WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«-— — — ВОСПОМИНАНИЯ ЗАКИ М И Н И ТОГАН ВОСПОМИНАНИЯ БОРЬБА НАРОДОВ ТУРКЕСТАНА И ДРУГИХ ВОСТОЧНЫХ МУСУЛЬМАН-ТЮРКОВ ЗА НАЦИОНАЛЬНОЕ БЫТИЕ И СОХРАНЕНИЕ КУЛЬТУРЫ КНИГА I УФА ...»

-- [ Страница 1 ] --

ж

ВМВДИТОГАН

-— — —

ВОСПОМИНАНИЯ

ЗАКИ

М И Н И ТОГАН

ВОСПОМИНАНИЯ

БОРЬБА НАРОДОВ ТУРКЕСТАНА

И ДРУГИХ ВОСТОЧНЫХ МУСУЛЬМАН-ТЮРКОВ

ЗА НАЦИОНАЛЬНОЕ БЫТИЕ И СОХРАНЕНИЕ

КУЛЬТУРЫ

КНИГА I

УФА

«КИТАП»

ББК 84 Баш

В 20

Спец. редактирование

А. ХАКИМ ОВ

Перевод с турецкого

Г. Ш АФ ИКОВ, А. Ю ЛДАШ БАЕВ „ 4702110100— 165 т ^ -о -т, В M l 21 (0 3 )— 9 4 ~ 2 2 4 ' 9 4 ББК 84 Баш ISBN 5-295-01269-7 Шафиков Г. Г., Юлдашбаев А. м., с перевод, 1994 С Ф айруш инИ. С., оформление, 1994 М оей лю бимой супруге Назмии Унгар Тоган, с чьей помощ ью стало возмож ным написание этих воспомина­ ний. посвящаю

ПРЕДИСЛОВИЕ

М атериалы, послужившие источником для написания этих воспо­ минаний, были в начале 1923 года, перед самым наш им отъездом из Туркестана в Иран, вывезены за пределы России кабульским послом в Бухаре и купцами, выехавш ими в М ухамметабад. В том ж е году целый ряд ценных документов вывез в Ф инляндию мой зем ляк Усм ан Токумбет. Иные бумаги и документы, записанные мною в свое время в заш ифро­ ванном виде и вывезенные разными путями, были в 1943 году прочи­ таны вместе с моими земляками — участниками описываемых событий, а в то время находивш имися в плену в Германии. В Берлине я получил от них особенно много сведений. Их вывез в Турцию наш выдаю щ ий­ ся посол в Берлине покойный С аффет Армкан-бей. В 1957 году в американском городе Стамфорде в «Гуверской военной библиотеке»

мне удалось широко пользоваться комплектами русских газет, собран­ ными в свое время А. Ф. Керенским. В этой работе

–  –  –

ОТРОЧЕСТВО На заре своей жизни я не предполагал М оя сем ья и никак не мог предвидеть, что приму участие в великих политических процессах, происходив­ ших в начале века на Урале и в Средней Азии, что буду руководить борьбой турецких народов за свободу, охватив­ шей широкие слои общества (именно об этом будет идти речь в этой книге), что стану ориенталистом, сказавшим свое слово на международном уровне .

Разводить скот, сеять немного хлеба, заниматься лесными промыслами, жить бытом крестьянина среднего достатка среди башкир и татар в ауле, расположенном на склонах Южного Урала, окруженного с одной стороны горами и лесами, а с другой — степью, вот ожидавший меня жизненный удел. Как и мои ровесники, — я был бы одним из тех простых и скромных селян, поныне живу­ щих в тех краях и работающих в советских колхозах .

Вместе с тем наша простая жизнь в горах и яйляу, в особенности чарующие исторические предания, их отзвуки, все еще живущие в душе народа, сызмальства впитались в мое детское сознание так сильно, что впослед­ ствии, в ходе освободительной борьбы, побуждали меня на самые крайние и решительные шаги, вдохновляли на составление самых смелых планов о настоящем и будущем тюркологических и исламоведческих наук. Отсюда понятно, что моя судьба должна восприниматься как продолжение и результат исторических воспоминаний народа, которые все еще не угасли в его душе. Но чтобы довести это до сознания своего читателя, я должен объяс­ нить некоторые мелкие местные особенности, если даже они покажу тся не столь интересными и существенными .





Коренными жителями нашей деревни были представи­ тели двух башкирских родов — Суклы-Кайлы и Унгут, составлявшие раньше не более 30—40 дворов. В середине прошлого века у нас поселились переселенцы татары, мишары и чуваши мусульмане, они уже составляли большинство населения аула .

Чтобы ближе познакомить с племенными различиями нашего народа, я должен добавить, что там, где на дру­ гих тюркских языках обычно применяются звуки «з» и «ч», башкиры произносят «» и «» и этим от других несколько отличаются.

Они делятся на четыре группы:

1) горные башкиры (Бурзян, Усерган, Тамьян),

2) степные башкиры (Юрматы, Кузей, Г айна, Иректы, Ианай, Танып) .

Доказано, что эти две группы башкирских родов с начала христианского летоисчисления живут на Урале .

Горные башкиры обычно вместо «с» говорят «», а степ­ ные — «». Но значительная часть степных башкир, проживающих в западной и северо-западной части Баш­ кортостана, отатарилась .

3) третья группа башкир представляет собою части самых разных родов, пришедших с востока и присоединив­ шихся к ним в течение последующих веков: Кипчак, Кай­ лы, Суун, Уран, Кайлы, Катай, Байлар (или Байат), Керей (керейет), Сураш, Ногай, Киргиз, Меркит и др .

Живущие среди горных башкир говорят на чистом баш­ кирском языке; поселившиеся в западной части находят­ ся под влиянием татарского языка. Эти три группы родов в последние хорошо известные истории столетия состав­ ляли всю башкирскую орду, и ясак, который они платили России, был одинаковым .

4) Четвертая группа состоит из беглых татар (иначе тептяр, что означает «занесенный в тетрадь»), буляр (булгар), мишар и чувашей мусульман, вынужденных бежать в Башкортостан из Поволжской Булгарин, Казани после того, как русские захватили их земли. Этих бегле­ цов с запада, из Казанского ханства, русские назвали «башкирскими припущенниками», т.е. «новобашкирами, принятыми башкирами на их исконные земли» .

Из перечисленных четырех групп первые три вели полукочевой образ жизни, обитали на своих обширных землях, пастбищах и кочевьях, разделившись на роды, а четвертая группа издревле занималась хлебопашеством, жила в деревнях, забыв традиционное деление на роды, не помня ни своих сказаний-дастанов, ни давних обычаев .

Мои сородичи Суклыкаи принадлежали к третьей группе башкир. 55 лет занимаюсь историческими наука­ ми, но меньше всего знаю историю своего рода. Старики рассказывали, что роды Суклыкай и Унгут, составлявшие основу нашего аула (расположенного на маленьком притоке реки Зиган, в свою очередь впадающей в Агидель), в 1850 году состояли всего-навсего из 12 домов, взразброс торчавших на холмистых землях наших предков Кузень и Бакы и на болотистых землях Якупа .

После восстаний XVIII века, потребовавших от народа неисчислимых жертв, башкирская земля опустела. На земли, отнятые у нашего народа, позже, в 1860 году, как раз в год рождения моего отца, царское правительство поселило крестьян из западного Башкортостана, которых у нас называли «минзелинскими мишарами». Видимо, Армет, Утяк и Тугай, расположенные на других притоках Зигана, в XVII веке также были маленькими башкирски­ ми аулами. Деревни Утяк и Тукун, как это пишется в труде Салима Уметбаева «Ядкар», принадлежали роду «Кесе табын» (Младший Табын). Название «Армет»

иногда писали «Арбет», отсюда можно заключить, что они когда-то отделились от «тюменских» татар в западной Сибири и поселились здесь. А вот происхождение рода «Ханты» мне совсем неизвестно, и его земли, отнятые царской администрацией, были отданы ссыльным кресть­ янам из западного Башкортостана. Земли у них были отняты за то, что они под предводительством Кучук Султана, Мурат Султана, Султангарея воевали против русских захватчиков. Наши сородичи под началом очень почитаемого предводителя Кучук Султана кочевали на востоке по реке Тобол в местности Еркарагай, и на отрогах горы Ирендык и около Чебаркуля, а весной с потеплением поднимались на горные пастбища Акбейек. Старики говорили, что они под его же предводительством уходили к реке Камалек, достигали Кубани и там же вели борьбу против русских захватчиков. Наши соседи «катайцы»

тоже участвовали в этих войнах, но другие соседи «арцы»

не признавали Кучук Султана. До сих пор с этими «арцами» у нас не было родственных связей, ни невест от них не брали, ни своих девушек им замуж не выдавали .

При ссорах они дразнили нас словом «жучки» на том основании, что у нас некогда был почитаем Кучук Султан, а слово «кучук» можно перевести и как «щенок». Наши же отвечали им «Ар, проглотивший змею». Другие наши сородичи жили на восточном Урале в деревнях Кузей, Исмагил, Нугай, а также в Юрматинском улусе в деревне Мокас. Аулы Кузей и Ну гай в старину находились восточнее нашей деревни по реке Зиган в местечке, именуемом «Кузеев юрт». Они переселились ближе к Уралу, к Ирендыку, а наши остались здесь. Но между нами сохранились родственные узы, традиции сватовства и обмена невестами .

Восточнее кочевок Акбейек течет река Бетера. Слово это можно перевести примерно как «Окончится». Дорога, ведущая в Темясово, многократно пересекает эту речку .

150 лет тому назад на этом нелегком пути якобы встретились подводы двух невест, одну из которых везли в Кузеево, а другую, наоборот, из Кузеево. Невеста, которую везли из родительского дома, называемую «туркун», крайне утомилась от долгого пути с бесконеч­ ными речными переправами, все дальше уводившими ее от родительского очага, и будто бы сказала встретившейся невесте, совершающей путь в противоположном направле­ нии, двустишие: «Говорите «Окончится», что за «окончит­ ся» без конца?» А невеста из Кузей, испытывавшая те же чувства тоски и неизвестности в связи с разлукой с родительским домом, однако не желала окончания этих нескончаемых переправ, ответила тоже стихами: «Если кончатся переправы «Бетера» и вспыхнет мое сердце горестным огнем, смогут ли воды Зигана их потушить?» — и они дружно пролили слезы .

И я с четырнадцати лет многократно бывал в этих ирендыкских деревнях Кузей и Ногай у тетушек и старинных семейных друзей, записал дастан о Едигее (Мурадым и Идукай), который известен и в Турции, а также другие предания старины. Одно из самых первых моих научных публикаций было посвящено именно этому эпосу, серия статей о котором была напечатана в 1911 году .

Здесь мне рассказывали о том, что наши табуны по весне и без табунщиков сами направлялись в кочевки Акбейека. И кузеевские табуны в летние жаркие дни неудержимо стремились на те же альпийские луга. Обо всем этом мне охотно рассказывали и пели старинные песни, хранящие дыхание и аромат прошлых веков.

В тех песнях звучали и такие слова:

Горами Акбейека одарены мы самим богом, Чтоб в белых юртах кочевать по его отрогам .

Скачет жеребенок с сочных лугов, Просит привязать без веревки к благодатным ветрам .

Эти кочевья находятся от нас в ста километрах. Наши предки жили, кочуя между летовками и зимовками, находящимися друг от друга на достаточно значительном расстоянии. Многие мужчины погибли в войнах, непрерыв­ но вспыхивавших одна за другой. Могилы некоторых из ю них были известны. Об одном говорили: «Он погиб на Кубани», то есть на северном Кавказе. О другом рассказывали, что уехал в «Тюмень» и «Мансил» и погиб в войне против калмыков и русских на восточном Урале у озера Чебаркуль. Из стариков младший брат отца Валимулла и из рода Унгут Хисам-ага превосходно знали древние эпосы и предания. Они представляли собой стихотворные произведения, относящиеся к временам Золотой Орды (Едигей, Исайуглы Амет и др.). Как большого знатока этих дастанов из числа далеких наших предков вспоминали человека по имени Аллаберды, которого называли Аллаберды-ногай, его кочевья находи­ лись в трех километрах от нашей деревни на возвышеннос­ ти Кала-булек, запомнили и место его захоронения, которое так и называли — «Могила Аллаберды» .

Среди наших людей было много высокорослых. Отец вскрыл могилу Аллаберды, и человек этот оказался действительно внушительного роста. Рядом с ним лежала проржавевшая сабля .

Аллаберды и Чагдаш были ногайскими беями. Пом­ нили также бея по имени Бурнак. Кочевье, находя­ щееся по реке Нугуш недалеко от местечка Ак Бия, приписывали ему. Когда другие ногайские беи откочевали на Кубань, Бурнак и Аллаберды остались здесь .

В Стерлитамаке среди мусульманского духовенства были муллы, которых называли «потомками ногайцев» .

Они произошли от ногайских мурз. Один из предков таких мулл был похоронен рядом с могилой Аллаберды. Они считались сюзеренами моих предков. Эти муллы иногда приезжали к нам в гости. Несмотря на то, что относились к кругу духовенства, были не прочь потреблять медовуху .

Наш предок Иштуган, в генеалогическом древе находив­ шийся на пятом колене после «сыновей Кузеня», погиб в войне против русских на реке Камалек, находящейся очень далеко от нас (моя фамилия Тоган восходит к имени этого предка). Вокруг нашего аула сохранились такие названия местностей, как «урыс ульгян» («умер русс­ кий»), «урыс кырылган» («были уничтожены русские») .

Во время пахоты здесь обнаруживалось множество остат­ ков оружия .

Все эти предания, отражающие историю нашего рода, оказали сильное воздействие на мое духовное становление .

Видимо, мои предки представляли собой мобильное воинственное сообщество, резко отличающееся своей решительностью даже от других соседствующих баш­ кирских племен. Наш главный отчий дом находился на и реке Зиган, но в то же время вотчиной моих предков считались кочевья Акбейека, земли около Ирендыка в восточном Башкортостане и жили они, перемещаясь между этими пределами, а во времена ханов, беев и мурз принимали участие во всех важных военно-политических событиях, разворачивавшихся на обширном пространстве между Мансилом в западной Сибири, Еркар-агаем около Тобола, Камалеком в западном Башкортостане и Кубанью на северном Кавказе; воевали как против русских, так и против калмыков. Калмыки, жившие в маленьком ауле недалеко от нашего, воевали вместе с нашими предками против других калмыков-буддистов и остались жить с нами на их нынешней земле. Однако старики наши толком не знали, кем были Кучук Султан, наши предки Бурнак-бей, Аллаберды и Кузен-беи. Позже, в 1912 году в Уфе, изучая архивы «Комиссии по размежеванию башкирских земель» и читая русскую научную литерату­ ру, посвященную истории западной Сибири, я установил, что «Кучук Султан» был сыном жившего в XVII веке Аблай Султана, который в свою очередь приходился внуком знаменитому Кучум Хану, а наши предки были в составе войск Кучук Султана, воевали против русских вместе с этим принцем и его родственниками Абуга и Канзафар Султаном, считали себя частью войск этих принцев, и жили на обширных пространствах в разрознен­ ном виде. Один из фарманов Кучук Султана на турецком языке, данный им в 1663 году одному башкирскому бею, в 1943 году был опубликован в «Материалах по истории Башкирской АССР» Академией наук Башкортостана .

О том, что наши предкиучаствовали в движении этого принца, говорилось и в шежере, которое я видел у человека по имени Хидият-суфий в деревне Аскарово .

Шежере «ногайских юрматы» из деревни Мокас и ныне живущих потомков упомянутых выше Борнака и Алла­ берды, было опубликовано Академией наук Башкортоста­ на в 1960 году в сборнике «Башкирские шежере» .

В русских источниках есть упоминание о том, что в составе войск Кучук Султана в 1664 году во время войны против русских были и ногайские войска числом в 6400 человек*, и что башкиры якобы говорили, «если Кучук Хан пожелает создавать свое царство, мы воевали бы за его самостоятельность»**. Один из предводителей восстаний * Акты исторические, IV, 331 (ссылка 3. Валиди) .

** Д ополнения к актам историческим, IV, 284: «Быть себе царством, как при Кучуме царе» (ссылка 3. Валиди) .

Султан Мурат был сыном Кучук Султана, посетил Крым и Стамбул, встретился с турецким Султаном, а впос­ ледствии в ходе войны в Дагестане был пленен и казнен русскими. Другой предводитель Султан Гирей также был близким родственником Кучук Султана, скрываясь от русских, носил имя Карасакала и Шуны. Когда жил этот далекий предок Кузен, имя которого носит наш аул, неизвестно, лишь одна гора вблизи деревни также носила его имя. В 1956 году в серии «Материалов по истории Башкирской АССР», издаваемой Академией наук Башкор­ тостана на башкирском и русском языках, было опублико­ вано фотографическое изображение документа о продаже в 1757 году Телтимским аймаком Юрматинского рода земли в устье реки Стерли Сеитовским (Каргалинским) татарам. Среди 42 биев, подписавшихся под этим документом, стоят также подписи Айдака и Чурака, жителей деревни Кузен. Документы, подтверждающие наши права на землю и выясняющие родословную жителей деревни,хранились и среди наших семейных бумаг. Имена предводителей наших предков — Султанму­ рат, Бахтигарей, Султангарей — до самого последнего времени были самыми любимыми, ими чаще всего наре­ кали новорожденных .

Основной наш род Суклы-Кай, а также близкие нам роды Санаклы-Кай, Юрактау-Кай, Таулы-Кай входят составной частью в род Кай или Кайлы. Часто говорили о том, что этот род до прихода на нынешние земли жил на восточном Урале по Ирендыку. Большинство из рода Кай (Кайлы), ведущее кочевой образ жизни, населяет запад­ ный Башкортостан. То, что живущие по Исети Ялан-катаи и близкие нам Урман-катаи, ведшие кочевой образ жизни, во времена ханов составляли воинские группировки, видно из таких названий, как Катайский острог и Кай-городок, начинающиеся встречаться в исторических источниках с XVII века. Род Унгут из нашего аула также вел кочевую жизнь. Этот род во времена Чингисхана был известен под названием «Ак-татар». Я думаю, что роды Кай, Катай присоединились к башкирам в эпоху кара китас в. а роды Табын и Унгут — во времена монголов .

Основной опорой сыновей чингизида Шибана были кочевые племена катаев, и поэтому после завоевания ими Мавераннахра их называли «китайскими ханами». Об этом упоминает и немецкий посол XVI века Герберштейн1 .

Мой отец мало знал деревни западного Башкортостана .

Все его связи простирались к восточным башкирам, что было следствием участия наших предков на переднем крае борьбы против русских во времена Кучум Хана и его потомков. Когда мне было всего четырнадцать лет, по желанию отца состоялась моя помолвка с дочерью Якшимбета Хажимахмута, башкира из рода Тангаур, жившего по реке Яик .

- -Оо ^ о С = = = ^ ф

КУЛЬТУРНЫЕ СВЯЗИ МОЕЙ СЕМЬИ

Если вы попытаетесь представить культурный облик моих родных, то увидите, что из нашего рода не вышло ни одного человека, имя которого стало бы известным за пределами нашей родины. Но во внутренней жизни народа представители рода Суклыкай играли некоторую роль .

Дом моего деда Валита в первой половине XIX века был одним из центров, где устраивались большие торжества и меджлисы, здесь гостили кантонные начальники, русские генералы, губернаторы, известные муллы, шейхи и ишаны. В доме хранили старинный сосуд для кумыса и сильно потертый ковер и говорили, что эти подарки преподнес некий бей нашему предку на шестом колене .

Большинство семейных друзей состояло Военны е из люда, служившего вместе с нашими воспом инания предками в башкирских войсках. Среди наш их отцов и дедов г к к них самыми близкими были потомки Кармыша, жившие в шести километрах от нас в деревне Макар, и потомки Каскынбая из дерев­ ни Алагуян. Шамсетдин, сын Каскынбая, и младший брат моего отца Вали-мулла вместе служили унтер-офи­ церами. Из потомков Кармыша Гумер-хажи, человек почтенного возраста, был кантонным начальником. Из этой семьи, которая была наиболее близка Вали-мулле и моему отцу, вышло несколько учителей и офицеров .

Они шли в самых первых рядах нашего национального движения и борьбы за государственность. Еще раньше из этой семьи вышел также офицер, достигший чина майора — Юсуф Карамышев. Народ наш сложил песни о майоре Юсуфе. Эти песни часто пелись, их мелодии исполнялись на курае. Ноты этих мелодий были записаны моими друзьями, покойным доктором Таганом и профес­ сором Янски и опубликованы издательством Венской Академии наук. Из-за прохождения воинской службы в царской армии из нашего рода вышли люди, овладевшие русским языком. Вали-мулла из их числа. До призыва в армию Вали-мулла учился в медресе, служил в районе Сырдарьи, а отец — в Дагестане, что дало им возмож­ ность хорошо изучить арабский и фарси. У Вали-муллы были труды, написанные на арабском и фарси, но я из-за малолетства смог у него научиться лишь дастанам на тюркском языке, таким, как Едигей, Исаоглы Амет и др .

Отец во время службы в бывшей ставке Шамиля в Гунибе познакомился с писарем этого шейха ученым человеком по имени Дибр аль-Инди и переписывался с ним и с его братом на арабском языке до революции 1905 года. Были другие обстоятельства, позволившие им хорошо овладеть этим языком, но я не спросил их об этом. Рассказывали, что отец после завершения срока службы еще год оставал­ ся в Дагестане и продолжал свои занятия арабским язы­ ком. Некий дагестанец, именуемый нашими Гумер-агай, каждый год приезжал к деду Валиту и учил его сыновей, в том числе и Вали-муллу, арабскому языку и фарси .

До 1860 года среди башкирской молодежи, служившей в башкирских войсках или в русских воинских частях и учившейся в военных школах, не наблюдалось увлечения русской культурой. Майор Юсуф и другие офицеры в свободное от службы время возвращались в свои аулы в военной форме, но среди них не водилось привычки петь русские песни, исполнять русскую музыку, танцевать европейские танцы. В обстановке дома Карамышевых не было никаких вещей, мебели европейского или россий­ ского про ис \ о ждс ния. домашнее убранство и сад напоми­ нали быт и традиции сырдарьинского жителя Туркестана .

В советское время некоторые историки опубликовали труды, где утверждается, что уже тогда влияние русской культуры было сильным, но это вовсе не соответствует действительности и подобные утверждения не более чем влияние сегодняшней пропаганды русских. В то время преимущество русских в области техники можно было принять безоговорочно, но в духовной жизни башкиры, как и многие другие народы, обладали внутренней самостоятельностью, а в нравственном отношении и явным превосходством, и это бесспорный факт. Русские, поселив­ шиеся среди нас как лавочники или кузнецы, очень быстро усваивали наш язык, а их дети впоследствии долго пребывали под воздействием ислама, а иные, несмотря на запреты Российского законодательства, вообще переходили в ислам. Были русские авторы, описав­ шие своеобразие жизни и быта башкир. В середине XIX века генерал-губернатор Оренбургской губернии генерал Циолковский, поляк по происхождению, гостил в деревне Макарово в доме майора Юсуфа Карамышева и выразил свое восхищение оригинальностью башкирского быта, с большим вниманием и удовольствием слушал башкирские мелодии и посоветовал сохранять оригинальные черты обычаев народа. И в Турции можно встретить интелли­ гентов, которые перед лицом чудес европейской цивилиза­ ции готовы отказаться и предать забвению духовные сокровища собственного народа. Некоторые ученые турки пытаются представить Победителя Махмуда Султана как деятеля, безумно влюбленного в европейский, в особен­ ности итальянский, Ренессанс, но это не соответствует исторической действительности. Махмуд II2 был верным представителем исламской культуры, на европейскую культуру смотрел как достойный представитель иной культуры и гордился величием собственной культуры .

И представители башкирской интеллигенции и духовенст­ ва в XVIII—XIX веках вынужденные тесно соприкасаться с русской культурой, занимали те же позиции, они хорошо знали собственную культуру, знали, что она своими корнями связана с великой цивилизацией Средней Азии, и гордились ею .

Наиболее тесный круг общения нашей М уллы, семьи составляла среда мусульманского воспитанны е 'и ХпоГ духовенства. Из них прежде всего вспоми­ наются жившие в Стерлитамаке потомки ногаев Шарафутдин и Камал, Абсалим и его сын Бикбулат-мулла из деревни Сайран, Султан­ гарей из деревни Юмагужа, Г аллям из деревни Куншак, Нигматулла и Зайнулла из Стерлибашево, а с восточ­ ного Урала Сайт, сын Габдуллы из деревни Муллакай, Ханнан из Кулбакты и известный шейх по имени Зайнул­ ла ишан из Троицка. Все они владели арабским и фарси, обладали глубокими религиозными познаниями, относи­ лись к ордену суфизма, восходящего к исламскому фило­ софу конца XIV, начала XV веков Накшбанде Мухам­ меду3, все они держали медресе и чтение книг являлось их повседневным занятием. И Вали-мулла, и мой отец избе­ гали общения с невежественными, ограниченными, фана­ тичными муллами. Самыми учеными из этих мулл были Зайнулла-ишан из Троицка и Габдулла из Муллакая .

Габдулла-мулла, получивший образование в Бухаре, был очень авторитетным в исламских науках, писал стихи на арабском и фарси, снискал почитание как учитель и наставник, принадлежал к индостанской секте «Муджедид-и Халиди» суфизма Накшбанда. Их медресе следо­ вали традициям медресе Бухары и в особенности Хивы .

Однако ни тот, ни другой не были похожи на Кышкарских и Тунтарских фанатичных мулл окрестностей Каза­ ни или на многочисленных невежественных ишанов в самом Башкортостане. Они имели представление о совре­ менной политической жизни, могли рассуждать о ней по своему разумению .

Из них на нашу семью наиболее глубокое Тариф влияние оказывали потомки ногаев из Сайрани Стерлитамака. Они считали себя потомка­ н Х ы зы р-м улла ми мурзы Ногая Ойбакты, пришедшего сюда из Крыма, поддерживали тесную связь с такими уче­ ными, как Курсави и Маржани из Казани, с— Чардаклы Хакимом из западной Сибири, с улемами Бухары. Были у них и политические понятия. Дядя Вали-мулла и мой отец учились в их медресе. Некоторые из них достигли учености и в светских науках, проявляли интерес к мате­ матике и историческим наукам .

Одной из самых известных личностей, вышедших из медресе потомков Ногая, был брат вышеупомянутого Бикбу лата-муллы Г ариф Сайрани. Он учился вместе с Низаметдином из Китайского рода, жившим в деревне Куруш. Они увлеклись трудом казанского ученого Марджани «Аль-тарикат аль-мутхла», где были выдвинуты передовые для своего времени реформаторские идеи по обновлению ислама, заинтересовались математикой и философией, пожелали совершенствовать знания в этой области и в первой половине прошлого столетия уехали в Бухару. Обнаружив, что изучение в Бухаре этих наук пришло в упадок, испытав разочарование, Сайрани напи­ сал письмо на родину Вали-мулле. Оно было пришито в конце книги «Акаид Насефи». Письмо это отец отправил великому татарскому ученому Ризаитдину Фахретдинову и историку Мурату Рамзи, которые его опубликовали .

Тогдашних духовных лиц Бухары Тариф охарактеризовал в следующих словах: «Чалма на голове у них возвыша­ ется, как гора, тщеславие же безбрежно, как море, но сами они невежественны и лицемерны» .

Другое его письмо было опубликовано в произведении Шихабетдина Марджани. Тариф Сайрани вместе со своим другом Низаметдином в поисках знаний ушли из Бухары в Герат, оттуда в Кабул и далее в Багдад. Но и там их ждало глубокое разочарование, и они умерли в 1856 году в нищете. Их обнаружили в таком виде, будто они совершили самоубийство. Судьба двух этих людей, искавших истину и обновление в общественной жизни, пустившихся в путь, полный приключений, и, наконец, осознавших, что даже в таких центрах исламской культуры, как Бухара, Герат, Рей и Багдад, общественная мысль переживает глубокий кризис, и впавших из-за этого в безысходную тоску и разочарование, представляет собой великую трагедию своего времени .

В нашем Юрматинском роде положительными сторо­ нами исламской культуры интересовался не только Г ариф Сайрани. К примеру, Хызыр-имам, живший в деревне Бужа, что в четырех километрах от нас, хорошо знал начала геометрии. По желанию отца я учился у него этому предмету. Он мог точно определить киблу для строящихся мечетей, пользуясь способом средневекового математика Улугбека, внука Тамерлана. Однако имам оставался в пределах математических представлений средневековья, не зная новых достижений этой науки в России и Европе .

Он с помощью простейших инструментов вычислил высоту наиболее значительных близлежащих гор — Улькум и Алатау. Хызыр-мулла последние годы провел в качестве имама в ауле Бажык, хвалил мое стремление изучать русский язык и желал видеть меня инженером. После его смерти и я усвоенным от него способом определил киблу для нескольких строящихся мечетей .

В годы моего детства среди башкир южного Урала влияние Хивы бросалось в глаза во многих особенностях национальной культуры и быта. Например, существовал обычай дарить на свадьбах «хивинский сапан» (халат) .

В 1920 году зимой, будучи в Хорезме, я с превеликим удивлением обнаружил, что и здесь зимой носят шубу из кожи желтого цвета, не покрытую материей и сшитую по тому же фасону, что и у нас; что и здесь манера ношения усов и бороды ничем не отличается от нашей. Короче говоря, близкий к отцу круг людей находился под сильным культурным воздействием Бухары и Хорезма, но из-за кочевого образа жизни влияние это к XIX веку постепенно ослабевало и затем полностью исчезло .

