правда, в греч. языке такие обороты совсем неизвестны, в древнеиндийском они редки и сомнительны, но согласные показания латинск., германск., литовск. и славянск. языков убеждают в исконности этих оборотов и в наличности их в и-е языке» (цит. по: Галкина-Федорук, 1958, с. 86). У. Леман полагал, что «метеорологические» глаголы типа лат .

Fulget (Сверкает молния), Tonat (Гремит гром), как и «психологические»

глаголы типа лат. Pudet me (Мне стыдно), являются пережитками активного строя доиндоевропейского языка, а именно типичным для таких языков классом неволитивных глаголов, употребляющихся обычно в 3 л. ед. ч. без субъекта (Lehmann, 2002, р. 55). Леман подтверждает предположение Бругмана о первичности «метеорологических» глаголов по сравнению с глаголами психического и физического состояния, аргументируя это этимологической схожестью первых и значительным этимологическим расхождением вторых; ср. и.-е. *sneygwh-ti (Снежит) греч. V, лит .

Snga, лат. Nvit, д.-в.-нем. Snwit, д.-ирл. Snigid (в данном случае со сменой значения на Дождит); глаголы психического и физического состояния типа гот. Mik huggrei (дословно: Меня голодит) таких эквивалентов обычно не имеют (Lehmann, 1991, р. 33–34). Помимо этих групп, Леман относит к индоевропейскому и модальные безличные конструкции типа лат. Decet (Подобает), греч. (Надо) .

А.Ф. Лосев считает «метеорологические» конструкции отражением древнего типа мышления, запечатлённого в индоевропейском и доиндоевропейском языке. Как он полагает, эволюция языковых типов идёт от инкорпорированного, прономинального, посессивного и эргативного строя к номинативному, в наибольшей мере отражающему научный подход к действительности и обладающему наибольшей степенью абстрактности: «Благодаря этому полному исключению слепой и безотчетной чувственности из сферы номинативного субъекта возникает ещё одно его замечательное свойство, которым он резко отличается от всех предыдущих грамматических строев. В предыдущем мы уже не раз замечали, что рассматриваемые нами типы предложений были бессильны исключать слепую чувственность целиком, что и заставляло их в значительной степени содержать в себе элементы чувственных ощущений и восприятий. Не только субъекты доэргативных типов предложения, но даже и эргативный субъект по самому своему смыслу содержал указание на некий слепой и неименуемый субъект, находящийся вне самого предложения и орудующий эргативным субъектом как своим инструментом. Это делало решительно все деноминативные предложения, собственно говоря, безличными предложениями .

[...] Исключение всякой слепой и неименуемой чувственности из номинативного субъекта, полное и всецелое отражение чувственности в мышлении, превращение субъекта в предельную обобщенность чувственного восприятия и максимальное достижение абстрагирующей мысли приводят к тому, что номинативное предложение впервые во всей истории мышления и языка перестает быть безличным предложением, впервые становится предложением, в котором субъект целиком отражен в мышлении так, что в нем ничего не оставлено слепо-чувственного, животно-инстинктивного и недифференцированного. Правда, номинативные языки содержат в себе и так называемые безличные предложения. Но эти предложения представляют собой сравнительно небольшую группу, и они вполне приспособились к номинативному строю и морфологически, и синтаксически. Кроме того, это, конечно, рудимент древнего безличия, потерявший здесь всё своё мифологическое и вообще идеологическое значение. Победа "личного" предложения в номинативном строе колоссальна и несравнима с ничтожными остатками древнего безличного предложения» (Лосев, 1982) .

Критика такого подхода будет подробно рассмотрена ниже, здесь же ограничимся замечанием, что нет никаких оснований полагать, что решительно все предложения индоевропейского или даже доиндоевропейского языка были безличными. Сфера безличности ограничивалась преимущественно семантикой неволитивных, неконтролируемых, спонтанных, вынужденных действий и состояний, как и в других языках мира с более или менее развитой падежной системой и/или деноминативного строя .

Помимо Лосева, ещё несколько советских авторов занимались вопросами стадиального деления языковых типов, причём эргативный строй в их реконструкциях развития индоевропейского неизменно определялся как предшествующий номинативному, поскольку «случаи формирования выдержанной эргативной типологии предложения из номинативной в настоящее время неизвестны»; то же касается и активного строя (Климов, 1973 a, с. 200; cp. Тронский, 1967, с. 91; Панфилов, 2002; Климов, 1983, с. 173; “Language Typology and Language Universals”, 2001, р. 1422; Lehmann, 2002, р. 27). Относительно индоарийских языков, которые другие авторы приводят в качестве эталонных примеров развития эргативности на основе номинативного строя, Г.А. Климов полагает, что сфера употребления эргативных конструкций в них не расширяется, а, напротив, сужается (Климов, 1981, с. 90; cp. Drinka, 1999, р. 478; Comrie, 1983, р. 118) .

Впрочем, более поздние исследования показали, что однозначной закономерности развития языковых типов всё-таки нет, то есть номинативные языки так же могут стать деноминативными, как и наоборот (Dixon, 1994, р. 182). Т.В. Гамкрелидзе полагает, что активный язык может превратиться в номинативный или эргативный, но не наоборот; номинативный язык может стать эргативным, а эргативный – номинативным (Gamkrelidze, 1994, р. 33). Подробное описание теорий стадиальности можно найти у Г.А. Климова (Климов, 1981, с. 81–105), о довоенных теориях подробно говорится в статье А.П. Рифтина «Основные принципы построения теории стадий в языке» (Рифтин, 1946). Здесь же будет представлен только краткий обзор .

В частности, И.И. Мещанинов различал следующие стадии развития индоевропейского праязыка: аморфная (= изолирующая в современной типологии), посессивная, эргативная и номинативная (Мещанинов, 1947, с. 174;

Панфилов, 2002); после различных изменений и доработок теории он пришёл к другой последовательности: посессивная эргативная номинативная (Климов, 1981, с. 85). Посессивный строй здесь описываться не будет, так как современные лингвисты его больше не выделяют, а соответствующие языки теперь причисляются к эргативным (Климов, 1983, с. 135). С.Д. Кацнельсон различал стадию слова-предложения (с тотемическим мышлением), эргативную (с мифологическим мышлением) и номинативную стадии. Г.П. Мельников отмечает, что среди языков, которые ранее относили к числу эргативных, есть немало таких, разбиение имён на классы в которых обусловлено потребностью подчеркнуть в семантике прежде всего «активность» или «неактивность»; их теперь выделяют в особый класс активных языков. Остаётся, однако, неясным, какой статус следует присвоить языкам активного строя на стадиальной шкале: предшествуют ли они эргативным языкам или же следуют за ними перед номинативными (Мельников, 2000). Ю.С. Степанов в книге «Индоевропейское предложение» исходит из того, что активный строй предшествовал эргативному (Степанов, 1989, с. 11). Некоторые авторы приравнивали активный строй к раннеэргативному или считали его подтипом эргативного (cp. Климов, 1977, с. 35, 42; Панфилов, 2002), а Г.А. Климов полагал, что активный строй мог непосредственно перейти в номинативный без стадии эргативного (Климов, 1977, с. 25). Т.В. Гамкрелидзе исходит из предположения, что ранний индоевропейский был активным, поздний – типичным номинативным, но с явными следами активного строя (Gamkrelidze, 1994, p. 34) .

Сейчас активные и эргативные языки как один тип уже практически не рассматривают (Wichmann, 2008). Г.А. Климов выделял в работах 1970-х гг. также нейтральный строй 1, но в книге «Принципы контенсивной типологии» поставил его под сомнение: «В силу по существу полной контенсивнотипологической неизученности представителей нейтрального строя сама правомерность постулации последнего вызывает серьёзные сомнения» (Климов, Характеристики нейтрального строя: отсутствие в глагольной морфологии и факультативное присутствие в именной морфологии формальных средств выражения актантно-предикативных отношений, слабая морфологическая оформленность всех грамматических классов слов и соотносимость языков этого типа с изолирующим и основоизолирующим строем (Панфилов, 2002) .

Лексика характеризуется полисемантизмом большого количества слов, в фонологии типичная черта – наличие тонов, отсутствие или незначительное количество аффиксов обусловливает широкие возможности конверсии, ряд полнозначных слов способен выступать в функции грамматических или словообразовательных формантов, прилагательные как часть речи отсутствуют, для глагольной системы характерна категория вида, темпоральные значения формируются из видовых или наряду с ними, употребление слов без грамматических формантов (то есть в виде корня или основы) очень распространено. Данный тип разработан чрезвычайно слабо, его характеристики в разных работах сильно отличаются друг от друга. К нейтральным причисляется часть западно-атлантических языков, например, волоф, языки гур, бенуэконголезские (кроме банту), адамауа и кордофанские, многие языки сино-тибетской семьи, тайские, многие аустроазиатские и австронезийские и другие. Некоторые учёные причисляют эти языки к номинативным, классным или эргативным .

1983, с. 87). А. Эрхарт предполагал существование в доиндоевропейском так называемой классной системы типа тех, которые встречаются в языках банту:

все существительные в таких языках делятся не на две категории, как в активных, а на множество категорий типа «люди», «собирательные существительные», «орудия», «привычки» и т.д., каждый класс отделяется от остальных морфологически (Lehmann, 2002, р. 167). Возможность существования классных языков в контенсивной типологии допускалась и у Климова, но не была разработана им детально; по его мнению, классные языки должны предшествовать активным. Найти следы классного строя в индоевропейских языках сейчас практически невозможно (Lehmann, 2002, р. 168), работу в этом направлении ведут А. Эрхарт и Дж. Фридман (Lehmann, 2002, р. 140) .

Наиболее убедительной нам представляется теория об остатках активного (а не эргативного) строя в индоевропейских языках; эргативность индоарийской ветви возникла, очевидно, сравнительно поздно под влиянием тибетобирманских языков, то есть не является наследием общего предка (cp. Bauer, 2000, р. 54–55; Gamkrelidze, 1994, р. 30). Первым предположение об активном строе индоевропейского высказал Г.А. Климов, впоследствии соответствующие теоретические основы были разработаны Т.В. Гамкрелидзе, В.В. Ивановым и У. Леманом (Drinka, 1999, р. 469). Как пишет Б. Дринка в обзорной статье, за последние десятилетия данный вопрос многократно обсуждался в лингвистической литературе, но опровергнуть теорию Климова так никому и не удалось (Drinka, 1999, р. 470). Под сомнение были поставлены только отдельные положения теории, которые можно расценивать как второстепенные. Например, Г.А. Климов указывал на тот факт, что в индоевропейском, как и в большинстве активных языков, наиболее распространённым порядком слов был SOV. Американской исследовательнице Дж. Николс удалось, как она полагает, показать, что порядок слов в большей мере коррелирует с head / dependent marking (Drinka, 1999, р. 471). Под head marking подразумевается такое построение фразы, где её основная составная часть несёт информацию о дополнительных (например, глагол – о форме дополнения и подлежащего); под dependent marking – наоборот (например, субъект и/или объект – о глаголе, артикль – о существительном). В индоевропейском, как и в языках активного строя подтипа Fluid-S, фразы строились по принципу маркировки второстепенных членов, то есть dependent marking (Drinka, 1999, р. 472) .

По способности выражать субъектно-объектные отношения Г.А. Климов распределил языковые типы следующим образом: (классный ?) активный эргативный номинативный (Klimov, 1979, р. 327; cp. Bauer, 2000, р. 57– 59). С.Д. Кацнельсон в терминологии советского языкознания довоенного времени писал, что «выделение объективного и субъективного в первобытном сознании составляет идеологическую сущность перехода от дономинативного [= классного, эргативного или активного – Е.З.] строя предложения к номинативному» (цит. по: Климов, 1981, с. 95). Примерно в том же духе высказывалась М.М. Гухман: «Лишь с переоформлением активного и пассивного падежа [= характеристики активного строя – Е.З.] независимо от категории глагола в именительный, падеж субъекта, и винительный, падеж объекта, субъектно-объектные отношения становятся центральными в системе склонения... Выделение же именительного падежа как универсального падежа субъекта теснейшим образом связано с залоговой дифференциацией глагола»

(цит. по: Климов, 1981, с. 95) .

В деноминативных языках номинатив не является тем универсальным падежом субъекта, о котором говорит M.M. Гухман, поэтому вполне логично ожидать в номинативных языках с пережитками активного строя некоторое количество неноминативных субъектов (аккузативных и т.д.), что мы и наблюдаем почти во всех индоевропейских языках – большинство безличных конструкций требуют либо дативных, либо аккузативных, либо генитивных субъектов, присутствующих эксплицитно или имплицитно .

Таблица 1 проиллюстрирует разницу между языками активного, эргативного и номинативного строя .

–  –  –

В различных источниках названия падежей сильно отличаются друг от друга. Следует также указать на то обстоятельство, что в таблице приводятся только самые обобщённые данные без учёта специфики каждого языка. Например, в эргативном чукотском языке для обозначения как подлежащего переходного глагола, так и косвенного дополнения используется творительный падеж, а объект действия стоит в абсолютном падеже (вообще подлежащее при переходном глаголе в эргативных языках обычно стоит в одном из косвенных падежей: местном, родительном, активном) (Мещанинов, 1984, с. 8, 27). В аварском подлежащее стоит в творительном падеже при переходном глаголе, в местном – при глаголе восприятия, в дательном – при глаголе чувственного ощущения, в родительном – при глаголе «быть» и в абсолютном – при непереходном действии (Мещанинов, 1984, с. 34). В удинском языке Азербайджана при глаголе «иметь» употребляется родительный падеж субъекта, при глаголах «слышать», «знать», «быть в состоянии», «хотеть», «любить», «бояться», «стыдиться» – дательный, при большинстве переходных – инструментальный (или эргативный), при глаголах состояния и действия, не переходящего на объект, – абсолютный (Мещанинов, 1940, с. 185). Чаще всего эргативный падеж можно сравнить с русским творительным (Сидоров, Ильинская, 1949, с. 348). В последующих главах мы неоднократно будем рассматривать примеры из различных эргативных языков .

Нельзя также не отметить, что разграничение активных и эргативных языков остаётся недостаточным: даже в отношении самых известных и документированных деноминативных языков типа грузинского и баскского учёные по сей день не пришли к однозначному мнению, к какому именно типу они относятся. Из-за этого примеры пришлось разделить следующим образом: если автор не признаёт существования активных языков, но отмечает, что тот или иной пример был взят из языка, который другие считают активным, мы приводили этот пример в разделе об активных языках;

если автор однозначно утверждает, что речь идёт о примере из эргативного языка, мы приводили его в разделе об эргативных языках .

Следующая пояснительная формула, демонстрирующая разницу между номинативными, эргативными и активными конструкциями, взята из статьи Р. Штемпеля “Die Aussage des Wortschatzes zum Typus des Frhindogermanischen” (Stempel, 1998, S.

171):

номинативные языки: агенс (при глаголах типа «убивать») = субъект (при глаголах типа «идти») = субъект (при глаголах типа «лежать», «знать») пациенс (при глаголах типа «убивать»);

эргативные языки: агенс (при глаголах типа «убивать») субъект (при глаголах типа «идти») = субъект (при глаголах типа «лежать», «знать») = пациенс (при глаголах типа «убивать»);

активные языки: агенс (при глаголах типа «убивать») = субъект (при глаголах типа «идти») субъект (при глаголах типа «лежать», «знать») = пациенс (при глаголах типа «убивать») .

Р. Штемпель полагает, что индоевропейский был языком активного типа (Stempel, 1998, S. 169) .

Мысль о дономинативном строе индоевропейского языка и/или его предшественника за последние десятилетия достаточно широко распространилась в среде отечественных и зарубежных учёных .

«К языкам номинативного строя относятся в основном индоевропейские языки .

Однако многие лингвисты уверены, что эргативный языковой тип предшествовал номинативному. "Эргативная конструкция рассматривается… как стадиально более древняя, [...] а переход от эргативного строя к номинативному увязывается с процессом развития мышления, отражённым в последовательных "стадиях" развития языка" [В.М. Жирмунский – Е.З.]. Мы же можем убедиться, что детское сознание, как и мифологическое, строит свои высказывания по эргативному типу. Ибо, скажем, присущее детской речи неоформленное синкретическое сцепление отдельных предметов, нечёткая закреплённость за словом определённых значений характерно для языков эргативного строя...» (Мельникова, 2002, с. 54; cp. Мельникова, 2003, с. 259) .

«Исследования, проводимые в русле "нового учения о языке", позволили доказать, что в современных номинативных языках удаётся вскрыть реликты предшествующих стадий, и к настоящему времени накоплено много новых данных, подтверждающих эргативные истоки строя современных номинативных языков» (Мельников, 2000) .

“Indo-European belonged to the (B) main type of sentence structure [(B) main type: active type marking all subjects, ergative type marking the subject of transitive predicates – Е.З.] .

Its development from an active or active-ergative type to a nominative one can be correlated with a similar development in other languages generalised by typology” (Dezs, 1980, р. 25) .

«Существует ряд свидетельств, подтверждающих, что индоевропейский язык принадлежал к языкам эргативного, а ещё раньше – активного строя, но не к языкам номинативного строя» (Schmidt, 1980, S. 102) .

«Реконструкция индоевропейского в качестве языка эргативного или активного строя связана с исследованием вопроса маркировки у форм номинатива мужского и женского рода и отсутствия маркировки у форм среднего рода» (Meier-Brgger, 2002, S. 280) .

“Weiterhin besitzen die alten idg. [= indogermanischen – Е.З.] Sprachen und damit das aus ihren durch uere Rekonstruktion gewonnene G-idg. [= Gemein-Indogermanische – Е.З.] eine "Akkusativ-Konstruktion", d.h. nach K. Heger, Aktanten in Prdikativfunktion neben solchen in Causalfunktion, abgekrzt P (C), stehen im Akk.[usativ – Е.З.], alle anderen in Prdikativ- oder Causalfunktion im Nominativ. Das Suffix -s des Nom.[inativs – Е.З.] der Utra und die Identitt des Nom. und Akk. der Neutra (meist Suffix ) lassen jedoch auf eine ltere "Ergativ-Konstruktion" schlieen, d.h. Aktanten in Causalfunktion neben solchen in Prdikativfunktion, abgekrzt C (P), stehen im Ergativ (Suffix -s), alle anderen Aktanten in Prdikativ- oder Causalfunktion stehen im Nom. (Suffix ). [T.V. – Е.З.] Gamkrelidze schliet dagegen auf eine ltere "Aktivkonstruktion", d.h. alle Aktanten in Prdikativfunktion stehen im Akk., alle in Causalfunktion im Erg.[ativ – Е.З.], einen Nom. gibt es bei dieser Konstruktion nicht” (Schmidt-Brandt, 1998, S. 231) .

«Для древнего состояния языка-источника индоевропейского языка (было бы неосторожно относить следующую ниже картину непременно к индоевропейскому праязыку) были, видимо, характерны след. черты: в морфологии – гетероклитическое склонение, совмещающее в одной парадигме разные типы склонения, вероятное наличие эргативного ("активного") падежа, признаваемое многими исследователями, [...] противопоставление одушевленного и неодушевленного классов, давших впоследствии начало трехродовой (через двухродовую) системе...» («Лингвистический энциклопедический словарь», 1990) .

«...сами безличные глаголы представляют собой наследие индоевропейского языка. Более того, как недавно было установлено, безличные глаголы являются остатками языковой системы, которая была характерна для индоевропейского на самой ранней стадии... На основе свидетельств из области лексики, морфологии и синтаксиса индоевропеисты пришли к выводу, что праязык был изначально не номинативным, а, вероятно, активным. Под лексическими и грамматическими данными подразумевается отсутствие переходности как грамматической характеристики, отражающей первоначальное деление по активности / инактивности, а также другие особенности, которые можно обычно найти в активных языках. [...] [Из частей речи в индоевропейском – Е.З.] доминируют существительные, глаголы и частицы. Прилагательные, функции которых выполняют стативные глаголы, не играют большой роли. С другой стороны, широко распространены безличные глаголы» (Bauer, 1999, р. 591–592) .

«Новейшие исследования в области эргативной конструкции C.C. Uhlenbeck’a, H. Schuchardt’a и других за рубежом, у нас в Союзе Н.Я. Марра и И.И. Мещанинова позволили предположить, что появлению номинативного строя предложения в индоевропейских языках предшествовал эргативный строй. Таким образом, вчерне наметились по меньшей мере три стадии в развитии предложения: стадия эргативного строя, древний тип номинативного строя и вырастающее из него предложение современного типа»

(Кацнельсон, 1936, с. 7) .

«Наконец, если прав [Кристиан Корнелиус – Е.З.] Уленбек и некоторые другие лингвисты, противопоставление именительного падежа винительному, свойственное всем исторически засвидетельствованным индоевропейским языкам (совпадающим в этом отношении с языками урало-алтайскими), развилось сравнительно поздно, и в наиболее древний период своего развития индоевропейские языки применяли эргативную конструкцию, подобно современным севернокавказским языкам (а также языку баскскому и некоторым вымершим языкам Малой Азии)» (Трубецкой, 1987) .

Те учёные, которые не упоминают терминов «эргативный» и «активный» (язык), всё же признают, что безличные конструкции нарушают принципы номинативного строя. Так, А.Л. Зеленецкий и П.Ф. Монахов писали в 1983 г., что «и в немецком, и в русском языках отмечаются отдельные отклонения от номинативного строя типа немецкого mir ist angst und bange [мне страшно – Е.З.], mich schwindelt [у меня кружится голова – Е.З.] или русского мне страшно, мне хочется, ветром снесло с неё платок» (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 12). Р. Мразек постулирует наличие деноминативного строя предложения в славянских языках, особенно в русском по сравнению с английским, поскольку именно в русском безличные конструкции с нестандартным оформлением субъекта встречаются чаще, чем в других сравниваемых автором языках (Мразек, 1990, с. 25). Под деноминативными компонентами Мразек понимает безличные конструкции типа рус. Его там нет, Куда нам обратиться?, Тебе нужно подождать, Крышу снесло ветром (Мразек, 1990, с. 30) .

Б. Бауэр резюмирует дискуссию последних полутора веков о безличных конструкциях в индоевропейском следующим образом (Bauer, 1999, р. 593). Безличные глаголы были найдены во всех индоевропейских языках, хотя распределены они неравномерно (особенно много в латыни, мало в английском). Все они употребляются в форме 3 л. ед. ч., которая может выражаться флексией или псевдосубъектом типа англ. it. Псевдосубъектом местоимение it называется потому, что не имеет денотата. В безличных конструкциях оно появилось значительно позже, чем в личных, то есть его ввели по аналогии для заполнения места подлежащего при становлении жёсткого порядка слов. Это местоимение выполняет чисто синтаксическую функцию (подробнее см. ниже). Безличные конструкции индоевропейского Б.

Бауэр делит на три основные группы:

1) «метеорологические»: греч., лат. Pluit, итал. Piove, гот. Rignei, ср.-в.-нем. E regnet (Дождит); греч., санс. Vti, нем. Es weht (Дует [ветер]);

2) эмоциональные и физические состояния, восприятие: лат. Me pudet (Мне стыдно), д.-в.-нем. Mih slfert (Меня клонит ко сну);

3) модальные значения (возможность, необходимость и т.д.): греч .

(Я должен), лат. Mihi licet (Мне можно), рус. Подобает (Bauer, 1999, р. 594) .

Наиболее устойчивыми оказались «метеорологические» глаголы. Во второй и третьей группе субъекты неизменно стоят в неканоническом падеже подлежащего (датив, аккузатив и т.д.), соответственно, именно они должны исчезнуть в процессе аналитизации, когда падежная система распадается. Довольно стабильной, однако, оказалась в индоевропейских языках группа безличных конструкций с модальными значениями. Так, в санскрите и греческом, где имперсонала почти нет, этот вид имперсонала остался (Bauer, 2000, р. 135); в латыни даже возникли новые безличные конструкции с модальными значениями вопреки общей тенденции к исчезновению имперсонала (Bauer, 2000, р. 127). Наиболее уязвимыми оказались конструкции, описывающие восприятие, чувства, эмоции, различные ментальные, душевные и телесные состояния и процессы. Например, в латыни и английском именно они первыми превратились в личные (Bauer, 2000, р. 128, 133; Deutschbein, Mutschmann, 1931, S. 249). В языках мира безлично оформляются глаголы с теми же тремя основными группами значений, что и в индоевропейских языках (Bauer, 2000, р. 137). Часто к ним добавляются также конструкции, в которых субъект либо неопределён, либо обобщается (например, когда высказывание относится ко всем людям вообще). В большинстве языков присутствуют конструкции только однойдвух групп значений. Например, в семитских языках, где имперсонал достаточно развит, безлично оформляются описания явлений природы, физических и ментальных состояний и ощущений, указания времени, в иврите – ещё и модальные значения. Нередко вместо имперсонала в языках мира прибегают к использованию каких-то обобщающих подлежащих и к тавтологиям: араб. Barrakit iddinja halak (Сверкает природа сильно, то есть Идёт сильная гроза), тур. Yamur yayor (Дождь дождит) (Bauer, 2000, р .

100, 137–138). Среди индоевропейских безличных конструкций часто встречаются содержащие непереходные и стативные глаголы, в чём автор видит доказательство активного строя раннего индоевропейского языка (Bauer, 2000, р. 111) .

Одним из первых мысль об эргативном строе индоевропейского языка высказал К.К. Уленбек: на основе исторического анализа индоевропейских падежных форм он пришёл к выводу о том, что индоевропейский язык был похож на языки типа гренландского и дакоты. Заметим, что дакота, как было установлено несколько десятилетий спустя, является не эргативным, а активным языком, то есть Уленбек обнаружил в индоевропейском сходство с обоими типами (Bauer, 2000, р. 31). До возникновения именительного и винительного падежей в индоевропейском языке, как он полагал, существовали лишь падежи действия и страдания. Casus transitivus (эргативный падеж, падеж действия) он сравнивал с творительным, а casus intransitivus – с именительным (Уленбек, 1950 б, с. 97–100; Кацнельсон, 1936, с. 66–67; Климов, 1977, с. 19–21, 37). Форма мужского рода именительного падежа у существительных в индоевропейских языках отображает первоначальный агентивный падеж / эргативный падеж / casus transitivus / падеж действия, формы мужского рода винительного падежа и среднего рода именительного и винительного падежа (вернее, отсутствие всякой маркировки существительных в данном случае) – пациентивный падеж / абсолютивный падеж / casus intransitivus / падеж страдания (Lehmann, 2002, р. 51). Индоевропейский именительный падеж произошёл, по мнению Уленбека, от эргативного падежа (Гухман, 1967, с. 58). Мировоззренческую основу возникновения «орудийного» (= эргативного) падежа в языках эргативного строя Уленбек определял примерно так же, как А. Вежбицкая определяет сущность творительного падежа в русских конструкциях типа Его убило молнией: «Для примитивного языкового чувства реальным действующим лицом является скрытая сила. Она действует через посредство мнимого действующего лица, первичного орудия, которое, в свою очередь, может пользоваться вторичным орудием. Возьмём в качестве примера такую фразу, как "Он убивает птицу камнем". Индеец из племени черноногих выразит эту мысль так: "Птица посредством-убиваема-им камень" .

Тот, кто убивает, есть то, что обычно называют действующим лицом; в действительности, однако, он является лишь мнимым действующим лицом, первичным орудием, в свою очередь, управляемым какой-то скрытой силой. Мнимое действующее лицо, хотя и само является зависимым, воздействует на логический объект (то есть грамматический субъект) посредством его эманирующего оренда. Даже тогда, когда лицо является логическим субъектом какого-либо непереходного действия, как часто случается в мышлении народов, которые знают не противоположность переходного и непереходного, а противоположность активного и инактивного, и тогда оно равным образом действует посредством той же мистической силы» (цит. по: Кацнельсон, 1936, с. 89) .

К.К. Уленбек был далеко не одинок в своём мнении о культурологической основе возникновения того или иного языкового строя. В частности, в 1931 г .

В. Хаферс писал, что «для изменения конструкции безличных глаголов восприятия как условия могут быть привлечены также культурный уровень и мировоззрение...», эти условия он искал в отказе от иррациональных ассоциаций, свойственных первобытному мышлению (цит. по: Климов, 1973 a, с. 202) .

Следует, однако, подчеркнуть, что подобные мифологические толкования различных языковых феноменов были вообще популярны в первой половине ХХ в., пока этим феноменам не было найдено адекватных научных объяснений, поэтому сегодня к таким высказываниям следует относиться с осторожностью. Не секрет также, что лингвистика в те времена нередко становилась орудием пропаганды, служившим идеям национального и расового превосходства.

Языковая типология не является в этом отношении исключением:

все типы языков, не соответствующие современному западному, часто объявлялись древними и примитивными, на них наклеивались ярлыки нелогичности, фатализма, неадекватности восприятия мира и неспособности полноценно выражать мысли говорящих. В частности, некоторые западные лингвисты, особенно из Германии времён фашизма, сознательно отказывались от теории эргативности индоевропейского языка, не желая ставить своих предков на один уровень с дикими племенами Австралии, индейцами и «примитивными»

северными народами. Именно на это обстоятельство указывал в 1930-е гг .

С.Д. Кацнельсон1. Можно также вспомнить немецкого лингвиста К. Майнхофа, который в 1936 г. в работе «Возникновение флективных языков» объявил изолирующие языки примитивными, агглютинативные – менее примитивными, и только флективные языки, к которым принадлежит немецкий, – верхом прогресса (Lehmann, 2002, р. 139). Точка зрения отечественного языкознания на мировоззренческую основу эргативного языкового строя наиболее полно отразилась в следующей цитате из книги Г.А. Климова «Очерк общей теории эргативности», где автор возражает против ассоциирования эргативного строя с дологическим и «примитивным» мышлением древних людей: «...в отличие от ещё нередко встречающегося мнения, прежде всего необходимо подчеркнуть, что не видно каких-либо оснований соотносить структурную специфику этого строя с примитивностью и, в частности, с так называемым «В настоящее время, когда фашизм стремится осуществить возврат к средневековью во всех сферах общественной жизни Германии, исследования древнейших эпох становятся ещё более необходимыми. Фашиствующее языкознание, в лице H. Gntert’a, G. Schmidt-Rohr’a, Fr. Stroh и других, стремится, опираясь на "национальное понимание языка" [...], обосновать существование и изначальное преимущество немецкого народного духа. Глоттогонические исследования рассеивают всю эту мифологию как дым. И не наша вина, если пережитки эргативного строя в германских языках обнаруживают столь изумительные черты сходства со структурой предложения в языках австралийцев и других культурно отсталых племён» (Кацнельсон, 1936, с. 8) .

"дологическим" характером обслуживаемого им мышления. Если расщепить структуру мышления подобно тому, как это сделано в отношении языка, на отдельные уровни, то в лучшем случае можно будет говорить о различии в степени развития его отдельных сторон. Вероятно, по большинству своих частных параметров мышление всех современных народов – как так называемых "первобытных", так и "цивилизованных" – окажется тождественным. В частности, уже то обстоятельство, что в нём идентичен такой важнейший компонент, как формально-логические законы вывода, позволяет многим исследователям утверждать его качественную идентичность. В то же время приведённый в настоящей работе материал имеет отношение по существу к одному компоненту мышления – семантической детерминанте языка. Между тем само определение последней для эргативного строя как субъектнообъектной сразу же не только снимает всякую возможность говорить о какойлибо несовершенности соответствующей ему структуры мышления, но и, напротив, даёт веские основания констатировать её чрезвычайно высокий уровень...» (Климов, 1973 a, с. 255) .

В монографии «Типология языков активного строя» Г.А. Климов вновь подверг критике взгляды Уленбека, ссылаясь на его же слова: «Наше чувство языка обманчиво; пытаясь найти у примитивных народов привычное нам мышление и вкладывая в их менее развитое мировоззрение наше собственное, мы часто попадаем впросак. Чтобы получить правильное представление о языковых отношениях, нужно найти объективные, внутренние критерии»

(цит. по: Климов, 1977, с. 41). Климов называет расистской точку зрения, согласно которой носители дономинативного строя являются в каком-то отношении неполноценными (например, иррациональными) (Климов, 1977, с. 298). Он отрицает неспособность носителей активных языков различать субъекты и объекты (на чём настаивали многие западные учёные), как и детерминированность мысли формами речи вообще. Относительно следующего высказывания Г. Хольца Климов замечает, что оно осталось чисто декларативным, то есть не нашло никакого подтверждения: «Когда мы говорим о посессивном, эргативном и номинативном строе предложения, то тем самым имеются в виду логические идеальные типы, в которых манифестируется некоторая форма миропонимания» (цит. по: Климов, 1983, с. 114–115). Пассивность строя эргативных языков, как и теории об отразившемся в нём дологическом мышлении, Климов отвергает (Климов, 1983, с. 115). Как подчёркивал ещё один выдающийся советский лингвист Б.А. Серебренников, скольконибудь однозначное соответствие между типом языка и уровнем развития мышления отсутствует (Климов, 1973 a, с. 257). Знаменитый немецкий лингвист Х. Шухардт писал в начале ХХ в., что было бы заблуждением искать отражение особенностей менталитета в грамматическом строе – если национальный характер где-то и отражается, то в пословицах и всевозможных устойчивых выражениях (Schuhardt, 1914, S. 7–8). А.А. Потебня считал, что для логики словесное выражение её построений безразлично; грамматическое предложение не тождественно и не параллельно логическому суждению; область языка далеко не совпадает с областью мысли (Мещанинов, 1940, р. 22–23). Ю.Г. Курилович писал, что остатки эргативного строя в индоиранской ветви индоевропейских языков не могут свидетельствовать об особенностях мышления (миросозерцания) их носителей (Курилович, 1946, с. 388), что «эти два строя [эргативный и номинативный – Е.З.] не отражают двух разных мышлений» (Курилович, 1946, с. 391). А.А. Холодович предостерегал от приравнивания языкового строя к типу мышления или сознания, аргументируя это тем, что переход от одного строя к другому является «лишь двумя технически, а не идеологически разными решениями одной задачи» («Обсуждение проблемы стадиальности в языкознании», 1947, с. 262). И.М. Дьяконов полагал, что эргативный строй не может отражать особенностей мышления, поскольку языки с эргативной и номинативной конструкциями существуют у народов совершенно одинакового социально-культурного уровня (шумеры и аккадцы, урарты и ассирийцы) (Дьяконов, 1967, с. 115). Т.В. Гамкрелидзе указывал на то, что номинативные и эргативные языки различаются только во внешнем выражении одинаковой глубинной структуры (Gamkrelidze, 1994, р. 30). С.Д. Кацнельсон в статье «Эргативная конструкция и эргативное предложение» предостерегал от приписывания носителям современных языков с остатками эргативности каких-то характеристик «первобытности»: если в том или ином языке уже развились прилагательные и страдательные причастия (отсутствующие или слабо развитые в языках эргативного строя), то пережитки эргативного строя, вероятно, уже давно были переосмыслены, то есть в них не вкладывают первоначального значения, каково бы оно ни было (Кацнельсон, 1947, с. 44). Ещё в 1930-е гг. он писал: «В этой гипотезе, видящей в синтаксических структурах прямое отражение иллюзорных форм первобытной идеологии, всё надумано. Даже в чисто лингвистическом плане эта гипотеза не выдерживает критики. Полагать, что за эргативной конструкцией таится мифологический субъект, мыслимый, конечно, в именительном падеже, значит погружаться в область недоказуемых догадок. Непонятным остаётся и то, почему мифологическое сознание, будто бы безраздельно владеющее умами тех, кто говорит на языках эргативного строя, ограничивает себя рамками переходных конструкций. Но распространив эту гипотезу на непереходные конструкции с именительным падежом, мы поставили бы под сомнение сам именительный падеж, ради которого строились все эти предположения»

(цит. по: Климов, 1973 a, с. 208) .

По мнению И.И. Мещанинова, оформление подлежащего номинативом, творительным или каким-либо другим падежом не меняет суть дела, так как во всех случаях говорящий вполне осознаёт, что речь идёт об агенсе; и потому едва ли строй языка может свидетельствовать о различии действующих норм сознания его современных носителей (Мещанинов, 1947, с. 183). Л.А. Пирейко писал: «...ни о какой примитивности мышления носителей языка с эргативной конструкцией предложения материал индоиранских языков не позволяет говорить уже потому, что эта конструкция возникла в исторический период в развитых флективных языках, обслуживающих развитые цивилизации» (цит.

по:

Климов, 1973 a, с. 211). Он указывал также на тот факт, что существует целый ряд «примитивных» народов (племён), использующих номинативный строй, соответствующий современному западному. Кроме того, данные индоиранских языков свидетельствуют о том, что в истории определённого ареала индоевропейской языковой семьи, возможно, имело место неоднократное чередование обеих моделей предложения (эргативной и номинативной). Вполне однозначно высказался по поводу теории о мифологизированности сознания носителей эргативных языков Ю.Д. Дешериев: «Эта мистика чужда современным иберийско-кавказским языкам и их носителям, как, впрочем, она должна быть чужда и другим современным языкам, в которых существует эргативная конструкция предложения» (Дешериев, 1951, с. 591). Дешериев отрицает и пассивность данного языкового строя, о которой мы скажем ниже. В очень простой и доступной форме выразил свою критику Уленбека А. Тромбетти. На пример Уленбека, согласно которому не охотник убивает птицу, а некая сила посредством охотника, Тромбетти замечает: «Ну, а если бы охотник ел птицу? Что же она, в действительности, также поедалась бы тайным существом через охотника? Рассуждая так, можно прийти к очевидным нелепостям» (Тромбетти, 1950, с. 157). В рецензии на статью Тромбетти к его мнению присоединяется Ю.Д. Дешериев (Дешериев, 1951, с. 592). Эту мысль Тромбетти можно продолжить: если в качестве производителя действия в предложении выступает один из духов, то его имя оформляется тем же эргативом, каким оформляются и прочие существительные с одушевлёнными денотатами, ср. аранта Erinja kunala erina tjatala ntainaka (Злой [дух] Эринья сразил его копьём, дословно: Злым Эриньей его копьём сразило); в эргативе стоят и слово «копьё», и слово «Эринья» (Кацнельсон, 1986, с. 175). Если исходить из логики приверженцев теории скрытого деятеля, то пришлось бы признать, что и злой дух Эринья управлялся неким другим скрытым духом1 .

Пожалуй, наиболее убедительным доказательством отсутствия какойлибо связи между типом мышления и языковым строем является отсутствие всякой направленности языковой эволюции. Выше мы уже привели примеры нескольких языков, которые сменили аналитический строй на синтетический, что противоречит популярным в XIX – начале XX в. теориям о «прогрессивности» аналитических языков. Здесь же остановимся на вопросе направленности эволюции языковых типов (языкового строя) подробнее .

Р. Диксон обращает внимание на тот факт, что изучение языков всего мира указывает на постоянное превращение фузионных (флективных) языков в изолирующие, изолирующих – в агглютинативные, агглютинативных – обратно в фузионные, или же напрямую из агглютинативных в изолирующие и обратно. Под изолирующими он понимает языки типа вьетнамского и Высказывание с той же аргументацией можно найти у И.М. Дьяконова: «...мне представляется, что эта теория [о "мифологическом субъекте" – Е.З.] достаточно опровергается случаями, когда реальным субъектом действия в предложении оказывается сама высшая сила, само божество; разумеется, и в этих случаях субъект действия выражен эргативом, так как язык просто не имеет другого средства для выражения субъекта действия» (Дьяконов, 1967, с. 96). Дьяконов отмечает, что «старые теории "мифологического субъекта" или прямолинейного сведения эргативной конструкции к определённой ("дологической") стадии мышления отброшены, и решения проблемы ищут сейчас во внутренних закономерностях самого языка» (там же) .