Культурный центр этого круга людей находился в деревне Сайран, что в семи километрах южнее нашего аула, а также в селе Макарово, расположенном на таком же расстоянии северо-восточнее от нас. То есть, деревни Тарифа Сайрани и майора Юсуфа. Исходя из задач своей завоевательской политики, русские подробно изучили населенные пункты, расположенные на широком прост­ ранстве между Китаем и Тибетом, но села на Урале они оставили без внимания. Географическое общество, органи­ зованное в Оренбурге, изучило село Зианчурино, которое служило одним из культурных центров южного Башкор­ тостана, и опубликовало несколько статей, но подобного рода исследования не достигли наших пределов. То, что в Башкортостане и Татарстане были села с подобными названиями — Сайран, Сельджи, Япажы, Сарт Хасан,— свидетельствует о том, что здесь проживали личности с такими же именами (об этом говорят и надгробные камни, где высечены такие же имена) и что они выросли в известных по истории культурных центрах «Сайран», «Сельджи», «Яванч», находящихся в западном Туркеста­ не, затем обосновались и жили на нашей родине .

Женившись на дочери Сатлык-оглы Кафи, Влияние имама деревни Утяк, где жили башкиры К азанской и тептяре, отец несколько ослабил свои ш колы связи с кругами мулл, ориентированных на культуру Бухары и Хивы, усилил отношения с кругом мусульманского духовенства, больше ориентированным на Казань. Издавна из деревни Утяк выходили достой­ ные внимания ученые мужи. Один из их числа, Амирхан, сын Кускара (умер в 1826 году), учился в Дагестане, Стамбуле, Египте и Хиджазе, стал ученым человеком, и сам, и его сын ученый теолог Ахметхан внесли свою лепту в развитие исламской теологии. После возвращения из хаджа они остались имамами в каком-то местечке неподалеку от Казани. Наш родственник со стороны матери Абзелил-хазрет, сын Утягула (умер в 1859 году), имел медресе в Утяке, и он учился в Хиве, в городе Новый Ургенч .

Мой дед со стороны матери, Кафи, сын Сатлыка (умер в 1900 году), учился в Хиве и Бухаре. Оба прекрасно владели фарси. Культура фарси и знание этого языка значительно развились после прибытия моей мамы в нашу деревню .

Если отец учил меня арабскому языку, то мама учила фарси. Обосновавшиеся неподалеку от Казани Амирхан и его сын Ахметхан стремились привлечь своих родствен­ ников из Утяка на учебу в Казань. Поэтому именно в Утяке появился круг людей, настроенных против отправки молодежи на учебу в Хиву и Бухару, их называли «сторонники Казани». Среди них главную роль играл мой дядя со стороны матери, Сатлыкоглу Хабибназар, который взял меня на учебу в свое медресе, когда мне исполнилось одиннадцать лет .

Знаменитый казанский ученый Марджани был у нас известен как Шигаб-хазрет. Его смелые и свободные мысли об основах ислама были благосклонно встречены и вышеупомянутыми муллами Бухарской ориентации .

Однако из-за того, что Шигаб-хазрет в своих исторических трудах допустил некоторые уничижительные выражения по отношению к казахам и башкирам, его у нас недолюбливали. Марджани допустил ошибку при объяс­ нении одного слова арабского путешественника Ибн Фадлана о фетишах шаманизма, написал, что у башкир был культ «фаллоса». Очень хорошо знавший арабский язык Абдулла-хазрет из деревни Муллакай, выражая свой гнев и презрение, на глазах у моего отца сжег книгу Марджанй «Мустефад аль-ахбар» .

На мое духовное развитие, кроме упомянутых трех кругов интеллигенции, значительное воздействие оказали еще несколько человек. Один из них — дивана Муллагул .

Мама усвоила фарси не просто как язык, Дивана н0 и как поэтический язык суфийского поэМ уллагул та XII века Аттара4, а также суфийского поэта XVIII века из Бухары Аллаяра, творившего свои стихи мистического содержания как на тюркском, так и на фарси. Она находилась под сильным влиянием дервиша, который часто к нам приходил. Его звали дивана Муллагул (в пору моего детства ему было около пяти­ десяти лет). Он приходил из кипчакского рода и при­ надлежал к малоизвестной у нас секте суфиев Ахмеда Ясави5 (1105— 1166) из Туркестана (город Яси на реке Сырдарья). В мистический экстаз он вступал в процессе чтения стихов религиозного содержания, подпрыгивая и мотая головой в разные стороны. Отец принадлежал к секте Накшбанда, где принято эти заклинания произ­ носить про себя, бесшумно. Но и заклинания других сект, произносимых вслух, слушал с видимым удоволь­ ствием и после завершения намаза частенько, начав читать суфийские молитвы по-арабски, сам побуждал Муллагула к тому, чтобы тот начал подпрыгивание с мотанием головы вперед и назад (на фарси это называют «эрре», то есть «пила», а по-турецки —«скачки») .

Эти заклинания, выкрикиваемые Муллагулом после молитвы дома, без посещения мечети, мама слушала с большим удовольствием. Декламируемые дервишем стихи на тюрки и фарси она заучивала, некоторые записывала, разъясняла их смысл мне и побуждала также учить их наизусть. Все это были стихи религиозного, морально-этического содержания. Дух суфизма, берущего начало от великого тюркского суфийского поэта XII века Ахмеда Ясави, стихи эти выражали в очень сильной, волнующей форме. Например: «Спросить бы у святых, нашедших свой путь, что есть путь истины? Преклонить бы голову к их стопам. Почему бы мне не стать отшельником на вершине высоких гор? Вызвать бы вереницу белых туч и пролить потоки дождя? Почему бы не оживить сухие деревья, не превратить их в цветущий сад? Почему я не взлечу кречетом в поднебесье и, касаясь крыльями грозных гтуч, не добуду на охоте бессчетно дичи? Почему не примкну к птицам и, повторяя имя Алла­ ха девяносто тысяч раз, не летаю во все концы вместе с соловьями?»

Вовек не забыть мне одну сцену. В какой-то праздничный день Муллагул гостил у нас. То ли отец, то ли Муллагул объяснял собравшемуся перед мечетью народу смысл одного события из жизни пророка. Притча была всем хорошо известна, смысл же ее в следующем: во время какого-то праздника некий сирота, видя, как дети богатых родителей едут на красиво убранных верблюдах, заплакал со словами: «Я тоже хочу иметь верблюда* .

Заметивший это пророк пожелал принести ребенку радость, он взял его на руки, посадил на спину и стал бегать, подпрыгивая, в толпе. Когда Абу Бекр заметил, что такое поведение непристойно пророка, тот ответил: «Тогда выкупи верблюда из-под ребенка и отпусти на свободу» .

Абу Бекр выкупил пророка у ребенка за шесть орехов, тем самым освободив его от роли верблюда. Муллагул, по­ садив меня на спину, поведал эту притчу в стихотворной форме, и отец дал мне шесть орехов, чтобы я сошел со спи­ ны своего «верблюда», после чего отец продекламировал мне и собравшимся стихи на тюрки следующего содержа­ ния (якобы же они принадлежали поэту XIII века Шамсу

Тебризи6):

Если бы знал невинный ребенок, всадник верблю да, кто под ним, Не продал бы своего пророка и за восемнадцать тысяч миров .

Эти стихи отец повторил раз десять в состоянии необычного и глубокого волнения. В сущности, это было маленькое театральное представление. «Ввиду своей малости ребенок не знал, в чьих руках он находился, но если бы знал, он не продал бы своего пророка и за всю бренную вселенную» .

Когда же и до моей «бренной» души дошло наконец, что веселое маленькое зрелище обрело столь необычный и глубокий смысл, я не удержался от слез. В данном случае отец сыграл роль Абу Бекра, а Муллагул — пророка. Он даже некоторые стихи религиозного содержания исполнял как песни, а мелодию наигрывал на флейте, именуемой кураем. Традиции ислама он оживлял и укреплял в столь необычной форме и перед взрослыми, и перед детьми. По его словам, знаменитый Шаме Тебризи творил свои стихи не только на фарси, но и на тюрки. Это был в высшей степени темпераментный дервиш, вдохнов­ лявший мусульман своими стихами и состоянием рели­ гиозного экстаза .

Муллагул преставился в годы русско-японской войны .

В 1918 году, когда с частью наших национальных войск я прибыл в родной аул, увидел дома сохранившуюся у нас тетрадь Муллагула. Мои родители после смерти Муллагула в эту же тетрадь записали стихи на фарси и тюрки, ранее слышанные от самого Муллагула. Стихи эти прежде отец и сам, и вместе с Муллагулом неоднократно повторял .

Они обладали высокой душевностью, проникновенностью, как бы сами собой откладывались в памяти. Но у дервиша были и дурные привычки. К примеру, он иногда без спросу уносил вещи отца.

Отец в таких случаях обычно говорил:

«Пусть берет». Но однажды дервиш утащил его карман­ ные часы. Эго были серебряные часы, подаренные ему в Мекке во время хаджа, которыми он очень дорожил. Отец поймал дервиша с поличным и ударил его. Муллагул же стал оправдываться, говорил, что, мол, «я вовсе не украл, а просто взял как вещь своего друга», и несмотря на свой внушительный рост и почтенный возраст, заплакал, многократно повторяя стихи на фарси следующего содержания: «Чем усерднее мастер кует золото, тем чудеснее изделие, из него получившееся». Разумеется, Муллагул не был воришкой, просто-напросто имел привычку без спроса уносить мелкие вещи людей, которых считал своими близкими друзьями .

Когда он приезжал к нам в теплые месяцы, поселялся в летнем домике «аласык» рядом с медресе. Весной кухня также перемещалась туда же, и мы, дети, все свое время проводили там .

Однажды с появлением Муллагула мать велела зарезать козу и отложила мясо для бишбармака .

Муллагул взял тот кусок и со словами «и это доля собач­ ки» бросил его собаке. Мама очень на него рассердилась и ударила его по голове половником. И в этом довольно странном случае Муллагул мгновенно ответил стихами на фарси и начал кричать и взывать к своей жене, жившей в ауле в ста пятидесяти километрах от нас: «Рахиля, мугаллима меня бьет!» Мама не забыла стихи, которые он многократно при этом повторял, и затем записала их в тетрадь. Смысл их сводится к следующему: «Приятный аромат пищи завлек меня в ашхану и огрел половником по голове». Разумеется, стихи эти не являются его момен­ тальной импровизацией — и тысяч строк, хранящихся в его памяти, он тут же вспомнил подходящие к случаю .

И аяты Корана он применял очень кстати, и я пытался подражать ему в этом. Он очень любил меня и с самого раннего возраста старался запечатлеть в моей памяти нравоучительные стихи на тюркском и персидском языках.

Например: «Если ты встретишь путника с откры­ той душой, Аллах одарит тебя несметным благом», или:

«Сын мой, если ты словом не ранишь другого человека, то и Аллаха не оттолкнешь от себя», и еще: «Как Бог одарил птиц, летающих в небе, рыбой, плавающей в воде, так он и человека тешит властью над другим человеком». Но смысл последних стихов он не стал разъяснять, сказал:

«Поймешь, когда вырастешь». И я не стал допытываться .

Отец иногда спорил с нами, защищая Муллагула, и допускал, что он, может быть, святой и провидец. Когда в 1918 году я стал лидером правительства Башкортостана, отец спросил меня: «Теперь ты понял смысл стихов Муллагула?» и напомнил последнее из вышеприведенных двустиший .

В 1922 году эти отрывки, усвоенные у Муллагула, я пересказал азербайджанцу Ахуну Юсуфу Талибзаде, глубокому знатоку иранской литературы. Он тщательней­ шим образом объяснил мне, что все эти стихи представ­ ляют собой отрывки из произведений иранских поэтов XII—XIII веков Аттара и Джалалиддина Руми7. К приме­ ру, наш дервиш помнил стихи, в которых речь шла о том, что правитель сельджуков Санжар и караханид Арсланхакан часто приходили пешими к суфию, тюркскому религиозному мистику Ахмеду Ясави, жилье которого в Сырдарье превратилось в духовный центр и место паломничества того времени, и скромно стучали в его ворота, сравнивали себя с дорожной пылью, у его порога целовали ему ноги. Все это я воспринял как нелепую выдумку. Но и эти стихи оказались отрывком из творений Руми. Из-за малолетства я в ту пору не мог все, чему меня учил дервиш, воспринимать всерьез, и лишь позже я понял, что он носил в себе наследие великих поэтов .

После случая с половником, когда пожилой человек не придумал ничего умнее, как кричать, обращаясь к находя­ щейся за тридевять земель жене, мы с моим учителем Заки-халфой стали его считать человеком, у которого не все в порядке с мозгами, к тому же способным на воровство. Но отношение моего отца к нему не менялось, он воспринимал его как праведника и советовал мне заслужить его благодарность, всячески избегая его проклятий. Я частенько возил его на наших лошадях к его друзьям в ближних и дальних деревнях. Как бы то ни было, Муллагул помог мне войти в мир персидской и чагатайской поэзии, показал, как распространился и стал народным достоянием ислам суфийского толка, связанный с именем Ясави. Он никогда не сближался с муллами, официально исполнявшими свои обязанности, а также с двуличными, •неискренними людьми. И отца он упрекал порою в том, что тот в делах религии нарочито строг в исполнении предписаний ислама. Например, несмотря на то, что я был еще в весьма малом возрасте, меня тем не менее поднимали на утренний намаз .

Муллагул противился этому, не разрешал при нем меня будить. «Он еще мал, ему недоступна сладость молитвы, какой смысл принуждать?»—говорил он .

Еще один рассказ. С тех пор как себя помню, на стене гостиной нашего дома, именуемой «белым домом», висела одна странная картина. На ее краях были выписаны стихи Ясави, Аттара и других суфийских поэтов, а посередине, помнится, были нарисованы головы трех дервишей: все трое плакали, слезы их образовали голубое озеро, которое, якобы, затопило какую-то деревню. И дервиши эти будто бы без конца восклицают: «Ах, эта любовь — Алла, Алла!» Я обратился к Муллагулу: «Что это такое? Бога среди них нет, мы не знаем, где он находится, разве можно в него влюбляться? Бог-то ведь не Лейла, чтобы ее любить, как Меджнуну?» Не успел я докончить свой дерзкий вопрос, как отец нанес мне оплеуху, после чего стал меня бранить почем зря: «Ах, свинья, что тебе на язык нашло?»

Муллагул тут же встал между мной и отцом и сказал:

«Учитель, что же ты делаешь? У этого ребенка пока отсутствует дух религии. Если бы этот дух можно было делать руками, то бог не стал бы его создавать. Этот ребенок будет ученым, но ишаном не станет, может быть старшиной, но не будет шейхом или его мюридом» .

Старшина в России означает главу волости, а в баш­ кирском войсковом управлении соответствует званию майора. Отец не был против подобного заступничества со стороны дервиша, что и у меня вызывало к нему положительные эмоции. Муллагул не любил так называе­ мую «русскую улему», то есть мулл, исполняющих свои обязанности с официального разрешения властей. По этой причине он не общался с моим дядей Хабибназаром, а так же с фанатичным имамом Бухарского типа Кашиф— муллой в нашей деревне, так как оба исполняли свои обязанности, имея на то специальное разрешение. Когда Муллагул скончался, мне было четырнадцать лет и я не оценил его по достоинству. Только после его смерти я смог при помощи родителей понять глубокий смысл стихов, которые он заставлял меня учить наизусть. В 1918 году, обнаружив его тетрадь и прочитав добавления отца и матери, я понял, к каким великим духовным ценностям был сызмальства приобщен .

Уже в 6—! -летнем возрасте наряду с араб­ о б у ч ен и е русским и фарси меня начали обучать и рус­ скому язы ку скому языку. Столь раннее изучение трех языков дало мне возможность выиграть много времени .

Когда я вырос, вместо упорного штудирования языков смог интересоваться многими науками и активно читать .

Почему же меня стали столь рано приобщать к русскому языку? Причина в следующем. Во время службы в русской армии отцу из-за незнания русского языка пришлось пережить множество неприятностей. Поэтому он дал себе слово: если у него родится сын, непременно выучцт его русскому языку. Он рассказывал про такой случай .

Мусульманин после поллюции должен совершить омове­ ние. На солдатской службе и у отца возникла такая ситуация. Ночью дежурный офицер застал его за омовением и по требованию офицера отец был подвергнут наказанию — несколько часов простоять на посту с тяже­ лой поклажей за спиной — с мешком, наполненным песком. Когда отец отбывал свое наказание, изнывая от тяжести груза, рядом с ним проходил дагестанский служилый бей, «шамхал», из кругов, верных русскому правительству.

Он остановился перед молодым русским офицером, облаченный в свою толстую униформу, и спросил: «В чем он провинился?» Когда ему объяснили суть провинности отца, шамхал сказал русскому офицеру:

«Позвольте ему отбывать наказание у меня»— и увел отца к себе. Отец, не знавший русского, общался с ним на арабском, чем тот был весьма доволен. Когда срок наказания истек и русский офицер явился забрать отца в воинскую часть, дагестанский офицер посоветовал русскому офицеру: «Это очень хороший человек, сделай его своим ординарцем». Так мой отец стал ординарцем в русской армии, но из-за незнания русского языка эта служба для него была крайне тяжела, немало им было получено всевозможных наказаний. Тогда-то он и дал себе слово, что если ему суждено потом жениться и иметь сына, то прежде всего он обучит его русскому языку. В нашем ауле не было школы, где бы обучали русскому языку, такая школа имелась в соседнем ауле Макарово. Но он меня туда не отправил, пригласил в собственное медресе мугаллима по имени Г абдрахман Миннибаев, который окончил городскую русскую школу, и велел ему давать мне уроки по русскому языку. Через два года в наше медресе приехал на учебу сын друга моего отца из деревни Ахмер Шагибек Узбеков, также окончивший к тому времени «русскую городскую школу». После отъезда Габдрахмана Шагибек стал давать мне уроки русского языка. До 11 лет Шагибек прошел со мной всю программу начальной школы и подготовил к письменным экзаменам .

А зимой я несколько раз посетил уроки и в Макаровской школе, весной там же сдавал экзамены. Учитель этой школы Мифтах Карамышев дал мне даже какой-то документ, подтверждающий сдачу экзаменов, и похвалил, что я будто бы усвоил язык лучше, чем многие ученики, окончившие четырехлетнюю специальную начальную школу, и посоветовал отцу направить меня в Стерлитамакскую русскую школу. У меня зародилось активное желание последовать этому совету. Но родители не согласились направить меня в русскую школу, осенью 1902 года отвезли в село Утяк в медресе дяди Хабибназара. Здесь свою роль сыграли едкие слова фанатичного муллы Хисама из нашей деревни: «Наш почтенный мулла собирается отдавать сына в русскую школу», что, в сущности, и помешало мне поступить в Стерлитамакскую русскую городскую школу .

Этот аул находился лишь в четырнадУ чеба в У тяке (1902—1908) цати километрах от нас, но круг людей, с которыми общался дядя Хабибназар, суще­ ственно отличался от нашего. Долгое время жилым углом для меня служила комната, где хранилась его библиотека .

Все пять сыновей моего деда со стороны матери и три зятя, женившиеся на трех его дочерях, были имамами .

Сам дядя Хабибназар в свое время был привезен в Казань богатым купцом, сыном упомянутого Амирхана, сына Кускара, и отдан в медресе самого выдающегося наставника и мыслителя, видного историка Шихабутдина Марджани. Впоследствии дядя сам стал в медресе Марджани уважаемым учителем, помощником мударриса (заведующего делами учебного заведения), опубликовал труд «Мифтах ут тауарих» — «ключ к истории», посвящен­ ный истории ислама, написал также комментарии к широко распространенным учебникам медресе по исламской философии. Наряду с подготовкой коммента­ риев к трудам на арабском языке, которые набирались на полях книги рядом с основным текстом, дядя писал и биографию авторов данной книги. Он перевел с арабско­ го и опубликовал сборник анекдотов. Имел понятие о политических проблемах, получал газету «Тарджиман», издаваемую с 1883 года знаменитым крымским просветителем-реформатором Исмаилом Гаспринским, читал эту газету с начала ее выхода на свт, а в суфизме следовал самому выдающемуся шейху того времени, представителю тунгатарского рода башкир Зайнулле-ишану, создавшему медресе в Троицке, выписывал новую прогрессивную литературу из Турции. Как и мой отец, он большую часть своего времени проводил за чтением книг философского и нравственно-дидактического характера на арабском языке. Но в их мировоззрении были и существенные различия. Дядя изучил строение солнечной системы по переводу книги Фламмариона8, имел вполне современные астрономические и математические понятия. Отец же на все эти вопросы смотрел с точки зрения единственного своего духовного наставника, исламского мыслителя XII века аль-Газали9. Отец верил,’ что Земля круглая, Луна меньше Земли и ближе к ней, а Солнце значительно больше Земли и дальше Луны, понимал причину лунного и солнечного затмения, но не верил вращению Земли, так как, следуя представлениям Г азали, который в свою очередь находился под влиянием Птолемея, продолжал придерживаться геоцентрических воззрений. Отец произ­ носил проповеди-вагаз с немалым воодушевлением, основываясь на некоторых местах в труде Г азали «Возрождение религиозных значений», но вечерами читал иные отрывки этой же книги, чтобы быстрее заснуть. На мой недоуменный вопрос, каким образом одна и та же книга может привести к состоянию крайнего волнения и в то же время вызывать сон, он отвечал, что в этой книге есть места, пригодные для обоих случаев. Много позже, прочитав об этом труде Г азали сходные мысли в книге французского ученого Г. Босквита, я понял правоту отца .

Тогда мне было всего десять лет и я не знал, что Газали умер в год, когда и по хиджре, и по христианскому летоисчислению повторялись одни и те же цифры (по хиджре — 505, по христианскому летоисчислению — 1111 год). И отец желал так же, как и Газали или пророк Мухаммад, умереть в 63 года. Но это его желание не осуществилось. Претерпев от рук большевиков тяжкие муки, он был убит ими в восьмидесятилетием возрасте .

Отец тоже выписывал ежегодно газету крымского ученого Исмаила Гаспринского, но читал лишь важней­ шие сообщения. Ему были малодоступны статьи с новыми реформаторскими идеями; ко всему опубликованному арабской вязью он испытывал почтение, даже рекламные рисунки на страницах для объявлений, к примеру, женщина по имени Анна Жилаг, рекламирующая лекарство для волос, вызывала у него чувство уважения .

Таким образом, хотя отец и сторонился фанатичных мулл, все же сам был достаточно консервативен.Хабибназар тяготел к кругам передовой интеллигенции. Именно это обстоятельство несколько отдалило меня от отца и прибли­ зило к дяде .

–  –  –

Габбас уехал в Стамбул и уже там продолжал свою шумную жизнь, и байты, сочиненные в Казани, одним из героев которых он являлся, настигли его уже в Стамбуле .

* Имеются в виду девицы легкого поведения А Хабибназар, имя которого из-за этих байтов достигло Стамбула, обосновался в башкирской деревне, стал имамом, затем шейхом, но в его жизни, как мне тогда казалось, были странные особенности. Пока я жил в его доме, в душу мою нередко закрадывалось подозрение:

«Неужто почтенный имам иногда пьет?» Ав жизни и характере отца для меня не было ничего непонятного, он был простым, искренним человеком. Если дядя своих шакирдов держал на почтительном расстоянии, то отец, обладая большим авторитетом, был для шакирдов верным другом и для сыновей — справедливым отцом. За проступ­ ки он непременно наказывал, но мелкие прегрешения и недостатки во многих случаях старался не замечать. За всю свою долгую жизнь не попробовал ни капли вина. В семье намаз был обязательным, но если в его отсутствие мы не столь строго исполняли пятикратную на дню молит­ ву, он не проявлял излишней требовательности. Однако был педантичен в соблюдении порядка, строг в делах хозяйства, в уходе, за скотом. Придерживался весьма древних правил в воспитании сыновей. Когда мы верхом отправлялись в дальний путь, на свое седло он клал специально сшитую для этого подушку, а нам подобное не позволял. Даже утомительный пятидесятикилометровый путь мы ехали в седле, покрытом лишь жесткой кожей .

Как дома, так и в дороге мы укрывались только войлочным плащом — секменом. Весной для присмотра за скотом нанимали пастухов, а мы, сыновья, им помогали .

Но если терялись больные животные и молодняк, он упрекал нас больше, чем пастухов. Дома под рукой всегда было не менее пяти лошадей, остальные паслись на кочевках. Вечерами нас, детей, отправлял с этими лошадьми в ночное. Наиболее норовистых коней приходи­ лось держать на аркане, меняя время от времени место пастьбы .

Отец оставался верен старинным обычаям своего народа. Наблюдались и детали, которые нельзя было встретить, к примеру, среди мишарей, тептяр и татар: он частенько ссорился со своим помощником Кашиф-муллой, который распространил сплетню об отце, будто бы тот «поменял на закон каноны шариата». Учившийся в Бухаре Кашиф-мулла имел в виду не столько русские законы, сколько некоторые обычаи башкир, не соот­ ветствующие шариату. К примеру, проявлялось это и в обычаях дележа наследства, определения прав членов семьи на скот, изготовлении медовухи. У башкир есть обычай делать отметину на скотине, что должно помочь соблюсти интересы каждого члена семьи, в том числе женщин и детей. Основные правила, поддерживающие порядок и традиции семьи, заключались в принесении жертвы в Курбан-байрам закланием барана, проявлении такой же чести прибывшему гостю, ежегодной раздаче милостыни, состоящей из сороковой части всего иму­ щества, в справедливом с точки зрения шариата определе­ нии наследственных норм и прав на имеющееся иму­ щество. Деревня наша снискала в округе известность пчеловодством, производством меда и обильным потребле­ нием медовухи. Приходившийся нам родственником Адель-мулла, человек преклонного возраста, частенько вместе с другими творил намаз в состоянии опьянения .

Кашиф-мулла по этому случаю говорил: «Из-за него молитва не состоялась». Отец же на это отвечал: «Если сомневается, что Аллах примет его молитву, пусть повторит дома», и не упрекал старого грешника за эту слабость, щадил его человеческое достоинство. В этом отношении мама отличалась от отца, она сама изготовляла медовуху и пила. А отец как бы не замечал деревянный бочонок, где эта медовуха обычно зрела. Когда отец отдавал матери снятый из ульев некачественный мед, велев его вылить, мама наполняла им специальный сосуд и из него-то и получалась наиболее крепкая медовуха .

Отец замечал и это. Знал обо всем этом и Кашиф-мулла и распространил слух об отце, имевшемв округе широкую известность: «У почтенного муллы дома непотребная медовуха никогда не переводится». Сам Кашиф-мулла каноны шариата исполнял до последней буквы, среди тептяров и мишаров имел многочисленных последовате­ лей — мюридов. Эти мюриды также распространяли об отце разные слухи. Из-за того, что отец придерживался многих старых башкирских традиций и обычаев, возника­ ли разного рода коллизии и неприятности .

В ту пору главной заботой семьи являлось накормить скотину, обеспечить ее пастбищами; земледелие же сводилось к следующему: в подол длинного бешмета, клали просо и разбрасывали его горстями на кое-как распаханную землю. Таким образом, разбросав два-три подола проса на небольшой площади, мы считали эту работу завершенной. Каждый, оберегая свой посев от скота, огораживал его жердями. Когда к нам переселились мишары, вся деревня была теперь уже окружена «околицей», как это бывает у русских, и пастбищ стало значительно меньше. Вскоре возникли противоречия между теми, кто преимущественно занимался скотоводством, и теми, кто вел земледелие. Пригоняя осенью лошадей и овец с дальних горных пастбищ, отец излишне спокойно относился к тому, что скотина набрасывалась на посевы. Естественно, хозяева посевов — мишары, татары и русские — дружно выходили навстречу пригоняемой скотине и выражали нам, хозяевам, свое недовольство. По весне русские и мишары старались брать у нас в аренду земли, где наша скотина стояла зимой в загоне, чтобы сажать на обильно удобренной почве картошку. А наши эту картошку не ели, считая, что она выросла в грязи, среди навоза. Мишары, как и русские, выращивали овощи, сады держали огороженными. Однажды наш сосед Ситдик-мишар ударил меня, обвинив в краже огурцов, упрекнул отца в том, что он потакает моим дурным наклонностям. Между ними возник неприятный спор .

Отец убеждал его, что бить ребенка грешно, тем более за сорванный горох или огурец, выросший божьей милостью .

Тем не менее, оставаясь верным традициям и нравствен­ ным понятиям древне-кочевой жизни, пытался достаточно изобретательно блюсти правило «не сталкивать одни обычаи с другими». То есть, в повседневной жизни он. не уподоблял важные традиции и обычаи непреложным канонам шариата. В этом отношении он был более гибок в быту не только в сравнении с Кашиф-муллой, но и со свои шурином Хабибназаром .

Прошли годы, в загоне для скота он и сам стал сажать картошку и капусту, приучил и родственников своих этому делу. Разбил фруктовый сад и в этом деле преуспел больше, чем Кашиф-мулла и прочие мишары. Пока я вырастал, сад этот расширился до 5— 10 десятин. Мы попрежнему косили сено косой, но убирать хлеб серпом не привыкли, не выдерживала спина, поэтому на это дело нанимали поденщиков из татар или русских. Прошло время, сородичи наши привыкли и к этому делу, и к машинам. Раньше даже в зимние морозы мы держали свою скотину в открытых загонах, однако позже, подобно мишарам, построили крытые сараи. Поставленное рядом с домом маленькое зданьице обычного башкирского медресе из двух комнатушек позднее обустроилось не хуже вполне приличного медресе в татарских аулах .

Словом, за несколько лет отец на моих глазах переустроил наш средневековый быт на новый лад в соответствии с временем. За последние десять лет, до моего ухода из родного аула в восемнадцатилетнем возрасте, в нашем быту произошло столько изменений, сколько в жизни кочевника не происходило и за несколько столетий .

Умение отца не путать друг с другом дела жизни и веры, оставаться приверженцем проверенных веками обычаев и традиций, не противопоставляя бытовые заботы канонам шариата, сыграли большую положительную роль .

Медресе отца помещалось в четырех домах, М едресе отца там учились сто пятьдесят — двести ша­ кирдов.Большинство составляли дети башкир из далеких горных селений. В зимнюю пору они учились в течение четырех месяцев и с началом таяния снегов разъезжались по домам. Скрытно от отца изготовляли медовуху и пили ее по башкирскому обычаю, устраивали веселые меджли­ сы, в четверговые вечера затевали пляски и состязания по борьбе. Спаянность среди них была необычайно крепкой .

Слухи о весельях с медовухой до отца, как правило, не доходили, и сам я не обмолвился об этом ни единым словом .

Осенью перед началом занятий в медресе избирается «казый». После выборов его сажают на кошму из белого войлока и четыре человека по четырем углам поднимают вверх, прочие стараются ущипнуть; бывает, что некоторые пытаются довести казыя до слез уколами шила. Но впоследствии казый тоже постарается на них отыграться .

Это и есть ничто иное, как древний обычай тюрков выбирать себе хана или правителя. Позже я установил, что подобная традиция избрания «казыя» восходит к обычаям Хорезма .

Официальным управляющим медресе был отец, но на деле реальные бразды правления находились в руках казыя. Высоко оценивался тот казый, который мог решать все проблемы внутренней жизни медресе, не вмешивая мударриса, то есть управляющего медресе, в данном случае отца. А такт и мастерство отца сводились к тому, чтобы, все видя и зная, делать вид незамечающего. Эту внутреннюю жизнь медресе можно считать весьма полным отражением сущности и истории нашего общества .

В отцовском медресе не ощущалось никакого влияния новой системы воспитания, именуемой «джадидизмом» .

Реакция моего отца на эти нововведения ограничилась тем, что он пригласил учителя по имени Заки для преподавания математики и географии. Были и учителя, которые могли бы обучать шакирдов русскому языку, но отец был резко против предложений русской администра­ ции открывать рядом с мусульманским медресе русские начальные классы. Посланный в волость земским на­ чальником юрист Султанов, башкирпо национальности, 2 Заказ 603 сын уфимского муфтия Султанова, и приехавшая в ка­ честве земского врача татарская девушка Зайнаб Габд­ рахманова окончили Петербургский университет. Оба часто к нам наезжали и разговаривали с отцом о политических делах, обсуждали проблемы просвещения .

Возможно, в том, что мой отец — человек с мировосприя­ тием средневекового кочевника, став сельским имамом, постепенно поднялся до уровня реформаторав деле обучения, сыграли свою роль и эти двое образованных молодых людей .

Сам я в медресе у отца учился арабскому языку и брал уроки по религии. У Заки-хальфы и Кашифа-муллы учился фарси, а Г абдрахман и Шагибек учили меня русскому языку и математике. Но больше всеговрезались в память четверги, когда вечерами с разрешения учителей устраивались состязания по борьбе, в которых я участво­ вал с особым рвением. И от веселья с медовухой не оставался в стороне. До поздней ночи, пока не тушились лампы и сон не смыкал глаза, рассказывались нескончае­ мые народные предания, и это доставляло мне незабывае­ мое и неизъяснимое наслаждение .

Когда в 1918 году в Оренбурге больше виН есколько слов о матери ки, а в 1944 году в Турции Исмет-паша заключили меня в тюрьму и лишили возможности читать книги, я постоянно вспоминал и повторял стихи, которым меня научила мама, и молитвенные мунажаты Ясави .

Тогда-то я ощутил, сколь глубоким было на меня влияние матери. К 1944 году многие воспоминания об отце стерлись из памяти, но мама, как ангел-хранитель, всегда была рядом со мною. Самая привлекательная черта матери — в памяти ее хранилось бесчисленное множество стихов нравственного содержания, призывающих к добру и справедливости. В моей душе она сохранилась как человек, который никогда не совершал даже малейшего зла, испытывал ко мне бесконечное чувство доброты и участия. Содержание стихов на фарси и тюрки, которым она меня учила, не ограничивалось моралью и назида­ нием, среди них были образцы самых высокохудожествен­ ных шедевров. Впоследствии, когда я уже изучил все творчество Навои10, то увидел, что газели, которые меня побуждала учить мама, были ничем иным, как отрывками из его произведений. От кого она всему этому научилась, мне неведомо, так как мне не попадали книги, где бы содержались отрывки из «Дивана». И те стихи и притчи на моральные темы, которым она меня учила сызмальства, содержались, видимо, в какой-то книге наподо­ бие хрестоматии или антологии, и большинство из них мама хранила в своей памяти. Они также представляли преимущественно отрывки из произведений, принадлежав­ ших Аттару, Руми, Навои, Ясави, суфию Аллаяру .

В начале 1957 года мне посчастливилось гостить в доме моего друга профессора Мухаммада Бакира в Пакистане, преподававшего персидскую литературу в Лахорском университете. Он являлся сыном бухарского узбека, служившего в XIX веке в Хайдарабаде одним из военачальников. Узнав, что в детстве его учили тем же стихам, что и меня, что мы читали одни и те же книги, я был крайне удивлен столь широкому распространению этих произведений в XIX веке среди тюрков .

Мама не знала, кто сочинил стихи, которым она меня учила. Лишь значительно позднее я узнал, что все эти стихи — отрывки из больших произведений, а произноше­ ние фарси, усвоенное мной у матери, было вполне правильным, литературным. Сегодняшний правитель Ирана Мухаммад Реза-шах Пехлеви, с которым мне пришлось встретиться дважды, при беседе спросил: «Где вы обучились персидскому языку?» Я ответил: «У мате­ ри». «Разве ваша мама персиянка?»— спросил он, отметив, что мое произношение отличается от речи бухарских таджиков. Возможно, что, как и арабский моего отца, так и литературный фарси матери — результат обучения детей Кузеня и детей Сатлыка дагестанскими мугаллимами XVIII века, приехавшими с Кавказа на Урал. И обрядам намаза мама учила меня на фарси. Я всю жизнь испытываю глубочайшую благодарность матери за то, что она обучила меня фарси, так как это мне позволило хорошо изучить жизнь Средней Азии и Ближнего Востока, приобрести здесь столько искренних друзей. У мамы не было никаких политических представлений, получаемые газеты она не читала. Опасаясь, что в них упоминается имя Аллаха, сторого следила за тем, чтобы мы не бросали их под ноги, не разрешала что-либо в них заворачивать .

Она была очень набожна, не пропускала ни одной молитвы, вставала, как и отец, ранним утром. При разговоре мама пересыпала свою речь стихами, народны­ ми поговорками и пословицами, оживляла ее каждый раз какой-нибудь притчей, мудрым словом предков .

2: 35 Мама умела писать. Когда учила девочек Одно стихотвомолитвам, записывала эти молитвы, но рение мам ы и писем не писала. Лишь в 1908 году, когда Ф рейд отец был рассержен на меня, написала два письма в Казань. В то же время ее стихи, адресован­ ные отцу, встречались между страницами книг .

Наш башкирский обычай определять принадлежность каждого домашнего животного кому-либо из членов семьи порою приводил к ссорам. У мамы было особое отношение к тем животным и их потомству, которые пришли в дом отца как приданое из ее родительского дома (у нас он назывался «турку и»). Одно из этих животных отец, не испросив на то согласия матери, продал. К тому же в то время отец собирался привести в дом вторую жену. Во всяком случае, в семье возникло такое подозрение. В связи с этим мама адресовала отцу четверостишие следующего содержания: «Ты говорил, что я единственная, ты говорил, что не будет другой. Как же ты изменился? Ты единственный, кто меня поцеловал, ты сам нарушил печать моей невинности. Заглядываешься на других, как мне это понять?» Возможно, второе двустишие она добавила, заимствовав у какого-нибудь поэта, но получи­ лось все к месту. Эти стихи, происхолсдение и смысл которых нам были хорошо известны, крепко засели в памяти. Но до зрелого возраста я не обращал внимания на то, что пожилые женщины могут вести речь о половых отношениях. Нам, детям, и в голову не приходила мысль, что между родителями могут быть какие-то половые отношения. Тем не менее, они нам объяснили исламские традиции и обычаи упорядочения взаимоотношений между полами; чтобы скотина не оставалась без приплода, они организовывали ее покрытие, что не могло проходить мимо нашего взора. Мы росли, видя окот овец, взятых прямо домой в зимние холода, а весною рождение жеребят было для нас обычным явлением. В связи с этим стихи мамы остались в нашей памяти лишь только как прекрасный отрывок. Возможно, мы с сестрой Сарой произносили вслух множество таких стихов. Но все эти факты отнюдь не подтверждали правоту теории Венского философа доктора Фрейда. В 1935 году, когда я учился в Венском университете, снял комнату по адресу Бергассе 9, чтобы жить поближе к Семинару востоковедения и к Институту истории искусств Штрезеговского. Я знал, что этажом ниже в этом же доме расположен какой-то институт, но не знал, что там помещался институт психоанализа Зигмунда Фрейда11. Однажды хозяйка дома сказала мне: «Сидящие ниже этажом жалуются, что по ночам мы слишком сильно топаем ногами. Не смогли бы вы ходить по комнате в мягкой обуви?» Я соглашался, но каждый день забывал об этом и просьба повторилась несколько раз. Тогда хозяйка сказала: «Вас хочет видеть профессор». Тот представился как доктор Фрейд, сказал, что в его институте действуют некоторые чувствительные приборы и попросил в этой связи передвигаться по комнате по возможности тише. До сих пор мне не приходилось встречаться с Фрейдом, но с ним работал знакомый студент армянин из Сирии, он дал мне некоторые брошюры Фрейда, часть которых я просмотрел, но его философия была мне не по нутру. Я ответил Фрейду: «Я приехал из азиатских степей, мне трудно подчинить мои ноги столь суровым условиям». Он пригласил меня в свой кабинет. При беседе я сказал, что идеи профессора об испытании полового влечения шести­ семилетней девочки к отцу никак не соответствуют представлениям башкир и казахов,перевел вышеприве­ денное стихотворение матери и заявил, что лишь после прочтения его брошюры дошел до смысла слов «нарушил печать невинности», и понял, что речь идет о половых отношениях. С доктором Фрейдом мы встречались еще несколько раз. В ту пору я анализировал записи Ибн Фадлана о половых взаимоотношениях огузов и их отличие в этой сфере от других мусульман и арабов, сравнивал эти сведения с записями Г еродота о половых взаимоотношениях у древних скифов. При повторной встрече я все это объяснил доктору Фрейду .

Я даже сказал ему: «В ваших брошюрах вы часто уподобляетесь тому бесстыдному писателю, который подробно описывает девушек, наших сестриц, в обнаженном виде, подсматри­ вая их в замочную скважину. Мне кажется, тем самым вы столь интересную науку как психоанализ, ставите на одну доску с подобного рода литературой». Он не выразил неудовольствия на мои слова, не рассердился. Напротив, у него появилось желание непременно поговорить со мной об этом более обстоятельно, но из-за моего отъезда в скором времени из Австрии в Германию мы с ним больше не встретились .

из семи домов, М едресе дяди состояло М ое воспитанем училось ОКОЛО трехСОТ НИКИрдОВ .

ние у дяди в Некоторые из них, в отличие от шакирдов Хабибназара отца, обучались в течение шести—семи месяцев в году. Были и такие, что продолжали учебу даже в летнее время. Я же приезжал в медресе поздно и уезжал рано, так как дома были хозяйственные дела (к примеру, нужно было весной гнать скот в лесной хутор, где находилась избушка, и там ее пасти), а в Утяке таких дел было меньше, или из-за продолжения занятий они здесь просто-напросто не выполнялись. Отец требовал ухажи­ вать за скотом, и я неизменно возвращался домой раньше других. Поэтому в середине марта я выезжал домой, мои занятия у дяди длились не более четырех месяцев. Но дома все эти уроки я продолжал под руководством отца .

В утякском медресе я занимался преимущественно арабским языком и литературой. Несмотря на отменное знание арабского языка, отец не был сведущ в арабской литературе. Уроки по литературе дядя давал мне в своем доме и я жил прямо у него. Тогда у него не было детей, и он относился ко мне как к своему сыну, уделяя большое внимание. В отличие от других шакирдов, со мной одним он проводил дома отдельные занятия. При этом обращал особое внимание изучению арабской риторики, биографии выдающихся ученых в этой области, в целом жизни и творчеству великих личностей. Вплоть до расставания с медресе дяди я изучал книгу «Мутаууал», посвященную арабской риторике .

Жизнеописание таких личностей, как Ибн Халликан, Ташкупрезаде, Габделхай аль-Лукневи из Индии, он преподавал мне по книге «Решехат» (книга о среднеа­ зиатских суфиях), которая была переведена с фарси на арабский язык другом моего отца-Муратом Рамзи. Мне доставляло большое удовольствие читать эти жизнеописа­ ния, сравнивать арабский вариант книги «Решехат» с ее подлинником на фарси, который тоже имелся в библиотеке дяди. Он не стал преподавать мне фикх, келам, заявив, что всем этим мне следует заниматься самостоятельно, когда хорошо овладею арабским языком. Эти дисциплины преподавались в его медресе, но меня он от них освободил .

Я и сам сторонился подобных абстрактных наук. Тому причиной послужило чтение одной книги на турецком языке, которую я увидел на столе у дяди. Эго была книга турецкого политического деятеля и ученого Махмуда Тарифа «Тысяча и один хадис». В той книге Гариф-бей, объясняя смысл хадиса пророка: «Боже, буду искать спасения у тебя от бесполезных наук, от ненужного ремесла и лишних молитв»,— доказывает ненужность схоластического «Келама» и излишность абстрактно­ логических ухищрений, которые превратились в мучения для исламских народов. Книга эта произвела на меня большое впечатление. Меня более всего привлекали книги по арабскому языку и литературе, исторические сочинения на арабском языке. Этому я и уделял основное свое внимание .

Вскоре и Шагибек Узбеков перешел из отцовского медресе в Утякское.Я продолжил с ним свои занятия русским языком. Этот близкий мой друг стал впоследствии офицером в наших башкирских войсках. Когда в 1919 го­ ду мы вступили в соглашение с Советами, Шагибек с этим не примирился, с моего разрешения уехал на Украину и служил в армии Врангеля. Позже я узнал, что он был ранен в Крыму, переправлен в Стамбул, где и скончался .

В 1904 году, когда началась русско-японская война, мой дядя, желавший поражения России, ежедневно посылал в Стерлитамак верхового за телеграфными бюллетенями, которые я ему переводил. Эго помогло мне и дальше совершенствоваться в русском языке и послужи­ ло причиной пробуждения интереса к политике .

Был в Утяке и портной по имени Г арей, сын Туктамыша, который знал русский и много читал. Дядя посоветовал мне совершенствовать свои знания, общаясь с этим портным по-русски. Одновременно я переводил «Историю Пугачева» Пушкина и его стихи на тему Корана, а также другие поэтические произведения, касающиеся пророка, на тогдашний наш литературный язык — чагатайский. Переводы дядя прочитывал с боль­ шим вниманием. Сравнив суру «Ваддуга» Корана, переведенную поэтом, с арабским подлинником, он заявил: «Перевел не дословно, допустил некоторые добав­ ления, но тем не менее суть суры он передал глубже, чем многие наши толкователи Корана». Позднее он велел мне целиком перевести его труд, посвященный истории его предков,— «Арап Петра Великого» и пришел к выводу, что этот потомок арабов без сомнения очень любил Коран .

Самые яркие впечатления, связанные с учебой в Утяке, сохранились от той поры, когда я жил в доме дяди Хабибназара. У него было много скота, и загоны для них он выстроил просторные, Я любил в зимние дни ухаживать за скотиной, разбрасывать ей сено, корма, в ворохе заготовленного летом сена выискивать высохшую земля­ нику, сохранявшую аромат леса. Я вообще любил живот­ ных, особенно лошадей. Если я не заходил домой на урок вовремя, дядя говорил домашним: «Подите, наверное, в загоне пропадает, позовите его!» Занимался я и мате­ матикой, читал книги, выписанные из Стамбула. В ту пору, в 16— 18-летнем возрасте, я прочитал книги, в кото­ рых кратко излагались, разъяснялись и анализировались произведения Эрнста Ренана, американского ученого док­ тора В. Р. Дрейпера и немецкого философа Шопенгауэра, посвященные религии и науке, сумел воспользоваться произведениями египетских авторов Мухаммеда Абду и Фарида Вежди, также исследовавших проблемы религии и ислама. Меня больше всего интересовали не критические замечания, направленные против Ренана и Дрейпера, а их собственные мысли, и у меня укрепилось желание тщательно изучить их труды на языке оригинала. Чтение турецкой периодики вызвало у меня и любопытство к сигаре. Окурок первой выкуренной мной сигареты обнаружила вторая жена дяди, за что я был им чувствительно наказан палкой. Но и после этого я отважи­ вался изредка покуривать .

Ранней весной я возвращался в деревню, К ак мы провотак как заготовленное с лета сено к началу дили весенние и летние месяцы г марта кончалось, мы рубили дерево, хлыстами приволакивая его к загонам, и животные охотно поедали его кору. Еще до окончатель­ ного схода снега выгоняли табуны к тем местам, где снег уже сошел, чтобы подкормить животных прошло­ годней травой, да и сами собирали там съедобные коре­ нья, варили их и ели. Учебе в медресе я предпочитал одиночество на лоне нашей чудной природы. Особое удо­ вольствие доставляло мне бывать на сабантуях в татар­ ских деревнях в первой половине апреля. Они проводи­ лись поочередно, а в конце мая начинались йыйыны в башкирских аулах. Иногда я принимал участие в конных скачках на своих лошадях, смотрел на борьбу-куряш взрослых, а в состязаниях детей непременно принимал участие сам. В конце апреля начинались заботы с ульями .

Наша пасека, состоявшая из сотни семей, находилась в четырех километрах от деревни в местечке под названием Карлы-булек, что рядом с кладбищем. Там находилась летняя избушка-аласык и изба-землянка для зимовья пчел. Кроме того у нас были бортевые ульи, некоторые из которых для привлечения пчел помещались среди верхних ветвей больших сосен, а иные (солок) были вделаны в дупла вековых деревьев. Они находились за десятки и даже сотни километров от дома в разных направле­ ниях — в лесах и горах — от нашего аула. Эти бортевые ульи, доставшиеся нам в наследство от предков, следовало в апреле вычистить, обеспечить воском, чтобы в них поселились семьи диких пчел. Все эти дела я обычно выполнял вместе с двоюродным братом Нурмухаметом и другом Ибрагимом Каскынбаем. У него тоже, как и у нас, было много бортевых ульев .

В это время, из-за многочисленности своих собствен­ ных лошадей, состоявших изчетырех табунов, мы содержали их на пастбищных тебеневках. Ввиду того, что русская администрация отняла значительную часть наших земель и пастбищ, наши давно оставили кочевой способ хозяйствования. Недалеко от деревенского дома в местечке под названием Ханский яйляу и около горы Карлы-булек оставались летние домики-аласыки. Наши лошади еще не отвыкли от кочевого образа существования и по весне, в начале апреля, без всякого нашего побуждения сами направлялись в джайляу под названием Масем и Акбейек и оставались там до поздней осени .

Наши старые кочевья теперь принадлежали деревне Алагуян, где жил род Каскынбаев .

Приемы земледелия, бытовая жизнь переселенцевмишаров нашей деревни по сравнению с нами, башкирами, значительно превосходили и по уровню, и по бла­ гоустроенности. У них имелись большие посевы, они выращивали овощи, скот свой круглый год содержали в крытых хлевах .

Значительную часть выращенного урожая они сбывали на базаре. Если, как уже было сказано, земледелие двух наших родов сводилось к разбра­ сыванию двух подолов проса, то и скотоводство сохраняло черты кочевничества: зимой животные загонялись в так называемые «абзары» (башкиры говорят «азбар»). Слово это пришло к нам из древнего фарси| иначе у нас такой загон называли «кэртэ», что в свою очередь восходит к средневековому Хорезму. Летом же наши стада паслись вдали от деревни, оставались в горах. В этом отношении мы были не склонны тратить усилия на землепашество и возведение помещений для скота. Роль пастуха чаще других исполнял я. Работы, связанные с землей, были мне не по душе, лишь косьбой я занимался с большим желанием, а жатву с помощью серпа воспринимал как настоящую пытку и всячески сторонился этого занятия .

Все наши заботы в летние месяцы были связаны с лесом .

В тридцати километрах от нас, в местечке Айгыр-ульган, ранее принадлежавшем нашему роду, а впоследствии у нас отнятом, казна и поныне выделяла для нас небольшую делянку леса, что позволяло нам заниматься лесными промыслами: рубили лес и продавали в деревне или на базаре, спускали в речушки липовую кору, драли лыко и тоже сбывали на рынке. Когда эти работы завершались, до начала сенокоса я вновь отправлялся в горы Акбейек на кочевья, присматривал за табунами, давал им соли, пил кумыс, приготовляемый там нашими людьми, ездил в гости на кумыс к многочисленным друзьям и родственникам, участвовал в различных национальных играх-состязаниях. В июне, в так называе­ мую пору «барана», то есть, когда положено резать овец и угощать гостей, в кочевья приезжали родители и некоторое время гостили в тех семьях, которые ухаживали за нашим скотом. Именно в это время по традиции производится так называемый «осмотр владе­ ний», то есть обход бортевых ульев, принадлежащих семье.

Эго чрезвычайно интересное занятие, доставлявшее мне большое удовольствие, заключается в следующем:

нужно объездить все бортевые ульи верхом и, не спешась, наблюдать, все ли ульи заняты дикими пчелами, если они их заняли, насколько им там нравится, насколько устраивает новое жилье. Считавшиеся нашей собствен­ ностью деревья с ульями были разбросаны на довольно обширном пространстве в горах, в лесных долинах, поэтому за день можно было проехать по тропам и бездорожью тридцать—сорок километров и проверить десять-пятнадцать ульев. В этот «осмотр владений», ежегодно длящийся около пятнадцати дней, я неизменно выезжал вместе со своим другом Ибрагимом Каскынбаем .

Ибрагим — сын имама деревни АлагуянИ брагим башы Шамсетдина Каскынбая — был на К аскы нбаи два года старше меня. Почти двухметрово­ го роста Шамсетдин и столь же рослый Вали-мулла служили вместе в Башкирском кавалерийском полку и под руководством уже упомянутого выше майора Юсуфа Карамышева принимали участие в походе русских войск в Коканд, находящийся на реке Сырдарья. Шамсетдин Каскынбай так же, как и Вали-мулла, хорошо знал арабский, фарси и русский языки, чагатайскую литерату­ ру, в особенности произведения таких поэтов, как Ахмад Ясави, Навои и суфий Аллаяр. Шейх по имени Габдулла, сын Сайта, и Шамсетдин Каскынбай из числа бурзянских башкир были просвещенными, начитанными людьми. Оба они участвовали в Сырдарьинском походе, так же, как и майор Юсуф из Макара и Бикбулат-мулла из Сайрана, они принесли среднеазиатскую культуру на почву Башкортостана. Дома у них хранились рукописные книги на фарси и арабском языках. Среди книг муллы Шамсетдина имелось стихотворное произведение «Михр ва Муштери», повествующее о двух любящих друг друга верных друзьях. Бывало, мулла, сравнивая дружбу этих двух литературных персонажей с дружбой между мной и Ибрагимом, читал отрывки из этого произведения .

Прекрасный экземпляр этой книги, украшенный рисунка­ ми, я видел в 1958 году в Вашингтоне в «Фри-Музеуме» .

Своего сына Ибрагима Шамсетдин-мулла отдал учить­ ся в медресе моего отца. Наряду с фарси и арабским он вместе со мной изучал и русский. Ибрагим овладевал этими языками успешнее, чем я. В их доме культура фарси, влияние Бухары ощущались сильнее, чем в нашем .

Ибрагим был исключительно человечным, умным, внешне привлекательным — высоким и стройным джигитом .

Мать Ибрагима облачила нас в одинаковые одежды, заказала одинаковую сбрую для верховой езды. Наши длинные шелковые пояса, сапоги на высоких каблуках, нагрудники и другие ремни для крепления седел, сами седла, уздечки, стремена, застежки тех ремней, прекрасно изготовленные неким странствующим дагестанским мастером-ювелиром по заказу матери Ибрагима, и даже плетикамчи были у нас совершенно одинаковыми. Наши украшенные пояса она выткала собственноручно. Зимой, когда я возвращался из Утяка, в особенности в летние месяцы — мае, июне и июле — мы с Ибрагимом были постоянно вместе. После смерти Шамсетдина-муллы мать Ибрагима женила его, ссылаясь на то, что осталась отныне совершенно одна в своих хозяйственных заботах. После женитьбы, не имея возможности продолжать учебу и вынужденный заниматься делами своего богатого хозяйства, Ибрагим чувствовал себя как бы обделенным, временами испытывал упадок душевного состояния .

Лошади в их табунах были из особой ценимой у башкир породы. По древней легенде она, эта порода, якобы, появилась после того, как жеребцы, вышедшие из пещеры Шульган, покрыли кобылиц тамошней округи. Ибрагим подарил мне скакуна и кобылицу из этой породы. Когда эта кобылица вошла в наши табуны, мы были очень горды, что в наше стадо включилась столь благородная порода .

Ибрагим был вынужден оставить занятия в медресе, но продолжал уделять много времени чтению книг. Из русских авторов очень любил Лермонтова, на фарси читал Аттара и Аллаяра, из тюрки — Навои и книгу «Мухаммадия». Между нами была искренняя, одухотворенная переписка. Письма его прибывали в виде небольших свитков. Позже я видел в Бухаре точно таким же образом присылаемые письма. Часто послания Ибрагима были украшены текстами народных песен или замечательными образцами восточной поэзии. Один из них в памяти моей до сих пор .

После первого снега в загон для скота не вернулись две наши лошади. Я написал письмо Ибрагиму с просьбой помочь мне в поисках животных, сам же должен был выехать ему навстречу.

В ответ получил письмо, содержащее четверостишие следующего содержания:

«Человек в друге должен видеть султана, а себя считать его рабом, твой друг — твой дух, а ты — его тело, если друг попросит твою шапку, будь готов отдать ему голову, если другу понадобится твоя жизнь, ты должен быть готов и к этой жертве». Действительно, вместе со своими наемными работниками он несколько дней занимался поисками пропавшей скотины и все-таки нашел исчезнув­ ших лошадей за восемьдесят километров от нашего аула и пригнал их к нам .

Чужаку летняя жизнь башкир может показаться существованием некоего сообщества, изнывающего от лени и безделья. Но едва приходит пора больших забот, требующих многих усилий, к примеру, откорма скота, лесных работ, пасечных дел или войсковой службы, от сонного состояния людей не остается и следа. И Ибрагим являлся образцом такогорода башкир. Когда мы до наступления холодов пасли свои табуны в горах, нам приходилось проезжать верхом расстояния до двухсот километров. Под воздействием отца Ибрагим выучил наизусть отрывки из произведений Навои, «Мухаммадии»

Языжы-оглы — из османской литературы, многие места из дивана Кемала Умуми, части дивана Хафиза на фарси, строки Аттара, а также многие места из чрезвычайно почитаемой во времена Тамерлана книги «Нузхат ульаруах». Позднее, приехав в 1913 году в Бухару, я видел эту книгу и, многократно перечитывая ее, вспоминал своего друга Ибрагима,уже покойного. Еще позже попадались мне некоторые экземпляры этих произведе­ ний, иллюстрированные рисунками. У Шамсетдинамуллы было несколько тетрадей с его сочинениями, написанными на фарси в виде дневниковых записей, которые он вел несколько лет кряду. Каково было их содержание и куда они потом подевались, я в то время не удосужился поинтересоваться. В застольях с обильным потреблением кумыса мы с Ибрагимом читали чага­ тайские поэтические творения очень сложной и изыскан-* ной формы. Но едва кумыс начинал «бродить» в голове, мы переходили к нашим чудным народным протяжным песням. Ибрагим исполнял на курае бесчисленные мелодии. Он обладал сильным, весьма приятного тембра голосом, любил петь и играть на курае, забравшись на высокую скалу горы Такыя Сусак, чтобы слышать и воспринимать эхо собственного голоса .

В ауле Ибрагима любили водить древние тюркские игры. Например, в кочевье Карагас Каскынбай соревнова­ лись в подборе плети с земли на полном скаку. Тот, кто не мог это сделать, должен был получить чувствительный удар плетью по спине. Чтобы избежать этой позорной участи, всадник пускался прочь, а другой должен был его настичь и нанести-таки надлежащий удар. Если ему это не удавалось сделать, удар тот оборачивался против него же самого .

Нечто подобное описывает и Алишер Навои, воспроиз­ водя игры вместе с другом своим из анатолийских турков

Сары Тула, с которым состязался в конных скачках:

«Коль мы с другом своим Сары Тула пускались в путь на конях, затевали скачь-догони, не взирая на горы, равнины, посевы или пустынные дюны, он старается ускакать от меня — я догоняю, я уношусь во весь опор — он пытается настичь». Ибрагим знал на память большое количество стихотворений подобного содержания .