китайского, в которых каждое слово состоит из одной морфемы; под агглютинативными – языки типа турецкого и суахили, в которых слова состоят из нескольких морфем, каждая из которых имеет чёткую форму и однозначность; под фузионными – языки типа латыни, в которых каждое слово состоит из нескольких морфем, некоторые из которых могут сливаться, то есть обладают меньшей степенью разграниченности. Относительно утверждения О. Есперсена, что движение от флективных языков к нефлективным есть универсальный признак прогресса, он замечает, что даже в те времена, когда Есперсен впервые высказал эту мысль (1891 г., в докторской диссертации), один из проверявших диссертацию учёных, Г. Мёллер, счёл это утверждение ошибкой: с его точки зрения, развитие идёт по спирали (Dixon, 1994, р. 182–183). Если представить, что фузионные языки на циферблате языкового развития соответствуют двенадцатому часу, изолирующие – четвёртому, а агглютинативные – восьмому, то, как полагает Диксон, индоевропейский праязык находился на уровне двенадцатого часа, современные индоевропейские языки – на разных уровнях от одного часа до трёх; ранний китайский – на уровне трёх часов, классический – на уровне четырёх, современный – на уровне пяти (то есть опять движется к агглютинативному строю); протодравидийский – на уровне седьмого часа, а современные дравидийские языки – на уровне девятого часа (то есть переходят от агглютинативных к фузионным / флективным);

протоавстралийский – на уровне седьмого часа, а его современные родственники – на уровне восьмого-девятого часа (то есть стали более агглютинативными), а некоторые – и на уровне одиннадцатого, общий предок финно-угорских языков – на уровне девятого часа, его современные потомки – на уровне десятого-одиннадцатого, древнеегипетский за 3 000 лет до н.э. был ярко флективным, флексии исчезли к 1000 г. до н.э., но появились вновь в районе 200 г. н.э. Полный цикл может занимать в разных языках 2 000–50 000 лет, но при условии креолизации этот процесс радикально ускоряется, так что флексии могут исчезнуть и снова развиться за два – три поколения (Dixon, 1994, р. 184–185) .

И. Баллес также говорит о вечном цикле языков, только заменяет термин «изолирующие» на «аналитические», то есть синтетические языки превращаются в аналитические, аналитические становятся агглютинативными, затем всё начинается снова (Balles, 2004, S. 51). Аналитизацию европейских языков она объясняет их смешением .

Похожие мысли о вечном цикле «изоляция агглютинация флексия изоляция...» можно найти у Д. Вайса (Weiss, 2004, S. 266). Например, он полагает, что окончания глаголов в индоевропейском возникли из личных местоимений и что теперь аналогичный процесс можно снова наблюдать в аналитическом французском. Эргативные языки, как говорилось выше, вполне могут стать номинативными, а номинативные – эргативными (причём Р. Диксон не различает эргативные и активные языки) (Dixon, 1994, р. 185; Dixon, 1979, р. 100). В первом случае речь идёт о реинтерпретации антипассива1, во втором – о реинтерпретации пассива, хотя возможны и другие варианты (Dixon, 1994, р. 186). В частности, высказывалось предположение, что многочисленные эргативные языки Австралии возникли из номинативного праязыка или языка смешанного типа (впрочем, по данным Диксона, это предположение считается не очень правдоподобным) (Dixon, 1979, р. 99). В полинезийском языке пукапука эргативность сейчас развивается на основе пассивных конструкций (Drinka, 1999, р. 480). В бенгальском и ассамском, индоевропейских языках индоарийской ветви, развитие эргативных конструкций продолжается и сегодня, причём на более ранних стадиях развития они отсутствовали полностью (Deo, Sharma, 2006). Объясняется это тем, что в силу распада падежной системы маркировка прошедшего времени флексиями стала невозможна, единственной «выжившей» формой передачи прошедших событий оставался пассив, который и был переосмыслен в качестве новой активной конструкции с эргативным оформлением. С. Вихман описывает возникновение активного строя на основе номинативного в нескольких языках американских индейцев (Wichmann, 2008). Высказывалось также предположение, что сейчас активный строй развивается в южном диалекте табасаранского (один из дагестанских языков) (Климов, 1983, с. 190). Б. Дринка полагает, что черты активного строя развиваются в грузинском (Drinka, 1999, р. 479–480). А.С. Чикобава обращал внимание на тот факт, что «не представляется возможным эргативную конструкцию рассматривать как стадиально предшествующую ступень развития номинативной конструкции (и не только в языках разных систем, но и в пределах развития языков одной и той же системы)» (цит.

по:

Климов, 1981, с. 95), что противоречит представлениям об эволюционном развитии мышления, отражающемся в последовательности языковых типов .

Важно отметить, что древнейшие реконструированные языки индоевропейской семьи уже обладали преимущественно номинативным строем (Климов, 1983, с. 168), то есть переход к данному строю должен был состояться раньше. Поиск пережитков деноминативного строя затруднён ограниченностью современных методов исторической лингвистики. Так, Г.А. Климов обращает внимание на тот факт, что методы реконструкции Антипассив – это конструкция в эргативных языках, в которой обычно удаляется объект действия, оформляемый абсолютным падежом, а субъект, оформляемый обычно эргативным падежом, перемещается на его место и оформляется абсолютным падежом, или же дополнение и подлежащее ставятся в абсолютном падеже. Г.А. Климов считает, что антипассив – «это та же абсолютная конструкция предложения, образуемая наряду с эргативной непродуктивным классом диффузных или "лабильных" глаголов, встречающимся в целом ряде эргативных языков на правах фреквенталии (это построение может содержать только косвенное дополнение), мотивированной лишь диахронически...» (Климов, 1983, с. 102). По мнению Климова, в активных языках залог отсутствует, а упомянутые им лабильные глаголы являются наследием активного строя. Б. Бауэр отрицает функциональную идентичность пассива в номинативных языках и антипассива в эргативных (Bauer, 2000, р. 38) .

могут в большей или меньшей степени восстановить языковые структуры пятитысячелетней давности, в то время как зарождение языка отстоит от нас на 35 000–40 000 лет. Результаты реконструкции индоевропейского указывают, скорее, на смешанную систему, где тесно переплелись характеристики активного и номинативного строя. Так, с одной стороны, было установлено, что единой категории множественности, свойственной историческим индоевропейским языкам, предшествовало языковое состояние, при котором раздельная множественность распространялась на имена активного класса, а в пассивном классе имелась только категория собирательности (признак активного строя), но, с другой стороны, для общеиндоевропейского восстанавливается винительный падеж, который в языках эргативного и активного строя отсутствует (Иванов, 1976; cp. Lehmann, 2002, р. 186) .

Примечательно, что конструкции де-, или дономинативного, строя зачастую сравнивают с безличными или приравнивают к ним. В частности, Т.П. Матяш пишет: «Личное еще плохо отделено от природы и общества [у индоевропейцев – Е.З.], поэтому предложения в деноминативном строе языка были безличными» (Матяш, 1988, с. 125). Данное утверждение может относиться только к глаголам стативного / неволитивного класса, но не ко всем. Но, как бы то ни было, если часть конструкций эргативного или активного строя походила на современные безличные или была полностью идентична им, можно предположить, что в индоевропейских языках, где сохранилась широкая сфера употребления имперсонала, осталось больше и других характеристик дономинативного строя. В следующих двух разделах этой главы мы подробнее рассмотрим особенности эргативных и активных конструкций и выделим те из них, которые, возможно, по сей день сохраняются в индоевропейских языках .

2.2. Характеристики эргативных языков

От одной четверти до одной трети всех языков мира являются эргативными, самым распространённым считается хинди. Обширный список эргативных языков можно найти у Г.А. Климова (Климов, 1973 a, с. 43–45;

cp. Дешериев, 1951, с. 589; Панфилов, 2002; Dixon, 1994, р. 2–5). Чертами эргативности обладают в большей или меньшей мере бурушаски, тибетскобирманские, китайско-тибетские, папуасские, австралийские, чукотскокамчатские (за исключением ительменского), эскимосско-алеутские, абхазско-адыгские и нахско-дагестанские языки, а также индейские: семьи чинук-цимшиан и майя-киче (Климов, 1983, с. 81–82). Не исключено, что эргативным был этрусский язык. Среди индоевропейских языков к эргативным относится часть индоиранской семьи: пушту, хинди, курдский (диалект курманджи) и другие (“Encyclopedia of Language and Linguistics”, 2006, р. 3139). Г.А. Климов считает индоиранские языки номинативными в своей основе (Климов, 1983, с. 52, 82) .

Поскольку в последних отечественных работах по имперсоналу особенности языков эргативного строя не рассматриваются, остановимся на этом вопросе более подробно. В некоторых языках подлежащее стоит не в именительном падеже, как при номинативном строе, а в эргативном, выражающем высокую степень агентивности, или в других косвенных падежах в зависимости от степени активности участия субъекта в совершаемом действии: родительном, винительном, дательном. «Прямое» дополнение, напротив, всегда стоит в падеже, похожем на русский именительный (Звегинцев, 1962, с. 372–373). Иногда его называют номинативом, но чаще – абсолютивом, или абсолютным падежом. Форма «прямого» дополнения при переходном глаголе соответствует форме подлежащего при непереходном глаголе (в обоих случаях какая-либо маркировка падежа обычно отсутствует), «косвенное» дополнение (адресат, инструмент действия) оформляется эргативным падежом. Из-за того, что эргативный падеж берёт на себя функции инструменталя, отдельного инструменталя в эргативных языках обычно нет (Klimov, 1979, р. 331). Если эргативный падеж не вобрал в себя функции других падежей, он называется самостоятельным (Schmidt, 1979, S. 334) .

Поскольку непереходные глаголы часто являются глаголами стативными, у их субъекта обычно менее выражено волитивное начало (ср. Я строю дом – Я сплю), их «подлежащие» оформляются обычно неволитивно, то есть подобно русским дополнениям. Как полагает И.М. Дьяконов, таким же субъектом состояния является и прямой объект при переходных глаголах, а именно состояния, наступающего в результате действия (Дьяконов, 1967, с. 100). Если в номинативных языках немаркированным (более натуральным) падежом является номинатив, а маркированным (менее натуральным) – аккузатив, то в эргативных немаркированным является абсолютив, а маркированным – эргатив (Dixon, 1979, р. 72; Schmidt, 1979, S. 334). Предикат обычно согласуется как с подлежащим, так и с дополнением («двустороннее согласование»), так как эргативная конструкция залогово-нейтральна (ср. универсалию из «Архива универсалий» университета Констанц: “In languages with ergative/absolutive distinction, the frequency prediction holds: if the verb agrees with the ergative, then it agrees with the absolutive” (“The Universals Archive”, 2007)). Если язык представляет собой смесь номинативного и эргативного типов, эргативный падеж лучше всего сохраняется в прошедшем времени / совершенном виде (Dixon, 1994, р. 203; Климов, 1983, с. 123). В некоторых языках эргативный строй употребляется только в прошедшем времени или в придаточных предложениях (Bauer, 2000, р. 39)1. Глаголы в Ср. “If in a language there are two classes of sentences such that there is ergative-type verb agreement in one but not in the other type and the semantic property whose respective presence and lack characterizes the two classes is perfectivity, then it is in the class of perfective sentences that ergative verb agreement will occur, rather than in the other class” (“The Universals Archive”, 2007) .

эргативных языках часто характеризуются высокой степенью номинальности, то есть схожести с существительными (Климов, 1983, с. 101). На это следует обратить особое внимание, так как индоевропейскому языку также часто приписывают номинальность глагола .

Внутренняя логика эргативного строя выглядит следующим образом:

основной акцент делается на агентивности и волитивности действия при переходных глаголах, потому маркируется именно активное начало (истинный производитель действия), а объект и бездействующий субъект остаются без маркировки (Dixon, 1979, р. 73). При номинативизации это разграничение теряется, одно и то же существительное может употребляться и в качестве подлежащего-агенса, и в качестве подлежащего-пациенса, и в качестве подлежащего-экспериенцера, причём во всех случаях без изменения формы и места в предложении: англ. The boy has hit me, The boy has been hit, The boy heard him. Академик И.И. Мещанинов писал по этому поводу: «В то же время [при номинативизации – Е.З.] качественно меняется и само смысловое значение того члена предложения, который выражает действующее лицо. В эргативном строе это был реально действующий субъект, в номинативном это уже грамматический субъект, как действующий (субъект действия), так и испытывающий на себе действие (субъект состояния). Здесь предикат характеризует субъект в его действии или состоянии. Отсюда вырабатываются действительный и страдательный залоги в предложениях с переходным глаголом» (цит. по: Климов, 1981, с. 70) .

Мотивация эргативного строя особенно проявляется в языках смешанного номинативно-эргативного типа, где стандартный агенс остаётся без особого маркера (то есть стоит в номинативе), а нестандартный агенс получает форму эргативного падежа, что подчёркивает его агентивность. В лингвистике уже выработались представления о том, что следует считать стандартным и нестандартным агенсом. Г. Хеттрих приводит следующую цепочку, где самый типичный агенс находится на первом месте, а самый нетипичный – на последнем: 1 лицо (местоимение) 2 лицо (местоимение) 3 лицо (местоимение, но только с одушевлённым денотатом) личные имена существительные с одушевлёнными денотатами (только люди) существительные с одушевлёнными денотатами (всё, кроме людей) существительные с неодушевлёнными денотатами (Hettrich, 1990, S. 90;

cp. Bauer, 2000, р. 39–40). Г.А. Климов обращает внимание на теорию

М. Силверстана, согласно которой в языках с номинативными и эргативными компонентами некоторые субъекты обычно оформляются номинативом, другие – эргативом по следующей иерархии агентивности субъектов:

1 лицо 2 лицо 3 лицо имена собственные имена нарицательные (одушевлённые) имена нарицательные (неодушевлённые), где элементы в начале иерархии оформляются номинативом, а в конце – эргативом (Климов, 1983, с. 71)1. Данная иерархия имеет значительное сходство с иерархией Хеттриха. Например, в языке камкура (Непал) местоимение «ты»

в роли подлежащего оформляется номинативом (то есть нейтральной, немаркированной формой), а местоимение «он» – уже эргативом, так как 3 л .

стоит в списке «естественных» агенсов дальше 2 л. и потому, по логике этого языка, нуждается в дополнительной маркировке агентивности: Nn no-lay n-poh-ke – Ты его ударил («ты»: ном. + «его»: объектный падеж + «ударять»: перф.), Nо-е nn-lay poh-ni-ke-o – Он тебя ударил («он»: эрг. + «ты»: объектный падеж + «ударять»: перф.). Языков, полностью эргативных в синтаксическом и морфологическом отношении, очевидно, не существует (Bauer, 2000, р. 41): либо они нестабильны по своей природе и быстро развивают черты номинативности (как полагают Е.С. Маслова и Т.В. Никитина, см. выше в этой главе), либо чисто эргативные языки пока просто не были найдены .

Деление на переходные / непереходные глаголы является в случае эргативных языков условным и применяется только для удобства лингвистов. Правильнее было бы сказать, что глаголы делятся на глаголы преобразующего действия типа «есть», «ломать» и глаголы непреобразующего действия (поверхностного воздействия) типа «целовать», состояния типа «спать» и движения типа «идти» (Панфилов, 2002). В иной терминологии (Г.А. Климов), если в номинативных языках глаголы делятся на транзитивные и интранзитивные, а в активных – на активные и стативные, то в эргативных – на агентивные и фактитивные. Семантическая роль агентива подразумевает источник действия, семантическая роль фактитива – носителя действия. Агентивные глаголы передают действие, распространяющееся с субъекта на объект и преобразующее его: «резать», «пахать», «рыть», «сушить», «рубить», «убивать», «сеять», «топить» и т.д.; фактитивные глаголы передают состояние субъекта, действие само по себе (без объекта) или поверхностное воздействие на объект: «расти», «идти», «лежать», «бежать», «чихать», «кричать», «петь», «плясать», «толкать», «ударять», «щипать», «царапать» и т.д. (Климов, 1983, с. 95; cp. Klimov, 1979, р. 330). Как видно по этим примерам, глаголы преобразующего воздействия в терминологии Панфилова полностью совпадают с агентивными глаСреди известных нам авторов не разделяет данную точку зрения на прототип агенса только А. Вежбицкая. Основываясь на своих подсчётах по очень маленькому корпусу, она приходит к выводу о том, что прототип агенса – это третье лицо, так как в нескольких проверенных ею отрывках художественных произведений первое лицо выступало чаще пациенсом, а третье – агенсом (Wierzbicka, 1981, р. 45–46, 51–52, 65; Greenberg, 1976, р. 41). Она считает, что эргативом маркируется топик. Как нам кажется, прототипичность агенса может не иметь никакого отношения к частоте употребления того или иного лица, потому необходимо искать другие критерии прототипичности. Например, если ребёнок говорит «Кушать», ни одна мать не ошибётся в значении данного высказывания, так как понимает, что стандартный агенс – это первое лицо, то есть сам ребёнок, и, следовательно, полностью фраза восстанавливается как «Я хочу кушать» .

голами в терминологии Климова, то же касается и глаголов непреобразующего воздействия (Панфилов) и фактитивных глаголов (Климов). С другой стороны, класс фактитивных глаголов (класс непреобразующего действия) лишь частично совпадает с классом непереходных. За рамки непереходных выходят глаголы слабого воздействия: так, в кабардинском языке к фактитивным глаголам относятся «толкать», «хватать», «тянуть», «трогать», «брать (за шиворот)», «щупать», «щипать», «чесать», «лизать», «теребить», «целовать» (Климов, 1983, с. 96). Соответственно, класс агентивных глаголов в эргативных языках значительно меньше, чем класс транзитивных в номинативных языках. Высказывались предложения заменить названия «переходный» и «непереходный» (глагол) в эргативных языках на «глаголы действия» и «глаголы состояния» (Климов, 1981, с. 48), что было бы также не совсем правильно, так как непереходные глаголы далеко не всегда описывают состояния .

В эргативных языках могут присутствовать лабильные глаголы, называемые также транзитивно-интранзитивными или диффузными («сидеть / садить», «умирать / убивать»), посессивные, а также некоторое количество аффективных глаголов (точнее, глаголов непроизвольного действия и состояния типа «думаться») (Климов, 1983, с. 96). С.Д.

Кацнельсон приводит следующие примеры лабильных глаголов из австралийского языка аранта:

mbumba (гореть, жечь), (i)lama (ходить, топтать) (Кацнельсон, 1947, с. 46), intjima (поднимать, подниматься), imbuma (уходить, отпускать), indama (лежать, класть), arama (смотреть, видеть), bottliama (собираться вместе, смешивать) (Кацнельсон, 1986, с. 175). Лабильные глаголы могут иметь одно значение, но оформлять субъект разными падежами: адыг. ЛIым чIычу-р ежъо (Мужчина (эрг.) землю пашет); ЛIы-р мажъо (Мужчина (абс.) пашет / занимается пахотой); историческая основа лабильных глаголов – неразличение переходности и непереходности (Климов, 1981, с. 63). Лабильные и аффективные глаголы в эргативных языках обычно непродуктивны .

При отклонении от нормальной схемы оформления подлежащего и дополнения (эргативный падеж оформляет с помощью соответствующих флексий подлежащее при агентивных глаголах, абсолютный – подлежащее при стативных и «прямое» дополнение при агентивных) могут присутствовать две группы глагольных аффиксов, одна из которых будет маркировать субъект агентивного глагола, вторая – субъект фактитивного и объект агентивного глагола (Климов, 1983, с. 103). Вот как, например, выглядят соответствующие глагольные окончания в папуасском языке канум (Климов, 1983, с. 102) (табл. 2.) .

<

–  –  –

Показатели эргативности могут присоединяться только к глаголам, только к существительным или к глаголам и существительным одновременно (Климов, 1981, с. 49). В отличие от активного строя, существительные не разбиваются на классы одушевлённых и неодушевлённых .

Ю.Г. Курилович передаёт различие между эргативной и номинативной конструкциями посредством сопоставления примеров Женщиной варится мясо и Женщина варит мясо. По его мнению, в эргативной конструкции больший акцент делается на patiens, чем на agens (Курилович, 1946, с. 390) .

Д.В. Бубрих сравнивает эргативные конструкции с русскими высказываниями типа Медведь стариком / у старика / старику поймался, Медведь пошёлся (Бубрих, 1946, с. 206). В.Н. Сидоров и И.С. Ильинская полагают, что переходное действие в эргативных языках лучше всего передаётся русскими конструкциями типа Отцом дано детям по груше и По груше упало с дерева, то есть без использования винительного падежа и, соответственно, переходных глаголов (Сидоров, Ильинская, 1949, с. 349–350) .