В то время среди башкир бытовала такая игра и между джигитом и девушкой. Если джигит на своем коне не может настичь девушку-всадницу, он получает от нее удар камчой по спине, если же ему это удается сделать, он получает право на поцелуй. Родственница Ибрагима Оркия была из таких девушек. Она смело участвовала в подобных играх. А жена Ибрагима, которую звали не по имени, а по прозвищу Ак-килен (Белая невестка), тоже женщина не из робкого десятка, очень любила это зрелище. Когда я был в малолетнем возрасте, мои старшие сестры Магия и Еульсум также не уступали парням в верховой езде. Однако, когда большинство жителей нашего аула стали составлять татары, среди которых мусульманская культура и традиции занимали гос­ подствующее место, наши женщины под их влиянием стали ходить, полуприкрыв лицо кончиком платка, и уже речи о верховой езде не могло и быть. У бурзянских же башкир тюркские обычаи продолжали бытовать дольше .

Когда джигиту удавалось настичь Оркию, которая обычно выезжала напрекрасном иноходце, она нисколько не смущалась перед «грозящим» ей поцелуем, напротив, напевала мелодию старинного башкирского дастана «Кара-юрга» («Черный иноходец»), чтобы подбодрить своего коня: «Не дам поцеловать свою прекрасную всадницу, не дам обнять дорогую госпожу». В этой песне по-башкирски вместо понятия «дочь бия», то есть «княжны», используется слово «сестра мужа». В народ­ ных песнях и кубаирах произошла некая подмена понятий, тем не менее, влияние ногайской культуры обнаруживалось вполне явственно. Но понять мне это удалось лишь значительно позже. В таких соревнованияхиграх мне иногда удавалось нагнать Оркию, ухватить ее за руку, но поцеловать, ее я не смел, так как в нашем ауле прилюдный поцелуй девушки воспринимался как крайняя мера распущенности. Пожилые башкиры, развлекавшие себя подобным зрелищем, кричали: «Мы бы поцеловали, поцелуй же и ты!», смеялись и подшучивали надо мной .

Если же мне не удавалось нагнать иноходца девушки, АкКилен кричала вслед девушке: «Огрей этого татарина по спине!» Дело в том, что татары нашего аула и окрестных нам деревень считали нас башкирами, а бурзянцы — татарами .

В семье Каскынбаев пили самый отменный кумыс, а когда осенью возвращались в Ызму, то есть в место зимовки, находившейся на берегу речки Алагуян, притока Агидели, изготовлялась медовуха и устраивались зас­ толья с веселыми песнями и плясками. Между тем, пятикратная молитва была обязательна, намаз творили даже в хмельном состоянии. Человека, который не постился бы в месяц рамазан, нельзя было себе и представить .

Любовь к народным дастанам, национальным играм и соревнованиям зародили во мне брат отца Вали-мулла и эти самые Каскынбаи. И мать Ибрагима, и его молодая жена, обедочери мулл, были смелы и отважны по характеру, умели читать и писать .

Самыми близкими моими друзьями детстД ругие мои ва были мой двоюродный брат Нурмуха­ друзья мет, сын имама села Макар — Газиз, и сын учителя начальной русской школы из той же деревни Мифтахетдина — Амир Кармыш (Карамышев). Нурмуха­ мет рано оставил учебу, с ним вместе мы ходили на лесные работы, вместе пасли наших овец, вместе охотились зимой на зайцев. Газиз учился в Троицке в медресе и одновремен­ но ходил в русскую школу, сочинял стихи. В медресе Зайнуллы-ишана они учились вместе с Мажитом Г афури, который впоследствии стал у нас известным поэтом и писателем. Летом во время каникул они вдвоем уходили в казахские степи и обучали там детей, а осенью возвращались домой. Поэтическое дарование Газиза в ту пору казалось более ярким, нежели у Гафури, но у него не было опубликованных произведений. У Мажита же вышли один или два поэтических сборника. Кажется, в 1907 году я несколько раз встречался с этим прихрамы­ вающим поэтом. Позднее он приходил к нам вдвоем с Г азизом. Оба читали вслух стихи, и мои родители слушали их с большим удовольствием. Помнится, Мажит прочитал одно из своих стихотворений, помещенных в сборнике. Смысл его сводился к следующему: «Башкиры были народом, привольно жившим в долинах Дима и Агидели, пришельцы-чужаки обратили их в пленни­ ков». Мажит был лет на семь-восемь старше меня, Газиз — старше лет на пять, а Амир моложе года на два. Тем не менее, он тоже понимал глубинный смысл стихов, запоминал некоторые из стихотворений Мажита Г афури и Газиза, читал их впоследствии наизусть. Амир усердно занимался русским языком, поступил в военное учебное заведение, стал офицером и, наконец, в 1917 году в ходе нашего национального движения стал командующим первого, нами совместно организованного, кавалерийского полка, а затем — и дивизии .

Родственники Амира — Карамышевы — были образо­ ванными людьми. В XVIII—XIX веках многие из них являлись офицерами в башкирских войсках, занимали различные административные посты, в том числе долж­ ность начальника кантона. Как было уже сказано, мои дяди служили в войсковых частях под командованием майора Юсуфа. Карамышевы тоже давно оставили кочевую жизнь, их сельская бытовая культура находилась на очень высоком уровне, дом был чисто побелен, вокруг него разбит роскошный сад, где произрастали различные фруктовые деревья, в основном яблони. Майор Юсуф опубликовал на русском языке несколько своих трудов, посвященных статистикедеревень, расположенных по течению реки Сырдарья, и общественной жизни казаков .

Наиболее близким к нам и Каскынбаям из Карамышевых был пожилой человек по имени Гумер-хажи. Раньше, когда Башкортостан обладал относительной самостоя­ тельностью в своей внутренней жизни, он состоял начальником кантона, посетил Турцию и Хижаз, являлся близким другом Зайнуллы-ишана. Один из Карамышевых по имени Ахмет несколько лет подряд ездил вместе с женой в Германию, чтобы изготовлять кумыс для кого-то из членов императорской семьи. Они увозили с собой туда в товарных вагонах специальных кобылиц из своего табуна. Но самым любимым всеми нами человеком из этой семьи был отец Амира, учитель русского языка, Мифтах Карамышев. Многие члены этой семьи позднее, в ходе борьбы за самостоятельность Башкортостана, выполняли различные ответственные обязанности рядом со мной в войсках и государственных учреждениях .

Другие мои близкие друзья были выходцами деревни Сайран, расположенной южнее от нас. А из аула Арцев нам были близки семьи Бикбулата-хазрета, Нуримуэдзина и Усмана-хажи, сына Ильяса. Дети всех этих семей учились в медресе отца. Они также выполняли различные обязанности в развернувшихся после 1917 года событиях нашего движения. Одним из них был Габдуллакантон Ильясов, и о нем речь пойдет впереди .

Очень весело проходила ежегодно органиП утеш ествие зуемая отцом в конце июля косьба сена отца в Троицк у отрогов горы Иремель. Туда собиралось множество наших родственников, относящихся к ИльчикТимеровскому колену нашего рода. Это было своеобраз­ ным семейным праздником, резалось множество скота, устраивалось обильное угощение. Когда сенокос завершал­ ся, отец уезжал в путешествие к своим друзьям и шейхам .

Длительное путешествие он завершал посещением своего духовного наставника Зайнуллы-ишана в Троицке. По пути туда на кочевьях друзей и шейхов, относящихся к родам Кипчак, Бурзян, устраивались празднества-меджлисы, на которых велись беседы на религиозные, богословские, а иногда и на политические темы. На обратном пути отец посещал деревни Магади и Амир, где жили казакимусульмане, считающие себя потомками легендарного Сура-батыра, героя народных сказаний-дастанов, проез­ жал по дорогам родов Тангаур, Тунгатар, Тамьян и Катай, где встречался со множеством своих друзей. Ежегодно повторяющийся маршрут такого путешествия обычно длился полтора месяца. В трех из них принимал участие и я. В мои обязанности входило смотреть за лошадьми и арбой. Странствия эти оказали очень большое влияние на всю мою духовную жизнь. Путешествие 1904 года совпало с русско-японской войной; 1905 года — с русской революцией, а 1906 года — с бурными событиями, связанными с борьбой вокруг Русской Г осу дарственной думы. Я не люблю религиозную мистику. К шейхам, казавшимся мне двуличными и лицемерными, я испытывал настоящую ненависть и отвращение. Вместе с тем, я питал глубокое почтение и уважение к таким шейхам, как Габдулла-хазрет из деревни Муллакай, Габделханнан из деревни Куябахты, и Зайнулла-ишан из Троицка, являвшийся духовным наставником моего отца, ибо это были глубоко нравственные, предельно искренние личнос­ ти с гуманными и чистыми помыслами. У этих трех шейхов мне удалось научиться некоторым добрым делам .

В 1906 году, когда мы в третий раз посетили Зайнуллуишана, он обратил на меня особое внимание. Не считаясь с моей молодостью, вел со мной серьезные разговоры, задавал различные вопросы, со вниманием выслушивал мои ответы и давал советы, исполненные глубокого смысла. Чувствовалось, что он всесторонне меня испыты­ вает. Однажды во время утреннего чаепития он еще раз стал задавать мне вопросы и я ответил на них как мог .

После этого он перед всеми присутствующими протянул мне десятикопеечную золотую монету, промолвив при этом: «Возьми, сынок, может быть, что-нибудь себе приобретешь». В татарской книжной лавке «Хезмэт»

(«Труд») я купил на эти деньги произведение Г азали, в котором он подвергает критике теологию, публикации по исламской философии и социологии, изданные в Египте и Стамбуле, книги по физике и астрономии, книж­ ку JI. Толстого «Крейцерова соната», арабские переводы русских романов, «Турецко-французский разговорник»;

затем я зашел в русскую книжную лавку и приобрел там произведение JI. Толстого «Голодные годы», вкотором речь шла о голоде 1891 года, года моего рождения .

Через несколько дней шейх поинтересовался, на что я потратил данные им деньги. Я перечислил приобретен­ ные книги. Он меня похвалил, одобрил, что изучил русский язык, призвал одолеть еще и французский .

Одобрительно отозвался и о том, что приобрел книги по физике и математике. Особое внимание обратил на приобретенную мной книгу JI. Толстого о голодном годе, сказал: «Ты купил очень нужное сочинение». По всей видимости, шейх подарил мне эти деньги в целях испытания. В последующих меджлисах спрашивал, какие книги я успел присмотреть и каково их содержание. Когда я упомнил о приобретенной мной книге Г азали под названием «Спаситель от вступления на ложный путь», шейх заметил, что я вряд ли сумею понять смысл этой книги. Когда я сказал, что приобретаю такого рода книги для лучшего овладения арабским языком, шейх одобри­ тельно похлопал меня по плечу ’ и вновь дал мне деньги. На прочих меджлисах шейх опять говорил, что несмотря на свою молодость, я верно выбираю себе книги. Разумеется, похвала глубоко почитаемого всем нашим народом шейха сильно на меня подействовала, ободрила и наполнила вдохновляющей силой. Если бы не было всего этого, всех тех воодушевляющих меня событий, жизнь моя, возмож­ но, прошла бы мимо науки. О том же писал и казанский поэт Габдулла Тукай, имея в виду подобного рода перипетии своей жизни: «Немало выпало напастей на мою сиротскую голову, но народ обласкал меня и ободрил, чтобы я выбрал путь развития». Если бы не внимание и ласка высокочтимого шейха, кто знает, может быть, и я в свои пятнадцать лет, как и многие другие мои сверстники, стал бы обычным приказчиком у богатых торговцев .

Эти путешествия позволяли нам устанавН аш и связи с ливать связи не только со средним и восказахами точным Башкортостаном, но и с казахами .

и сибирскими (тю менскими) тт они оказались чрезвычайно полезными в татарами ^ 1917— 1918 годах, в период организации башкирского национального движения. В целях создания русской губернии между Башкортостаном и Казахстаном царское правительство отъяло у казахов миллионы гектаров земли вдоль по течению реки Яик (Урал) и вытеснило их самих на восточную окраину .

Однако в 1904 и 1905 годах казахские роды, преиму­ щественно кипчакского племени, продолжали заниматься кочевым скотоводством в степях, граничащих с баш­ кирскими землями. Мы добрались к ним и несколько дней гостили у двух очень богатых казахских друзей моего отца, звали их Найза и Нурпей-хаджи. Нурпей-хаджи был сверстником отца, позже они совершат совместно хадж в Мекку. Место жительства Нурпея находилось восточнее Троицка, близко к местечку Еркарагай. В ходе баш­ кирских восстаний XVIII века здешние кипчаки давали возможность башкирам, преследуемым царскими войска­ ми, скрываться в степях среди казахов, отвечая отказом на требования царских чиновников выдать их. Нурпей-хаджи знал множество народных дастанов, был редкостным поэтом. Я записал из его уст довольно много стихов .

Советы пишут, будто старый казахский поэт Нурфаиз Байганин ведет пропаганду в их пользу. Некоторые его сочинения передавались даже по радио. Позже я совер­ шенно случайно узнал, что этим поэтом Байганиным оказался никто иной, как наш Нурпей-хаджи. Он являлся истым мусульманином и абсолютно преданным своему народу человеком. Именно он знал и читал на память наиболее полный и совершенный вариант великого дастана «Коб ланды» .

Во время этих совместных странствий с отцом я подружился с сыновьями Мусы-хаджи из тептярской деревни Ахун, Исы-ахуна из Тунгатарских башкир, Габделлатифа-хазрета из Тамьянской деревни Чекмагуш .

Все они были начитанными, думающими молодыми людьми. В 1917 — 1918 годы в период нашей освободи­ тельной борьбы каждый из них исполнял ответственные задания, занимая важные посты. А Муса Муртазин из Тамьянского рода стал командующим нашей второй дивизией .

В 1907 году мой отец вместе с дядей Хабибназаром поехали на поезде Уфа — Челябинск в Троицк к Зайнулле-ишану. Я проводил их на наших лошадях до станции Давлеканово, где в шестнадцатилетнем возрасте впервые увидел железную дорогу. Издали в темноте показались огни паровоза, и чем ближе, тем ярче они начали светиться. Лошади стали метаться в испуге, а при приближении грохочущего паровоза понесли так, что не было никаких сил их остановить. Со всего разбегу телега ударилась о стену какого-то дома. Только на приличном расстоянии от станции мне удалось наконец остановить перепуганных лошадей. Я благодарил всевышнего за то, что отец с дядей успели спрыгнуть с телеги, иначе не миновать бы большой беды .

На этот раз после посещения Троицка отец уехал дальше, в городок Манжил к другу своему Нигматуллехаджи и привез оттуда две книги политического содержа­ ния знаменитого приверженца сибирской автономии, первооткрывателя орхон-енисейской тюркской письмен­ ности Ядринцева «Сибирь как колония» и «Положение инородческого населения Сибири». Когда отец сказал, что его старший сын владеет русским языком, Нигматуллахаджи подарил ему эти две книги для меня, что явилось важным событием в моей судьбе. По мере своих сил и возможностей обе книги я последовательно переводил отцу и дяде, разъясняя им смысл прочитанного. Мы не были согласны с теми, кто считал инородцев края обреченными на исчезновение, живо обсуждали судьбу и права этих народов на всеобщее равенство. Оба произведения оказали сильное влияние на мое политичес­ кое развитие. В городок Манжил до отца ездил и Валимулла, брат отца. Во всяком случае, связи наших предков с тюменскими татарами в Западной Сибири идут из самых глубин веков .

Тотчас после возвращения из поездки отец Р елигиозны е сказал мне: «Едем к Фазхану». Это был воззрения отца один из Каскынбаевых, живших в ауле Алагуянбашы. Возможно, его звали Фазылулла или Фазылхан. Эго был веселый и щедрый человек с широкой душой и чудесным характером.

Он постоянно твердил:

'«Если Ахметшах удостоится от своего наставника сана ишана, то первым мюридом у него буду я». Наконец, в том году Зайнулла-ишан возложил на отца степень шейха и даже выдал в подтверждениеэтого письменное свидетельство. Но отец заявил: «Настали иные времена, теперь не времена мистики — они миновали. Хоть я и стал ишаном, никого не приму к себе в последователи-мюриды и называть себя ишаном тоже не позволю. Лишь Фазхана приму мюридом, так как обещал ему это» .

Фазхан был типичным сельским жителем среднего достатка. Ученик Муллакай-хазрета, он владел фарси и немного знал арабский, жил в ста километрах от нас .

Когда мы приехали к нему, я подошел к отцу, чтобы помочь ему сойти с лошади. Из дома хозяев доносился какой-то необычный шум, но никто не вышел нас встретить. Наконец, показался Фазхан, было видно, что он изрядно выпил. Поцеловал стремена отца, помог сойти с лошади, после чего мы прошли в дом. Все его жилище пропиталось духом медовухи, на что отец среагировал брезгливо: «Напились, как свиньи». И в самом деле, нетрудно было догадаться, что здесь сегодня прошло немалое пиршество. Фазхан ответил: «Почуяв твое приближенйе, бочонок с медом спрятался под нарами, а гости сбежали через окно». Через некоторое время, творя вечернюю молитву, Фазхан дал волю слезам. Они с отцом читали множество стихов, любимых мусульманами, следующими за суфизмом Ясави: «Внешне ты стал похож на суфи, но не сделался истинным мусульманином» и т.д., а также стихи на языке фарси примерно такого же содержания, часто повторяемые Муллагулом. Смысл этих надоедливых стихов, упоминавшихсявыше и считающих­ ся принадлежащими мауляну Шамсу Тебризи, сводился к следующему: «Любитель выпить будет приветлив с тобой, будет преданно служить твоим прихотям, найдет для тебя то, чего нет, избавит от того, что кажется лишним. Ты будешь внимать только ему и не заметишь, как обе твои руки окажутся в кандалах. Испробуешь множество соблазнов и женских чар, все четыре стороны покажутся тебе киблой, луна на небе превратится в стражника твоих бессонных ночей веселья. Этот милый твоему сердцу человек при надобности окрылит тебя, и ты почувствуешь себя птицей, а через мгновение ты окунешься в бездну, как железо (якорь) твоей лодки, и даже не пошевельнешься. В мгновение ока ты почувствуешь блаженство утренней зари и тут же будешь ввергнут в кромешный мрак ночи. Он сможет излечить тебя от ужаса, и ты будешь хохотать в безумии. Будешь пьяным и безжизненным, как камень. Будешь думать, что нет беды, коли нет духа и есть только плоть, нет благородства, а сохранилась лишь тень от него; не бойся дурной славы — будешь славен тем, что не боишься того, чего боятся все» .

Признаться, я не был поклонником столь длинных суфийских нравоучений, и то, что они увлеклись подобными стихами, позабыв все на свете, меня очень рассердило.

Чтобы возвратить отца к реальной жизни и отвлечь от чрезмерного увлечения суфийским поэтичес­ ким экстазом, я громко вставил: «Отец, не пора ли напоить лошадей?» «Напои,— сказал отец и похвалил:

Ахметзаки привел нас в чувство, нехорошо увлекаться до степени полного забытья. Я люблю свою веру и стихи тоже люблю, но чрезмерный суфизм мне не по душе». В этот день после вечернего намаза отец принял Фазхана своим мюридом и сам тоже принял обет ишанства .

На второй день в честь отца Фазхан зарезал кобылу, пригласил в гости всех мулл и почтенных людей округи и дал угощение в честь нового ишана. Это застолье было проведено во имя укрепления и продолжения искрен­ ней дружбы между потомками Кузеня и Каскынбая, которая длилась в течение жизни нескольких поколе­ ний. Вечером я остался в доме Ибрагима Каскын­ бая. Время свое мы проводили за медовухой. Зная об этом и не желая лицезреть наш грех, отец не приходил в тот дом. И у Каскынбаев была давняя и тесная связь с кипчакскими родами казахов. Как и раньше, Ибрагим читал мне стихи казахского поэта Саидалина и дастан «Кызжибек». Его покойный отец дружил с писателем Саидалиным, который жил в Троицке. Ибрагим помнил и многие переводы стихов Пушкина на казахский, которые сделал этот поэт. На всю жизнь врезались мне в память знаки дружбы, которые в ту поездку выказал мне

Ибрагим, а отцу — Фазхан. Он был безмерно горд:

«Мулла стал шейхом, никого не принял к себе мюридом и только меня уважил». Это был удивительный человек, как и Муллагул, предельно искренен в общении, знал множество стихов и народных дастанов. Иногда прикла­ дывался с друзьями к хмельным напиткам, но никогда не забывал и не оставлял молитв. Вместе с тем имел привычку порой касаться острым языком самого Аллаха .

Его можно было бы сравнить с Анатолийским дервишем (Баба Афдал), который, ненароком пролив свое вино, предъявил претензию не к кому-то, а к богу: «Боже, неужто и ты пьян?»

Однажды отец уехал к друзьям в другую деревню, и я оставался у Фазхана почти на целую неделю. Собирая в жаркие августовские дни высохшее сено, Фазхан однажды не вернулся домой. Позднее на мой вопрос: «Не забыли ли вы про вечерний намаз?»— он ответил: «На что годен намаз, его не скосишь и не притащишь во двор .

Бог подождет, а сено ждать не может. Забытый намаз мож­ но повторить, а с сеном такие уловки не пройдут, это я знаю лучше самого бога». Отец знал, что его единственный мюрид допускает подобного рода богохульные речи, но говорил: «Фазхан потерял передние зубы в драке с царским землемером, который пытался обмерить и обмануть башкир. Он всю свою жизнь несет мусульма­ нам только добро, и бог простит ему богохульство. Он самый верный мусульманин, каких я только знаю, один из самых любимых божьих рабов». В данном случае достаточно ярко проявлялось понимание отцом сути суфизма и мусульманства. После этой истории с мюридством Фазхан перестал потреблять медовуху. Отец лукаво посмеивался над ним: «Единственная польза от моего ишанства — избавление Фазхана от медовухи» .

Тогда я увидел, насколько действенными были даже шутки отца .

Осенью я занимался медосбором на пасеН аш а жизнь в ке и в бортевых ульях, находящихся в осенню ю пору лесах и горах. Я выполнял эти дела вместе со своими друзьями по имени Махмут Кафи из деревни Кулгуна и Ибрагимом Каскынбаем из Бурзяна. Я увлекся нововведениями в медресе, начал заниматься физикой .

В одну из поездок в Троицк привез оттуда некоторые физические приборы, и одна из комнаток отцовского медресе превратилась в мою «физическую лабораторию» .

В этом предприятии мне помогал упомянутый Г азиз из села Макар. Мы попытались выработать электричество и установить телеграфную связь «морзе» между зданием медресе и домом. В 1907 году я выписал из Уфы или Троицка глобус и привез его со Стерлитамакской почты, съездив за ним в тридцативерстную даль верхом, тайно от отца. Начал давать шакирдам уроки астрономии. Уроки эти расписал в форме беседы между Ахметом и Сайтом, воспользовавшись трудами Фламмариона и сирийского ученого Хусейна аль-Джисра. Такой метод обучения, не виданный в нашеммедресе, показался нашим шакирдам чрезвычайно увлекательным и интересным. Это был первый опыт моего сочинительства. Отцу подобные уроки пришлись не по душе, так как он не верил вращению земли. Я сделал еще один глобус поболее первого .

Г одичный круговорот земли вокруг солнца объяснял, водя этот глобус вокруг горящей лампы. При изготовлении этого глобуса использовал вместо клея тесто из обыкновен­ ной муки. Оставшийся в той комнате на лето глобус загрызли мыши, и мой кропотливый труд сошел на нет .

Отцу же это показалось забавным, он посмеивался, приговаривая: «Вращению земли не верят даже мыши» .

Кроме русских учебников по физике, были у меня учебники и на турецком, выписанные из Троицка и изданные в Стамбуле .

Выше я уже говорил, что работа на пасеке доставляла мне большое удовольствие. Я прочитал ряд книг по пчеловодству на русском языке. Особенно интересным мне показалось содержание одной брошюры «Пчеловодство» .

Следуя советам ее автора, я пытался проводить некоторые опыты на нашей пасеке. Подготовкой пчел к зимовке по осени занимался тоже я, и они никогда меня не жалили .

Эти твари удивительно чутки и восприимчивы к тем, кто им не причиняет зла .

Одно иЗ важных дел осенней поры — продажа в Стерлитамаке предназначенных для сбыта лошадей и заготовка мяса на зиму. Эго — самое хлопотливое и самое веселое осеннее занятие. Заготовляется большое количество колбасы-казы из конского жира и мяса, устраивается множество меджлисов, так как каждый хозяин считает своим долгом испробовать вновь заготов­ ленную продукцию вместе с дальними и близкими родственниками .

Заквашивали из меда в немалом количестве и медову­ ху. Не запрещенный исламом этот напиток пили даже некоторые башкирские имамы. Был такой имам по имени Ахель, наш дальний родственник, о котором я уже упоминал. Он принимал от верующих в качестве положенного шариатом подношения мед и изготовлял из него медовуху. И паства, следовавшая ему, была похожа на него самого. Она любила своего имама ипочитала даже больше моего отца. Такая черта имама Аделя вполне соответствует привычкам и воззрению Алишера Навои, как, впрочем, и казахского поэта Абая. И в их времена, в пору убоя скота устраивались меджлисы, где потребляли много вина. Алишер писал: «От захода солнца до утренней зари украсишь застолье свое вином. Или брось вино, или забудь бога. У бога широкая душа, завтра он сможет тебя простить» .

Короче, осенью в медресе не отбывал до тех пор, пока не соберу мед из бортей и ульев на пасеке, не помещу пчел на зимовье, в омшаник, не накоплю денег от продажи меда на базаре, пока не поохотимся с друзьями по горам и лесам, беря с собой ружья и соколов на фазана, куропатку и зайца. Табуны и стада наши не возвращались в загоны до тех пор, пока земля не покроется толстым слоем снега. Они добывали корм на тебеневках сами и при нашем даже отдаленном появлении стремились уйти от нас как можно дальше. Полудикие, одичавшие за долгое лето лошади бежали к самым скалистым хребтам, чтобы только остаться зимой на воле. Когда снежный покров становился настолько толстым, что траву уже невозможно было добыть передними копытами, лошади сами прибли­ жались к стогам заготовленного сена в лесах, где мы их вылавливали. Но они хранили в памяти вольную жизнь на просторах восточного Урала в табунах наших предков и стремились вырваться из наших рук, обрывая арканы .

Успокаивать их приходилось плетью. У наших башкир имелась традиция даже строптивых и любимых жен наставлять этим же способом на путь истинный .

МЫСЛИ ОБ ОТЪЕЗДЕ НА УЧЕБУ

В ДАЛЬНИЕ КРАЯ

Благодаря особым усилиям Влияние турка и индибидуальным занятиям со мной дяди ХабибГариф-бея, назара к 18 годам я успел кое-чему одногоам ери научиться. Он был ученым, от начала и до канца, М урата, Рамзи и арабского J, конца изучившим труды ибн аль-Асира, философа заложившего основы истории ислама. Дядя М аарри даже перевел на тюрки часть его произвеведений и издал их. Он почти наизусть знал труд Джевдет-паши, посвященный истории Турции. Словом, это был человек, более всего влюбленный в историю .

В подробностях знал события русско-турецкой войны 1877 года, отыскал книгу Грязнова об этой войне и заставлял меня ее читать и переводить на башкирский язык; не­ сколько раз перечитывал опубликованные мемуары турка Махмуда Гариф-бея «Пережитое», также посвященные этой войне. Я познакомился с этим трудом в ту пору, когда все мы находились под впечатлением поражения рус­ ских от японцев под Харбином. В конце этих мемуаров было напечатано письмо одного американца в Египет Хидауи Тауфик-паше. Там были такие слова: «Как вы, семь — восемь миллионов человек, терпите гнет двух — трех тысяч англичан? У вас нет гордости. Вы напомина­ ете идиота, который не в состоянии одеть собственную одежду». Эти слова я воспринимал как вполне соответ­ ствующую положению мусульман в России истину .

Сильнейшее воздействие на мое сознание оказало, с одной стороны, произведение упомянутого выше Ядринцева, с другой, книга Махмута Г ариф-бея. Ученый нашего края по имени Мурат Рамзи проживал в Хижазе. С этим чело­ веком были дружны мой отец и дядя. В один из весенних месяцев он приехал к нам в гости. Этот ученый создал на арабском языке двухтомный труд, посвященный истории казанских тюрков и российских мусульман. Часть этого труда дядя Хабибназар прочитал еще в рукописи до опубликования. Он напечатан в 1907 — 1908 годах в Оренбурге. В тот год отец отправился в хадж и, несмотря на то, что мне не исполнилось и семнадцати лет, оставил свое медресе на попечение мне и еще одному хальфе. В ту зиму я читал книгу Мурата Рамзи, состоящую из трехсот страниц, и объяснял ее содержание наиболее понятливым шакирдам, в особенности Ибрагиму Каскынбаю. Прошлое тюрков в ней раскрывалось с великой гордостью, а гнет русских описывался с такой же горечью и чувством гнева .

В одном из уголков отцовского медресе я открыл библиотеку, назвав ее «народной библиотекой». Собрал деньги для приобретения книг для нее, выписал газеты .

Некоторые из них поступали бесплатно, так как я посылал им свои заметки. Среди таких изданий — выходившая в Петербурге газета «Ульфат» и издаваемая на арабском языке газета «Ат-Тальмиз»; из Казани поступали «Баян уль-Хак» и «Юлдуз», из Оренбурга — «Вакыт», из Астрахани — «Идель», из Баку — газета «Иршад» и журнал «Фаузат». Газету «Тарджиман» из Крыма отец выписывал уже давно. Приходила газета «Биржевые ведомости» и журнал «Нива» на русском языке. В ауле их читали я и мой дядя Галикиррар-мулла .