Рассмотрим следующие примеры: чукот. opa-ma ейп-э рыгытку-нин ы'лльыл – Олень копытом разрыл снег («олень» – инстр. / эрг., «снег» – абс., глагол – 3 л. ед. ч.); Гым-нан гыт ты-пэляркыне-гыт – Я тебя покидаю, дословно: Мною ты я-покидаю-тебя (подлежащее – эрг., дополнение – абс.); баск. Gison-a-k ikusten – Человек видит его, или Человеком виден он (подлежащее – “gisonak” («человек» или «человеком»), где “а” – постпозитивный определённый член, а “k” – показатель эргативного падежа в ед. ч.); тибет. Nаs khyod rdun – Я бью тебя, или Ты избиваем мною (подлежащее “nаs” – в эргативном падеже, который по-русски можно перевести либо «я», либо «мною»; дополнение – в неоформленном падеже). Грузинское предложение Kadma iremi klava (Человек убил зайца) можно дословно перевести как Человеком убился заяц (“kadma” («человек») – эрг., “iremi” («заяц») – абс.) (Green, 1980, р. 138–140) .

Г.А. Климов описывает следующие примеры из баскского: Ni-k gizona da-kusa-t (Я человека вижу) и Ni na-bil (Я иду) (Климов, 1983, с. 105). В первом случае используется агентивный глагол, причём к нему присоединён субъектный суффикс первого лица -t, выражающий агентивность, и префикс абсолютной серии третьего лица da-. Подлежащее в первом случае выступает в форме эргативного падежа, что видно по признаку -k, прямое дополнение – в форме абсолютного падежа, что видно по отсутствию флексии у существительного “gizona” («человек»). Во втором предложении используется глагол фактитивной группы «идти», в словоформе которого содержится субъектный аффикс абсолютной серии na- (1 л.). Подлежащее имеет форму абсолютного падежа .

И.М. Дьяконов приводит следующий пример из шумерского, чтобы продемонстрировать недифференцированность залогов в эргативных языках: *L-e gidru i-n-gar – Человек положил палку / Человеком положена палка (Дьяконов, 1967, с. 102). Это не актив, так как слово “gidru” («палка»), то есть логический объект, оформлено «прямым» падежом, а слово “l-e” («человек»), напротив, оформлено квази-косвенным падежом (-e), хотя и является логическим субъектом. Но это и не пассив, так как глагол согласуется не с логическим объектом, а с логическим субъектом («человек»), что видно по показателю третьего лица класса одушевлённых предметов -n- в глаголе. В похожем примере *L-e gidru i-b-gar-e (Человек кладёт палку / Человеком кладётся палка) конструкцию нельзя назвать активной, так как логический объект “gidru” («палка») стоит в прямом падеже, а логический субъект “l-e” («человек») стоит в квази-косвенном падеже; но нельзя назвать и пассивной, так как глагол согласуется не только с логическим объектом (показатель 3 л. класса вещей -b-), но и с логическим субъектом (показатель 3 л. -е) .

И.И. Мещанинов приводит следующие примеры из даргинского языка: Нуни тупанг баршира (Я зарядил ружьё, дословно: Мною ружьё зарядил-его-я): глагол «баршира» личным окончанием -ра согласован с субъектом, стоящим в орудийном падеже; объект «тапанг» стоит в абсолютном падеже; Гьит вашар (Он ходит): непереходный глагол «вашар» согласован в лице с субъектом «гьит», стоящем в абсолютном падеже (Мещанинов, 1940, с. 65) .

Хотя категория залога в эргативных языках обычно отсутствует, иногда в них встречается так называемая антипассивная конструкция, отличающаяся от пассивной тем, что в антипассиве производитель действия оформляется абсолютивом: дирбал Balan ugumbil bagul jara-gu balgan – Женщину ® (абс.) мужчина (эрг.) бьёт Bayi ya®a bagun dugumbi®uu balgal-anu – Мужчина (абс.) женщину (инстр.) бьёт (Primus, 2003, S. 17). В антипассиве здесь стоит второй пример, являющийся трансформацией первого. Как и пассив в номинативных языках, антипассив используется для тематического членения .

К.Х. Шмидт (Schmidt, 1979, S. 337–343) суммирует основные аргументы в пользу эргативности индоевропейского языка, приводившиеся в работах различных авторов, следующим образом. Форма аккузатива среднего рода во всех индоевропейских языках не отличается от формы номинатива и не имеет никакого специального окончания (ср. Я видел солнце – Солнце светит), что весьма необычно и должно свидетельствовать о немаркированности дополнения на более ранних стадиях. Напротив, у существительных мужского и женского рода в номинативной форме зачастую присутствовал формант -s, что свидетельствует о маркированности падежа подлежащего (заметим, что К.К. Уленбек, судя по приведённому выше описанию У. Лемана, говорил только о мужском роде). Неоднократно высказывалось предположение, что нулевое окончание являлось окончанием абсолютного падежа, а -s – окончанием эргативного. Тот факт, что -s встречается у существительных мужского и женского рода, свидетельствует об их принадлежности к общему классу, который можно назвать классом активных существительных, то есть способных нести макророль агенса (такое деление более похоже на характеристику активных языков) .

Флексия эргативного падежа могла развиться из указательного местоимения “-so” («этот») или окончания генитива -es/os. Не вписывающаяся в общую картину флексия существительных среднего рода на -о -m должна быть относительно молодой. Возможно, она перешла на аккузатив или, вернее, для создания аккузатива, от аллатива (падежа, отвечающего на вопрос куда?) уже в период номинативизации. Высказывались также мысли о существовании в индоевропейском двух глагольных классов: из первого, стативного, позже развился перфект, а из второго, активного, развились настоящее время и аорист (деление глаголов на классы активных и стативных также больше походит на характеристику активных языков). Поначалу флексия -s оформляла субъекты только при транзитивных (активных) глаголах, но при переходе от эргативного строя к номинативному перешла и на субъект интранзитивных (вспомним, что в эргативных языках субъекты переходных и непереходных глаголов оформляются разными падежами) .

А.Н. Савченко полагал, что первоначально флексия -es служила для оформления номинатива активного класса и генитива обоих классов, а нулевое окончание служило для оформления номинатива и аккузатива пассивного класса существительных, аккузатива активного класса, а также локатива. Заметим, что Савченко делил существительные не на одушевлённые и неодушевлённые, как некоторые другие авторы, а на активные и пассивные, что более точно отражает положение вещей, так как некоторые неодушевлённые предметы вполне могли входить в класс активных, если могли двигаться (например, небесные светила). Приведённые доказательства эргативности индоевропейского языка сегодня скорее свидетельствуют о его активном строе. Это объясняется тем, что ещё несколько десятилетий назад активные языки не отличали от эргативных и описывали терминологией последних (или номинативных). Лингвисты, занимающиеся уже в наше время поисками признаков активного строя в индоевропейском праязыке, интерпретируют те же доказательства деноминативности с другой точки зрения и не менее убедительно .

Вплоть до 1960-х гг. в лингвистике было принято сравнивать эргативные конструкции с пассивом номинативных языков, что иногда давало повод для культурологических спекуляций о неполноценности соответствующих народов. В 1930-х гг. С.Л. Быховская назвала мнение о пассивности эргативного строя общепринятым, ссылаясь на различных западных учёных (Быховская, 1934; cp. Тромбетти, 1950, с. 159–160). Например, Л. Вайсгербер писал, что глагольные формы баскского наиболее адекватно передаются страдательным залогом немецкого языка (Weisgerber, 1954, S. 138). А. Вежбицкая, отрицая пассивность эргативной конструкции, всё же считает её пациентивно-ориентированной (Wierzbicka, 1981, р. 68). Большинство современных учёных считает её, напротив, агентивно-ориентированной, так как агентивность подчёркивается специальным падежом. Дольше всех отстаивали теорию пассивности американские учёные (Климов, 1983, с. 66) .

Комментируя соответствующие тезисы в работах П.К. Услара и И. Фридриха, И.И. Мещанинов обращает, однако, внимание на тот факт, что категория залога в эргативных языках отсутствует, поэтому сравнение с пассивом некорректно (Мещанинов, 1984, с. 27–28, cp. Чикобава, 1950, с. 8; Сидоров, Ильинская, 1949, с. 349–350; Schmidt, 1979, S. 335; “Language Typology and Language Universals”, 2001, р. 912; Климов, 1981, с. 56). На то же обстоятельство обращал внимание Г.А. Климов, подчёркивая, что в эргативных языках вместо категории залога присутствуют так называемые центробежные и нецентробежные версии (в первом случае действие направлено на что-то вне субъекта, во втором ограничивается самим субъектом) (Klimov, 1979, р. 327, 330) .

В энциклопедии “Language Typology and Language Universals” авторы обращают внимание на возможность строить пассив от эргативных конструкций в тех немногочисленных языках, в которых категория залога всё же есть (“Language Typology and Language Universals”, 2001, р. 912–913). Если бы эргативные конструкции сами по себе были пассивными, то снова трансформировать их в пассив было бы невозможно. Не менее важно и то обстоятельство, что носителями эргативных языков эргативная конструкция не воспринимается в качестве пассивной (Соммерфельт, 1950, с. 183). Это установлено, например, для носителей нахско-дагестанских языков (Дьяконов, 1967, с. 103). С.Л. Быховская отрицает пассивный характер эргатива, ссылаясь на то, что отождествлять активный падеж с падежом творительным номинативных языков и переводить баскское предложение «Я вижу книгу» как «Мною видится книга» некорректно; атрибуцию пассивного характера таким конструкциям она приписывает неспособности учёных посмотреть на чуждую им типологию без «индоевропейских очков» (Быховская, 1934). Как она полагает, активный падеж (= эргативный) выражает активность подлежащего или производителя действия, а пассивный (который сравнивают с номинативом) не выражает ничего, кроме самого существования объекта, из-за чего он не нуждается в какой-то дополнительной маркировке. По той же причине у многих существительных среднего рода в индоевропейских языках нет специального окончания именительного падежа, в то время как у существительных мужского и женского рода оно есть: неодушевлённые предметы не выступают производителями действия и потому не могут нести маркировку субъекта, то есть бывшего активного падежа, ставшего именительным. С другой стороны, Быховская не приравнивает высказывания в языках типа баскского к активному залогу индоевропейских языков, предпочитая вообще отказаться от деления на залоги, то есть свести их к одному: носители эргативных языков, как полагает она, первоначально не выделяли себя из коллектива и потому не были знакомы с понятием личной деятельности / активности.

Так, в одной из своих работ она писала:

«Является ли, однако, эта мнимая пассивная конструкция активной в том же смысле, как активная конструкция в языках индоевропейских? На этот вопрос приходится ответить отрицательно: в индоевропейских языках имеется рядом с активной конструкцией и конструкция пассивная, в яфетических языках [= эргативных языках Кавказа – Е.З.], как правило, её нет... При отсутствии противопоставления пассивности едва ли может быть речь об активности… Все данные говорят за то, что разбираемую конструкцию можно понять только как такую, в которой диффузно слиты активность и пассивность» (цит. по: Климов, 1981, с. 56) .

Быховская отрицает и предположение Уленбека, что эргативный строй отразил веру в тайные силы, принуждающие людей к каким-то поступкам. По данным Г.А. Климова, именно С.Л. Быховская и А.А. Бокарев первыми в мировой лингвистике высказали мысль о залоговой нейтральности эргативного строя (Климов, 1981, с. 55). Защищали данную теорию поначалу в основном советские учёные (исключениями среди западных учёных были Н. Финк и А. Тромбетти). А.А. Бокарев объяснял залоговую нейтральность эргативных языков (на примере аварского и андийского) их доглагольным состоянием на ранних стадиях развития: «Очевидно, что в период, предшествовавший выделению глагола как самостоятельной части речи, существовали слова только одной общей грамматической категории, не определяемой ещё ни как имя, ни как глагол. В самом глагольном корне, то есть именно в том элементе глагола, который сохраняет лучше всего пережитки прежних стадий, мы не наблюдаем различия специфических глагольных категорий – активности и пассивности» (цит. по: Климов, 1981, с. 55). Г.А. Климов разделяет предположение о залоговой нейтральности эргативных языков, но считает мысль об их доглагольном состоянии неверной (Климов, 1981, с. 80) .

Р. Диксон отмечает, что у носителей эргативных языков есть не меньше оснований для утверждения, будто номинативная конструкция есть по сути антипассив, чем у носителей номинативных – утверждать, что эргативная конструкция есть по сути пассив. На самом деле, пассив и антипассив являются конструкциями производными, маркированными, и потому не могут служить в качестве основных. Если пассив обычно акцентирует результат действия, состояние объекта действия, то эргативная конструкция – само действие и роль производителя действия. Р. Диксон отмечает, что в конце ХХ в. учёных, которые усматривают в эргативе пассивный языковой строй, почти не осталось (Dixon, 1994, р. 189, 216). У носителей эргативных языков, по мнению Р. Диксона, теоретически есть все основания утверждать, что только в их языковом типе по-настоящему отразилась агентивность, в то время как в номинативных языках агентивность субъекта никак грамматически не выражается, ср. John fell (Джон упал) – специально или случайно? Ниже мы приведём примеры из эргативных и активных языков, где такие разграничения обозначаются специальными падежными формами. Из этого австралийский лингвист мог бы сделать вывод о пациентивном мировосприятии западных народов, которые до сих пор не научились различать истинного производителя действия и его объект .

Диксон критикует учёных, усматривающих в эргативном строе фемининность (склонность к матриархату) и пассивное отношение к жизни их носителей, а также утверждения, будто говорящие на таких языках люди считают себя объектами судьбы и сами не могут повлиять на неё. Р. Диксон почти 30 лет работал с носителями различных эргативных языков и не обнаружил у них каких-либо особенностей менталитета, имеющих отношение к их языковому строю. Носители четырёх номинативных языков группы нгаярда (Австралия) по своему мировоззрению ничем не отличаются от носителей трёх языков той же группы с эргативным строем (Dixon, 1994, р. 214–215) .

А.С. Чикобава приравнивал эргативный падеж к именительному (то есть относил его не к косвенным, а к прямым падежам), отрицая таким образом положение о пассивности переходного глагола соответствующих языков; субъект в эргативной конструкции для него – это активно действующий, реальный субъект, не ведомый тайными силами (Дешериев, 1951, с. 595). С точки зрения залога Чикобава приравнивал эргативную конструкцию к нейтральным (Климов, 1981, с. 50). М.М. Гухман называет утверждение, что одно и то же мыслительное содержание может получить разную структурную реализацию в языках разных типов, «лингвистическим трюизмом»; на основе этого она отрицает пассивную сущность эргативной конструкции, как её представлял К. Уленбек (Гухман, 1973, с. 356) .

Критику Уленбека находим также у Н.Ф. Яковлева: «Как нет в природе активных и пассивных от рождения народов и рас, так не существует и рас или народов, с одной стороны, с активным, и, с другой, – с пассивным строем речи...» (цит. по: Климов, 1973 a, с. 21). А. Тромбетти отрицает первичность пассива в дихотомии актив-пассив, как и сами критерии Уленбека отделять активные высказывания от пассивных (активные: субъект перед глаголом, реальный субъект = чистая основа, реальный объект = аккузатив; пассивные: глагол перед субъектом, реальный субъект = эргатив, реальный объект = чистая основа). Если исходить из этих правил, пришлось бы, например, признать пассивным латинское выражение vocat ([он, она, оно] зовёт), в котором окончание выражает субъект (Тромбетти, 1950, р. 158–159) .

Таким образом, западные учёные сначала разрабатывали преимущественно теории пассивности, реже – активности эргативного строя, советские учёные – теории нейтральности, реже – активности. Г.А. Климов пишет, что в современной лингвистике чаще всего исходят из залоговой нейтральности эргативного строя (Климов, 1981, с. 55). Столь подробное рассмотрение данного вопроса важно для нас по той причине, что критики русской ментальности используют те же аргументы, которые использовали критики ментальности носителей эргативных языков в первой половине ХХ в. – аргументы давно опровергнутые и полузабытые. Разница заключается только в том, что критики эргативного строя видели признак пассивного отношения к жизни в интенсивном употреблении страдательного залога, а критики русского языка – в интенсивном употреблении имперсонала, употребляющегося в той же функции, что и страдательный залог – снятии акцента с агенса .

Приведённые точки зрения не должны, однако, означать, что эргативный строй и пассив никак не связаны. Хотя, по данным «Архива универсалий»

университета Констанц, превращение эргативных конструкций в пассивные невозможно: “There are no passive constructions which have been shown to have developed from ergative constructions” (“The Universals Archive”, 2007), черты эргативности вполне могут развиться в том или ином языке из пассивной конструкции, причём она переосмысливается в качестве активной или нейтральной. Так, в последние годы часто высказывается предположение, что эргативная конструкция в индоарийских языках (а может, и других) является по своему происхождению пассивной (вернее, возникшей из девербального партиципа со значением, близким к пассиву, в первоначально номинативном санскрите1), но по новому значению скорее активной (ср. Butt, Deo, 2001;

Butt, 2006, р. 76; Dixon, 1994, р. 190; Dixon, 1979, р. 98–99; Мontaut, 2004;

“Encyclopdia Iranica”, 2007; Deo, Sharma, 2006; Климов, 1983, с. 193; Drinka, 1999, р. 478; Kurzov, 1999, р. 509; “Language Typology and Language Universals”, 2001, р. 913) .

Высказывалось предположение о происхождении из пассива эргативных конструкций в языках Полинезии (Dixon, 1979, р. 99; “Language Typology and Language Universals”, 2001, р. 913). С. Андерсон полагал, что велика вероятность происхождения эргативной конструкции из пассива, если эргативный падеж генетически относится к инструменталю, и из посессивных конструкций – если эргативный падеж относится к родительному падежу (Dixon, 1979, р. 100). В данном случае предполагается происхождение глагола от имён действия2. Так, И.И. Мещанинов указывает на явное происхождение эргативной конструкции из притяжательной (посессивной) в абхазском (Мещанинов, 1940, с. 152). Г.А. Климов также признаёт, что в отдельных случаях эргативМ. Батт и Х. Хок полагали, однако, что черты эргативности были и в санскрите (Deo, Sharma, 2006) .

С.Д. Кацнельсон сомневается в легитимности посессивной теории, указывая на сравнительно позднее возникновение nomina actionis, причём возникают они именно из глаголов. По его мнению, как субъектно-предикатные, так и посессивные конструкции могли возникнуть из локативных (отложительных или направительно-целевых) (Кацнельсон, 1986, с. 175) .

ный строй мог развиться на основе посессивных конструкций (Климов, 1981, с. 86). Т. Байнон в 2005 г. пришла к выводу о том, что индоарийский эргатив не мог возникнуть из древнеиндийского пассива (её объяснение мы здесь опускаем), а является результатом трансформации посессивной конструкции (Greissels, 2006). Такая реинтерпретация широко распространена в самых разных языках мира, особенно по отношению к различным формам прошедшего времени. Разница заключается только в том, что в языках, где для выражения принадлежности используется глагол «иметь», появляются формы типа англ. I have done (дословно: Я имею сделанным), а в языках, где для той же цели используется глагол «быть», появляются формы типа сев.-рус. У волков (было) съедено корову. В первом случае никаких последствий для языковой типологии быть не может, так как глагол «иметь» требует субъекта в номинативе; но во втором случае субъект оформляется локативом или дативом, и его переосмысление ведёт к смене языкового строя с номинативного на эргативный (по крайней мере, в прошедшем времени) (cp. Bomhard, Kerns, 1994, р. 164–165). Заметим также, что, по мнению некоторых учёных, номинативизация эргативного индоевропейского языка, если он действительно был эргативным, могла начаться с реинтерпретации антипассива, употреблявшегося столь часто, что он потерял свою маркированность и стал стандартной конструкцией (Bauer, 2000, р. 47) .

А.Ф. Лосев сравнивает эргативные конструкции с безличными: «Эргативное подлежащее безусловно активно, и тут решительный шаг вперед к подлежащему в безусловно активном смысле, то есть к номинативному строю. Но, с другой стороны, этот эргативный субъект является здесь и безусловно пассивным. Как доказывает сам смысл эргативного падежа, он в то же самое время является просто орудием каких-то других сил, не выраженных в самом предложении, подобно индоевропейским безличным глаголам, при которых, конечно, не может не мыслиться субъект, но что это за субъект, совершенно неизвестно» (Лосев, 1982) .