Долгие годы он учительствовал среди казахов и потому в его речи ощущалось сильное влияние казахского языка .

Он привил мне интерес к казахской литературе. Именно под его воздействием я выписывал из Казани все газеты и яуфналы, выходящие там на казахском языке. В память о давнем историческом родстве с казахами отец хранил доброе чувство к ним. Несмотря на то, что сам он не жил среди казахов, среди них у него были близкие друзья, такие, как Нурфаиз-хаджи и Найза-бай .

Для того, чтобы внашу библиотеку поступали книги, установил связи с книжными лавками «Шарк» в Орске и «Средняя Азия» в Ташкенте. Хозяин книжной лавки Ахмет Исхаки из Орска был интеллигентным человеком .

Отец его, Исхак-хазрет, являлся другом моего отца .

Вполне возможно, что он учился в Турции. Привозил и продавал современные печатные издания, выходившие в Турции и Египте, собирал русские книги, посвященные исламоведению. Этот человек оказал мне большую помощь. Он публиковал также очень полные каталоги книг, иногда извещал о новых изданиях письмом. С его помощью я добился получения из Стамбула журнала «Ма’лумат». Среди книг, присланных из Ташкента, были русские переводы биографий восставшего против русских казаха Кинесары и его сына Сидцика Султана, а также воспоминания афганского эмира Абдурахман-хана, замет­ ки о путешествии в Кашгарию генерала Куропаткина .

Имелся у нас и персидский оригинал воспоминаний Габдрахман-хана и русский их перевод. В связи с тем, что Куропаткин состоял при Якуп-беке в качестве российского посла, а рядом с ним находился знакомый нам офицер Суяргулов, выходец из знатной башкирской семьи, книга эта представлялась мне чрезвычайно интересной. В ней имелись записи и самого Суяргулова. По этой причине я начал изучать историю и нынешнее положение Кашгарии. Что же касается воспоминаний эмира Абду­ рахман-хана, то они весьма живо отражали борьбу народов Средней Азии за независимость. К тому же сравнительное чтение этого произведения на русском и фарси способствовало лучшему усвоению обоих языков .

Я знал напечатанные в Казани дастаны «Кинесары»

и «Науруз-бай». Мурат Рамзи включил в свою историчес­ кую книгу, также ставшую в народе сюжетом дастаня, бурную жизнь сына Кинесары — Сиддика Султана. Дело в том, что Мурат Рамзи долгие годы состоял учителем при Сиддике Султане и его младшем брате Ахмете Султане, и в своей книге повествует о них в возвышенных тонах .

Когда эфенди Мурат гостил в нашем доме, он рассказывал мне о них подробности, не вошедшие в его книгу .

Кинесары и Сиддик — отважные борцы за национальное освобождение казахского народа. Упомянутый выше мой дядя Г аликиррар-мулла также учил меня стихам, посвященным этим предводителям.

Например, до сих пор помню такое стихотворение:

«Мы бросились на врага со всех сторон подобно снежной буре, с кличем «Аблай, Аблай!» (то есть, прося помощи и поддержки у духа могучего хана Аблая), погнали своих лошадей, окружили и истребили врага .

Если не будет Тенгри в твоей душе, где отыщешь блаженство?

Если не будет у тебя свободной страны, какая радость в жизни твоей?»

Дядя аликиррар не только читал мне эти стихи, но заставлял заучивать их наизусть .

Среди полученных «народной библиотекой» книг была выпущенная в Петербурге книга Хивинского хана Абдегази под названием «Тюркское шежере». Воспомина­ ния Абдурахмана-хана постоянно читали имам аула Сайран Бикбулат, вернувшийся сюда после учебы в Бухаре, и помощник моего отца Кашиф-хазрет. Как Мурат Рамзи и Кинесары впитали в наше сознание мысль о необходимости освобождения тюрков от гнета русских, так Гариф-бей и эмир Афганистана Абдурахман подгото­ вили нас к понимаю того, что среди проблем человечества существует также проблема нашего народа. Эмир Абдурахман-хан являлся видным человеком эпохи, иные его мысли и слова казались бальзамом для души, питали нашу решимость в борьбе. После того, как англичане стали вмешиваться в дела Афганистана, этот хан поехал в Хиву по иранской дороге. Хивинский хан, тамошние бии и жители оставили у него хорошее впечатление. Затем он прибыл в Бухару, но ни тамошний эмир, ни сами люди Абдурахман-хану не пришлись по душе. С целью включения в союз против англичан и русских, захватив­ ших Самарканд, он прибывает и в этот город. Вначале русские оказали ему теплый прием. Но когда заметили его доброе отношение к стоящему на позицияхнезависимости Туркестана казахскому султану Сиддику-туря и Яуренбек-бею из узбекского рода Кинегесов, прямо среди ночи сопроводили его в Ташкент, якобы для продолжения переговоров. Поняв, что от русских нельзя ждать ничего хорошего, он решил вернуться на родину, намереваясь действовать в одиночку без их помощи. Двигаясь на обратном пути как человек, демонстративно не замечаю­ щий русских, он воротился в свою страну через горы Мача, по Хисарской и Бадахшанской дорогам, с помощью местных Катаганских и других узбекских родов освобож­ дает от англичан Балх, а затем и Кабул, восстановив тем самым самостоятельность всего Афганистана. Будучи глубоко мыслящим и разносторонне образованным челове­ ком, он организовал в своей стране некоторые типы фабрик, создал печать, ввел воинскую форму наподобие европейской. Дар провидения помогал ему строить взаимоотношения с другими государствами на основе взвешенной и спокойной политики. Прибыв в Россию как враг англичан, он отбыл отсюда как враг России. Он понял, что Россия встала на путь экспансии, расширения своей территории за счет поглощения народов Азии, в результате чего рано или поздно превратится в нена­ вистную для этих народов державу, считал, что со временем народы Азии это поймут. И хотя он отвергал политику колониальной Англии, тем не менее, был убежден, что единственный путь к освобождению и незави­ симости народов Азии — это единение со странами Европы, а не с Россией .

После первой русской революции дядя и отец, прочитав газету Мустафы Кемаля из Египта, пришли к отрицательному мнению об англичанах, сочтя их хитрым и коварным народом.В этом смысле дядя одобрял критическое отношение Абдурахман-хана к политике англичан. Дядя и отец желали, чтобы тюрки и другие народы Азии шли своим самостоятельным путем. Все их надежды были связаны с Японией. Тут свою роль сыграли высокая оценка религии японским императором в 1907 го­ ду, его положительное отношение к исламу и сообщение о том, что Турция отправила в Японию свою делегацию .

Отец был недоволен тем, что я так много читаю Пушкина, Ядринцева. В то же время просил переводить и читать для него вслух произведения Пушкина, посвященные восста­ нию Пугачева, в которых имелись сочувственные к башки­ рам слова, и те места из книги Ядринцева, где он высказывает добрые мысли в адрес народов Алтая и казахов. Отец надеялся, что если в России будет возрастать число людей, подобных Ядринцеву, как среди англичан — тех, кто поддерживает интересы Афганистана и Египта, это сослужит нам добрую службу. Он вспоминал взятую из азали арабскую пословицу примерно такого содержания: «Когда дитя жестокосердного притеснителя и насильника попадет в беду и станет горько плакать, то он найдет поддержку угнетенного», и слал молитвенное благословение Ядринцеву .

азеты и журналы, поступавшие в Народную библио­ теку, названные выше произведения, беседы с дядей и отцом уже к 1906— 1908 годам, когда мне было шестнадцать лет, сформировали мой взгляды на мир, заложили основы нового мировоззрения. Все это побудило меня обогащать свои знания с помощью русского языка .

Я поставил себе целью сравнивать сведения, почерпнутые мною из исторических источников ислама, со сведениями русских источников, для чего и решил поступить в учительскую школу. Эго желание пробудил во мне прежде всего Мурат Рамзи. Я уже говорил о том, что отдельные куски из своего произведения он дал прочитать дяде и отцу еще до выхода книги в свет. Он посоветовал мне изучать известные ему русские труды по истории, в особенности историю Соловьева, которой пользовался и сам. Особенно нравились ему труды Ядринцева .

В ту зиму (1907 — 1908) я вновь учил шакирдов отцовского медресе арабскому языку и давал уроки по произведению «Нур аль-якин», посвященному жизни Пророка Мухаммада. Моя увлеченность арабской литературой, точнее сказать, любовь к ней, привитая мне дядей, не давала еще возможности в полной мере заняться русским языком. Чтение произведений Мусы Яруллаха усилили любовь к арабской литературе. В те годы была издана книга Мусы Яруллаха, в которой он глубоко истолковывает философские воззрения арабского поэта и мыслителя Абу’л Ала аль-Маарри по его произведению «Аль-Лузумият» («Обязательность необязательного») .

Я считал его образцом арабской литературы и увлекался многими заложенными в нем мыслями, особенно — о религии и вере. Однако это произведение Мусы Яруллаха в то время было напечатано лишь до буквы «Д» .

С помощью Ахмета Исхаки я выписал один экземпляр этой книги, изданной в Индии литографским способом и имеющей постраничные пояснения на полях. То, что я не мог уяснить для себя до конца отдельные места комментариев, еще больше усилило мое желание как можно глубже познать арабский язык. Строки Маарри «Чем основательнее запрятаны истина и сокровища, тем сильнее во мне стремление отыскать их и понять их сокровенный смысл» умножали мое желание преодолеть стоящие предо мной трудности .

В области религии меня более всего поразили такие его мысли: «В каждой религии есть немало ложных правил и канонов, которым мы поклоняемся. В сущности, все сводится к следующему: постигнув истину, сможешь ли ты донести ее до своего народа?»

Если покину Нияз Максудов, впоследствии ставший имамом в Нью-Йорке и скончавшийся в родной очаг году, в то время учился в Бейруте в и уеду учиться (9 5 5 в дальние края, J’ куда американском колледже. Он и меня звал туда же. Я размышлял: если я, покинув направиться Россию, уеду в Бейрут, то смогу, во-пер­ и чем у учиться?

вых, постичь все тонкости арабского языка и литературы, во-вторых, овладею языком английским. При возвращении из хаджа отец приобрел для меня в арабских странах и Стамбуле множество книг .

Весной я окончательно понял, что и в дальнейшем оставаться в Кузене и Утяке уже не смогу, и решил уехать куда-нибудь и продолжать учебу на более широкой основе .

Отец же собирался оставить меня в деревне имамом нашей мечети и одновременно учителем в медресе. По его мнению, я должен быть полезен своему народу именно в качестве имама, который в силу знания русского языка может принимать участие в политической жизни общества как член земства (в уездном, а затем и в губернском масштабе), не исключал возможности стать членом Российской Думы. Поэтому он не торопил меня с же­ нитьбой. Между тем, наша помолвка с дочерью друга отца из восточного Урала Хажимахмута Якшимбетова, Нафисой, состоялась уже давно. Однако позже у родителей появилось намерение женить меня на дочери богатого башкира катайского рода Габдрахмана, о которой отзывались как о редкой красавице, но которую еще не приходилось лицезреть. Кажется, они даже обменивались подобающими в таких случаях подношениями. В этом деле на родителей влиял близкий друг отца из деревни Мирзакай имам Сабир-хазрет. Но родители воздержива­ лись женить меня без моего на то согласия. По словам матери, они поняли мое стремление продолжать учебу гденибудь на стороне. Мама, Нурмухамет и Газиз относились к этому желанию весьма сочувственно. Весной, когда я вернулся из Утяка, к нам приехал друг отца член Государственной Думы Шахшериф Метинов. В при­ сутствии отца он посоветовал мне продолжать занятия русским языком, сказал, что от учительства в медресе толку не будет. Этот деятель, прекрасно владевший русским языком, в тот свой приезд к нам подарил мне сочинение профессора Грушевского, посвященное движе­ нию за самостоятельность Украины, и труды профессора Максима Ковалевского о проблемах прав наций. Этим он хотел привлечь меня в свою сферу, в область политической деятельности .

В мае я поехал к Ибрагиму в Алагуянбашы. Однажды, прислонившись к двум соснам, мы беседовали с ним, и я раскрыл ему все свои секреты, рассказал о приглаше­ нии Нияза Максуди в Бейрут, о советах земского врача Зайнаб Габдрахмановой и Шахшерифа Метинова о необхо­ димости получить университетское образование в преде­ лах России. Ибрагим, опасаясь того, что если я войду в круг русского общества, то непременно начну отдаляться от него, посоветовал ускорить женитьбу на дочери Хажимахмута, заверил, что может повлиять на отца .

В это самое время жена Ибрагима Ак-килен готовила башкирский сыр-курут и прислушивалась к нашему разговору. Вдруг она подала голос: «Разве можно мешать человеку, который решил учиться?» На эго я восклик­ нул: «Ах, пусть вашими устами вещает са.м Аллах!»

Если бы мама, Ибрагим, Нурмухамет и Г азиз настаивали на женитьбе, а мама к тому же была бы категорически против моего отъезда из дому, я бы примирился со своей участью. Отец, бывало, не раз сердился на меня, но я старался быть очень бережным в отношении матери и стремился никогда ее не огорчать. Неожиданное вступление в разговор жены Ибрагима означало важный поворот в моей судьбе. Ибрагим мог бы оказать большое влияние на отца, и я решил про себя в конце июня направить свои стопы в Оренбург .

Я очень любил свои родные аулы Кузень, Галиакбар, Алагуянбашы и кочевья Акбейек. Но отсталость нашей культуры и быта заставляла смотреть на всю нашу жизнь как бы свысока. Лишь значительно позднее я понял смысл и правоту идеализации башкирской жизненной филосо­ фии русскими писателями Толстым и Аксаковым .

Интеллигенция этого общественного круга посвятила меня в тюркскую, арабскую и персидскую культуру, познакоми­ ла с некоторыми великими мыслителями Востока и Запада и дала мне нравственный и политический идеал, который поправлять и изменять впоследствии уже не было надобности .

1908 — 1916 ГОДЫ .

НАЧАЛО НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

в О ренбург, С 18 до 26 лет жизнь моя прошла в преодолении больших трудностей, учился и затем — учительствовал, занимался наукой, при в Казань этом непрерывно путешествовал между родным Башкортостаном и Казанью, позже между Петербургом, Бухарой и Ферганой, постепенно изучая, осваивая это обширное пространство, в которое стал входить постепенно, начиная с 29 июня 1908 года, с того самого дня, когда решил покинуть родной аул. В тот день мои родители уехали в гости, и я, улучив момент, сунув в карман немного мелких денег, сложив в мешок краюху хлеба, щепотку чая, колбасу-казы, головку курута, отправился в путь-дорогу. Отцу же оставил записку:

«Жениться не желаю, хочу учиться». В конце приписал хорошо известную ему старую арабскую пословицу: «Рано женившийся мужчина схож с мышкой с нацепленным к хвосту веником, он ничего в жизни не добьется» .

Я просил его не сердиться и не лишать своего благослове­ ния. О своих планах никому в ауле, кроме двоюродного брата Нурмухамета, не обмолвился. С ним меня связывала особая дружба, сложившаяся с раннего детства, когда мы, выходя на ночное, проводили вместе длинные холодные ночи. Но и ему я не открыл день своего бегства. В то время я был влюблен в девушку-мишарку Лейлабадар, очень способную ученицу моей матери. В детстве мы с ней вместе читали религиозные и нравоучительные книги на фарси и тюрки. За водой она ходила к нашему колодцу .

Случилось так, что в момент моего ухода из дома встретилась именно она. Но и ей я не мог ничего сказать .

Лишь один человек знал о моем намерении — Младший брат Габдрауф. Усевшись вместе с ним на одну лошадь, мы отправились вдоль хребта «Тугыз кыр» — «Девять гребней», никем не езженной тропой. Брат должен был 3 Заказ 603 проводить меня верст за десять и вернуться обратно .

Спешились, оба не удержались от слез. С этого момента началась моя долгая причудливая судьба. И Ибрагим Касынбай, и Габдрауф восприняли мою решимость оторваться от родного очага с немалой тревогой и страхом .

Дальше я пошел пешком, Габдрауф остался в слезах. Он смотрел мне вслед до тех пор, пока я не скрылся из виду .

Почти в каждом из ближайших аулов жили знакомые и поэтому я обходил деревни стороной. Миновал и аул Сайраново, не избежал случайной встречи с одним из его жителей. «Куда направился пешком?»— спросил он .

«Ищу лошадей»,— ответил я. «Так выпас-то ваших лошадей не тут»,— удивился он.— «Я ищу лошадь приезжего гостя»,— нашелся я, но подозрения его, кажется, не рассеял. Простившись с ним, я продолжил путь. Зная, что этот человек непременно расскажет отцу, где меня видел, и тот пустится меня разыскивать, направил стопы совершенно в другую сторону .

В тот день христиане праздновали Троицу (Малую пасху). Совершенно выбившись из сил, добрался до русского села Верхотор. Русские говорят: «Без Троицы дом не строится», этот день дает начало большим работам .

Все были навеселе, и я пустился в пляс вместе с русскими девушками, с мешком за спиной, пел запомнившиеся мне русские песни, вроде «Во саду ли в огороде девушка гуляла». Девушки называли меня «башкиренком» и цело­ вали, обнимая. «Если дело так пойдет и дальше, будет плохо»,— думал я про себя. Между тем один из парней надумал предложить мне выпить водки. Недовольный моим отказом, вылил остатки водки на мою одежду .

Я заплакал от обиды и оскорбления, так как Кораном водка приравнена к человеческим испражнениям. Медову­ хи башкирской я к тому времени уже пробовал, но осквернение одежды водкой было свыше моих сил .

А девушкам были невдомек мои переживания, они с хохотом вырвали мой мешок и спрятали его. Я решил, что у них худые намерения и среди иноверцев мне не следует ждать ничего хорошего. Позабавившись и видя мое подавленное состояние, они уложили меня рядом с по­ лупьяным пастухом башкиром. Он, оказывается, все же наблюдал за этой сценой и сказал: «Умеешь по-ихнему говорить, пляшешь с ними, конечно и мешок украдут, и остатки водки на тебя выльют — что ж плакать-то, ложись и спи». Позднее мешок сунули мне под голову .

РЗИним утром другого дня, еще до восхода солнца, я покинул эту деревню .

Спустя три дня, добравшись до села МеП раздник свовстретил знакомого башкирского учибоды совести деуз, теля, прибывшего на здешниймусульман­ в М елеузе ский праздник. Он рассказал мне, что встретившийся мне по пути башкир сообщил моему отцу о встрече со мной, и что отец, тотчас оседлав коня, отправился на поиски, но встретил в ауле Азнай своего друга богача по имени Казый и тот убедил его отказаться от мысли насильно вернуть сына домой. Весть эта меня обрадовала .

В Мелеузе жили татары, когда-то подвергнутые насильственному крещению царской администрацией. Но в душе они сохранили верность исламу. Воспользовавшись ограниченной свободой, данной революцией 1905 года, они открыто перешли в мусульманство и построили большую мечеть. По окончании строительства- устроили праздник открытия мечети. По этому случаю были приглашены из ближайших аулов имамы, уважаемые среди башкир и татар люди. Несколько сот баранов, несколько быков и коров были принесены на закланье. Многие привезли из окрестных аулов кумыс. На празднике меня посадили среди мулл. Когда заговорили о сообщениив газете «Алеми Ислам», поведавшем о широком распространении в Японии ислама, возник вопрос: можно ли считать мусульманами тех, кто, отклонившись от верного учения ислама, пошел по одному из его ложных ответвлений .

Стоило мне высказать мысль, что ислам основан на ряде идей, которые представляют непреходящую ценность и выше отдельных направлений мусульманства и в под­ тверждение своей правоты привести отрывки из трудов таких ортодоксов ислама, как Ибн Таймия, Ибн Кайим аль-Джази, как я тут же подвергся атаке фанатичных мулл. В результате мнения разделились, разгорелся спор, нашлись и те, кто осуждал деление ислама на различные толки и секты и встал на мою защиту .

Высказанные мною мысли привлекли внимание одного татарского купца по имени Ильяс (Ильяситдин) Баязитов, ион пригласил присутствовавших на празднике мулл с прогрессивными, по его мнению, взглядами, с ними и меня, в свой дом. Стало понятно желание Ильяс-агая организовать на эту тему более обстоятельную беседу меж сведущих людей. Разговор получился интересным. Я от­ крыл собравшимся муллам свое желание уехать учиться в другие страны. Они посоветовали ехать в Египет, чтобы расширить там религиозные познания. То, что в глухом уголке тогдашнего Башкортостана оказался торговец, з 67 интересующийся мыслями Ибн Таймии, было отрадным фактом, говорящим о росте национального самосознания и просвещения среди башкир и татар. Этот человек дал мне на дорогу еще и четыре — пять рублей, что было весьма кстати .

Из Мелеуза я ушел пешком. Остерегался Красавица Кунакбая ОТЦОВСКИХ ПОИСКОВ, СТОрОНИЛСЯ боЛЫНОЙ дороги. Ночью спал в хлебах. Однажды очутился около небольшого летнего пристроя — аласыка на краю маленькой деревушки Кунакбай. Я надеялся там утолить голод. Но хозяева оказались слишком бедными .

Да и дома их не было. Девочка лет четырнадцати, оставшаяся с младшим братом, вскипятила мне воду, и я попил чаю с хлебом. И девочка, и малыш были удивительно красивы. Тут же лежало одеяло, сшитое, как они объяснили, из халата умершего нищего. О боже, как бедны эти люди, как они будут жить дальше, думалось мне. В то же время меня поражала красота их лиц .

Я отдал им свой хлеб, казы и курут, имевшиеся в моем мешке. Мне не давала покоя одна и та же мысль: «Что это за прелесть, и, в то же время, что за нищета». О горьком контрасте тюркской жизни Джалалиддин Руми написал такие строки: «Насколько темно и бедно жилище тюрка из кошмы, настолько чудно светится, подобно луне, лицо красавицы в нем» .

У обитателей этой лачуги имелась одна-единственная коза, которую они доили и пили молоко. Однако гостеприимство башкир порой не знало меры, переходило всякие границы и если бы к отцу этих детей однажды заявился близкий друг ишан или шейх, считающийся его духовным наставником, он, не задумываясь, зарезал бы ради гостя свою единственную козу. Если бы я не задумал учиться, то женился бы на этой девчушке, думал я про себя. В тот момент, когда мальчик пошел перевязывать козу на полянке за аласыком, мне захотелось поцеловать эту девочку, но я отступился от своего дерзкого желания .

Когда она смущенно спросила меня: «Ты снова сюда придешь?»,— я объяснил, что иду далеко, буду учиться .

Она подарила мне иголку с белыми нитками, сказав:

«Может, пригодится в дальней дороге». Вполне возможно, что это было одним из обычаев нашего народа, выражаю­ щих желание дарящего когда-нибудь возвратить путника обратно .

В татарском ауле Муса, стоящем несколько в стороне от большой дороги, я встретил друга отца по имени Набихаджи. Эго был очень полный человек. «Если даже отец твой выследит тебя, не выдам, помогу бежать»,— заверил он меня .

Он тоже был из тех, кто не хотел, чтобы я завяз в своей деревне, и даже будто бы советовал отцу дать мне возможность учиться. На другой день он велел запрячь лошадей до Каргалов, дал мне на дорогу немного денег .

Решил такжедать ткани, чтобы я мог прилично приодеться. «Сошьешь одежду в Оренбурге»,— сказал он мне. Я упросил его вместо этой ткани отправить от моего имени два одеяла отрокам из Кунакбая, предварительно поведав о горестном их положении .

Когда, усевшись в арбу, я выехал в путь, то все мои помыслы были охвачены той девушкой по имени Зулейха и ее братом. Ну почему я ее не поцеловал, терзался я мыслью, но в нашемауле такое не было принято .

О поцелуях я начитался в русских романах, успокаивал я себя, и сделал совершенно правильно, что подавил в себе это побуждение .

Прошло время. В 1913 году я ехал на почтовых лошадях изОренбурга в Стерлитамак, и путь мой проходил неподалеку от Кунакбая.

В ту пору я начал изучать немецкий язык и слова Г ете, обращенные к девушке по имени Зулейха, показались мне обращенны­ ми и к моей красавице Зулейхе из Кунакбая:

«П озволь сладостью поцелуя стереть муки греха любви, Пусть подаренный тобою мне фетиш останется моим талисманом в твоем сердце»

«Может быть, иголка и белые нитки, подаренные мне моей Зулейхой, были для меня тем самым фетишем»,— подумал я .

На почтовой станции я встретил жителя этого аула и спросил: «Как-то видел я здешнюю девушку по имени Зулейха с братишкой, что жили в нищем домике на краю деревни, как они себя чувствуют?» И он сказал, что оба они сейчас люди семейные, у них родились первенцы, и спросил в свою очередь: «Однажды к ним приехал какой-то шакирд, потом он прислал им два одеяла. Уж не тот ли ты человек?» Я не стал распро­ страняться о своих чувствах, заметил лишь: «Очень уж бедно они жили. Я послал те подарки с помощью Набихаджи». На это он ответил: «Да ведь и сам ты был бедным шакирдом. Мы тоже звали ее «Красавица Зулейха» .

Денег у меня было мало, и я тратил их П риезд в Оренбург, исключительно для еды. С согласия муэдзина я ютился в уголке мечети возле ш акирды «Х усаинии» _,, сенного базара. Мечеть напоминала ма­ ленькую комнату. Вставал до утреннего намаза и ложился после вечерней молитвы. Одежда на мне сильно загрязнилась и я, прихватив с собой мыло, отправился стирать ее к Сакмаре. Течение подхватило и унесло мою рубашку. А сменную я не взял с собой. Чтобы спасти уплывшее белье, я бросился в речной поток и чуть не утонул. Помог корень подмытого дерева, за который я успел ухватиться и затем выбраться на берег. Течение реки унесло меня довольно далеко. Рубашка уплыла, зато сам я спасся и уже за это был безмерно благодарен всевышнему. По пути к оставшейся лежать одежде встретил группу шакирдов из медресе «Хусаиния», с которыми был уже знаком. Оказывается, они видели, как меня смыло волной, и прибежали к реке. Среди них был парень-башкир по имени Биктимир. Позднее, до самой его смерти, мы были с ним близкими друзьями. «Алла тебя спас, благодари его»,— сказал он.

Я с ним согласился:

«Бросился впоток, не умея плавать, и бог меня за это покарал, но подсунул в последнее мгновение корягу для спасения». «Не бойся, научу тебя плавать»,— успокоил он меня. Привел меня в общежитие и, видя, что я остался без рубахи, дал свою. Пообедали. Среди его приятелей был младший брат Габдуллы Баттала, писателя, с которым я познакомился позднее. Звали его Кави и он относился к числу, как теперь выражаются, «непокорной молодежи», а тогда их у нас называли «материалистами», «атеиста­ ми». После этого случая я с ним подружился. Им казался забавным мой внешний вид, так как я был одет как типичный деревенский башкир: на голове — отороченная мехом шапка и тюбетейка, на плечах бешмет и елян, на ногах ичиги и ката (кожаные калоши), на теле — холщовая рубаха со шнурками вместо пуговиц, брюк нет, вместо них холщовые штаны особого, действительно неуклюжего и смешного фасона, которые тоже держались не на ремне, а на веревочке. В один из моих приходов в медресе кто-то из новых веселых приятелей спустил мне холщовые штаны, дернув за веревочку и выставив меня на посмешище. Все кругом хохотали от души, советовали больше никогда не надевать эту одежду. Биктимир дал мне по-городскому сшитые брюки. Эго были мои первые европейского покроя брюки. У нас в ауле брюки носят только зимой. Из-за моего внешнего вида шакирды относились ко мне насмешливо, как и простоватому малому из глухого аула. Среди них были такие, что малость умели говорить по-русски и толковали о социализ­ ме. Узнав, что я говорю на языке фарси и арабском, а русский знаю лучше их, они были сильно удивлены .

Уходя из дому, я сунул в мешок книги Абуль Ала альМаарри («Аль-лузумият»), русского ученого Ддринцева («Положение инородцев в Сибири»), Аттара («Жизнеопи­ сание шейхов»), У одного русского книготорговца увидел «Русско-арабский словарь» Гараба Навзи. Денег у меня было мало и я три дня крутился вокруг книжной лавки, не решаясь купить приглянувшийся мне словарь. Наконец, решился. Эта книга оказалась чрезвычайно полезной .

Пользуясь ею, между делом, переводил на тюркский (чага­ тайский) и отдельные куски из книги Ддринцева12 и читал их Биктимиру. В меру собственного понимания перевел из той книги две части, озаглавленные «Причины гибели нерусских народностей и их способность к культурной жизни», «Значение кочевой жизни в истории развития культуры человечества». В связи с этим внимание «непокорной молодежи» ко мне заметно повысилось .

Биктимир был сыном сельского имама. Он отдал мне еще и летнее пальто, которое носил сам. Таким образом, я обрел внешность городского человека. Иные из шакирдов попросили меня давать им уроки русского и арабского языков. Но я отказался, сказав, что мои «знания недостаточны, чтобы ими делиться с другими». Тогда они предложили мне перебраться к ним в общежитие и жить там вместе с ними. Но зная, что среди них были любители вина и картежной игры, я не хотел к ним присоединяться .

Выехав из мечети, поселился в доме переехавшего из нашего аула и занимавшегося торговлей мишарского тюрка. Биктимир научил меня вполне прилично плавать .

Мы каждый день купались в том месте Сакмара, где течение было не столь быстрым. Шакирды интересова­ лись, чем я намерен заниматься дальше, но я и сам не знал толком. Но верил, что обязательно буду продолжать учебу .