В эргативных языках А.Ф. Лосев видит отражение более древнего мышления по сравнению с номинативными: здесь ещё нет формального разделения на актив и пассив, нет чёткого разграничения объекта и субъекта, а есть некая слитная «активопассивная» форма, которую он сравнивает с русскими предложениями Мне больно и Мне холодно: «...актив и пассив есть уже результат очень глубокой абстракции, и совершенно невозможно предполагать, чтобы эти залоги существовали в полной своей раздельности с самого же начала. Начинать с них историю грамматического строя было бы так же антиисторично, как и находить уже в самом начале языкового развития расчлененные понятия субъекта, предиката и объекта. Было время, когда не различались между собой части речи или когда не были дифференцированы члены предложения. Поэтому если мы сейчас наталкиваемся на такой тип предложения и на такой тип глагола, где не проводится различия между действительным и страдательным залогом, то это вполне естественно, иначе и быть не может» (Лосев, 1982) .

В качестве основных принципов эргативного умозаключения А.Ф. Лосев называет следующие: «Всякое действие есть страдание, и всякое страдание есть действие», «Вс, что совершается, совершается предопределнно», «Всякая причина есть в то же самое время и основание», или, другими словами, «Вс, что совершается, совершается закономерно и оправданно». Следует, однако, отметить, что Лосев принадлежит, очевидно, к тем немногочисленным советским учёным, которые в большей или меньшей степени разделяли взгляды, соответствующие высказанным десятилетия спустя взглядам А. Вежбицкой, наиболее известного и последовательного приверженца теории о связи имперсонала с национальным характером и особенностями мышления. Например, о подлежащем в безличных предложениях типа Светает он пишет следующее: «Разве такие предложения, как Светает, Смеркается, Вечереет […] не содержат в себе своего подлежащего, без которого они и не могли бы быть предложениями? Конечно, это подлежащее здесь есть; и некоторые языки, как, например, немецкий, даже их лексически выражают, используя личное местоимение среднего рода (еs regnet). А французский язык ставит это безличное подлежащее даже в мужском роде личного местоимения (il pleut, il naige). Ещё дальше того идёт древнегреческий язык, который выражает наличие дождя словами: Dzeys hiei, что значит буквально Зевс дождит .

Здесь, можно сказать, раскрыты все карты мифологического мышления, которые в новых языках запрятаны под местоимениями 3-го лица. […] Подлинный субъект безличного предложения для древнего мышления есть демон, который всё ещё мыслится слепо-чувственно, животноинстинктивно, недифференцированно, который всё ещё остается на ступени чувственно-воспринимаемого предмета, ещё не отражается полностью в мышлении, а только предполагается им безотчётно и потому не именуется и даже не может именоваться. Да и по-русски не будет ошибкой сказать, что в предложении Светает подлежащим является оно. В самом предложении это оно не выражено; и даже неизвестно, чем именно является это оно» (Лосев, 1982) .

Более подробно вопрос формального подлежащего и окончаний 3 л .

ед. ч. будет рассмотрен в следующей главе. Здесь же только отметим, что взгляды А.Ф. Лосева не соответствуют мнению большинства отечественных и зарубежных лингвистов. Нельзя также не подчеркнуть, что Лосев считал неуместным приписывать дологическое мышление современным носителям языков эргативного строя или носителям языков с остатками эргативности: «Конечно, и здесь надо учитывать ту бездну, которая отличает наше мышление от эргативного. Употребляя свои безличные предложения, мы не думаем ни о каких демонах, которые были бы их подлежащими. И тем не менее формальное сходство здесь настолько велико, что всякий, понимающий современное безличное предложение, должен считать столь же понятным и наличие еще особого субъекта за пределами эргативного субъекта, того, в отношении которого сам эргативный субъект есть только орудие. [...] Кроме того, даже и без перехода на ступень номинативного строя многие деноминативные языки уже давным-давно переосмыслили свои древние элементы, связанные с первобытной идеологией и великолепно служат современному делу общечеловеческой культуры .

Так, безличное предложение уходит своими корнями в мифологию, но кто же сейчас при употреблении безличного предложения думает о мифологии?» (Лосев, 1982). В этом его точка зрения радикально отличается от позиции А. Вежбицкой, которая приписывает русским тот же фатализм, который, возможно, был присущ индоевропейскому народу .

С.Д. Кацнельсон отмечает, что при распаде эргативного строя эргативная конструкция может сохраниться для обозначения степени волитивности действия или для обозначения предикатов активного / инактивного состояния (Кацнельсон, 1986, с. 178). Нас в данном случае интересует степень волитивности, имеющая явное выражение в русских конструкциях типа Он думает / Ему думается. На этот раз мы хотим обратить внимание не на прототипичность агентивного подлежащего, уже рассматривавшуюся выше в данном разделе, а на желательность или нежелательность действия или состояния для субъекта, на его способность и волю повлиять на события .

Рассмотрим несколько примеров. В языке чукчей волитивные (намеренные, осознанные) и неволитивные (ненамеренные, неосознанные) акты разделяются на грамматическом уровне с помощью разных падежей: если действие производилось осознанно, подлежащее ставится в эргативном падеже, если нет – в абсолютивном, то есть в падеже дополнения, ср. tlg-e n-in l’ulql r-gtkwan-nen (Отец отморозил своё лицо (он знал, что это случится, мог это предотвратить): «отец»: эрг. + «свой»: 3 л. ед. ч.

+ «лицо»:

абс. + «отморозить»: каузатив, 3 л., ед. ч., аорист) vs. tlg-n l’o-n-gtkwatg’e (Отцу отморозило лицо (случайно, неожиданно для него): «отец»: абс. + «лицо» / «отморозить»: каузатив, 3 л., ед. ч., аорист) (Dixon, 1994, р. 26) .

В языке урду, на котором говорят в Индии, Пакистане, Бангладеш и многих других странах, бльшая степень волитивности выражается эргативным падежом подлежащего, а меньшая – дативом или номинативом:

Ram khs-a (Рам кашлянул (случайно): «Рам»: м. р., ед. ч., им. п. + «кашлять»: перф., ед. ч., м. р.) vs. Ramne khs-a (Рам кашлянул (специально):

«Рам»: м. р., ед. ч., эрг. + «кашлять»: перф., ед. ч., м. р.); Nadyako zu ja-na h (Наде хочется / надо пойти в зоопарк, буквально: – Наде есть пойти в зоопарк: «Надя»: ж. р., ед. ч., дат. + «зоопарк»: м. р., ед. ч., лок. + «идти»:

инфинитив + «быть»: наст. вр., 3 л., ед. ч.) vs. Nadyane zu ja-na h (Надя хочет пойти в зоопарк: «Надя»: ж. р., ед. ч., эрг. + «зоопарк»: м. р., ед. ч., лок. + «идти»: инфинитив + «быть»: наст. вр., 3 л., ед. ч.); Nadyane kAhani

yad k-i (Надя вспомнила историю: «Надя»: ж. р., ед. ч., эрг. + «история»:

ж. р., ед. ч., ном. + «память» + «делать»: перф., ж. р., ед. ч.) vs. Nadyako kAhani yad a-yi (Наде вспомнилась история: «Надя»: ж. р., ед. ч., дат. + «история»: ж. р., ед. ч., ном. + «память» + «приходить»: перф., ж. р., ед. ч.) (Butt, 2006, р. 71; 81). Урду принадлежит к языкам индоарийской семьи (ассамский, бенгальский, ория, бихари, маратхи, бхили, гуджарати, раджастхани и другие), входящей в индоевропейские. Для этой семьи, как уже говорилось выше, характерны явные черты эргативности, описание которых можно найти, например, в статье М. Батт и А. Део “Ergativity in IndoAryan” (Butt, Deo, 2001). Происходит урду из санскрита, используемого для восстановления древнейших стадий индоевропейского языка .

Рассмотрим ещё несколько примеров из языков той же семьи. В манипури волитивность маркируется суффиксом существительных и местоимений -n: y-n Tomb-bu thei (Я прикоснулся к Томбе (специально)) vs. y Tomb-bu thei (Я прикоснулся к Томбе (случайно)) (Dixon, 1994, р. 30) .

Ещё один индоарийский язык с чертами деноминативного строя, хинди, маркирует неволитивные, случайные действия инструменталем: Mujhse gilaas gir gayaa (Я (случайно) уронил стакан: «я» стоит в инструментале) (Montaut, 2004). В пенджабском языке индоарийской ветви индоевропейских языков дативную конструкцию в некоторых случаях можно использовать для оформления действий с низкой степенью волитивности, номинативную – с высокой степенью волитивности: Saa n gussaa aaiaa (Мы разозлились, дословно: Нам стала злость: «мы»: дат. + «злость»: м. р. + «приходить, становиться»: прош. вр., м. р.) – As gussaa kiitaa (Мы разозлились (как того и хотели), дословно: Мы сделали злость: «мы»: ном. + «злость»: м .

р. + «делать»: прош. вр., м. р.); Tu n shor sinuaaii dittaa (Ты услышал шум: «ты»: дат. + «шум»: м. р. + «слышать» + «давать»: прош. вр. + м. р.) –

Tus shor suNiaa (Ты слушал шум: «ты»: ном. + «шум»: м. р. + «слушать»:

прош. вр., м. р.) (Onishi, 2001 a, р. 26, 29). В бенгальском более волитивные действия выражаются номинативом (сюда же относится и просто постулирование факта), менее волитивные – генитивом: Amar ThaNDa legeche (Я простыл (не по своей вине); употреблён генитив) – Baire gie ami ThaNDa lagiechi (Я вышел наружу и простыл (в результате своих действий); употреблён номинатив); Tumi okhane gele na kno? (Почему ты туда не пошёл?

(предполагается собственное решение спрашиваемого); номинатив – Tomar okhane jawa holo na kno? (Почему ты туда не пошёл? (предполагаются какие-то внешние причины; генитив)); Ami apise tar sOngnge dkha (Я встретил его в офисе (как и хотел); номинатив) – Amar rastay tar sOngnge dkha (Он встретился мне в офисе (случайно)); генитив – Ami tomake khub pOchondo kori (Ты мне очень нравишься (симпатия как следствие собственных критериев говорящего)); номинатив – Amar tomake khub pOchondo hOy (Ты мне очень нравишься (симпатия как следствие социально установленных критериев, независимых от говорящего)); генитив – Tini amake khub hingsa kOren (Он / она очень мне завидует (просто постулируется факт));

номинатив – Tr amar opor khub hingsa hOy (Он / она очень мне завидует (и не может ничего с этим поделать)); генитив – Tini hschen (Он / она смеётся (просто постулируется факт)); номинатив – Ami jinis-Ta cai (Его / её подмывает рассмеяться (генитив)); Tren-Ta bhison deri koreche (Поезд ужасно опоздал (просто постулируется факт); номинатив) – Tren-Tar bhison deri hoeche (Поезд ужасно опоздал (по каким-то внешним причинам:

из-за погоды, поваленного дерева и т.д.); генитив) (Onishi, 2001 a, р. 27;

Onishi, 2001 b, р. 119–122, 125) .

В сингальском языке (индоиранская ветвь индоевропейской языковой семьи, Шри-Ланка), также обладающем чертами эргативности, номинатив применяется для выражения волитивности, датив – для выражения неволитивности: Mam vatur bivva (Я выпил воды (так как хотел пить): «я»: ном. + «вода» + «пить»: прош. вр., актив. залог) vs. Ma† vatur pevuna (Я наглотался воды (например, когда упал в воду): «я»: дат.

+ «вода» + «пить»:

прош. вр., средн. залог); Lamya duva (Ребёнок плакал (например, чтобы привлечь внимание родителей): «ребёнок»: ном. + «плакать»: прош. вр., актив. залог) vs. Lamya† duna (Ребёнок плакал (не желая того), или Ребёнку плакалось: «ребёнок»: дат. + «плакать»: прош. вр., средн. залог) (Dixon, 1994, р. 26–27) .

Неволитивность может выражаться в сингальском и аккузативом:

[ma] [diuw-a] (Я побежал: «я»: ном.) vs. [maaw] [diun-a] (Я побежал (не по своей воле) / Мне пришлось бежать: «я»: акк.); [ohuw] [mrun-a] (дословно: Его умерло (акк.)); [maaw] [we-nwa] (Он (случайно) упал (акк.)) (Jany, 2006, р. 70–72) .

Сравним некоторые пары глаголов, ассоциирующихся с волитивностью и неволитивностью; волитивные стоят в парах первыми: lissann (скользить) – lissenn (поскользнуться); waann (ронять) – wenn (падать); marann (убивать) – mrenn (умирать); naann (танцевать) – nenn (танцевать (не по своей воле)); ср. [ma] [nat-nwa] (Я танцую, где «я» стоит в номинативе) vs. [maaw] [ne-nwa] (Я танцую (не по своей воле), где «я» стоит в аккузативе, то есть дословно: Меня танцует) или [ma] [nun-a] (Я танцевал, где «я» стоит в дативе; речь может идти об одержимости духами); gahann (ударять) – ghenn (трястись), ahann (слышать) – henn (слушать), riddann (причинять боль) – ridenn (чувствовать боль) (Jany, 2006, р. 69–71) .

Волитивные глаголы могут употребляться только с номинативом, неволитивные – с номинативом, аккузативом или дативом.

Поскольку у предметов нет собственной воли, чередование падежей номинатив / аккузатив или номинатив / датив с ними невозможно, используется только номинатив:

[malbanduna] [kdun-a] (Ваза разбилась; номинатив) vs. *[malbanduna-w] [kdun-a] (Ваза разбилась; аккузатив, этот вариант аграмматичен) (Jany, 2006, р. 72). Для глаголов восприятия и умственной деятельности характерны дативные субъекты: [ma] [sindu] [he-nwa] (Я слышу музыку: «я»:

дат., «музыка»: ном.); [lamya-] [kataaw] [teere-nwa] (Ребёнок понимает историю: «ребёнок»: дат., «история»: ном.); [ma] [lamya-w] [pee-nwa] (Я вижу ребёнка: «я»: дат., «ребёнок»: акк.); [ma] [roi pusm] [dnun-a] (Мне пахнет роти (вид хлеба): «я»: дат., «роти»: ном.); все конструкции неволитивные (Jany, 2006, р. 73–75). То же касается конструкций типа рус .

Мне слышно: [ma] [maka-y] (Мне памятно); [ma] [nidimata-y] (дословно: Мне сонно); [ma] [badgini-yi] (Мне голодно); [ma] [siitla-y] (Мне холодно) (Jany, 2006, р. 80–81). Принадлежность выражается дативом, как и во многих других эргативных языках: [ma] [salli] [tiye-nwa] (Мне деньги есть) (Jany, 2006, р. 80) .

В современном русском до сих пор угадываются остатки конструкций, похожих на эргативные. Ю.С. Степанов отмечает, что предложения типа Молния зажигает сарай достаточно молоды по сравнению с Молнией зажгло сарай, поскольку всякий номинатив неактивного субъекта в значении инструменталиса восходит к инструменталису, стоящему значительно ближе к более древней эргативной структуре (Степанов, 1989, с. 14–15) .

Примеры безличных конструкций такого рода в древнерусском можно найти в «Исторической грамматике русского языка» (Букатевич и др., 1974, с. 256); примеры из древнегреческого, ирландского и латыни можно найти у Г. Хартмана, причём автор подчёркивает их индоевропейское происхождение (Hartmann, 1994, S. 342, 346). Б. Бауэр упоминает, что данная конструкция присутствовала или до сих пор присутствует также в древнесеверном, исландском и литовском (Bauer, 2000, р. 53) .

В языках переходного (эргативно-номинативного) типа неодушевлённые агенсы часто оформляются инструментальным падежом в противовес одушевлённым, cp. кева -m rpena p-a (Человек срубил дерево; «человек»: агенс + «дерево» + «рубить-сделал») vs. Ra-m t-a (Топор ударил [чтото]; «топор»: инстр. + «ударять-сделал») (Grimm, 2005, р. 64). Это значит, что стандартные агенсы маркируются номинативом, а нестандартные – эргативом, переосмысленным в качестве инструментального падежа. Вспомним, что в эргативном строе особый акцент делается на агентивности, эргатив как бы подкрепляет агентивную сущность субъекта, если сама по себе она недостаточно очевидна: “Whenever in a language there are two classes of noun phrases such that members of one class are case-marked ergatively and members of the other class are case-marked accusatively, and there is a semantic difference between the classes related either to activeness of noun phrase referents, or their quantitative properties, or their pragmatic prominence, members of the class that ranks higher on these properties will be marked accusatively and members of the lower-ranking class, ergatively” (“The Universals Archive”, 2007). Что является стандартным агенсом, уже было определено выше в шкале Г. Хеттриха .

В австралийском языке дирбал и индейском языке кашинава агенс не надо маркировать, если речь идёт об одушевлённых денотатах в 1 и 2 л., но при использовании 3 л. (которое уже может относиться к неодушевлённым предметам) и непосредственно существительных, имеющих неодушевлённые денотаты, необходимо добавлять окончание эргатива (Dixon, 1994, р. 85–86; Dixon, 1979, р. 86–87). Это свидетельствует о неестественности данной функции для этой группы денотатов по сравнению с первым и вторым лицом. Дополнения, напротив, маркируются преимущественно тогда, когда относятся к первому и второму лицу (так как они являются относительно редкими объектами действия), а не к неодушевлённым предметам .

В австралийском языке Yidiny с подлежащими, выраженными местоимениями 1 и 2 л., используется номинатив, а во всех остальных случаях – эргативный падеж; дополнение стоит преимущественно в аккузативе, если подлежащее относится к одушевлённым денотатам, но в абсолютиве – если к неодушевлённым (Dixon, 1994, р. 87). В хеттском – индоевропейском языке, вымершем примерно в 1100 г. до н.э., – эргативный падеж употреблялся исключительно с неодушевлёнными существительными среднего рода, причём окончание эргативного падежа явно указывает на его родство с инструментальным (Dixon, 1994, р. 187–188). При развитии эргативного строя эргативный падеж вообще часто возникает из инструментального и может дальше нести инструментальное значение (Grimm, 2005, р. 65;

Dixon, 1994, р. 188) .

Таким образом, при наличии выбора между эргативом и номинативом посредством эргатива оформляется подлежащее с денотатом, для которого агентивность сравнительно нетипична. Именно такое разграничение мы и наблюдаем в русском языке: нельзя сказать Собакой убило человека, так как в данном случае ясно, что субъект «собака» несёт волитивное значение, что собака сама может совершать какие-то действия, в то время как Молнией убило человека оформлено альтернативно, так как молния занимает место ближе к концу ранга агентивности, приведённого выше (1 л .

2 л. и т.д.), и поэтому требуется дополнительное подтверждение, что именно она выполнила какое-то действие. В рамки эргативной конструкции не вписывается только винительный падеж дополнения, что может свидетельствовать о переходном характере данной конструкции. Если предположить, что русский является в какой-то мере языком переходного или смешанного типа, то вполне понятно, почему можно сказать Его убило молнией, но нельзя – Его убило собакой или тем более – Собаку убило мной (максимальная агентивность). Следует также отметить, что конструкции данного типа обычно относятся к прошедшему времени, что также можно объяснить с точки зрения эргативно-номинативного строя, так как при номинативизации реликты эргативности дольше сохраняются именно в прошедшем времени. С.Д. Кацнельсон отмечал схожесть предложения Ветром задуло свечку с эргативными оборотами, но был далёк от мысли причислять русский к эргативным языкам (Green, 1980, р. 146–147). На такое сходство указывал и В.Д. Аракин, также не делая выводов о чертах эргативности в русском (Аракин, 2005, с. 162). Иногда, однако, можно встретить утверждение, что некоторые безличные конструкции русского языка являются следствием его частично эргативного строя, причём не в исторической перспективе, а на нынешнем этапе развития (ср. Green, 1980, р. 145–146)1. Другие авторы (например, М. Грин) категорически отвергают подобные толкования (Green, 1980, р. 143–144). А.С. Чикобава говорит однозначно, что в русском и родственных ему языках эргативной конструкции нет (Чикобава, 1950, с. 5), И.И. Мещанинов также не нашёл в русском ни эргативных, ни аффективных, ни посессивных конструкций (в смысле остатков соответствующего строя), ни пережитков аморфной стадии (Мещанинов, 1947, с. 175). Правда, он отмечал сходство между русскими конструкциями типа Мне хочется и конструкциями с verba sentiendi в эргативных языках, но поиском их общих истоков не занимался (Мещанинов, 1947, с. 179). В последние годы появились работы, доказывающие частичную эргативность и других синтетических индоевропейских языков, например, польского и исландского (Blaszczak, 2003; Pannemann, 2002, р. 25) .