Именно в те дни произошла революция в Э кзамен Турции. Придя в читальню, открытую К амал-бая татарами, знакомился с новостями, печа­ тавшимися в газете «Шура-и Уммат», которая издавалась в Париже «младотурками»13: Подробные сообщения давали и русские газеты. Это событие привлекло к Турции все мое внимание. По совету Мусы-хаджи я познакомился с татарским богачом по имени Камал-бай Габидуллин. Он не одобрил моегожелания ехать на учебу в Стамбул, Бейрут или Египет и вмеру своих возможностей стал меня экзаменовать. «Имеешь липредставление о «сорока фарзах»?— спросил он. Так как, кроме намаза, зэкэта, уразы и хаджа я не знал других фарзов, то и ответить на его вопрос не смог. После этого он спросил о некоторых молитвах — дога, но я не знал и их. Дело в том, что наставник мой Хабибназар учил меня прежде всего литературному арабскому языку. «Религиозными вопроса­ ми займемся после»,— говорил он, но не суждено было заняться ими и после. Будучи человеком либеральных воззрений, он придавал значение фарзам намаза, но не уделил внимания на те, что входили в сунну. Камал-бай спросил меня и о них. Я и тут обнаружил свое невежество .

Присутствовал при этом и его управляющий делами, то и дело бросавший на меня укоризненные взгляды .

«В одном месте Корана названо четыре пары скота, в другом — восемь пар, разрешенных мусульманину для потребления в пищу,— сказал мой экзаменатор.— Коль понимаешь арабский язык, назови их!» Я ответил, что понимаю некоторые места Корана, но «асбабы нузул»

и «ахкам» пока не постиг. «До того, как отправиться в Стамбул или Египет, тебе еще следует многому поучиться здесь,— сказал мне Камал-бай.— Поучись в медресе Загита-хазрета в этом году, а там я тебе помогу .

Но дать денег для поездки в Стамбул не смогу, ибо начал большое строительство».

Услышав его слова, я вспомнил стихи Абу’ль Ала аль-Маарри такого содержания:

«Беднее всех в этом мире — царь, затеявший создание великого и могучего войска, не имея на то достаточно денег» .

Расставшись с Камал-баем, я мысленно укорял своего наставника Хабибназара: ты учил меня синтаксису, литературе, риторике по книгам муллы Джами и Тефтазани «Мутаууал» и «Нехж аль белаг», побудил читать исторические труды Ибн Халликана14, а вот сорока фарзами заставил лицо мое почернеть от стыда. Обо всем этом я подробно написал другу своему Ибрагиму Каскынбаю. И хоть Камал-бай вместе со своим управляю­ щим обещали изредка помогать мне и поэтому, мол, я могу иногда их посещать, я до конца своего пребывания в Оренбурге так ни разу их не навестил. Но то, что Камалбай остудил мой пыл ушатом холодной воды, показав мне мое собственное невежество, заставило меня отказаться от плана немедленно отправиться за знаниями в Египет или Бейрут. По мнению Камал-бая, то, чему учил меня Хабибназар, оказалось мелочью. Но я был все же иного мнения и сам себе дал слово, что все равно не буду заниматься этими «сорока фарзами» .

В этом году в Оренбурге стал выходить Ризаитдин журнал «Шура» под руководством выдаю­ Ф ахретдин щегося ученого Ризаитдина Фахретдина. В том же году он выпустил труд, по’священный жизни и философскому учению глубоко уважаемого мною Абу’ль Ала аль-Маарри. Книгу я прочитал еще в ауле .

Отправился к Ризаитдину Фахретдину, близкому другу моего отца. Он принял меня как взрослого. Жил в отдельном доме, принадлежащем Рамиевым, которые также субсидировали издаваемый журнал. Мы довольно долго говорили с ним об истории, литературе, особенно об аль-Маарри. Разумеется, я не стал посвящать его в «Киссу про сорок фарзов». Высказал свое желание учиться. Он немного знал по-русски, показал мне русские историчес­ кие книги, в том числе также историю Соловьева. И этот разговор напоминал своеобразный экзамен. Я поведал ему о своих колебаниях — учиться ли мне в русской школе или отправляться в Сирию. Он посоветовал остаться в своей стране .

Ризаитдин Фахретдин в 1926 году, по пути в хадж, останавливался в Стамбуле и жил в гостинице Саматья .

Он вспомнил о нашем разговоре в Оренбурге в 1908 году и о своем совете учиться на русском языке. «Было бы очень жаль, если бы вы тогда не остались в России,— сказал он.— Ибо, если бы вы тогда отправились в Сирию, не смогли бы выполнить ту историческую миссию, которую совершили в годы революции среди восточных тюрков. Из тех наших интеллигентов, которые уехали в Турцию, лишь Юсуф Акчура и Ахмет Агаоглы смогли оставить заметный след в культуре этого региона» .

Я посетил и дом поэта Закира Рамиева, субсидировав­ шего издание яфнала «Шура». С ним я познакомился еще на золотых приисках «Султан» на восточном склоне Ирендыкских гор, когда мы направлялись вместе с отцом в Троицк. Стихи его были прелестны, он прекрасно знал чагатайскую литературу .

В этом же году на обложке журнала «Шура»

в красивом оформлении было напечатано четверостишие Алишера Навои такого содержания: «О всевышний, зная о моей любви и следуя моим желаниям, ты создал косы моей любимой длиною в ее рост» (однако на самом деле эти стихи принадлежат, кажется, золотоординскому поэту XIV века Хорезми). Я сказал Закир-бею о том, как хороша эта поэтическая выдержка, и прочитал наизусть еще коечто из Навои, оставшееся у меня в памяти. Он тут же записал эти стихи в свою тетрадь. Кстати, я прочитал также следующие стихи Навои, которые мне самому очень нравились: «На чужбине человеку нет радости, ни трудом, ни ученостью не добьется он благодарности. В золотой клетке прекрасный цветок может расцвести, но на чужбине соловью не дадут свить гнездо даже среди колючек» .

Закир Рамиев бесспорно понял, что смысл стихотворе­ ния весьма соответствует моему состоянию и настроению .

Я рассказал ему о своем желании отправиться в Казань и поступить там в школу по подготовке учителей русского языка для инородческих школ. Он одобрил мое намерение .

Я не стал ему объяснять свое жалкое материальное положение. Тем не менее, он посоветовал мне встретиться с редактором газеты «Вакыт» («Время») Яруллой Валие­ вым. На другой день тот вручил мне от имени Закир-бея 50 рублей .

Закир-бей разговаривал предельно искренне. Он спросил меня, где я читал стихи Навои. Я рассказал, что «Диван» есть у отца и в Алагуяне у Каскынбая, а печатная «Хамса» имеется у Бикбулат-хазрата в Сайране. Следовательно, в ту пору Закир-бай еще не видел «Хамсы» и «Дивана» Алишера Навои, а читал только его «Мухакаму» .

На деньги,полученные от Наби Хаджи и П утеш ествие Закира Рамиева, я решил сначала съезв Астрахань, ci'niTy'i'cpa дить в Астрахань, а затем отправиться в Казань, сел в Оренбурге в товарный вагон и продолжил свое путешествие. Сойдя в городе Бузулуке, встретился с имамом и редактором Г алиаскаром Чагатаем. Этот человек, претендуя на либеральные взгляды, сочинил труд, в котором пытался опорочить жену Пророка Гайшу. Как выяснилось из беседы, подобные сведения он почерпнул из произведений русских миссионеров. Я заметил, что дома у него вообще не было каких-бы то ни было источников по истории ислама .

В городе Самаре я встретился с издателем журнала «Иктисад» имамом Фатихом Муртазиным, интелли­ гентным и обаятельным человеком. Мы с ним совершенно откровенно говорили о жизни нашего народа. Он посоветовал мне изучать экономические науки, не ограни­ чиваясь учебой в школе по подготовке учителей русского языка для инородческих школ, рекомендовал искать пути для поступления в университет, а так как мне должно было исполниться восемнадцать, то для сдачи вступи­ тельных экзаменов советовал заниматься самостоятельно .

Такой же совет давали мне в свое время доктор Зайнаб Габдрахманова и адвокат Султанов. Меня удивило, что хазрат Фатих дал точно те же советы .

Я сел в пароход и продолжил свой путь в Астрахань .

Одна-единственная цель этой поездки — встреча с Г абдрахманом Гумеровым, начавшим выпускать в этом городе газету «Идель». Он был выходцем из кара-ногайских тюрков, был шакирдом моего дяди Хабибназара, когда тот учительствовал в казанском медресе Марджани. Однажды летом в поисках своего учителя Г абдрахман дошел до нашей деревни. Тогда я еще был маленьким. С отцом и его братом Вали-муллой они пропутешествовали по верхней Агидели и Яику, обошли кочевья-яйляу Шыкмамай, Иремель, упоминавшиеся в старых ногайских дастанах .

Долго переписывался с отцом и дядей. Гумеров жил на окраине города Астрахань в махалле под названием Тияк .

Он поселил меня в своем доме, показал ногайские аулы близ Астрахани. Он тоже был влюблен в древнетюркские дастаны, вел исследования, часть которых была опублико­ вана. Я н е ним советовался по поводу своей дальнейшей учебы, но он, будучи редактором, узнав о моих литературных возможностях, посоветовал остаться в Аст­ рахани работать в его газете и здесь жениться. Но я остался при своем мнении ехать в Казань и продолжать там учебу. Сел на пароход и продолжил свой путь .

Отправился я в Казань среди тюков, на птичьих правах. Однако в Казань я решил прибыть, подзаработав где-нибудь немного денег. Сошел в Балакове, не доплыв до Саратова и, по чьей-то подсказке, направился на поле русского богача Прохорова. За спиной — мешок с пошитой в Астрахани зимней одеждой и книгами. Оказалось, надо идти тридцать километров. От ходьбы я натер ноги .

К вечеру, наконец, добрался до этого хозяина, зайдя в какую-то чайхану, написал письмо Ибрагиму Каскынбаю и матери. Описал трудности пути, но подтвердил свою решимость учиться и ради этого все перетерпеть. Писать отцу не посмел, ибо знал, что он еще зол на меня .

В хозяйстве того русского богача проработал пятнад­ цать дней на молотилке. С одной стороны, работа мне показалась очень интересной и веселой. Я рассчитывал проработать дней двадцать, но молотилка вышла из строя и мне пришлось выслушать брань управляющего. Эго меня очень задело. Пусть будут прокляты деньги, заработанные унижением, решил я про себя, и решил рассчитаться за проделанную работу. Поняв, что неправ, управляющий заплатил мне и за шестнадцатый день .

Чтобы не тратиться лишний раз, я отправился в Балаково пешком. Там нужно было целый день ждать на пристани пароход. Камалекский башкир по имени Гузаир собрался ехать домой на собственной подводе.

Я обратился к нему:

«Не возьмешь ли меня с собой? Хочу посмотреть родину камалекских башкир. Там умер один из моих предков по имени Иштуган». Он охотно пригласил меня на свою арбу .

Мы прибыли в башкирские аулы в местности по названию Солак (названия деревень забылись). В 1917 году к нашему движению присоединились весьма авторитетные люди из камалекских башкир. Это путешествие оказалось полезным для дел,которые мы развернули- девятью годами позже .

На другой день с утра я вновь отправился на балаковскую пристань. На пароход я не успел, так что пришлось ждать следующий. Ничего не оставалось, как сесть за длинное письмо Ибрагиму и матери, в котором описал свою работу в русском хозяйстве и посещение камалекских башкир, и хоть до этого никогда не писал стихов, свои приключения описал в стихотворной форме .

Значительно позднее узнал, что эти писыйа читали многие наши знакомые, а кто-то даже их переписал. На пароходе занимался переводом «Истории Пугачевского бунта»

Пушкина .

Едва добравшись до Казани, я поспешил М арджани и его в медресе учителя моего дяди — Шигапроизведения будтина Марджани и к его сыну мулле Бурхану. Говорил с мударисом медресе Сафи-хазретом и его шакирдами. Марджани, несомненно, самый великий ученый, выросший в последние века среди российских мусульман. Он снискал признание и среди русских ориенталистов. Участвовал на русских научных конгрес­ сах. Однако Сафи-хазрет, руководивший его медресе, меня разочаровал .

С Касим-хазретом и его окружением у меня сложились добрые отношения. Ввиду того, что Марджани был учителем моего наставника Хабибназара, окружавшую его духовную атмосферу я знал хорошо. В библиотеке муллы Бурхана и другого выдающегося ученого Казани Г алимьяна Баруди я прочитал доныне не опубликованный восьмитомный исторический труд Марджани на арабском языке «Вафиятел-аслаф». Напечатан же лишь первый том этого произведения, представляющий собой лишь вступле­ ние к нему. В этом своем труде, названном «Мукаддима»

и написанном в стиле арабского философа Ибн Хальду­ на15, Марджани высказывает целый ряд либеральных мыслей. И этот свой великий труд, как и его краткий вариант «Мунтахаб аль-Вафия», увидевший свет в 1881 году, Марджани посвящает истории халифов, биографии исламских ученых, в последних томах пишет о научных деятелях Поволжья, Туркестана и Османской империи. Из-за своего малолетства я ничего не знал и не слышал об этих великих произведениях, и потому чтение их доставляло мне огромное удовольствие. Из сообщений Российской Академии можно узнать, что эти выдающиеся труды сегодня хранятся в библиотеке Казанского универ­ ситета, что они все еще не изданы, каталог не составлен .

Следовало бы хотя бы в сокращенном виде издать их на русском языке. Удивительным представляется факт, что не нашлось ни одного человека, который сделал бы достойный перевод этого памятника культуры восточных тюрков прошлых веков. В настоящее время в среде казанских татар следует подготовить специалиста, хорошо знающего арабский язык .

Среди казанских татар в те годы сущеРеф орм исты ствовал круг, желающий провести широ­ К азани кие реформы, молодежная организация, стремящаяся провести преобразования в школах. А вооб­ ще, в Казани я избегал широкого общения. Реформаторы выпускали газету под названием «Ислах». Я с ними встречался, но нашел их деятельность бесплановой, самих их нерешительными, большинство идей беспочвенными .

Они хотели превратить существующие татарские медресе в гимназии, технические школы, в университеты. Я же думал в ту пору, что действительно устаревшие медресе можно было бы преобразовать в средние школы двух типов. Одну их часть — в «Теологические семинарии» по типу христианских, другую — в «школы по подготовке учителей». Свои соображения на сей счет я опубликовал в татарской газете «Баяне л хак». Они не понравились «реформистам». Поэт Габдулла Тукай реагировал на мою статью стихотворением, писатель Фатих Амирхан — парой статей. Они решили, что автором статьи был журналист Габдулла Гисмати. Тон их выступлений был уничижительным. Издеваясь над моей статьей, Г абдулла

Тукай написал свое стихотворение в жанре эпиграммы:

«Этот интеллигент просвещенье продает». После нашего знакомства я ему сказал, что автор статьи вовсе не Габдулла Гисмати, после чего он признал отдельные слова и выражения своей эпиграммы неуместными. В том кругу (общество Фатиха Амирхана), в котором вращался поэт, увлекались потреблением спиртного и картежной игрой, поэтому я не шел с ними на сближение. Однако частенько заглядывал в номер отеля «Булгар», где в то время проживал Габдулла Тукай. Когда я объяснил ему, что стихотворение поэта, начинающееся с буквы «К» (казы, кыз, кымыз), идет от Шайбек-хана, он стал интересоваться чагатайской литературой, но, не поддержанный друзьями, вскоре к ней остыл. В газету «Аль-Ислах» он предложил статью, в которой признал, что неверно воспринял мои намерения. Хозяин газеты Фатих Амирхан, будучи человеком надменным и заносчивым, обиженный моей критикой, отказался печатать эту статью Тукая. И лишь позднее они поняли, чтосмысл моей статьи в газете «Бая нел хак» был искажен из-за того, что ее произвольно сократили в редакции газеты .

На верхнем этаже редакции газеты «ИсМ ое знакомство дах» жил знаменитый исламский ученый с Я руллахом Бигиевы м л п п Муса Яруллах. Я познакомился с ним .

и Кади Мое увлечение арабской литературой ему Г абдраш итом очень понравилось. Мы говорили с ним о некоторых идеях аль-Маарри и о его собст­ венныхпубликациях в основанной им газете. В его доме я познакомился с известным путешественником и редакто­ ром Габдрашитом Ибрагимом. Он издавна знал моего отца, прошел вместе дорогу хаджа. Г абдрашит привел меня к себе в дом, расположенный в городском районе «Янги бистэ» Казани. Я поделился с ним о своем желании учиться. Он дал те же советы; что и Ризаитдин Фахретдин;

для изучения арабского языка и литературы незачем уезжать в Сирию илиЕгипет; здесь, в доме муллы Касима, живет один из самых видных знатоков арабского языка из магрибских ученых Ахмед Шанкити, прибывший в ка­ честве гостя. Он собирается жить в Казани целый год .

Будешь изучать арабский язык у него и у Мусы Яруллаха .

Для обучения же русскому языку не следует поступать в русскую школу, это очаг безнравственности, учи самостоятельно, сдашь экзамен, может быть, будешь готовиться к сдаче экзамена по программе гимназии .

Именно так сделал кустанайский татарин Г абдулла Гисмати,— сказал Габдрашит. Таким образом, вопрос, который никак не решался в течение двух лет — остаться в России и учиться по-русски или уехать в исламские страны и там получить образование, решился с первого выбора. Вообще, принимая важные решения в поворотные моменты своей жизни, я взял за правило советоваться с людьми, вызывающими доверие. И это неизменно давало свои добрые результаты .

Из-за отсутствия денег я поступил в медресе «Касимия». Уроки медресе меня не удовлетворяли. Посещал уроки математики мугалима Фатиха Мухамедьярова .

Начал брать уроки у Ахмеда Шанкити по арабскому языку и литературе, начал читать юмористические рассказы арабского писателя Харрири. Порой Ахмед Шанкити, порой Муса Яруллах или Касим-хазрет оказывали мне материальную помощь, в определенный день каждого месяца давая небольшую сумму денег .

У Мусы эфенди учился диванам арабского поэта Тарфа Ибн Аль-Абда, хвалебным одам Ибн Дурайда. Муса эфенди проверял также мои знания по русскому языку и давал полезные книги. Давал мне на прочтение корректуру арабских произведений, готовящихся для печати, и платил за это отдельно .

Сын эфенди Г абдрашита Мунир-бей заведовал отделом писем в газете «Баянел хак», он тоже давал мне вычитывать готовящиеся к публикации научные статьи и платил за это. Однажды хозяин Мухаметьян Сайдашев предложил мне написать статью к альманаху, выходяще­ му в качестве приложения к этой газете под названием «Вести». Я подготовил статью об уходе за пчелами, использовав русские источники .

Однажды Мухаметьян Сайдашев при разговоре обо мне сказал сыну эфенди Габдрашита Мунир-бею, что, владея русским языком, арабским и фарси, я в то же время хожу в деревенской одежде, и что он желал бы сшить мне приличную одежду. Но когда я сказал, что не хочу носить одежду городского татарина, предпочитаю одежду русско­ го покроя, очень рассердился. В тот же день я отправился на казанский базар и приобрел одежду русского покроя .

Когда я появился в ней в отделе Мухаметьяна Сайдашева, он не выдал мне даже положенные мне деньги. Сайдашевы были людьми крайне высокомерными .

Я получал уроки русского языка у челоЧ астны е уроки века п 0 фамилии Емельянов, состоявшего русского язы ка учителем в «Школе по подготовке учитеи изучение исламских н аук - леи русского языка для инородцев» при медресе «Касимия». Но так как среди казанской публики бытовало мнение, будто посещающие эту школу готовятся принять христианство, я брал уроки русского языка прямо у него на дому .

Во время пребывания в Казани я проводил время:

1) читая неопубликованные труды Марджани, 2) получая уроки арабского языка, 3) готовясь к экзаменам для получения звания учителя русского языка в инородческих школах. Было еще одно занятие, отнюдь не уводящее в сторону: изучение в русском переложении «Корана»

и «Фикха», составляющих основу нашей исламской религии и просвещения, и, продолжив это дело с челове­ ком, хорошо знающим Коран, провести сравнительное изучение арабского источника с русскими переводами, дабы прийти к общему истинному убеждению. От этого же эфенди Г абдрашита узнал, что для этого следует обратиться к имаму Садику Иманкулию, издавшему

Коран со своими комментариями. Дядя мне говорил:

сначала изучай литературу, потом займешься Кораном и «Фикхом». Именно поэтому я остался в стороне от знаний, составляющих основу исламиата. Во мне родилось желание обрести всеобщие и глубокие познания о нашей религии. Имам Иманкули согласился дважды в неделю давать мне специальные уроки по Корану и «Фикху» .

Дома я прочитывал отрывки из русского перевода Корана Г. С. Саблуков16, а также те части Ташкентского издания «Хидаи», не касающиеся молитв, и затем вместе с эфенди имамом сопоставляли с арабским текстом .

В результате трехмесячной сопоставительной работы я понял, во-первых, что не все тонкости текста доступны обучавшемуся в Бухаре Садику-мулле, во-вторых, что изучение всех глубин и тонкостей основных источников нашей религии на арабском языке — не мой удел, что это потребует очень много времени и поэтому мне будет трудно это осуществить, что если я всерьез займусь этим, то буду вынужден оставить мысль об экзаменах для поступления в русскую школу и получения в ней среднего образования. А если подумать, чего достигну я, даже проникнув в глубины корана и «Фикха» и получив о них точные знания? После трех месяцев я на один час сократил эти свои занятия, а там и вовсе прекратил, довольствуясь самостоятельным чтением Корана в перево­ де Саблукова и «Хидаи» и получением общих сведений поразличной тематике. Мои знания ислама не были поверхностными. Благодаря тому, что я хорошо разбирал­ ся в истории ислама, его культуры, исторической географии, экономического состояния разных эпох, я ис­ полнял обязанности профессора исламских наук в 1935 — 1939 годах в Германии в Боннском и Геттингенском университетах, а также заведовал институтом по изуче­ нию ислама в Стамбульском университете, который был организован по моей инициативе. Ввиду того, что основу моей научной деятельности составляет история тюрков, я желал посвятить этому все свои исследовательские усилия, и отказался от обязанностей директора основанно­ го в 1953 году в Стамбуле Исламского института. Но в течение шести месяцев не удалось найти на замену профессора, который соответствовал бы этой должности .

Как бы то ни было, то, что я был вынужден руководить этим институтом, было показателем сильного отставания в последние годы исламоведения в Турции. Вообще, в области исламской культуры у нас в Турции очень мала людей, которые, хорошо владея европейскими и восточны­ ми языками, могли бы быть профессорами университетов .

К сожалению, у нас еще не выросли такие специалисты, как Мухамад Шафи, Закир Хусейн в Индостане, Такизаде в Иране. Когда я впервые прибыл в Турцию в 1925 году, здесь работали такие крупные ученые, как Исмаил Саиб, Бабанзаде, Наим бей, Хамди Аксекили. В ту пору университет взамен теологии, специалистами в которой были эти ученые, ввел в изучение историю исламской культуры, и по этой причине они не могли исполнять обязанности профессоров кафедры. У нас лишь в послед­ нее время стали формироваться исламологи, знающие восточные и западные языки, понимающие научные проблемы на уровне сегодняшних требований .

Однако вернусь снова в Казань. Я многому научился У Ахмеда Шанкити. Именно у него прочел я большую часть «Макамата» арабского автора аль-Харири, известный труд Джахиза «Выдающиеся тюркские личности» и книгу «Десять мест» из древних поэтов Джахили. Также, по совету этого человека, написал статью о жизни и трудах казанского ученого Шихабутдина Марджани на 32 стра­ ницах и представил ему же. Шанкити знал о моем сильном увлечении тюркской историей.

Вернувшись на родину, он выписал и прислал мне некоторые стихи, посвященные тюркам; к примеру, в памяти осталось стихотворение такого содержания:

В тю ркских равнинах пасется газель .

Грызет деревце саксаула, Если прольется кровь того зверенка, Тотчас превращ ается в мускус .

Это же стихотворение читал мне на конгрессе в Равалпинди муфтий «Филиста» МухаммадАмин аль Хусейни. Во всяком случае, это, наверное, было отрывком известного в арабской литературе стихотворения .

Упомянутый выше Емельянов, преподаваЗнакомство тель школы по подготовке учителей для с К атановы м инородческих школ, познакомил меня с и Аш м арины м востоковедами Николаем Ашмариным и профессором Н. Ф. Катановым. Благодаря этому я смог познакомиться и с другими казанскими ученымивостоковедами. Сам Николай Ашмарин был из чуваш­ ских тюрков, Николай Катанов же происходил из алтай­ ских тюрков-сагаев. Оба закончили институт востоко­ ведения и вошли в круг русских востоковедов. Общение с ними принесло мне большую пользу. В том году я перевел с русского языка статью Ашмарина «Татарская литера­ тура», напечатанную в журнале министерства просвеще­ ния. Позднее эта статья была выпущена отдельной бро­ шюрой оренбургской типографией «Вакыт» («Время»), Словом, в ту зиму в Казани я очень много работал, много читал, получил много уроков. Жил бедно. В марте месяце от отца пришло 70 рублей, от Ибрагима — 40 рублей. Моя мама и мать Ибрагима прислали мне белье и другие вещи .

После этого я вздохнул свободнее, появилась возможность покупать книги, нанять учителя, который готовил бы меня к экзаменам для поступления в школу учителей русского языка инородческих школ. Ашмарин нашел мне учителя по фамилии Г лухарев.Я продолжал получать уроки по русской литературе, математике и педагогике .

На летних В мае (1909) я приехал на пароходе в Уфу .

Там встретился с молодым мударрисом каникулах Зияитдином Камали, который в ту пору в ауле открыл медресе, и некоторыми другими интеллигентами, занимавшимися национальными пробле­ мами. Там же познакомился с русским учителем Филоненко, серьезно занимавшимся историей башкир. По исте­ чении нескольких лет он выпустил отдельной книгой содержание наших бесед .

Когда я вернулся домой, отец и дядя окончательно забыли о своей ко мне обиде. В нашем доме царил авторитет отца, мы все его боялись, однако же и уважали; он любил, чтобы на его вопросы давались прямые ответы .

Отец не поверил, что я в Казани изучаю арабский, думал,, что я занимаюсь исключительно русским языком. При первой же встрече со мной потребовал: «Объясни, чему хорошему и чему плохому научился у русских?» Я ему ответил: «Хорошее — чтобы не мочиться под ноги, пло­ хое — надевать хомут на чужую шею». Ответ ему очень понравился. Потом он рассказывал другим о том, что единственное путное, чему я научился у русских, не оправляться где попало, а плохое — вешать петлю на шею другим. По мнению отца, наша жизнь и культура доста­ точно развиты, поэтому у русских и европейцев, кроме техники, нам нечему учиться. Домашние по запаху моей одежды тотчас почувствовали, что я пристрастился к табаку. Неприятно подействовала на них и моя русская одежда. Запах табака от одежды и у отца, и у матери вызвал крайнее отвращение. Они велели вынести одежду из дому и повесить под крышей, предупредив: «Не наде­ вай до осени, пока не уедешь». Я облачился в свои старые одежды. Вечером того же дня сел на своего любимого коня и объездил всю округу. По пути домой увидел на берегу речки, протекавшей за нашим домом, мишарскую девуш­ ку Лейлабадар, которую когда-то любил. Она полоскала белье. Я знал, что она уже была чьей-то суженой. Едва завидев меня, девушка убежала. Чувства мои к ней ничуть не угасли.

Я отправил к ней младшего брата с запиской такого содержания:

Н а берегу белье полощ ет — не утомляется ль рука?

Ж ивя в соседях, встречаясь, не дрогнет ли слегка душ а?

Она тотчас же прислала ответ на клочке бумаги:

Н атянул на зад узкие брюки, В медресе, в свящ енном доме, курит, говорят, табак,

О т вонючего духа его вчера чихали соседи, говоря:

Пусть губы обожжет, проклятый, лиш ь бы деревню не спалил .

Вряд ли девушка-мишарка, не имеющая склонности к импровизации, не знающая ничего, кроме песен-такмак, могла вдруг сочинить такой ответ. Позднее узнал, что стихи сочинила моя родственница Махия. В ту пору куре­ ние у нашего народа считалось самой отвратительной привычкой. И девушка сразу же воспользовалась момен­ том, выразила свою неприязнь. Я постоянно хотел бросить курить, но только пятнадцать лет спустя, оказавшись в Германии, наконец-то осуществил свое желание. И все же во время летних каникул того года, из-за столь сильной неприязни со стороны Лейлабадар, от редких встреч с которой замирало мое влюбленное сердце, я даже тайком не выкурил ни одной папиросы .

Пожив в отчем доме несколько дней, я Н еобходимость оседлал своего буланого, по которому носить очки сильно истосковался, и отправился на Карагас-яйляу к Ибрагиму Каскынбаю. После годичной разлуки я осознавал, какой глубокой любовью я связан с Ибрагимом. По пути вспоминал стихи Навои примерно такого содержания: «Меня пленил джигит с лицом анге­ ла, кому не было равного среди других» и повторял вслух .

Когда я приехал в Карагас, Ибрагим зарезал овцу и пригласил своих приятелей. Почти все они были моими ровесниками, но имели уже семьи, однако по вечерам, не возвращаясь к женам, слушали мои рассказы о том, что я видел и пережил за год. Мы ездили верхом по горам, охо­ тились, осматривали в рощах бортевые ульи, на разных яйляу пили кумыс, весело проводили свои дни. Но одна неприятность омрачила наше настроение. Я сильно про­ дрог, когда ночью при свете лучин ловили на острогу рыбу в Нугуше. Испугался, как бы не схватить воспале­ ние легких, поехал домой, зарывшись на арбе в подушки .