“In Polish there is one type of construction which bears a strong resemblance to the constructions found in split-ergative languages like Hindi or Georgian. In the latter languages a special Case marking, i.e., the ergative marking is triggered by a particular tense or aspect;

cf. (1). Similarly in Polish, depending on the aspectual properties of the verb by.to be. the subject NP. (the term.subject. is used here in a purely descriptive pre-theoretical sense) is marked either for NOM or GEN; cf. (2) .

(1) a. siitaa ne vah ghar khariidaa (thaa) Hindi Sita-FEM-ERG that house-MASC buy-PERF-MASC be-PAST-MASC Sita had bought that house. .

b. siitaa vah ghar khariidegii Sita-FEM-NOM that house buy-FUT-FEM Sita will buy that house. .

(2) a. Jana nie byo na przyjciu. Polish John-GEN NEG BE-3.SG.NEUT.PAST at school Lit.: There was no John at the party… / John was not at the party… b. Jan nie bywa na przyjciach .

John-NOM NEG BE-3.SG.MASC.PAST.HABIT at parties Lit.: John was not at parties… / John didn.t use to come to parties… To solve the puzzle posed by the data in (2) I will assume that (2a) displays an ergative structure known form (split)-ergative languages” (Blaszczak, 2003) .

Cp. “Predominantly accusative languages may have a more or less restricted class of verbs occurring in constructions including no term with coding characteristics identical to those of the agent in the prototypical transitive construction. Such constructions, traditionally called impersonal, constitute exceptions to the predominant accusative alignment. Some of them may include a term having the coding characteristics of P[atient – Е.З.], and therefore follow ergative alignment. For example, in Russian or in Latin, the accusative alignment is clearly predominant, but impersonal verbs governing the accusative case illustrate the ergative alignment, since their construction involves a term with the coding characteristics of P and no term with the coding characteristics of A[gent – Е.З.], and impersonal verbs governing the dative case illustrate the neutral alignment” (Creissels, 2006) .

“As we will see the Icelandic dative-nominative constructions [типа Henni likuu ekki essar athugasemdir "Ей (дат.) не понравились эти комментарии (ном.)" – Е.З.] show many similarities with morphological ergative languages. Furthermore I illustrate in section 3 of this chapter that there is an astonishing correspondence between the person restriction on nominative objects in Icelandic and the person split in NP-split ergative languages like Yidin (Pama-Nyungan, Australian)” (Pannemann, 2002, р. 25) .

Примечательно, что описанная в первой цитате особенность польского имеет эквивалент и в русском: Ивана (ген.) не было на празднике vs. Иван (ном.) не бывал на праздниках (падеж субъекта, похоже, зависит от категории вида). То же касается и конструкций из второй цитаты, что уже видно по переводу примера .

М.М. Гухман высказывала предположение, что наследием эргативного строя могут быть конструкции типа нем. Mich wundert des schwarzen Ritters (Меня удивляет чёрный рыцарь), д.-исл. Girnik mik (Мне хочется), д.-англ. Me lika (Мне нравится), лат. Videtur mihi (Мне видится), Piget me (Мне досадно, неприятно), Poenitet me alicuius rei (Я раскаиваюсь, недоволен чем-то), д.-англ. Hine ne lyste his metes (Ему не хотелось еды), рус. Мне нравятся красные розы, то есть сочетания безличных глаголов с дательными или винительными падежами лица или, точнее, носителя признака (Гухман, 1967, c. 64–65; Гухман, 1973, c. 359–360; cp. Быховская, 1934). В таких конструкциях обычно употребляются глаголы аффекта, чувственного восприятия, психических процессов и долженствования (Гухман, 1967, с. 65). Наблюдается явное сходство с аффективными конструкциями эргативных языков типа груз. Mamas h-riam-s Mvili (Отец верит сыну, дословно: Отцу верится сын), где -s в глаголе является показателем 3 л. субъекта, но согласуется не с “mamas” («отец»), а с “Mvili” («сын»), то есть «отец»

является объектом не только по оформлению дативом, но и по глагольной флексии (Гухман, 1945, с. 148). К эргативоподобным она относит и похожие по смыслу конструкции не с глаголами, а с существительными, прилагательными и наречиями; носитель признака и здесь оформлен винительным или дательным падежом: гот. Kara ist ina (Его заботит = Ему есть забота), д.-исл. Ifi es mr (Мне есть сомнение, то есть Я сомневаюсь), д.-ирл. Issum ecen (Мне есть необходимость, то есть Мне надо), рус. Мне жаль, Мне жарко, д.-англ. Me is leof (Мне любо), Me is well (Мне хорошо), Me is la (Мне отвратительно) (Гухман, 1967, с. 67; Гухман, 1973, с. 360;

Гухман, 1945, с. 152). Спектр значений в данном случае тот же, что и в конструкциях с глаголами: восприятие, чувства, долженствование, аффекты. Во всех случаях дативом или аккузативом оформляется только определённое состояние лица, нелицо не может выступать носителем признака. О конструкциях такого рода М.М. Гухман говорит, что, вероятно, на самой ранней стадии развития описываемые оборотами типа Мне любо процессы казались людям независимыми от их воли, но теперь от первичного значения осталась только ничего не значащая форма (Гухман, 1973, с. 360) .

М.М. Гухман также подчёркивает, что значение от оформления глаголом, существительным, наречием или прилагательным не меняется, так как во всех случаях речь идёт о пассивном лице или о его состоянии и о влиянии на этот субъект, грамматически оформленный дополнением, каких-то внешних сил, ср. лат. Miseret me (глагол) – рус. Мне жаль, д.-англ. Ме cael (глагол) – рус. Мне холодно (Гухман, 1945, с. 152–153). Гухман высказывает предположение, что в конструкциях такого рода могло отразиться не только воздействие на пассивный субъект извне, но и первоначальное выражение лица при предикатах состояния и качества. В архаичном кимрском ещё можно было встретить конструкции типа Ysym arglwyd (Я господин, дословно: Мне есть господин), где никак нельзя говорить о пассивности субъекта, но выражается его состояние, свойство. Так же оформляются субъекты при предикатах свойства и состояния и в эргативных языках. Гухман не склонна видеть в хорошей сохранности дативных конструкций в том или ином языке какие-то особенности менталитета его носителей: «В одних и.е. языках продолжают существовать оба варианта [Mich wundert – Меня удивляет и Ich wundre mich – Я удивляюсь – Е.З.], поразному распределяясь по отдельным глагольным единицам, в других – они фактически исчезают. Даже сравнение только материалов русского, немецкого, английского языков позволяет увидеть различия. Но пытаться обнаружить за этими различиями какие-либо "глубинные" отношения, а тем более проецировать их на уровень мышления было бы так же неверно, как стремиться вскрыть в предложении "Солнце село в тучу" пережитки мифологического мышления. [...] По-видимому, к соотношению мышления и языка не вполне применима известная притча о новом (молодом) вине и старых мехах. Новое мыслительное содержание не всегда взрывает старую языковую систему. Оно может сохраняться и служить средством выражения новых, более сложных категорий мышления» (Гухман, 1973, с. 360) .

Далее Гухман причисляет к остаткам эргативности и безличные пассивные конструкции с дативом и аккузативом (Гухман, 1967, с. 68–70;

Гухман, 1945, с. 153–154): гот. Bajoum gabairgada – Обоим [меху и вину] сохранится (отрывок из Евангелия, где говорится о новых мехах, в которые следует наливать новое вино, чтобы они сохранились; носитель признака оформлен дативом, а сказуемое – медиопассивом 3 л. ед. ч., то есть сочетание построено как бесподлежащная конструкция); д.-исл. landi ok vatni borgit er lofung flota (дословно: На земле и на воде спрятано князя флоту, то есть спрятан флот князя (пассивное причастие стоит в краткой несогласуемой форме)); д.-исл. orsteini var ar vel fagnat (Торстейну было там хорошо принято, то есть Торстейн был там хорошо принят); д.-исл .

Sv er inn lya landi eyi (Как опустошено стране в отношении людей);

примечательно, что данные конструкции употребляются в активе с дательным падежом прямого дополнения; рус. За моё же жито мене же побито, Меня так и так сейчас обкрадено (конструкции с пассивными причастиями среднего рода). Во всех приведённых формах пассива носитель признака стоит в косвенном падеже, а глагольная форма не знает согласования, хотя нормой построения предложения со страдательным залогом в индоевропейских языках является именительный падеж носителя признака и возможность обозначения деятеля в косвенном падеже или предложной конструкции. Во всех случаях дополнение, оформлено ли оно дативом или аккузативом, является центром высказывания, а форма глагола является направленной на него, центростремительной, подчёркивающей не действие, а состояние дативного или аккузативного субъекта. В пассивах такого рода Гухман усматривает отголоски эргативной конструкции состояния .

Взаимозаменяемость датива и аккузатива при безличных глаголах в древних индоевропейских языках, как и возможность выражать прямое дополнение дативом при личных глаголах, демонстрируют их недифференцированность на ранних стадиях развития. Очевидно, их объединяла общая категория направительности и вместе с тем объектного падежа. Тот факт, что безличные конструкции превратились в личные путём замены объектного косвенного падежа субъектным (именительным), говорит о том, что ещё раньше носитель признака, то есть дополнение в конструкциях типа Мне думается, воспринимался как субъект состояния. Иначе говоря, прежде чем объектный падеж был заменён именительным, он существовал как пассивный падеж субъекта состояния. Таким образом, М.М. Гухман видит в приведённых конструкциях трёх типов (глагольных, неглагольных, пассивных) пережитки эргативного строя, хотя и сохранившиеся в разных видах, а отчасти и возникшие по аналогии уже после смены языкового строя. Для сравнения она приводит примеры дативных конструкций из современных эргативных языков типа грузинского. Гухман полагает, что в индоевропейском первоначально существовало два строя предложения – предложение действия и предложение состояния. Единая общая категория одинаково оформляемого субъекта отсутствовала, активному деятелю противостоял пассивный носитель состояния, имевший старую объектную форму. Номинативизация привела к отмиранию оформления субъекта состояния, из-за чего носитель признака оформляется теперь в индоевропейских языках (псевдо)активно, даже если семантика глагола явно этому противоречит. Некоторые безличные конструкции перешли в страдательный залог, что позволило сохранить оттенок инактивности, инертности, пассивности субъекта состояния .

В.Н. Сидоров и И.С. Ильинская указывают на чрезвычайное сходство русских конструкций типа Отцом дано детям по груше и По груше упало с дерева, где «подлежащее» и дополнение выражены при помощи предлогов, с эргативными, но не рискуют назвать их пережитками эргативности в индоевропейском: «Отрицательный или положительный ответ на этот вопрос могло бы дать только конкретное историческое изучение этих конструкций» (Сидоров, Ильинская, 1949, с. 352). Они полагают, что конструкции такого рода могли возникнуть либо как закономерное продолжение эргативных, либо как аномалия в номинативном строе. Они также обращают внимание на другие отклонения от законов номинативного строя, когда для выражения субъектно-объектных отношений используется родительный или другой косвенный падеж: Я купил хлеба, Мною ничего не сделано, Угля завезено на месяц, Воды в реке прибыло, Денег нам хватает, Волков у нас не водится, У меня нет книги. Речь идёт о тех конструкциях, которые А.А. Шахматов называл «двучленными безличными предложениями»

(цит. по: Сидоров, Ильинская, 1949, с. 353). Похожие примеры приводят А.Л. Зеленецкий и П.Ф. Монахов, усматривавшие в оформлении предикатива творительным падежом (рус. Он был студентом vs. нем. Er war ein Student (дословно: Он был студент)) отклонение от законов номинативного строя; то же касается и оформления бенефицианта предложной группой (рус. У меня есть vs. нем. Ich habe (Я имею)) (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 105). Относительно безличных конструкций вообще эти авторы пишут, что «богатые возможности "обезличивания" следует толковать скорее как количественное расхождение в степени номинативности, оказывающееся тем самым существенной характерологической чертой сравниваемых языков [русского и немецкого – Е.З.]» (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 104) .

Об упомянутых В.Н. Сидоровым и И.С. Ильинской генитивных конструкциях типа Я купил хлеба скажем особо. По мнению И. Вахроса, речь в данном случае идёт о влиянии на русский финно-угорских языков, где широко распространён genitivus partitivus 1, но, по мнению большинства учёных, такое употребление является общим наследием индоевропейских языков (cp. Востриков, 1990, с. 47–48). А.Н. Савченко приводит несколько примеров из древних индоевропейских языков, где значение генитива явно соответствует рус. Он купил хлеба: санс. Ap m anti (вкушает воды), гот .

is hlaibis matjai (Пусть поест хлеба) (Савченко, 1967, с. 85). Савченко полагает, что подобные конструкции первоначально появились посредством элизии типа посыпал горсть соли посыпал соли (Савченко, 1967, с. 86). Если это так, то о наследии какого-либо дономинативного строя в данном случае речи быть не может. М. Хаспельмат пишет, что употребление genitivus partitivus вообще характерно для европейских языков (Haspelmath, 2001, р. 57), то есть никак не ограничивается сферой влияния финно-угорских языков .

Например, по данным К. Сэндс и Л. Кэмпбел, 44 % дополнений в финском оформляются партитивом, 17 % – номинативом и только 16 % – аккузативом (Sands, Campbell, 2001, р. 252) .

2.3. Характеристики активных языков Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванов считают, что индоевропейский на самой ранней стадии был языком не эргативного, а активного строя (Gamkrelidze, Ivanov, 1995, р. 273; Gamkrelidze, 1994, р. 31). К аналогичному выводу пришла К. Минкова в диссертации «О значении родительного падежа в становлении падежной системы в индоевропейских языках»; промежуточную фазу эргативности она отрицала (Климов, 1983, с. 59). Г.А. Климов, согласный с предположением об активности индоевропейского, не исключает, однако, что черты эргативности были присущи ему в пределах какого-то ареала, то есть на диалектальном уровне (Климов, 1973 б, с. 444) .

А.В. Десницкая в докторской диссертации «Развитие категории прямого дополнения в индоевропейских языках» (1946) поставила под сомнение эргативное прошлое данных языков на том основании, что должен был существовать ещё более древний строй, отличный от номинативного и эргативного («Обсуждение проблемы стадиальности в языкознании», 1947, с. 258). Термин «активный язык» в 1940 гг. ещё не употреблялся. Д.В. Бубрих, разделявший мнение А.В. Десницкой, предложил в 1947 г. название «абсолютивный строй» («Обсуждение проблемы стадиальности в языкознании», 1947, с. 264), которое, однако, не прижилось. Как отмечает Б. Бауэр, на сегодня в лингвистике доминирует теория не активности, а эргативности индоевропейского языка, но объясняется это, в первую очередь, недостаточной доступностью материалов по активному строю (основные работы были написаны на русском) (Bauer, 2000, р. 33) .

К языкам активного строя принадлежат некоторые кавказские, северои южно-американские, кетский (единственный живой представитель енисейской семьи языков) (Toyota, 2004, р. 3; Сусов, 1999). Г.А. Климов, правда, относит к активным только некоторые языки индейцев (языковую семью на-дене: хайда, тлингит, эяк; группу сиу: дакота, ассинибойн, катавба, понка, тутело; группу галф: мускоги, хичити, коасати, чоктав; группу ирокуа-каддо), но перечисляет ещё целый ряд малоизученных языков с похожими характеристиками со всех уголков мира (Климов, 1977, с. 5–9;

Климов, 1983, с. 80). Из южноамериканских языков он называет семью тупи-гуарани (тупинамба, гуарани, сирионо, камаюра, авети); из вымерших языков Евразии – хаттский и староэламский (Климов, 1983, с. 81) .

Иногда активный строй называют агентивным, фиентивным и пассивным. Как упоминалось выше, довольно долго активные языки не отличали от эргативных, хотя ещё в 1917 г. Э. Сэпир обращал внимание на то, что языки типа тлинкит, хайда, а также мускогейская и сиуанские семьи (языки индейцев, проживающих в Канаде и США) по многим параметрам отличаются от эргативных: активные и стативные глаголы имеют в них разные флексии.

То же касается и активных и инактивных существительных:

в них есть глаголы непроизвольного действия и т.д. (Lehmann, 2002, р. 52) .

За шесть лет до Сэпира В. Джонс обратил внимание на то, что в языке фокс (также индейском) дихотомия одушевлённого / неодушевлённого пронизывает всю структуру языка (Lehmann, 2002, р. 51–53). В частности, все существительные и глаголы делятся на живые и неживые, у существительных флексия -а обозначает одушевлённость / движение, а флексия -i – противоположные качества (в том числе абстрактные понятия), ср .

i'neni`wa (мужчина) и i'neniwi (мужественность, храбрость). Окончательно отделить эргативные языки от активных удалось несколько десятилетий спустя .

Главные характеристики активного строя заключаются в следующем .

В активной конструкции основную роль играет степень активности субъекта: оформление субъекта одинаково при выполнении активного действия (переходного или непереходного) и не соответствует оформлению объекта действия, а также субъекта «пассивного действия» (лежать, знать) (Stempel, 1998, S. 171). Генитив, датив, аккузатив и номинатив в активных языках отсутствуют; то же относится и ко многим эргативным языкам (Климов, 1983, с. 46–47, 50; Климов, 1977, с. 159). Если лингвисты говорят о номинативе в активном языке, обычно подразумевается одна из многочисленных смешанных систем, где активная конструкция конкурирует с номинативной, или же активный падеж (падеж агенса), противопоставляемый пассивному / инактивному (падежу объекта действия и субъекта при стативных глаголах). Датив в описываемой ниже аффективной конструкции – это, скорее, понятие условное, используемое только за отсутствием лучшего варианта. В чисто активном строе вообще отсутствует падежная парадигма, и даже противопоставление активного и инактивного падежей появляется уже в позднеактивном состоянии в качестве компенсации ослабевающей оппозиции активных и инактивных субстантивных классов (Климов, 1983, с. 116, 181; cp. Bauer, 2000, р. 89). Категория переходности у глаголов отсутствует, вместо прилагательных используются аналитические композиты и глаголы (Klimov, 1979, р. 328–329; Bauer, 2000, р. 59) .

Все существительные делятся на два класса: активные (одушевлённые денотаты, в том числе некоторые растения) и инактивные (неодушевлённые) (cp. Мещанинов, 1984, с. 8; Stempel, 1998, S. 172; Климов, 1977, с. 83;

Тронский, 1967, с. 91). Все глаголы делятся на активные, то есть передающие действия («рождать», «расти», «растить», «умирать», «есть», «пить», «резать», «ломать», «плясать», «лететь» и т.д.), и стативные, то есть передающие качества, состояния, свойства («лежать», «висеть», «валяться», «торчать», «цвести», «катиться», «быть тёплым», «быть зелёным» и т.д.) .

Уже по последним примерам стативных глаголов видно, что они включают и прилагательные, как их понимают в номинативных языках. Имеется также класс глаголов непроизвольного действия / состояния, которые обычно оформляются подобно стативным и являются его подклассом. Ниже мы рассмотрим этот подкласс подробнее, поскольку, вероятно, именно из него произошло большинство безличных конструкций. Активные существительные становятся подлежащими при глаголах активного класса, инактивные – при глаголах стативного класса. В активных языках могут быть отдельные глаголы с одинаковым значением, употребляющиеся либо только с активными, либо только с инактивными существительными. При необходимости активные существительные могут сочетаться и со стативными глаголами, как в современных индоевропейских языках существительные с одушевлёнными денотатами сочетаются с прилагательными (Саша высокий). Стативные существительные, однако, не сочетаются в качестве субъектов с активными глаголами ни при каких обстоятельствах .