Пришлось целый месяц пролежать в постели. Несмотря на то, что отец мой был мусульманским ученым, он согла­ сился пригласить знакомого моей матери, знахаря по име­ ни Гайнетдин. Во время болезни, лежа в постели, я читал романы, изданные в виде приложения к газете «Бирже­ вые ведомости». Царское правительство не разрешало продажу двухтомной истории упомянутого ранее Мурата Рамзи, в которой он беспощадно описал злодеяния России в отношении мусульманских народов. Деньги для издания этого труда выделил шейх моего отца ишан троицкого медресе Зайнулла. Часть оставшихся после конфискации экземпляров книги была отослана отцу и дяде Хабибназару. Отец роздал и распродал их родным и знакомым людям. Несмотря на то, что автор был вынужден отдель­ ные критические мысли выражать завуалированно, произ­ ведение это было смелым и вдохновило меня обратиться впоследствии к истории тюркских народов. Я несколько раз подряд перечитывал те места, которые вызывали гнев царских цензоров. Напряжение от чтения в больном состоянии сделало меня близоруким. Я понял это, уже оправившись от болезни, участвуя в старинной игре в стрельбу из лука. Мы состязались в меткости, пытаясь пропустить выпущенную стрелу над полумесяцем, венчаю­ щим минарет близко расположенной к нам мечети. Раньше я был искусным в этом деле, теперь же не увидел даже полумесяца над мечетью, хотя он никуда не девался, оставался на своем месте. Позднее, охотясь на птицу, я окончательно убедился в своей близорукости. В результате через три — четыре месяца поневоле был вынужден надеть очки .

Ежегодно, возвращаясь в аул, я приглашал Н аш и с собой казанского или уфимского товариразногласия ща Иногда они сами приезжали к нам с отцом отдохнуть. На этот раз, по пути из Казани домой, я остановился на несколько дней в Уфе у старого друга моего отцаХайруллы ахуна Усманова, известного тогда знатока ислама. Его сыновья Еабдельбарый и Ибра­ гим учились в русской школе. Ибрагим записался в Лазаревский институт востоковедения в Москве. Немного времени прошло с тех пор, как я вернулся из Уфы, как в аул к нам нагрянул Ибрагим. Целью его приезда было желание отдохнуть и продолжить наши беседы об изуче­ нии восточных языков. В том году его отец опубликовал на арабском языке труд, посвященный теологическим и общественным вопросам ислама. Ибрагим привез отцу один экземпляр этого произведения. У нас с отцом состоял­ ся разговор, касающийся некоторых основополагающих положений и мыслей этой книги (подробности нашей бесе­ ды стерлись из памяти), который обнаружил отдельные разногласия между мной и отцом. И отец, и мать видели причины этих разногласий в превратном влиянии на меня русской школы. Хазрет Бикбулат из аула Сайран, находившегося всего в восьми километрах от нас, считал­ ся большим знатоком в области исламской мистики. Отец был с ним в хороших отношениях. Долгие годы хазрет страдал болями в пояснице. Веря слухам, что прикосно­ вение спиной к дереву могилы бухарского шейха Бахаатдина Накшбанда исцеляет болезнь, он совершил поездку в Бухару, около недели пробыл на кладбище знаменитого шейха и вернулся обратно. Мои родители восприняли его возвращение, как прибытие из самой Мекки, и специально съездили к нему домой. Я же только посмеялся над слова­ ми хазрета Бикбулата: «От боли в пояснице не осталось и следа», ибо не верил мистике и паломничествам на клад­ бищах. За это родители очень обиделись на меня. «Прежде всего, безнравственно смеяться над словами почтенного шейха, я не одобряю, что ты стал на путь отрицания всего»,— сказал отец и целый день со мной не разговари­ вал. Родители сильно переживали, поняв, что между ними и их сыном возник существенный духовный разлад .

Оправившись от болезни, я отправился на вершину Алагуяна, хотя и чувствовал себя еще не вполне здоро­ вым. Но и Ибрагиму некоторые мои слова и выходки тоже пришлись не по душе. «Заметили, как ты наматы­ ваешь портянки слева и одеваешь сперва левый сапог»,— сказал он. Не одобрил он и то, что я читаю книгу нигили­ стически настроенного писателя Шишкова, выступающего против царя и религии. Он сказал, что не ожидал от меня ничего такого, что могло бы бросить тень на нашу беско­ рыстную дружбу, и если жизнь и скитания на чужбине и дальше будут плохо влиять на меня, то с годами мои дурные наклонности будут усугубляться и между нами возникнет пропасть .

Осенью отец проводил меня на железноВторое дорожную станцию. Дядя же посоветовал путеш ествие в Астрахань * еще раз съездить в Астрахань и послал через меня Габдрахману Гумерову коекакие подарки и бочонок меда. В этом году Ибрагим Кас­ кынбай и отец продали по одной своей лошади и отдали мне те деньги. Отдельно от них дала деньги и мама, и в этом смысле поездка в Астрахань была весьма удачной. Я осмотрел развалины старого Сарая. У муллы не оказалось времени пойти со мной. Для выходящей там газеты «Идель» я написал несколько статей. Несмотря на то, что это были обычные газетные статьи, все же они являлись моими первыми научными сочинениями. В первую оче­ редь опубликовали статью критического плана о про­ изведении вышеупомянутого Мурата Рамзи. Сей автор безосновательно нападал на Марджани. Я же оценивал Марджани как большого мыслителя. Во всяком случае, как ученый, он был значительно крупнее Мурата Рамзи .

Выступив в защиту Марджани, я закончил свою статью арабским стихотворением такого содержания: «Если кто понравится, на его недостатки закроют глаза, если кто-то раздражает, в его белье станут искать грязь». Моя статья была тепло и благожелательно принята учениками Мард­ жани .

Г абдрахман-мулла вместе с астраханскими имамами Г абдрахманом Илековым и Махмудом Садиком начал выпускать журнал под названием «Магариф» («Просве­ щение»). Они хотели сделать меня сотрудником редакции этого журнала. Однажды муллы Садик и Габдрахман повезли меня за город под предлогом показа одного исторического места неподалеку от Астрахани под назва­ нием Сунгур Тубэ. В доме одного очень богатого ногай­ ского хаджия было приготовлено угощение из националь­ ных блюд. Перед этим предупредили, что у этого хаджия есть очень красивая дочь, и мне следует быть вниматель­ ным, чтобы ее увидеть. Через некоторое время прямо передо мной, за распахнутым окном остановилась крытая двуколка, и сошла с нее очень красивая девушка в национальном ногайском одеянии. Эго было удивительное видение. Девушка та пленила мою душу. Как оказалось, она была из семьи, которую хорошо знал астраханский редактор Асри Нажиб .

Еще в первый мой приезд в Астрахань мне настой­ чиво предлагали взять на себя руководство я^рналом «Магариф» и остаться в этом городе. В этот раз предло­ жение Г абдрахмана-муллы звучало в более настойчивой и категорической форме. После моего отказа в наших отно­ шениях наметился холодок. Я переехал из дома Г абдрах­ мана-муллы в отель. Когда я уезжал из Астрахани, мулла не помог мне даже в приобретении билета, не пришел проводить на пристань, не заплатил за мои статьи, опубликованные в газете «Ид ель». Зная мою бедность и нужду, они рассчитывали склонить меня на должность редактора журнала, но я не желал затеряться здесь в масштабах города Астрахани. Все это я объяснил в длин­ ном письме Габдрахману-мулле, уже уехав из Астрахани .

Обосновал свой отказ от выгодного предложения тем, что издателей журнала интересуют лишь проблемы религии, да и в этом вопросе они придерживаются не самых прогрес­ сивных взглядов. Дал понять, что не терплю разговоров со мной в приказном тоне. В жарких спорах даже со своим горячо любимым отцом и дядей я остаюсь при своем мнении и не понимаю, почему мулла, зная это, все-таки пытался общаться со мной в хозяйском тоне .

Образ красивой девушки, которую мне показали в доме ногайского хаджия в ауле неподалеку от Астрахани муллы Габдрахман и Садик, не выходил из моей памяти .

Этой дивной красавице в наряде ногайки, наверняка читавшей и писавшей на тюркском языке, я намеревался написать письмо, а на будущий год вновь отправиться в Астрахань. Желание это долго не давало мне покоя. Но вспомнил прославленного арабского полководца Мухаллиба ибн Аби Су фра, который на вопрос: «Как ты добил­ ся своих знаменитых побед (как, например, победы при Хорассане)», ответил: «Тем, что никогда не говорил лишнего, был хозяином своих желаний». Его ответ мне очень нравился и я решил не писать ногайской красавице .

Я хотел учиться и двигаться вперед, а не жениться .

От той второй поездки в Астрахань были и другие результаты. Я видел в руках имама из аула Ямил руко­ пись под названием «Аль-Имама уа-аль-сайасат», посвя­ щенную начальной истории ислама и приписываемую Ибн Кутейбе17, который умер в 889 году по христиан­ скому летоисчислению, и решил написать о ней статью в газету «Идель». Произведение это мне не нравилось, ибо в нем расхваливались халифы «Амави», которые у нас были не в чести, зато подвергались критике сподвиж­ ники Пророка Мухаммада (Сахабы), окруженные у нас ореолом святости. Великий мыслитель того времени Риза­ итдин Фахретдин счел ошибкой наличие рукописи столь древнего произведения в Астрахани, считал вообще невоз­ можным существование его в нашем государстве, предпо­ ложил, что я приписал Кутейбе какое-то другое произве­ дение, попросил на время прислать ему эту астраханскую рукопись, внимательно ее прочитал и признал мою право­ ту в том, что произведение принадлежит действительно Кутейбе и что я в газете «Идель» в сущности правильно отразил мысли древнего ученого. После этого случая он без сомнений принимал все мои суждения. Обо всем этом Ризаитдин Фахретдин рассказал мне во время своего пребывания в Стамбуле в 1926 году, когда был гостем в моем доме .

Теми двумя статьями я воистину начал свои исследова­ ния, с одной стороны, разных этапов истории тюрков, с другой — истории ислама .

Еабдрахман-мулла в 1926 году прибыл Основы друж бы в Стамбул вместе с Ризаитдином Фахретс Габдрахманомдином. Он тоже был гостем в моем доме .

м уллои Почти неделю мы лечились вместе на горя­ чих источниках на окраинах Бурсы .

«Дважды приезжали в Астрахань и оба раза я не смог проявить к вам должного внимания»,— сокрушался абдрахман-мулла. На мой вопрос, в чем проявилось его невнимание ко мне, ответил: были упущения, не смог с вами как следует познакомиться; не смог быть вам спутником в поездке в Старый Сарай и другие исторические места .

«Не хватило ума пригласить к себе в гости учителя моего Хабибназара и твоего отца, чтобы они погостили у меня пару месяцев. Владел многими богатствами, да все осталось на корм псам да стервятникам, хотя бы не проел это богатство вместе с друзьями да приятелями»,— терзался он. Вспомнил широко известное стихотворение аль-Маарри такого содержания: «Из-за страха перед смертью живем подавленно, из-за своей жадности стано­ вимся грабителями и уходим из жизни, не имея друзей», и заговорил почти плача: «Ты тоже уехал из той страны и потому словно умер для нас; некоторые известные мои друзья подобны мертвецам, хотя и живут на белом свете, потому что ведут разговоры о коллективном существова­ нии, в действительности же советский человек, относя­ щийся к такому коллективу, отделен от ближнего Китай­ ской стеной» .

Габдрахман Гумеров пребывал в подавленном состоя­ нии. По моим сведениям, вскоре после возвращения на родину он умер .

До этого я уже слышал от шакирда Г абдрахманамуллы Сахипгарея, учившегося в Казанском универси­ тете, что тот сокрушался по поводу своего невнимания ко мне, что в первую мою поездку в Астрахань не сопро­ вождал меня в поездке в Старый Сарай, в другие истори­ ческие места, в том числе в Баскунчак и Бузен, упомина­ емые как в башкирских, так и ногайских легендах и пре­ даниях, не помог мне приобрести билет на пароход и не пошел проводить на пристань, что я вынужден был ради денег работать на русского хозяина в Балакове, специаль­ но сойдя для этого с парохода. Он рассказал об этом с горечью после того, как я стал известной личностью, но я не придал этому в свое время особого значения, ибо не понимал всей преданности муллы лично мне и моей семье .

В другой раз он сказал мне: «Правоту твоего отказа стать в Астрахани редактором журнала я понял после твоего выступления в 1917 году на Мусульманском конгрессе с докладом «Этнография российских мусуль­ ман» в Москве, впоследствии ты совершил большие дела, мы с Риза-хазретом очень довольны этими твоими сверше­ ниями. Когда ты приехал в Астрахань, я чувствовал себя в роли твоего второго отца, потому что считал себя членом семьи своего хозяина (то есть Хабибназара), отсюда и мой «приказной тон», моя вера в то, что ты меня ни в чем не ослушаешься и непременно попадешь в силки ногайской красавицы» .

Только тогда я осознал всю глубину происходящего .

Почему же в 1908— 1909 годах я дважды приезжал в Астрахань к Габдрахману-мулле? Он даже дальним родственником мне не приходится. Когда приезжал к нам в аул, я не запомнил его ввиду своего малого возраста. Астра­ хань находится почти в двух тысячах километрах от нас, почему же я испытал внутреннюю потребность совето­ ваться о своей будущей жизни и учебе именно с этим муллой? Конечно, я знал, что он был любимым шакирдом моего дяди, когда тот учительствовал в медресе Марджани, что они постоянно переписывались. После того, как он вместе с моим отцом проехал у нас по зем­ лям, упоминаемым в любимых им кара-ногайских дастанах под названием «Исток Идели Иремель», «Исток Яика, дремучий лес», побывал в других местах, когда он объяс­ нил отцу и Вали-мулле, что Баскунчак и Бузен, упоми­ наемые в башкирских преданиях (их великолепно знал Вали-мулла), которые находятся неподалеку от Астра­ хани,— отношения их стали еще более близкими. Когда Габдрахман-мулла узнал, что прародина их предков, упоминаемая в кара-ногайских дастанах, находится в пре­ делах нашей земли, а упоминаемые во многих башкир­ ских преданиях Баскунчак и Бузен расположены близ Астрахани, он воспринял нас как детей своих далеких пращуров, оставшихся где-то очень далеко, и потому долгое время переписывался с моим отцом. Мулла собрал множество стихов и дастанов про то, как ногайцы в XVI веке жили на берегах Яика, на юге и востоке Урала до самого Арала; часть из собранного он выпустил в 1909 году отдельной брошюрой. Только смерть помешала ему напечатать другие стихи и дастаны .

Среди кара-ногайцев бытуют дастаны о башкирском хане Кучук Султане (Кесе Султан) и сыне его Мурате Султане; часть из них в 1883 году ногайский ученый Мухаммад Усманов опубликовал в Петербурге. Когда в 1708 году Мурат Султан направлялся в Крым и Турцию, его до самой Волги провожал мурза Аллагуат — бей ногайского племени Едисан. С его именем связывают происхождение названия расположенного неподалеку от нас аула Аллагуат. Во время пребывания у нас Габдрахман-мулла побывал у аллагуатских и мокасовских башкир, встречался и говорил с теми из них, которые поныне не забыли свое ногайское происхождение .

По мнению Г абдуллы-муллы и его единомышленников, собирателей дастанов, с которыми мне приходилось встречаться в Астрахани, страна ногайцев простиралась от Дагестана (Яхсай) и Кубани до Западной Сибири и Арала. О событиях, происходивших на этих безмерных пространствах, они вспоминали и говорили так, словно все это происходило вчера. Г еография исторических воспоми­ наний моего отца, его брата Вали-муллы тоже охватывала земли на востоке до Тобола, на севере — до Чебаркуля и реки Миасс, на западе до реки Камалек, на юге — до Бузена и Баскунчака возле Астрахани, а также до Кубани .

Причина того, что я так подробно рассказываю в этой книге воспоминаний о двух своих поездках в Астрахань ио своих отношениях с Г абдрахман-муллой, заключается в следующем: род наш жил на больших просторах, совместно с другими смелыми и подвижными кочевыми родами передвигаясь От Тобола на востоке и до Астрахани и Кубани на западе. Мне важно объяснить, что живые предания этой старины играли важную роль в сложных перипетиях жизни всего нашего поколения. Мою судьбу, как и судьбу тех, кто жил на Урале и в Средней Азии, можно понять только исходя из изучения исторического прошлого наших народов .

Во время своих путешествий в Астрахань П омощ ник я общался с шакирдами великого ученого капитана Марджани, слушал их воспоминания о парохода нем. В долгом плавании на пароходе, направляющемся по Волге в Казань, читал произведения Марджани «Великий путь» («Аль Тарикат аль-Мутхла»), в котором он сконцентрировал свои суждения об исламе .

В те же весенние месяцы я познакомился с русским пере­ водом книги доктора Дрейпера «Борьба между религией и наукой», а также с «Историей русской интеллигенции»

профессора Овсянико-Куликовского18 .

Рано начались холода. Из-за снегопада и ледостава наш пароход не мог двигаться по ночам. Хорошо, что я захватил с собой эти произведения. Либеральные мысли доктора Дрейпера мне были знакомы по изданиям Ахмеда Мидхата. Теперь я постигал их на русском языке. Тюрк­ ский перевод был более обстоятельным; в русском ощуща­ лась неприязнь к католикам. Эта книга, как и произведе­ ние Овсянико-Куликовского — в числе тех, что произ­ вели на меня сильнейшее впечатление. В дороге весьма пригодились сладкие мелкие яблоки по названию «анис», которые я купил в Царицыне (нынешний Сталинград) .

Но пассажирские места третьего класса в этом пароходе не имели кают. Я начал дрожать от холода и тут заметил, что, проходя мимо меня, помощник капитана косится на читаемые мной книги. Однажды он пригласил меня на­ верх, в свою каюту. Со словами: «Я не встречал среди мусульман людей, читающих такие книги, проходите, грейтесь»,— он завел меня в теплую матросскую каюту .

Этот человек по фамилии Мышкин оказался весьма благожелательным и интеллигентным. Выяснилось, что у него тоже были эти книги, и он их читал. Хорошо знал Акчуриных из симбирских татар. Он расспросил меня, о чем говорится в моих арабских книгах. Дал мне свой адрес. Впоследствии он прислал мне книги П. Милюкова19 «Очерки по истории русской культуры», Дрейпера «Исто­ рия просветительского движения в Европе» в русском переводе, два — три произведения Чернышевского. Этот человек стал причиной моего знакомства с еще одним хорошим человеком — симбирским татарином Ибрагимом Акчуриным. Умерший уже в советскую эпоху Ибрагимбей знал кроме русского немецкий, чагатайский и уйгур­ ский языки. Спустя год я приехал в Симбирск и гостил у него. До 1923 года, когда я покинул Россию, Ибрагим Акчурин и его семья, с которыми я переписывался на уйгурской письменности, были одними из самых близких мне людей. Никогда не забываю и о помощнике капитана парохода, благодаря которому познакомился с этой интеллигентной семьей, оставившей глубокий след в моей душе .

Ломая льды, наш пароход с огромным трудом добрал­ ся до Казани. После того, как простился там с помощни­ ком капитана, я, к сожалению, больше никогда его не встречал .

В том учебном году (зима 1909— 1910 г.) М ое учительменя назначили учителем истории тюрков ство в К азани и арабской литературы в медресе «Касии р у сск о е оощ ество,, мия». Жил я тогда в той части Казани, где поселялись русские, в доме богатого селянина, человека по фамилии Шалыгин, там и столо­ вался. Семья у него была большая. Друживший со мной его сын Николай учился медицине. Всю зиму я жил с ним в одной комнате. Подшучивая надо мной, они стара­ лись подсунуть мне свинину, но из этого ничего не вышло .

Мне тоже казалось, что обманываю их, угощая прислан­ ной из аула кониной, выдавая ее за гусятину. Но потом выяснилось, что они прекрасно знали, что именно ели .

Мама присылала мне зимой по почте большое количество замороженных пельменей. Я жил в той семье два года, был со всеми в дружбе. Родители привозили детей на зиму в Казань на учебу .

Я начал писать в качестве учебника свой труд под названием «История тюрков». Методу исторического исследования и описания учился по книге профессора Кареева20, посвященной этой проблеме, давал по ней уроки. Позднее выяснил, что сочинение это было ничем иным, как сокращенным вариантом книг немецкого профессора Е. Бернхайма и французского историка Сенебо, посвященных исторической методологии. Книга Кареева, написанная, опираясь на этих двух европейских историков, глубоко объяснила мне методологию истори­ ческого исследования и за сорок лет вперед познакомила меня с этими учеными Европы. В результате в своем научном развитии я выиграл много времени и позднее, в 1950 году, когда писал свой труд «Методология истории», вспоминал о Карееве с чувством благодарности .

В это же время прочитал печатный труд видного востоковеда профессора Бартольда, жившего 'в Петербурге, посвященный истории Средней Азии. Вместе с изучением трудов русских историков Карамзина и Соловьева, дающих сведения и о нашей национальной истории, читал на русском языке произведения английского историка Еенри Еоворта и француза Леона Казна, посвященные истории тюрков и монголов. Произведение Леона Казна было кратко освещено на русском языке в истории Е. Лависса и Рамбо и было полностью переведено на русский язык выходцем из башкир адвокатом алиаскаром Сыртлановым. Я получил его в Уфе в семье генерала Шейхали. Отрывок из исследования оворта, посвящен­ ный Чингисхану, был опубликован на русском языке в Ташкенте в яфнале «Средняя Азия». Ознакомившись с этими сочинениями, в том году я окончательно встал на верный путь изучения истории тюрков. С помощью профессора Катанова развернул работу по выписыванию исторической литературы в первоисточниках с Запада — из Лондона и Лейдена, с Востока — из Ташкента и Баку .

С помощью того же Катанова я выписал из Лондона копии истории Мирхонда и Хондемира на персидском языке* выпущенной книгоиздателем Лузаком, а также воспомина­ ний Бабура Мирзы21. Чтение сокращенных вариантов на русском языке произведений Д ’Оссона и Говорта, посвя­ щенных истории монголов, пробудило во мне желание познакомиться с ними в оригинале. Для этого надо было1 продолжать изучение французского языка, который я знал пока слабо, и начать изучение английского .

Вместе с учительством в медресе я продолжал свои, занятия как для сдачи экзаменов по гимназической прогграмме, так и для получения степени «Учителя инород­ ческой школы». Если не смогу сдать экзамены по програм­ ме гимназии, то хотя бы стану учителем русского языка инородческих школ, думал я. Дававшие мне подготови­ тельные уроки по латыни и немецкому языку учителя (Рклитский и Арбаков) способствовали моему сближению с русской интеллигенцией. Я частенько посещал вместе с ними русский городской театр. Эго само по себе стало для меня своеобразной школой. Однажды слушал оперу «Король Лир» с участием приехавшего на гастроли Шаляпина. Позднее, встретившись с этим великим артис­ том в австрийском городе Кицбюэль в 1934 году, я рас­ сказал ему о своих первых впечатлениях от его пения в опере .

Семья Шалыгиных тоже способствовала знакомству с интеллигентными русскими семьями. Вместе с дочерьми Шалыгиных посещал молодежные вечеринки, танцевал с ними, с их дочерью Татьяной катался на коньках на льду озера Кабан. Все члены семьи Шалыгиных относи­ лись ко мне доброжелательно. Но разность вероиспове­ дания так или иначе ограничивала наши дружеские отношения. Я не пил вино, и они никогда мне его не предлагали. В их библиотеке полностью была представ­ лена русская классическая литература, я свободно поль­ зовался книгами из этой библиотеки .

До меня в медресе «Касимия» ни история тюрков, ни история арабской литературы не преподавались как отдельные предметы. Все согласились с моим нововведе­ нием. Шакирдов у меня было достаточно, они получали удовлетворение не только от моих уроков, но и от возмож­ ности помогать мне. Один из шакирдов привез из родной деревни редкостную книгу и подарил ее мне. Эго был очень красиво изданный фолиант на языке фарси, содер­ жащий сборник стихов Туркмен-бея Давлетшаха, жив­ шего в Самарканде при сыновьях Тимура. Обнаружение в Астрахани произведения Ибн Кутайбе на арабском, а здесь книги Давлетшаха на фарси пробудило во мне жела­ ние начать поиски древних книг и рукописей во всем среднеазиатском регионе, позднее я с большим энтузиаз­ мом принялся за эту работу. Немецкий востоковед Гот­ вальд, живший в Казани при татарском ученом Шихабутдине Марджани, свидетельствовал, что в этом регионе сохранилось немало подобных важных сочинений. Я велел своим шакирдам ставить меня в известность, если подоб­ ные книги обнаружатся в их деревнях, и за четыре года, которые учительствовал в медресе «Касимия», получил сообщения о многих произведениях подобного рода. С некоторыми ознакомился, попросив привезти их в Казань, за другими съездил сам .

В 1840 году востоковед Ч. Фраэн издал собранные им источники по истории исламской культуры, что также послужило мне примером .

В том году мой учитель немецкого Рклитский сказал, что весьма полезно сравнивать произведения на арабском, фарси или тюркском языках с их немецкими переводами и таким образом постигать тонкости языка. При изучении русского языка я также пользовался этим методом. О пользе такого сравнительного обучения говорил мне и профессор Катанов и посоветовал глубоко изучить «Лите­ ратурные образцы тюркских племен» тюрколога Радлова и «Кутадгу Билиг». Эго, в свою очередь, породило во мне желание заняться дастанами тюркских народностей. В ту же пору я прочел книгу профессора Позднее ва--’ «Образ­ цы народной литературы монгольских племен». Впослед­ ствии это помогло мне при изучении не только истории тюркских народов, но и монгольской истории. В резуль­ тате таких стараний было написано одно из первых моих сочинений под названием «Народные песенные четверости­ шия у тюркских племен». Спустя год я опубликовал свое исследование в журнале «Шура». Профессор Катанов был очень доволен этой моей статьей .

На зиму 1910 — 1911 годов я вновь осталИ зучение ся у Шалыгиных. Я читал произведения причин профессора Крымского23, рисующего буду­ исторической отсталости щее мусульман России в весьма мрачных исламских наций и тюрков тонах. Ученики русской гимназии, прожи­ вающие у Шалыгиных, одобряли мой инте­ рес к подобным книгам. Сильное впечатле­ ние произвело на меня и переведенное на тюркский язык произведение голландского профессора Доузи «История ислама».

Начав изучать в «Касимии» историю, я поставил перед собой задачу найти ясный ответ на два вопроса:

1) в чем истинная причина отсталости мусульман, в особенности тюрков?

2 )правильна ли мысль, будто главная причина этого отставания — исламская религия?

Философские мысли, касающиеся исламской истории, я постигал через труд Марджани «Мукаддимату Вафиятел-асляф», написанный как бы следуя идеям Ибн Хальду­ на. Я был согласен с критическим отношением Марджа­ ни к историческим событиям XIX века, его мыслям о вредности теократизма, о значении национального принципа в истории. Вместе с тем понимал, что некоторые идеи этого произведения устарели настолько, что применять их в жизни и современной науке уже невозможно. Наиболее ценимыми мной книгами являлись «История просвети­ тельского движения в Европе» Дрейпера и «Очерки по истории русской культуры» Милюкова. После прочтения этих книг я написал Мышкину письмо, исполненное благодарности. Я даже перевел с русского на тюрки главу (IX) из книги Дрейпера «Упадок религиозной веры на Востоке». Мне показались оригинальными его мысли о причине отсталости мусульман. Но после того, как учитель математики Арбаков познакомил меня с трудами социал-демократа Плеханова «О материалисти­ ческом понимании истории», а также «О роли личности в истории», я пришел к убеждению, что самый верный путь к пониманию истории — исходить из экономического развития общества. Сочинения этого автора «История русской общественной мысли», «За двадцать лет» и «Критика наших критиков», подписанные псевдонимом

-«Бельтов», пояснения к его тезису «не сознание опреде­ ляет бытие, а бытие определяет сознание» обратили мои взоры к социалистическому учению. Мне очень понрави­ лась в этих произведениях критика Плехановым идей таких русских ученых, как П. Струве или Киреев, однако возра­ жения Плеханова против глубокой и основательной крити­ ки проф. Масариком материализма и марксизма (позднее он стал президентом чехов) меня не удовлетворили .

Произведение одного из выдающихся русских мысли­ телей Овсянико-Куликовского «История русской интел­ лигенции» я изучал с самой весны. За основу анализа проблемы он брал развитие литературы. Критику этим автором воззрений Плеханова (Бельтова) я нашел хорошо аргументированной. На мое общее духовное развитие, в особенности на понимание различия мировосприятий на Востоке и Западе, влияние этого Овсянико-Куликовского было значительным. Мнение, что материализм как идеоло­ гия является порождением Запада и более подходит к изучению истории западных стран, но не может быть в той же форме применена при изучении исторической действительности Востока, укрепилась в моем сознании лод влиянием именно этого ученого. Последний, как и Пле­ ханов, не занимался специально Востоком, не знает его так же глубоко и всесторонне, как Дрейпер. В этом плане наряду с трудами русских ученых мне чрезвычайно помогли переведенные на русский язык сочинения евро­ пейских востоковедов .