Активные и инактивные классы существительных морфологически обычно не маркируются. Дополнениями в предложениях с активными существительными-подлежащими и активными глаголами-сказуемыми выступают преимущественно представители инактивного класса. Прямое дополнение выражает объект направленности действия (сушит листья, бежит к реке), косвенное / дальнее дополнение походит, скорее, на обстоятельство. Из-за отсутствия категории переходности в активных языках глагольные лексемы проявляют определённую диффузность значений: один и тот же глагол обозначает «умирать / убивать», «гореть / жечь», «сохнуть / сушить», «ложиться / класть», «просыпаться / будить», «падать / валить» и т.п. (данная категория присутствует в виде остаточного явления и во многих эргативных языках, несколько примеров уже приводилось выше). Конкретное значение устанавливается по контексту. Заметим, что лабильные глаголы в активных языках отличаются от английских транзитивныхинтранзитивных глаголов тем, что последние не делятся на две группы (активные и стативные). Для выражения субъектно-объектных отношений активный строй приспособлен менее эргативного, а эргативный – менее номинативного. Наблюдается некоторая склонность активных языков к полисинтетизму, но однозначной корреляции нет. Время, залог и число глагола морфологически обычно не маркируются. У активных глаголов наблюдается незалоговая диатеза, противопоставляющая центробежные и нецентробежные (центростремительные) версии: форма первой обозначает распространение действия за пределы его носителя, форма второй – замкнутость действия на его носителе. Вместо времён морфологически маркируется способ действия (Aktionsart), превращающийся в категорию времени только при номинативизации (Климов, 1983, с. 91–94, 178, 189; Klimov, 1979, р. 329–330). Категория числа развита слабо и распространяется преимущественно на существительные активного класса, флексий у существительных относительно немного (Schmidt, 1979, S. 336; Климов, 1977, с. 60, 101;

Stempel, 1998, S. 172; Gamkrelidze, 1994, р. 27). Глагола-связки «быть» в активных языках часто нет, или же он опускается (Климов, 1977, с. 102) .

Рассмотрим несколько примеров. На языке камаюра (семья тупигуарани в Южной Америке) выражение Собака змею укусила выглядит следующим образом: Wararawijawa moja o-u?u, где активное существительное сочетается с активным глаголом, а глагольная словоформа содержит префикс активного ряда о-. Предложение Птица летает переводится как Wra o-wewe (активное существительное плюс активный глагол с аффиксом активного ряда о-), Камень тяжёл – как Ita i-powj, Его шея длинна – как I-?ajura i-haku; в обоих последних случаях: инактивное существительное плюс стативный глагол, к глаголу присоединяется показатель 3 л .

инактивного ряда i- (Климов, 1983, с. 94–95). Как уже видно по примерам, в языке камаюра глаголы получают активные или инактивные аффиксы .

Полностью их парадигма отражена в таблице 3 .

Таблица 3 Парадигма глагольных окончаний в языке камаюра Единственное число Множественное число Лицо Активные Инактивные Активные Инактивные аффиксы аффиксы аффиксы аффиксы 1 a- e- ja-, ro- jane-, orore- ne- pe- pene- 3 o- i-, o- i-, В следующих двух примерах употреблён маркер активности (выделен жирным): A-x (Я иду), A-gwer ana (Я несу их сейчас); этот маркер отличается от маркера пассивности:

-rerah (Он меня отнесёт) (Drinka, 1999, р. 465). Ещё один пример из того же языка приводит У. Леман: в предложении Kunu'um-a o-jan (Мальчик бежит) глагол “jan” получил префикс активности o-, в предложении Ywyrapar-a i-katu (Лук хороший) глагол “katu” получил префикс инактивности i- (Lehmann, 2002, р. 64). В языке тупинамба той же языковой семьи один и тот же «маркер лица» употребляется для обозначения активного субъекта при переходных и непереходных глаголах действия: A-s (Я иду / шёл): (я + идти), A-i-nup (Я ударил / ударяю это): («я» + «это» + «ударять»); другая форма употребляется для маркировки объекта действия и субъекта стативного глагола: Sy nup (Меня ударяют / ударил / ударили и т.д., дословно: Меня + ударять); Sy kat (Я хороший) (Lehmann, 2002, р. 126–127). В атабаскском языке навахо к существительным активного класса принадлежат din (человек), xastn (мужчина), ‘d (самка), djdi (антилопа), msi (кот), xoc (кактус) и прочие существительные с денотатами, имеющими отношение ко всему живому, будь то растения, люди или животные (Schmidt, 1999, S. 528–529) .

Все остальные существительные относятся к инактивному классу, будь то явления природы, какие-то предметы или абстрактные понятия: t (вода), yas (снег), k’os (облако), noxok (земля), ts (камень), tsin (палка), sl (пар),

-god (колено). Как и в других активных языках, в навахо существуют пары глаголов с одинаковым значением, где один глагол употребляется только с активными существительными, а другой – с инактивными: t – (быть) (о людях, животных) – tl – (быть) (о неодушевленных объектах), tn – (лежать) (о людях, животных) – ? – (лежать) (об объектах), -hh, -ya – (двигаться) (о людях, животных) – -ks – (двигаться) (об объектах). В навахо выделяют так называемые глаголы одушевлённого движения, употребляющиеся с классом активных существительных .

Как полагал Е. Курилович, следующие трансформации грамматических категорий имеют необратимый характер при языковой эволюции:

способ действия время (в частности, дезидератив будущее время), глагол состояния перфект неопределённое прошедшее, класс род, версия залог, активный падеж номинатив (Климов, 1983, с. 159). Все эти изменения могут в полной мере относиться к активному языку при переходе к номинативному строю. Далее мы неоднократно будем останавливаться на этих трансформациях в индоевропейском .

У. Леман добавляет следующие характеристики активного строя: вся лексика подразделяется всего на три части речи: существительные, глаголы и многофункциональные частицы; флексия развита слабо, особенно у стативных глаголов и существительных; у глаголов больше флексий, чем у существительных; из-за отсутствия категории транзитивности подлежащее при активных глаголах скорее сопоставимо с дополнением, а второе дополнение, если такое употребляется, – с наречием; единственное дополнение при стативных глаголах он также сравнивает с наречием в номинативных языках; активные существительные могут нести роль пациенса при активных глаголах; возвратные и притяжательные местоимения в активных языках часто отсутствуют (Lehmann, 2002; cp. Klimov, 1979, р. 328;

Климов, 1977, с. 112); абстрактные и собирательные понятия относятся к неодушевлённым, потому при распаде дихотомии «активный / инактивный» оформляются средним родом; глаголы активного класса ассоциируются с волитивными действиями (Lehmann, 2002) .

Ю.С. Степанов отмечает, что для языков активного строя характерно применение особой аффективной конструкции (конструкции для передачи непроизвольных действий и состояний), структурно похожей на рус. У меня болит голова, Мне ногу больно, Мне холодно, Мне страшно (Степанов, 1989, с. 32; cp. Schmidt, 1979, S. 336; Gamkrelidze, 1994, р. 27). Логический субъект в этих конструкциях стоит в дательном или аффективном падеже, то есть больше походит не на подлежащее номинативных языков, а на дополнение. В аффективной конструкции встречается третий тип глаголов, употребляющихся в активных языках, – неволитивные глаголы действия и состояния, которые, как было указано выше, обычно относят в качестве отдельного подкласса к классу стативных. К неволитивным принадлежат verba sentiendi типа «видеть», «слышать», «знать», «хотеть»; verba affectuum типа «смеяться», «плакать», «думать»; некоторые другие типа «спать», «бодрствовать» и «быть подходящим» (Klimov, 1979, р. 329); глаголы судьбы (Климов, 1977, с. 76); некоторые причисляют к этой же группе неволитивных глаголов и «метеорологические» глаголы типа «дождить», «снежить» (см. мнение У. Лемана выше), хотя они употребляются совсем иным образом (Климов, напротив, причисляет глаголы типа «греметь» (о громе), «сверкать» (о молнии), «идти» (о дожде) к активным (Климов, 1977, с. 85–86)). Глаголы обычно стоят в форме 3 л. ед. ч .

Рассмотрим несколько примеров: груз. M-t-sm-i-s (Мне слышится то:

“m-e” – «мне», “-sm-i” – «слышится», “s”– «то»)); M-sur-s (Мне желается то: “m” – «мне», “-sur” – «желается», “s” – «то»)); Mama-s u-kvar-s mvili (буквально: Отцу ему-любим-он сын, то есть Отец любит сына: “mаmа-s” – дат. п. от слова «отец»)) (Лосев, 1982, cp. Тромбетти, 1950, с. 154)1, ассинибойн He mi George Oldwatch wa-mn-aka (Я видел Джорджа Олдуотча / Мне виделся...) (Климов, 1977, с. 63–64), чикасо An-chokma (Мне хорошо) (Andrasson, 2001, р. 26). Добавим, что грузинский причисляют то к эргативным, то к активным языкам. Каждый язык имеет свою специфику в плане сферы употребления аффективной конструкции. Так, в языке ассинибойн в ней используются глаголы «думаться», «иметься» / «находиться»

(«обладать»), «изнашиваться», «уставать», «ломаться»; в ирокезском языке сенека – «спать», «смеяться» (все эти глаголы описывают непроизвольные действия, например, спать из-за усталости, бодрствовать из-за бессонницы) (Климов, 1977, с. 97). Аффективная конструкция встречается в остаточном виде и в некоторых эргативных и номинативных языках (Климов, 1977, с. 96; Гухман, 1967, с. 62–63; Klimov, 1979, р. 329): ав. Дие чу бокьула (Мне лошадь любима, то есть Я люблю лошадь); Дие вац вокьула (Мне брат любим); лак. Ттун чу буссар (Мне лошадь любима); Ттун ина ххирара (Мне ты любима) (Мещанинов, 1940, с. 184–186); ав. Вацасе жиндирго лъимер бокьула (Брат любит своего ребёнка; субъект в дат. п.); абх. Бубадиз къе Ср. цитаты об аффективной конструкции в грузинском: «Если мы говорим: я есмь, я иду, я лежу, я думаю, я люблю, я ненавижу, я смотрю, я слушаю, то для других языков вовсе не обязателен тот факт, что немецкий и многие другие языки выражают все эти процессы как произвольные действия. Другие языки могут выражать положение вещей правильнее, например: мне видится вместо я вижу, мне любо – я люблю, мне думается – я думаю, мне слышится – я слышу и т.п. Именно этот способ выражения, как правило, и выступает в кавказских языках. [...] Так, по-грузински говорят я есмь, я иду, но: мне любо, мне слышится, мне ненавистно» (Дирр, 1950, с. 18). «В этом языке [грузинском – Е.З.] процессы, представляющие собой ощущения, восприятия человека (но не действия, им производимые), передаются в соответствии с реальными отношениями, то есть здесь говорят не я слышу крик, а крик слышится мне и т.п. Форма настоящего времени таких глаголов разлагается на корень, выражающий основное значение, местоимение в форме дательного падежа и одну из форм вспомогательного глагола «быть». [...] Примеры: m-dzul-s – я ненавижу (буквально: мне ненависть есть)... Подобным же образом: msurs-s – я желаю, m-dzag-s – я чувствую отвращение, m-t’sam-s – я верю (или полагаю), m-dera – я верю (или полагаю)...» (Финк, 1950, с. 109). «Примером языка, где хотя и не всегда последовательно, но с несомненной чёткостью проводится дифференциация двух видов процесса в соответствующих глагольных формах, может служить грузинский язык. Этим формам присвоены здесь поэтому особые наименования глаголов действия и глаголов восприятия (я вижу – мне видно, я люблю – мне нравится): dzali hqaraulobda batonis sals – собака стережёт дом хозяина, но: me-t’s m-in-d-a ensawit‘ t’signis kit’wa – я хочу (буквально: мне хочется), как и ты читать книгу» (Финк, 1950, с. 122) .

са сев акуна (Отец сегодня одного медведя видел); чеч. Вайна биэза вешан кечийрхой (Мы любим нашу молодёжь); бацб. Сон хьо вабцIо (Я тебя знаю) (Мещанинов, 1967, с. 48; 67, 79, 83), дарг. Нам гьит игулла (Я его люблю, дословно: Мне он люблю-я; глагол «игулла» согласован в лице с субъектом «нам», стоящим в дат. п. при объекте «гьит» в абсолютном падеже) (Мещанинов, 1940, с. 65), лезг. Gadadiz ru akwaz k’anzawa (Мальчику хочется увидеть девочку; «мальчик»: дат., «девочка»: абс.) (Haspelmath, 2001, р. 69). Ещё несколько примеров приведены в предыдущем разделе .

Для нас особенно интересны современные индоевропейские языки с остатками эргативности / активности. Как показывают следующие примеры, взятые из статьи А. Део и Д. Шармы “Typological Variation in the Ergative

Morphology of Indo-Aryan Languages”, датив при глаголах восприятия характерен и для них (Deo, Sharma, 2006):

Непальский Хинди Гуджарати budhi manche-lai chara mujhe Sita dikh- ma-ne Sita gamdekhin-cha old woman.f-dat bird.m.nom I-dat Sita.f.nom I-dat Sita.f.nom appear-pres.m.sg appear-perf.f.sg please-perf.f.sg The bird appears Sita appeared to me Sita pleased me to the old woman Если в активных языках аффективная конструкция чётко выражена, a в эргативных имеет многие исключения, оформляющиеся номинативно, то в номинативных языках уже обычные конструкции с подлежащим в именительном падеже являются правилом, а отклонения в сторону аффективной конструкции принадлежат к редким исключениям (Климов, 1981, с. 51). Н. МакКоли сравнивает грузинские «непрямые глаголы» (то есть глаголы, употребляющиеся в аффективной конструкции) с немецкими безличными типа Es gefllt mir (Мне нравится), Es graut mir (Меня страшит), Mich hungert (дословно: Меня голодит), Es freut mich (Меня радует), Mich friert (Меня морозит) (McCawley, 1975, р. 323–324) .

Н.Я. Марр полагал, что косвенный падеж субъекта свидетельствует в таких случаях о вере древних людей в тотем, влияющий на человека извне (Гухман, 1945, с. 148); А.C. Чикобава говорил о персонификации страха (Страх вселился в меня Меня страшит) (Мещанинов, 1940, с. 183);

М.М. Гухман видела в форме 3 л. либо мифический агенс, либо, что не менее вероятно, отказ от наименования деятеля, чистую центростремительность движения (Гухман, 1945, с. 152). Если какой-то неназванный производитель действия и существовал, полагала она, он был удалён из мысли на очень ранней стадии, в результате чего предложения такого рода стали употребляться для акцентирования пассивности носителя признака, для ухода от наименования агенса (Гухман, 1945, с. 155) .

Толкования, относящиеся к иррациональному мировосприятию, не объясняют, почему, например, в кавказских языках экспериенцер, а не источник эмоций или какого-то состояния / действия, согласовывается по числу с глаголом (Bauer, 2000, р. 143). Эту особенность можно объяснить только в том случае, если учитывать, что подлежащее активных и эргативных языков чувствительно к семантическим ролям, не прекращая при этом быть подлежащим. У. Леман отвергает всякие толкования о мифологическом мышлении, указывая на распространённость таких конструкций в языках активного строя; речь идёт просто о неволитивности действия или состояния (Lehmann, 1995 a, р. 57, 59). Наличие остатков «метеорологических» и аффективных безличных конструкций в индоевропейских языках он считает одним из наиболее важных доказательств активного строя их далёкого предка. Х. Шухардт видел в аффективных конструкциях способ особой маркировки низкой транзитивности (Schuhardt, 1895, S. 2–3). По его мнению, выражение Дом видится мне значительно более точно отражает реальное положение вещей, чем Я вижу дом, поэтому языки, в которых достаточно формальных средств отграничить подобные случаи (описание чувств, эмоций, восприятия) от настоящих переходных глаголов (Я бью его), развивают специальные дативные конструкции. В этой же статье можно найти соответствующие примеры из многих кавказских языков .

С.Л. Быховская полагала, что остатки более ранних систем в языке не свидетельствуют об иррациональном мышлении его носителей на современном этапе развития, поскольку постепенно переосмысливаются и получают новое содержание. На более раннем этапе, однако, существование мифического деятеля вполне ею допускалось: «Такое понимание [verba sentiendi в картвельских языках – Е.З.] чуждо нашему современному мышлению, так как то или иное чувство или ощущение с нашей точки зрения далеко не всегда является результатом волевого акта источника действия:

так, в выражении "Мне нравится что-нибудь" мы совсем не мыслим этот предмет как нечто сознательно вызвавшее в нас чувство – слово, стоящее в именительном падеже является для нас грамматическим, отнюдь не реальным субъектом. Другое содержание вкладывалось, однако, в это выражение на других стадиях развития человеческого мышления, когда каждое чувство, каждое ощущение человек приписывал сознательному воздействию на него со стороны какого-нибудь существа или силы, выражающейся в весьма конкретных представлениях...» (цит. по: Климов, 1977, с. 259) .

Исчезновение verba sentiendi в кавказских языках С.Л. Быховская объясняет сменой типа мышления с конкретного на абстрактное (то же относится к делению языков на разные парадигмы по содержанию вообще) (Климов, 1981, с. 75). Относительно этого мнения С.Л. Быховской Г.А. Климов замечает, что в начале ХХ в. многие исследователи находились под влиянием идей Л. Леви-Брюля о специфике древнего мышления, частично опровергнутых впоследствии (Климов, 1981, с. 56). В другой работе он останавливается на этом вопросе подробнее: «В связи с рассматриваемым вопросом едва ли возможно и согласиться со взглядом, согласно которому в аффективной ("дативной") конструкции эргативных языков прослеживаются отложения древних воззрений или "концепций", свойственных дологическому мышлению. Подобная точка зрения была, в частности, сформулирована на базе анализа аффективной конструкции предложения в картвельских языках. [...] Вообще после того, как сам Л. ЛевиБрюль в 1938–1939 гг. отказался от ранее выдвинутого им тезиса о функционировании на определённом этапе развития общества "дологического" мышления, апеллирующий к последнему взгляд на генезис аффективной конструкции предложения, изложенный к тому же без специальной аргументации, представляется анахронизмом» (Климов, 1973 a, с. 257) .

Сам Климов считал, что verba sentiendi являются частью группы глаголов непроизвольного действия и состояния, присущей представителям позднеактивного строя (Климов, 1981, с. 65). Он проводит параллель между аффективной конструкцией деноминативных языков и безличными конструкциями номинативных типа нем. Mich hungert (Меня голодит), рус .

Мне нравится (Климов, 1983, с. 178). О соотношении типологического состояния языка и типа мышления Климов пишет, что на ранних этапах исследования, ещё со времён В. Вундта, довольно долго исходили из более или менее ярко выраженной корреляции (Климов, 1981, с. 77). Однако уже тогда некоторые отечественные учёные выражали несогласие с данной позицией (Р.О. Шор, А.А. Холодович). После Второй мировой войны представления о такой корреляции начали понемногу уступать дорогу новым, но в работах некоторых учёных (например, Ф. Кайнца) их можно было найти и значительно позже .

Взгляды М.М. Гухман на пережитки аффективной конструкции в индоевропейских языках мы уже рассмотрели в разделе об эргативном строе .

Повторим их с некоторыми дополнениями. Как и многие другие учёные, Гухман полагала, что некоторые безличные конструкции в индоевропейских языках являются пережитками аффективных конструкций (Климов, 1977, с. 122). Гухман обращала внимание на то, что в аффективной конструкции важен не датив сам по себе, а косвенный падеж, так как в грузинском, например, один и тот же падеж на sa может оформлять и прямое, и косвенное дополнение. Вполне вероятно, что от первоначальной аффективной конструкции в индоевропейском могли произойти и Мне кажется, и Меня тошнит. Этим же объясняется употребление некоторых безличных глаголов в различных индоевропейских языках то с аккузативом, то с дативом без видимой смены смысла: д.-англ. hreowan (раскаиваться, печалиться), moetan (сниться). Сопоставим и спектр значений этих конструкций в эргативных и номинативных языках: аффект, чувственное восприятие (груз. M-Mi-a – дословно: Меня голодит), необходимость и долженствование (груз. M-tir-s – Мне нужно). Важное замечание, которое делает Гухман относительно мифологической подоплёки аффективной конструкции, заключается в следующем: носители современного грузинского или лакского языков обнаруживают тенденцию к субъектному восприятию лица, несмотря на его косвенное оформление. Это значит, что содержание аффективной конструкции было переосмыслено, даже если она и отражала когда-то тотемное мышление. Это вполне подтверждает высказанное выше предположение С.Л. Быховской .

В «Лексиконе языкознания» Х. Бусман активная конструкция сравнивается с нем. Mich friert (Меня знобит) и Mir ist angst (Мне страшно), то есть с безличными конструкциями (Bumann, 1990, S. 61–62). Речь идёт о тех же дативных и аккузативных конструкциях, в которых М.М. Гухман видела признак эргативности индоевропейского праязыка .

Э. Сэпир полагал, что конструкции типа Мне спится и в активных языках являются безличными, то есть у них нет субъектов, а есть только объекты (Drinka, 1999, р. 466). Возможно, в данной точке зрения отразилась как раз та неспособность снять «индоевропейские очки», о которой говорила С.Л. Быховская. «Дативные» и «аккузативные» субъекты в аффективных конструкциях – это столь же полноценные подлежащие для носителей активных языков, как номинативные – для носителей номинативных .

По причине того, что в активных языках особый акцент делается на степени активности субъекта, чрезвычайное значение приобретает маркировка волитивности / неволитивности действия или состояния, поскольку без волитивности, без желания что-то осуществить обычно не может быть и активности. Как нам представляется, грамматическое разграничение волитивных и неволитивных действий в языках активного строя имеет параллель в русском в конструкциях типа Он захотел – Ему захотелось .

Особенно чётко такое разграничение субъектных форм отразилось в подвиде активных языков, называемом Fluid-S[ubject], где субъекты при одном и том же глаголе могут оформляться подобно подлежащим или дополнениям в зависимости от уровня волитивности действия. Сохранение таких безличных конструкций со времён индоевропейского или их последующее развитие может быть связано с тем, что русский окружён многочисленными языками эргативного строя, зачастую с реликтами активного .

Рассмотрим некоторые примеры из тех активных языков, в которых глаголы делятся на два класса по признаку волитивности. В языке мандан семейства сиу глаголы делятся на класс глаголов контролируемого действия («входить», «приезжать», «обдумывать», «говорить», «игнорировать», «давать», «называть», «видеть») и класс глаголов неконтролируемого действия («падать», «теряться», «быть живым», «быть сильным», «быть храбрым») .

Первый класс может быть транзитивным или интранзитивным, то есть может сочетаться с подлежащими и дополнениями или только с подлежащими; второй класс сочетается только с дополнениями, то есть высказывания строятся по образцу Меня морозит, Меня храбрит = Я храбрый. Р. Диксон причисляет данный язык к типу Split-S[ubject] (Dixon, 1994, р. 71; Dixon, 1979, р. 82). Следует добавить, что Р. Диксон не различает эргативные и активные языки, но при описании языков типа Split-S и Fluid-S делает замечание, что Г.А. Климов относит Fluid-S к активным языкам (Dixon, 1994, р. 185; Dixon, 1979, р. 84). Обычно к активным относят и первый тип (Split-S).

Разница между этими двумя типами заключается в следующем:

при типе Split-S все, многие или некоторые глаголы делятся на две группы, а именно на активные (описывающие действия, особенно волитивные) и стативные (описывающие состояния и свойства, сюда же могут относиться и неволитивные действия); при типе Fluid-S одни и те же глаголы могут требовать разного оформления «реальных субъектов» в зависимости от степени волитивности: ср. рус. Я хочу – Мне хочется, то есть чёткого деления на классы нет. Если человек может контролировать свои действия, то используется падеж подлежащего (в эргативных языках обычно эргативный, в активных – активный), если нет – то падеж дополнения. Однако такое разграничение по степени волитивности касается, как правило, только непереходных глаголов (Dixon, 1994, р. 71, 78) .

В качестве примерa языкa типа Fluid-S Р. Диксон приводит тибетский, где «подлежащее» в предложении «Я отправился в город» оформляется в виде агенса, если говорящий делает это по собственной воле, и в виде пациенса, если он попал в город по чужой воле, например, если его туда привезли ещё ребёнком (Dixon, 1994, р. 80). Ещё один пример – аравакский язык Baniwa do Iana, на котором говорят в Южной Америке. Агенс в нём оформляется приставкой, а пациенс – суффиксом. «Подлежащее» при одной группе непереходных глаголов типа «гулять» оформляется приставкой агенса, при второй группе типа «умирать», «теряться», «дождить» – приставкой пациенса, при третьей – обеими в зависимости от контекста: «говорить» (агенс) vs. «болтать» (пациенс) (Dixon, 1994, р. 81). Подразумевается, что человек не контролирует себя, когда болтает. В языке кроу (абсарока) непереходные глаголы делятся на такие, которые употребляются: a) только с «подлежащим»агенсом («бежать»), б) только с «подлежащим»-пациенсом («упасть»), в) с агенсом или пациенсом в зависимости от степени волитивности («идти») (Dixon, 1994, р. 81; Dixon, 1979, р. 81). Подразумевается, что человек может идти куда-то не по своей воле, а по приказу или какой-то необходимости .

В языке индейского племени купеньо (Калифорния) каждый глагол должен обозначаться как описывающий естественное / природное событие (без суффикса), описывающий желательное для агенса действие (суффикс

-ine) или нежелательное (суффикс -yaxe) (Dixon, 1979, р. 81). Речь идёт о языке типа Split-S .

В языке каланга (Зимбабве) пациентивно оформляются глаголы yitika (случаться), gala (оставаться), wa (падать), fa (умирать), thimula (чихать), kula (расти), mela (давать ростки), tswa (гореть), lala (спать), bola (гнить), tjila (жить), tetema (трястись), bila (кипеть), woma (сохнуть), swaba (вянуть), nyikama (таять), nhuwa (вонять); агентивно – глаголы swika (приезжать), nda (идти), ha (приходить), vima (охотиться), mila (останавливаться), hinga (работать), tobela (следовать), tiha (убегать), bva (оставлять), bhuda (выходить), gwa (драться), zana (танцевать), bhukutja (плыть), lebeleka (говорить), muka (подниматься), simuka (вставать), tembezela (молиться), bukula (лаять), tjuluka (прыгать), ngina (входить) (Kangira, 2004, р. 50–51). Все приведённые глаголы интранзитивные, транзитивные глаголы на агентивные и пациентивные не делятся. Речь идёт также о языке типа Split-S .

Разграничение волитивных и неволитивных актов на грамматическом уровне представлено в кавказских языках, не относящихся к индоевропейским. А.М. Дирр писал по этому поводу: «Все глаголы [в кавказских языках – Е.З.] могут быть разделены на следующие две группы: 1) в которых участвует наша воля и 2) где она отсутствует. Это деление действительно для всех происходящих внутри нас процессов, как духовных, так и материальных: "переваривать", "спать", "бодрствовать" являются непроизвольными видами деятельности, а "смотреть", "говорить", "ходить" – произвольными» (цит. по: Дешериев, 1951, с. 590) .

Рассмотрим несколько примеров: бацб. (As) vui-n-as (Я упал (специально): «я»: 1 л., ед. ч., эрг. + «упал»: аорист, 1 л., ед. ч., эрг.) vs. (So) vo-ensO (Я упал (случайно): «я»: 1 л., ед. ч., ном. + «упал»: аорист, 1 л., ед. ч., ном.) (Butt, 2006, р. 73); Q’ar jate, so kottol (Мне скучно, потому что идёт дождь: «дождь»: ном. + «идёт» + «я»: ном. + «скучаю»; в данном случае подразумевается, что человек скучает по какому-то внешнему импульсу vs. As kottlas, tso e stev (Не знаю, почему я скучаю: «я»: эрг. + «скучаю»

+ «не» + «знаю» + «почему»; в данном случае подразумевается, что человек скучает по какому-то внутреннему импульсу); эргативный падеж при непереходных глаголах ассоциируется с волитивностью (Wierzbicka, 1981, р. 49–50); Ас коттлас (Я беспокоюсь) vs. Со коттол (Меня беспокоит);

Атхо наздрах кхитра (Мы оземь ударились) vs. Тхо каздрах кхитра (Нас оземь ударило, то есть ударились не по своей воле); Аишуиш цо буицIар (Вы (сами) не наелись) vs. Шу цо буицIар (Вы не наелись, то есть не по своей воле) (Климов, 1977, с. 75) .

Г.А. Климов считает бацбийский эргативным языком с явными остатками активного строя (Климов, 1981, с. 61). Р. Диксон относит бацбийский к типу Fluid-S (то есть активных языков), в качестве примеров неволитивных (употребляющихся с дополнениями вместо подлежащих) он приводит следующие глаголы: «трястись», «быть голодным» и «созреть»; примеры волитивных глаголов: «идти», «говорить» и «думать»; преимущественно неволитивными глаголами, хотя и не всегда, являются «умирать», «гореть»

и «стареть»; преимущественно волитивными являются «засмеяться», «начинать» и «мыть»; между ними находятся глаголы без чётких преференций типа «худеть», «скользить», «опаздывать», «теряться» и «напиваться (алкоголем)» (Dixon, 1994, р. 79–80). В последнем случае подразумевается, что человек может напиться против своей воли. Примечательно, что, по мнению некоторых учёных, система Fluid-S развилась в бацбийском языке на основе эргативного строя, что противоречит тезису о невозможности превращения эргативных языков в активные. Хотя разграничение активных и пациентивных конструкций в бацбийском не абсолютно, тенденции прорисовываются достаточно чётко: глаголы, не требующие никаких признаков агенса у субъекта, оформляются пациентивно в 92 % случаев, у глаголов восприятия этот показатель составляет 81 %, у глаголов (волитивного) действия – 0 %, то есть все такие глаголы употребляются агентивно (Primus, 2003, S. 29) .

На табасаранском языке (лезгинская подгруппа нахско-дагестанских языков) можно сказать Aqun-vu (Ты упал (случайно)) или Aqun-va (Ты упал (намеренно)) (Энциклопедия «Кругосвет», 2007) .

В удинском языке лезгинской группы нахско-дагестанской (восточнокавказской) семьи можно выбрать между маркировкой волитивности и неволитивности: Xinr axs/um-ne-xa (Девочка смеётся (хочет она этого или нет; субъект стоит в абсолютном падеже, как дополнение)), Xinr-en gl axs/um-ne-xa (Девочка смеётся (+ волитивность; субъект стоит в эргативе, как подлежащее с ролью агенса)) (Schulze, 2001). Непонятно, действительно ли этот язык является (нетипичным) эргативным, или эргативный падеж называется так только по традиции с тех пор, когда активный строй ещё не выделяли. Напомним, что по стандартному определению подлежащее при непереходном глаголе типа «смеяться» в эргативе стоять не может, так как данный падеж употребляется в эргативных языках только с субъектами переходных глаголов .

В австронезийском ачехском языке (= Acehnese, Achinese, Achehnese, Atjenese; Суматра) глаголы делятся на те, которые подразумевают, и те, которые не подразумевают волитивность. Границы между этими группами, однако, прозрачны, так как «волитивный» глагол может стать «неволитивным», если добавить приставку teu-, а «неволитивный» – «волитивным», если добавить приставку meu-. Некоторые глаголы употребляются без изменений, и тогда для разграничения смысла используется порядок слов в предложении: если действие совершено намеренно, то «подлежащее» стоит перед глаголом, если нет – то после, как русское дополнение, или отсутствует вообще: ср. (Gopnyan) ka mat (-geuh) (Он [+ вежливость] умер (подлежащее “geuh” стоит после глагола “mat”, но может и отсутствовать, то есть только подразумеваться)); (Gopnyan) ka geu- mat (Он [+ вежливость] умер / убил себя (подлежащее “geu” стоит перед глаголом)) (Gibbard, 2001), Rila ji-mat (Он был готов умереть: «готов» + 3 л. + «мёртвый / мертветь»; подлежащее перед предикатом),...mat(jih) (Он умер («мёртвый» + 3 л.; подлежащее стоит после предиката или отсутствует)) (Klamer, 2007; Dixon, 1994, р. 82). В отличие от многих других языков, в ачехском с «подлежащим»-агенсом, выражающим волитивность, употребляются не только глаголы действия типа jak (идти), dng (стоять), beudh (вставать), manoe (купаться), marit (говорить), plueng (бежать), но и глаголы ментальной активности типа kira (думать), pham (понимать), а также глаголы эмоций типа chn (симпатизировать), tm (хотеть); ср. Gopnyan ka lonngieng (-geuh) (Я увидел его / её) vs. Geujak gopnyan (Он / она идёт) .

Другая группа глаголов ассоциируется с неволитивностью (hanyt (тонуть), lah (родиться), mabk (отравиться), rhёt (падать): Gopnyan rhёt (-geuh) – Он / она [случайно] упал(а), reubah (споткнуться, опрокинуться), trh (случаться), ku'eh (завидовать), к (нравиться)). К ней же относятся «прилагательные», являющиеся на самом деле глаголами (beuhё (храбрый), carng (умный), gasien (бедный), gasa (грубый), sakt (больной, болезненный), gatay (вызывающий чесотку, точнее было бы перевести: чесаться, так как это всё-таки глагол), bagah (быстрый, быть быстрым)) (Andrasson, 2001, р. 35; Klamer, 2007). Третья группа глаголов может отражать волитивность или неволитивность в зависимости от контекста, как это было показано выше на примере с глаголом «умирать, убивать себя». Р.

Диксон относит ачехский к типу Fluid-S, его примеры неволитивных глаголов:



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |



Похожие работы:

«ПРАВИТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА на тему: Англоязычные миф...»

«Вариативность образовательных программ Ступень Образовательные Содержание, технологии обучения программы Образовательная Основная программа основного школа общего образования 7 -9 классы Содержание программы отобрано и Русский язык Програ...»

«Муниципальное бюджетное учреждение культуры "Межпоселенческая центральная районная библиотека имени Т. З. Семушкина Лунинского района Пензенской области" Есть в памяти место любви изначальной, И чувства сильнее в душе не найти. Мы родину гимном поем величальным, Слова согревая дыханьем своим. Вы дайте мн...»

«Андрей Янкин Создатель и руководитель эдъюкэйтмент кампуса "Mediademia" (2014) Продюсер, Член Национальной ассоциации продюсеров и кураторов (с 2012 года) Тьютор факультета (ФДИО) Дополнительного и Инновационного образования (Faculty of Add...»

«Европейская обсерватория по плюрилингвизму Информационное письмо №48 (ноябрь-декабрь 2012г.) http://www.observatoireplurilinguisme.eu/ Traduction/Перевод: Natalia Balandina/Наталья Баландина Переводы на немецкий,...»

«17 октября 2017г. Московский семинар подготовки кадров комплексного развития и организации работы по туристско-краеведческой направленности образовательных организаций межрайонных советов директоров образовательных организаций города Москвы Программа семинара Нормативно документальная база...»

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное образовательное бюджетное учреждение высшего образования "Санкт-Петербургский государственный институт культуры" Факультет мировой культуры ИНФОРМАЦИОННОЕ ПИСЬМО Уважаемые коллеги! 17–18 апреля 2019 го...»

«Программа учебной дисциплины "Научно-исследовательский семинар "Логика, эпистемология и методы философского исследования" Утверждена Академическим советом ООП Протокол № 4 от "25" мая 2018 г. Автор Климова Светлана Мушаиловна д.ф.н., sklimova@hse.ru Мишура Алекса...»

«Сарач Хакан ПРИРОДНО-ЛАНДШАФТНЫЙ КОД КУЛЬТУРЫ (НА МАТЕРИАЛЕ РУССКОГО И ТУРЕЦКОГО ЯЗЫКОВ) Специальность 10.02.19 – Теория языка АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Москва – 2016   ОБЩАЯ...»

«Муниципальное учреждение "Редкинская поселковая централизованная библиотечная система" муниципального образования городское поселение посёлок Редкино" (казенное). План работы Центральной библиотеки на 2017 год. Основные задачи и направления работы Центральной библиотеки. Выполнение основных...»

«В. В. Розанов Литературные изгнанники. Н. Н. Страхов. К.Н. Леонтьев Переписка В. В. Розанова с Н. Н.Страховым Переписка В. В.Розанова с К. Н. Леонтьевым В. В. Розанов Литературные изгнанники. Н. Н. Страхов. К. Н. Леонтьев Переписка В.В. Розанова с Н. Н. Страховым Переписка В. В....»

«Три статьи о японском менталитете Самоубийство Ромео и Джульетты в книги Шекспира можно трактовать как бегство от действительности. Война между двумя кланами не давала влюбленным сердцам соединиться на земле. Поэтому они и совершили этот греховный шаг. В японской культуре тоже поднимался вопрос самоубийства ради вечной лю...»

«ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ПРОГРАММА ПРОГРАММА ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПЕРЕПОДГОТОВКИ ВЫСШИЕ БИБЛИОТЕЧНЫЕ КУРСЫ "БИБЛИОТЕЧНО-ИНФОРМАЦИОННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ" Рабочая программа Модуль 7. Информационные системы и процессы. Информационнокоммуникационные технологии Новосибирск, 2017 Сведения о программе...»

«Приложение № 1 к приказу Муниципального бюджетного учреждения культуры города Магадана "Централизованная библиотечная система" от 24.10.2018 г. № 145-осн ПОЛОЖЕНИЕ об официальном сайте Муниципального бюджетного учреждения к...»

«Средняя общеобразовательная школа №660 ЗЦ ДЮТ "Зеркальный" ГБНОУ "СПБ ГДТЮ" Аннотация к основной образовательной программе начального общего образования Основная образовательная программа начального общего образования СОШ № 660 ЗЦ ДЮТ "Зеркальный" ГБНОУ "СПБ ГДТЮ" (далее – ООП НОО) документ, обеспечивающи...»

«ПОЛОЖЕНИЕ о еже! одном краевом танцевальном конкурсе "Мы здоровое поколение" Барнаул, 2017 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ Ежегодный краевой танцевальный конкурс "Мы здоровое поколение!" (далее Конкурс") проводится среди молодежных коллективов в рамках проведения мес...»

«СУЩНОСТЬ СВЕРХЧЕЛОВЕКА НИЦШЕ Басыров Д.М. Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Оренбургский государственный университет", г. Оренбург К концу XIX века в Европе появились труды Ницше, которые полностью перевернули взгляды философов, пол...»

«Электронный архив УГЛТУ за. И наконец, всегда есть вероятность остаться в УГЛТУ преподавателем, тем самым навсегда связав свою судьбу с любимым университетом. УДК 80 Студ. Чжан Сяоси, Дэн Вэнь, Ван Инсяо, Лю Тин, Хунцзинь Рук. Н.Ф. Старыгина УГЛТУ, Екатеринбург ФОРМИРОВАНИЕ КРОССКУЛЬТУ...»

«Экскурсионная программа к круизу "Столицы Юго-Восточной Азии" с 30 декабря 2017 по 20 января 2018 года на лайнере Sapphire Princess 30 декабря СИНГАПУР с трансфером в морской порт По легенде, первым ступил на эту землю принц с Суматры, увидевший существо с головой льва и телом рыбы. Основанное принцем по...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение Высшего профессионального образования "ЗАБАЙКАЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" (...»

«МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ, ТУРИЗМА И АРХИВНОГО ДЕЛА РЕСПУБЛИКИ КОМИ ГПОУ РК "ВОРКУТИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ КОЛЛЕДЖ" РАБОЧАЯ ПРОГРАММА МДК.01.01 СПЕЦИАЛЬНЫЙ ИНСТРУМЕНТ (БАЯН, АККОРДЕОН) П...»

«ШМЫК Е.А., ТРОФИМЕНКО С.А. Минск, БГУ ПОНЯТИЕ ШАБАША ВЕДЬМ В НЕМЕЦКОЙ И СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРАХ (НА ПРИМЕРЕ ВАЛЬПУРГИЕВОЙ НОЧИ И ШАБАША НА ЛЫСОЙ ГОРЕ) В культурах разных народов с древности известны ск...»

«I. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ Фестиваль Всероссийского физкультурно-спортивного комплекса "Готов к труду и обороне" (ГТО) среди трудовых коллективов (далее соответственно – Фестиваль, комплекс ГТО) проводится в рамках Всероссийской недели охраны тру...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.