В ту пору в Казани было немало и русских миссионе­ ров, но они являлись только мелкими пропагандистами и фанатиками. Меня не удовлетворяли до конца также произведения по истории ислама немецкого профессора Августа Мюллера24, переведенные на русский язык, и голландского профессора Доузи в переводе на тюрки, а также учебники для университета украинского профес­ сора Крымского (позднее мне суждено будет с ним подру­ житься) по истории и литературе арабов, Ирана и Турции .

Меня в то время привлекали научные методы и приемы двух либеральных ученых-востоковедов — барона Вик­ тора фон Розена25 и профессора В. Бартольда, потому что они занимались изучением истории, хорошо зная общественные и экономические теории того времени, принимали во внимание также мысли и взгляды Плеха­ нова и Овсянико-Куликовского. Ввиду того, что труды обоих ученых, посвященные проблемам Востока (среди них есть произведения, знакомящие западных читателей с восточными вопросами, а также критические статьи), имеют важное значение, они были собраны и опублико­ ваны в журнале «Записки Восточного отделения Русского археологического общества». Я купил все девятнадцать номеров этого журнала, которые успели к тому времени выйти. Содержание статей Бартольда, Леона Казна, Грим-Грижимайло, Аристова26, посвященных истории тюркских народов, показались мне чрезвычайно важны­ ми. По их мнению, отсталость исламского мира объясня­ лась не законами религии, а открытием в XVI веке морских путей, по причине чего прежние караванные пути потеряли свое значение и европейские страны взяли верх в мировой экономике .

Начав изучать, а затем и описывать историю в своей книге «История тюрков», я взял за основу экономические воззрения Плеханова и Бартольда. И позднее, как и в 1910 году, при написании своей книги по истории Тур­ кестана, изданной в 1940 году в Египте, и во «Введении во всеобщую историю турков», и в «Методологии исто­ рии», изданных в 1946 и 1950 годах в Стамбуле, я остался верен взглядам об определяющей роли экономи­ ческого развития в историческом прогрессе. И необходи­ мости менять свои взгляды по методологии исторического исследования, усвоенные мною еще в России, не испы­ тывал .

4 Заказ 603 Вот ужедва года в своей духовной жизни Развитие моих я нахожусь вдали от контроля отцовских религиозны х гдаз По тем не менее я длительное время воззрении продолжал в своей повседневной жизни следовать тем привычкам и традициям, к которым меня приучили родители, в том числе регулярно творил намаз .

В этой связи часто приходили на ум слова Корана «Не невежественны мы и благодарность присуща нам, но все же правила отцов калится нам клеткой» (V. 104;

XLIII, 21). И в Евангелии евреи, считающие себя потомка­ ми Ибрахима (Авраама), представлены глупцами, последо­ вавшими не праведным путем матери, а ложным путем отца. И Абу-ль Ала аль-Маарри говорил: «Из-за слепого следования религиозным обычаям и привычкам своих предков люди разделены друг от друга завесой религии» .

Беседуя с Колей Шалыгиным, с которым жили в одной комнате, мы часто говорили, что если бы не груз религиоз­ ных традиций, унаследованных нами от предков, между нами не было бы и тени некоторой духовной отчужден­ ности, Коля совершенно остыл к христианству. Он давал мне читать подпольно изданную книгу русского писателя Шишкова, в которой утверждалось, что Иисус Христос не был исторической личностью, что его придумали служи­ тели культа. Я также прочиталКоле Шалыгину стихи Абу-ль Ала аль-Маарри такого содержания: «Я удивляюсь тому, что падишахи Брахмы и их последователи омывают лицо коровьей мочой; также поражаюсь тому, что христиа­ не, не пытаясь защищать того, кого распяли живым, затем признали этого великомученика Сыном Бога; иные наро­ ды являются из дальних стран (в Мекку), чтобы швырять камни в дьявола; странно: неужели все эти люди слепы?»;

или: «Пришел Гайса и уничтожил религию Мусы (Мои­ сея), Мухаммад привнес обычай творить на дню пяти­ кратный намаз и утверждают, что после него не будет иного Пророка. Люди между днем и вечером способны потерять путь своего следования» .

Когда я перевел смысл этих слов, они очень понрави­ лись Коле Шалыгину .

Я полагал, что здравомыслящие люди, договорившись между собой, могут исповедовать одну веру. Даже думал, что предки тюрков смогли бы сохранить шаманизм как нашу национальную религию. Возможно, у него, как у природной религии, в сравнении с «книжной» есть свои положительные стороны, но из-за отсутствия развитой литературы, подобной литературе семитских народов, эти наши первородные обычаи и традиции не смогли перерасти в стройную и законченную религию, подума­ лось мне потом .

Вместе с произведениями Радлова, Михайлова, Вербиц­ кого, писавших о шаманизме, я читал труды Чокана Валиханова на эту тему. Полное собрание сочинений Чокана Валиханова постоянно было при мне. Он тоже идеализировал шаманизм, и мне эта первобытная религия правилась тем, что вводит человека в состояние глубокого покоя, любви к природе. Шаманские доги (молитвы) алтайских тюрков и казахов я знал даже больше, чем молитвы ислама на арабском языке. Однако эти перво­ бытные обычаи и традиции не оказали влияния на миллион­ ные пласты тюркских народов и их интеллигенцию .

Они так и не смогли развиться в стройную религиоз­ ную систему .

С 1908 года я читал Пятикнижие и Евангелие. Эта религия, проповедующая пассивность в отношении к злу и жестокости, ничуть не отражалась на их последовате­ лях, особенно на тех русских, которых я знал. Меня никак не удовлетворяла религия, потерявшая силу из-за отказа карать своих врагов. Когда я прочитал в том же Евангелии (От Иоанна VIII, 1 — 15), что не следует свое­ временно наказывать легковерную жену, позорящую мужа своего, и слова Иисуса: «Вы тогда будете судить за то, что изранили тело мое, я же никого судить не буду», мне эти слова показались примером двуличия, филосо­ фией бессильного общества. А вообще, христианство, по мнению Дрейпера, есть религия, существовавшая для группы иудейских народностей, изнывающих под игом Рима. Являясь своеобразным сводом рассказов, Библия не может быть связующим звеном (теорией) в гармони­ ческом единении внутреннего духа и внешней жизни личности. Это скорее религия, которая не сводит воедино, а противопоставляет внутренний мир человека его внеш­ нему бытию. Принцип «Жизнь за жизнь, око за око, ухо яа ухо, зуб за зуб» отражает борцовский дух воинствен­ ной нации, общества, который вполне соответствует его внутренним принципам .

В одном ряду с этим, будучи когда-то религией воинст­ венного и решительного общества, и ислам по истечении времени стал превращаться в религию, ослабляющую волю человека, ограничивающую самостоятельность суждений личности, приводящую в результате несконча­ емых дискуссий к фанатизму. Сочинения шведа Фадера «Мизан аль-Хак» и хиндустанца Рахматуллы Дихлеви «Изхар аль-Хак», в которых ислам противопоставляется христианству, сами по себе представляют веселое зрели­ ще. Если бы в руки столь почитаемого моим отцом Бахааддина Накшбанда (умер в 1389 году) или гератского теоло­ га Али аль-Кари (умер в1605 году) попало оружие, они совершили бы жестокости почище Папы Пия II .

Произведения, вышедшие в социал-демократических издательствах и полностью отрицающих Бога и религию, давал мне читать мой учитель по философии Давыдов .

Однако меня никогда не удовлетворяли идеи тех, кто отрицал некую мудрую и проницательную силу мирозда­ ния, его высший дух, который руководит многообразными законами природы. Бог и религия — некая Истина, правя­ щая миром человечества. Каждый. кто отвергает это, отрывает себя от общества и обрекает на одиночество .

Особенно в сегодняшних исламских странах, где государ­ ственные мужи, желающие быть полезными своей нации на ниве общественной или политической деятельности, рассуждают: «Религию надо уважать хотя бы формально, ибо надо уверить свою нацию, что ты достоин после смерти быть погребенным со всеми подобающими мусуль­ манину ритуалами». Я подумал, что в такой ситуации надо служить своему народу, или остаться со своим народом и искать пути, дабы быть ему полезным. Я не государственный человек, всего лишь учитель, какой же путь выберу сам? Если быть до конца откровен­ ным, какова моя религия? Только 1 мая 1910 года я стал это понимать. Именно в тот день пришедшие ко мне шакирды (одного звали Усман, другой забылся) обратились ко мне именно с таким вопросом. Ответ мой им был таков: свое поклонение перед Творцом все­ ленной должен выражать через ту или иную религию, в тяжкие минуты каждый должен обращаться к нему, называющемуся Богом, и делать это так, как учили родители, и у него должно быть более или менее полное понятие о своей религии. Религия выводит человека на арену мироустройства, и она не должна ограничи­ вать его волю, стать путами на его ногах. Такой же глубокой религией надо воспринимать и ислам, ибо справедлива мысль, выраженная в Коране: «Если бы все моря мира превратились вчернила и надо было бы излить на бумаге все тайны, связанные с Аллахом, то моря эти исчерпались бы, но тайны Мироздания не были бы исчерпаны». Мои отношения с религией подобны отношению деиста доктора Дрейпера, в мое мусульманство подобно вере халифа аббасида Мамуна27, который знал сотворенность Корана, а также близко взглядам мутазилиТОВ. 100 Я считал, что, именно таким образом воспринимая религию и исламиат, я не позволю занять им в моей ясизни слишком большое место. Пятикратный ежедневный намаз превратился для меня в непосильный груз. 10 мая того года я твердо решил навсегда избавиться от этого, пойдя на казанский базар, называемый Каменной ярмар­ кой, и тем самым сбросив с себя сей груз. День был необы­ чайно жаркий, зайдя в одну из русских чайных, куда до сих пор никогда не заглядывал, я съел пищу, которую досель в рот не брал, вдобавок выпил еще и вина .

Когда возвращался в дом Шалыгина, расположенный на высоком месте, называемом Суконным рядом, едва дер­ жался на ногах. С трудом войдя в избу и оказавшись в своей комнате, сразу же рухнул на пол. Ко мне пришел мой любимый шакирд по имени Усман. Он закончил русскую начальную школу, называемую городской, и поступил учиться в сельскохозяйственную школу. После русской школы прибыл в медресе «Касимия» с целью изучения исламиата. Кроме моих уроков истории в медре­ се, он приходил ко мне домой получать еще уроки араб­ ского языка. Чтобы продолжать учебу, он, как некогда и я, собирался уехать в Бейрут. Придя на урок и застав меня в столь странном состоянии, лежащим в одежде на полу, не мог меня оставить в таком положении и ждал моего пробуждения в саду. Когда он спросил у меня, что случилось, я искренне ему объяснил. Прочитал ему бант

Навои примерно следующего содержания:

«Годы напролет слуш ал слова ш ейха, но слова те не дали душ е моей наслаждения, радости духа;

Д итя каф ы ра преподнесло однажды глоток вина и словно влило мне в душ у мелодию, принесло блаженство и сладость духу моему» .

В тот вечер мы, отложив книги, вели запрещаемые до сих пор религией, столь приятные и сладостные для души разговоры. Усман в этом отношении был со мной одного мнения. Мы с ним перенесли одни и те же труд­ ности, и до того случая не раз говорили на эту тему. Он и сам частенько задумывался над тем, над чем размышлял и я, и мои жизненные планы ему импонировали. Я ему сказал и о том, что буду скрывать свое отступничество от некоторых предписаний религии, потому что состою учите­ лем в одном из татарских медресе. Мы решили меж собой, что каждый будет беречь в себе обычаи и традиции в том виде, в каком восприняли их от своих родителей, но понимали, что полностью осуществить в жизни это желание будет невозможным, и потому выход из тупика и повторения ошибок других виделся нам только в одном — в науке. 11 мая мы с Усманом решили совершить путеше­ ствие на пароходе по Волге, поехать на мою родину, побродить по Уральским горам. Гатаулла-мулла, трудив­ шийся над переводом стихотворного произведения «Аль­ фия», посвященного арабской грамматике, жил в городе Мелекесе Самарской губернии. Мы с ним списались, известив, что желаем ознакомиться с его работой .

Вдвоем с Усманом отправились к нему, по пути осмотрели развалины старого города Булгар. В Мелекесе останови­ лись у одного русского человека по фамилии Яболин и в течение месяца брали уроки у Г атауллы-муллы. Именно у него выучили на память неизвестную нам часть из читанной ранее книги «Альфия» Ахмета Шанкити .

За два — три дня до нашего отъезда произошел такой случай. Старик Яболин, его сын, мать и невестка были безнадежными пропойцами. К тому же, сын Степан был еще и заядлым картежником. Напившись, они продавали все свои вещи. На этот раз Степан вместе со своими вещами продал и мои купленные в Казани сапоги. Старик Яболин, в общем-то нормально относившийся к сыну, к невестке своей относился, как к скотине. Хорошо знавший это сын вступил с отцом в драку. Увидев такое, мы с Усманом, перебрасывавшиеся в это время картами, так и замерли, уставясь друг на друга. Каждый из нас знал, что хочет сказать другой. «Хоть мы отреклись от устарелых обы­ чаев, привитых нам родителями, все же останемся вер­ ными мусульманству. А то, чему научились от родителей эти люди, пусть при них и остается». Мы тут стали сви­ детелями и иных неприглядных вещей, которые нельзя встретить в нашем кругу. Мы решили или уйти из этой семьи и перебраться в другой дом или, оставив Мелекес, отправиться в Башкортостан. Назавтра решили трогаться в путь .

Деревенские русские, по сравнению с горожанами, калится более религиозными, тем не менее ответствен­ ность перед Богом присуща им гораздо в меньшей степени .

Хотя в христианской вере, как и в исламской, внушается, что после смерти человеку приходится держать ответ перед Всевышним, все же в ней нет понятия безусловной веры в загробный мир. В исламе же нетленна та истина, что «и после ухода из этого мира человек остается один на один со своей совестью» (Коран, LXXV, 36). В этом отношении христианство в определении духовного. мира личности не оказывает такого воздействия, как ислам. Когда мы говорили об этом с местным священни­ ком, он также соглашался с такой мыслью .

Однажды Усман обратил внимание на то, что я, сидя у окна, без конца повторяю одно и то же стихотворение

Навои:

«Эй, душа, я разлучился с дорогим человеком, обидел его, стал искать я другого, прошел горы и степи, желал найти нового друга, любимого. Но... Что проку в поисках?

Кого можно найти в поисках? Самое лучшее: опять-таки обрести старого друга и постараться вновь овладеть его душой» .

Усман выучил у меня это стихотворение, понимал его смысл, и оно ему очень нравилось. «Эй душа!»— обра­ щаешься ты ко мне, а «наш старый общий друг — это исламиат»,— так верно объяснил Усман то, что я хотел сказать. «Не стал ли вновь искать отвергнутый исламиат, став свидетелем неприглядных дел?» — спросил он меня. Я ответил: «Так, и в то же время, не так. Ибо исламиат уже не возвратится к нам в прежней форме». Мой ответ несколько озадачил Усмана. В последующие дни он то и дело спрашивал меня, какой должна быть новая форма исламиата. Мы много говорили об этом и у нас дома, когда бродили по горам Урала. Я видел, что его мучают те же проблемы, что и меня, что он не может найти на них ответа и ждет его от меня. Он тоже читал Абу-ль Аля аль-Маарри и русского писателя Шишкова и понимал, что невозможно сегодня слепо следовать всем старым канонам религии. И то, что я повторял стихи Навои, Усман воспринял как полное приятие ислама в его извечных формах, не отрекаясь ни от каких его канонов. Однако я вовсе не ставил дилемму: принимать ислам полностью как он есть или совершенно его отвергнуть, и это его чрезвычайно заинтересовало. Короче говоря, наши разго­ воры о том, как освободиться от устаревших канонов наших предков и выработать новые нормы и правила в религии, продолжались в мае и июне — два месяца подряд. В результате таких исканий мы остались вер­ ными исламу, но понимали его основы по собственному разумению. В этом Усман был единодушен со мной. Мы оставили привычку изредка играть в карты. Решили пить вино весьма в меру, а намаз читать только в минуту душевной потребности. Я никогда не изменял этому своему решению. Думаю, точно так же жил и Усман .

На мою родину из Мелекеса мы отправились по Самарской дороге в начале июня. Перед отъездом повида­ ли Гатауллу-муллу и выразили горячую благодарность за то, что в эти жаркие дни,отложив свои дела, он уделял время нашим урокам. Рассказав о неприглядных делах, свидетелями которых мы были в семье Яболина, спросили хазрета, не трудно ли жить ему в такой среде .

Мы живем совершенно отдельно от их круга, ответил хазрет. Действительно, никогда и нигде после этого я не видел столь разделенного существования тюркскомусульманской и русско-христианской общин .

День был погожий, мы прибыли вначале в Самару, а день спустя добрались до станции Шафраново. Кругом зрел богатый урожай. Отсюда мы отправились в сторону нашего дома, находящегося отсюда в ста пятидесяти километрах, дорогой, проходившей между низко клонив­ шимися до земли под сильным ветром стеблями пшеницы и ржи, часть которых полегла. Однако дома у нас никого не оказалось. В тотдень отец, как и ежегодно, созвал множество людей на умэ (помочь) на сенокосе. Мы отпра­ вились к подножию горы Иремель, где обычно устраива­ лось умэ. Сюда отовсюду прибыли друзья и родственники отца, захватив с собой кумыс, баранов, да и сам отец зарезал несколько бычков. Несколько сот башкир, преиму­ щественно молодых, косили сено, распевая песни и переки­ дываясь шутками. Ко времени чтения вечернего намаза кончили косить сено. В котлах сварилось мясо. После ужина, оставив на майдане певцов, кураистов и борцов, отец уехал домой. Веселье длилось до самой полуночи .

Для Усмана это было неслыханное и невиданное дотоле' зрелище. Он удивлялся тому, что башкиры мясо и куски вареного теста, называемые салмой, ели прямо руками .

Дома нас спозаранку поднимали на утренний намаз .

Лишь когда отца не было дома, мы пропускали молитву .

После нескольких дней пребывания в нашем доме мы с Усманом отправились в другие аулы погостить у родст­ венников и друзей .

Спустя несколько дней к нам приехали Совет мои друзья юности Ахметсани, сын КускаА хметсани и [\/[aHCVp сьш Кылыса. Мы с Усманом, и М ансура учиться, 1 J1 посадив их верхом на лошадей, привезли оставаясь на яйляу Айгырульган, находившийся в России от нас в тридцати километрах. Ахметсани и Мансур недавно вернулись из Стамбула .

Они приехали на кумыс. Ахметсани — из деревни Утяк, происходит из рода приезжего ученого-муллы. В этот аул в XVIII веке из Хорезма и Каракалпакии прибыли два шейха — Кускар и Утягул. Сородичи обоих, стран­ ствуя по мусульманским странам, посещали Хорезм, Дагестан, Казань и даже Стамбул, верой и правдой слу­ жили во славу ислама, открывали медресе. Некий Амир­ хан из рода Утягула после того, как был имамом в деревне Копка Мамадышского уезда Казани, приехал в наши края вместе с некоторыми татарами из аула Бахтияр. Иные из них, способные быть муэдзинами, осели в нашем ауле .

Несколько сыновей Амирхана снова уехали в Казань, другие поселились в Утяке. Прижившиеся в Казани разбогатели на торговле, заботящиеся о родной земле по­ строили в Утяке здания мечети и медресе, увезли в Казань на учебу детей своих близких и друзей. Короче говоря, потомки тех самых Кускара и Утягула установили связи между семьями здешних шейхов и имамов с Хорез­ мом, Казанью, Дагестаном, Стамбулом, Египтом и Мек­ кой. Ахметсани был внуком известного в Стамбуле уче­ ного Ахметьяна, автора произведений на арабском языке .

Благодаря помощи богатых родственников он учился сперва в Утяке в медресе моего дяди, затем в Казани .

После этого отправился в Стамбул и поступил там в «Султанию». Мы были с ним друзьями, когда он учился в медресе дяди, вместе посещали уроки русского языка у человека по имени Г арей. В Стамбуле он учился еще французскому. Ахметсани (его турецкое имя Ахмет Амирхан) стал для меня связующим звеном со Стамбу­ лом, присылал мне оттуда книги. Теперь он, проучив­ шись в лицее, должен был поступить в высшее учебное заведение. В том году он вернулся в аул, чтобы встретить­ ся с родственниками. Так как расстояние между Утяком и нашим аулом составляло всего четырнадцать километ­ ров, мы встречались с ним постоянно. Я расспрашивал его о Стамбуле. Как старый друг, он давал мне советы по поводу того, как полезнее всего строить свое будущее образование. Я же посоветовал ему изучать географию .

Уехав в Стамбул, он получил высшее образование на литературном факультете Стамбульского университета .

Преподавал историю и географию в лицеях, семьей не обзавелся. Он всегда хотел во исполнение завещания дяди (младшего брата отца) вернуться из Стамбула в Утяк, открыть медресе и довести полученные там знания до нашей молодежи. Но начавшаяся в 1914 году война и последовавшая затем русская революция помешали исполнению его желания. Мы встретились с ним в 1925 го­ ду, когда я прибыл в Стамбул. Постарались приобрести земельные участки на Эренкое и у подножия гор Адапазары, чтобы дома наши находились по соседству .

Ахметсани был состоятельным человеком, ежегодно путешествовал по Европе, повышал свое образование, был человеком высокой культуры. В 1951 — 1953 годах мы жили с ним по соседству в Гозтепе. Он страдал астмой .

В надежде, что южный климат окажет благотворное влияние, он переехал в Медину и жил там до 1958 года, до самой своей кончины. Оставил завещание, чтобы его деньги, лежавшие в банке, земли и имущество были использованы для обучения земляков. В этом завещании говорилось также, что его финансами могут пользовать­ ся и те, кто по причине женитьбы откладывал завершение своего образования. К таким были причислены и двое моих детей. Длинное восточное одеяние «джубба» на стройном, красивом стане Ахметсани, турецкая шапочка феска на голове, кожаная обувь «ката» на ногах показа­ лись мне тогда прелестными. Он читал нам стихи Мах­ муда Амина Юрдакулова и других турецких поэтов .

Приехавший вместе с Ахметсани Мансур был сыном имама Нугмана Кылыса из башкирского аула Юмран, что в Уфимской стороне. Этот имам, друг моего отца, отправил своего сына Мансура учиться в Мекку. Мансур учился в медресе Мекки и Стамбула, знал наизусть Коран и мог глубоко толковать его смысл. Несмотря на то, что в повседневной жизни он придерживался религиозных традиций, любил читать произведения европейских уче­ ных, посвященные исламоведению. Я узнал от него, что он тщательно собирает в своей личной библиотеке труды на арабском языке, напечатанные в Европе. Ежегодно, приез­ жая в летнее время к нам в гости, отец Мансура приво­ зил с собой и своего сына. Поэтому мы с ним были дружны с самого детства. Мансур тоже в 1910 году приехал из Мекки домой, чтобы повидаться с родными. Договорив­ шись с Ахметсани, они выехали вместе. Целью обоих было открыть в Башкортостане, в Утяке, Исламский колледж, отвечающий требованиям сегодняшнего дня .

Колледж этот должен быть похожим на христианскую религиозную семинарию или теологический факультет, ибо, по их мнению, эпоха медресе миновала. В том году эфенди Мансур уехал в Турцию вместе с Ахметсани, но оба были полны желания возвратиться на родину. До начала первой мировой войны Мансур оставался в Мекке .

Но в связи с тем, что в той войне правители Мекки, предав Турцию, взяли сторону Англии, Мансур-эфенди, заявив, что «жить здесь не будет», переехал в Хатайский вилайет, в Дюртьюл (Четыре дороги). По приезде в Турцию я несколько раз встречался с ним. В 1951 году я состоял в комитете по организации международного конгресса востоковедов в Стамбуле, затем — председателем этого конгресса, очень устал и после окончания конгресса поехал в Дюртьюл, где несколько дней гостил в доме Мансура, с удовольствием вспоминая с ним прошлое. Он много раз повторял, что видеть меня в своем доме гостем для него большая радость, а я, в свою очередь, поведал ему о том, каким счастьем стала для меня встреча с друзьями юности Мансуром Кылысом и Ахметсани на чужбине в 1925 году, когда я прибыл в Стамбул. К прискорбию, Мансур тоже скончался в Дюртьюле на годдругой раньше Ахметсани .

После летних встреч 1910 года в нашем ауле, а осенью — в их деревне,Ахметсани и Мансур должны были уехать в Турцию. Хоть мы с Усманом решили в Мелекесе продолжать учебу в России, все же после встречи с друзьями детства и юности я решил вновь вернуться к этой проблеме. Именно об этом зашел раз­ говор, едва мы прибыли на яйляу Айгырульган. Оба они рассказали о том, что во время пребывания в Стам­ буле и Хиджазе постоянно тосковали по родине, что возвращаться домой стало делом сложным и к тому же очень дорогим. «Хотите служить своей родине, оставай­ тесь здесь»,— говорили они. По их словам, американский колледж в Бейруте представляет собой не столько учеб­ ное заведение, сколько миссионерскую школу, и ничем не отличается от Российской ортодоксальной миссионерской школы. Учившийся в российской школе и затем уехавший продолжать учебу в Турции Муса Акъегетзаде тоже гово­ рил им: «Тот, кто хочет быть полезен исламу в России, должен там и оставаться, где в таких интеллигентахподвижниках, как вы, потребность намного больше .

Разумеется, в Турции потребность в просвещенных людях тоже немалая, но ее можно удовлетворять за счет местной интеллигенции». Так объясняли нам ситуацию Мансур и Ахметсани и советовали нам с Усманом учиться здесь в русской школе. В результате мы совершенно отказались от мысли ехать в Бейрут, решили готовиться к экзаменам — я для поступления в университет, Усман — в высшую сельскохозяйственную школу. После этого я прекратил даже свои занятия по арабской литературе, не стал завершать для издания начатую рукопись «История араб­ ской литературы». Приезд Мансура и Ахметсани к нам в аул в гости тем летом окончательно определил дальней­ шее направление моей жизни .

Когда мы прибыли на яйляу АйгырульК офейня Сурат»

ган, выяснилось, что туда же приехал на в Уральских кумыс к мулле Фарею мой давний знако­ горах мый самарский инженер Николай Мошков .

Он был очень худ, хотя и не болел чахоткой. Несколько лет назад он уже приезжал сюда на кумыс и пробыл тут пару месяцев .

Долина реки Урюк на Айгырульганском яйляу — место удивительно красивое. До тех пор, пока не отобрали наши земли, эти места относились к владениям моих дедов. Теперь мы имели право пользоваться здешними лесами, на отдельных делянках рубить сосновые деревья, а засохшие — пилить на дрова и продавать на базаре, курить смолу из сосен, делать деготь из бересты, драть лыко с липовых стволов, брать из дупел сосен мед борте­ вой пчелы, косить сено на лужайках и строить хутора для присмотра зимой за скотом, и потому ежегодно мы приез­ жали сюда для разнообразных работ. Поэтому я знал здешние горы и низины как свои карманы .

Г ости мои Мансур, Ахметсани и Усман принялись пить кумыс, а я вместе с Мошковым, как в прежние годы, охотился на дичь. Мошков был членом партии социалистов-революционеров и объяснял мне свои полити­ ческие взгляды. Он одобрил, что я читаю роман Черны­ шевского «Пролог», и посоветовал непременно прочитать и другой его роман — «Что делать?» Этот человек был чрезвычайно предан Чернышевскому. Узнав от Мансура, что у арабов понятия «хусун» и «кубух» являются предме­ тами эстетических дискуссий, и их идеи перекликаются с идеями «прекрасное» и «безобразное» его русского кумира Чернышевского, Мошков был приятно удивлен .



Pages:   || 2 | 3 | 4 |



Похожие работы:

«Ставропольский край Муниципальный этап всероссийской олимпиады школьников 2018/19 учебного года и/4,V,$) Работа по aeo//Y'YI~ ! учени~ (цы) класса МБОУ СОШ (лицея, гимназии).N~L города Ессентуки (фамилия...»

«СОБРАНИЕ ДЕПУТАТОВ АКСАЙСКОГО ГОРОДСКОГО ПОСЕЛЕНИЯ РЕШЕНИЕ Об утверждении календарного плана физкультурно-оздоровительных и спортивно-массовых мероприятий на 2019 год Принято Собранием депутатов 25.12.2018 года В соответствии с Федеральными законам...»

«Философские науки – 10/2018 Philosophical Sciences – 10/2018 ФИЛОСОФИЯ И КУЛЬТУРА В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ Феномен универсальности в морали Анализ дискуссий о принципе универсализуемости в моральной философии 1950–1960-х гг....»

«М АЯКО ВСКИЙ НОВАТОР ЯЗЫ КА СОВЕТСКИЙ П И САТЕЛЬ 143 Г. ВИНОКУР МAЯ К О В С К И Й НОВАТОР ЯЗЫКА ОПЕЧАТКИ Стр. Строка Напечатано Надо По випе 62 7 сверху мебелей2 мебелей"2 типогра 73 9 „ сосдиняыых соединяемых 129 13 снизу Н. Мандельштам фии И. Мандельштам СОВЕТСКИЙ ПИ САTЕ...»

«Igor Umerenkov Yury Ustinov Meet Director, AWPC-RUSSIA Chairman WPC-RUSSIA President nosorog46@yandex.ru wpcwpo@gmail.com +7-910-314-2-314 +7-918-947-04-62 WORLD CUP WPC/AWPC2018 in POWERLIFTING, BENCHPRESS & DEADLIFT Location: Moscow (Raketostroiteley prospect 4, Dolgoprudny, Moskovskaya oblast, Russia) Meet Director: Igor Umerenko...»

«АНО Центр культурно-религиоведческих исследований, социально-политических технологий и образовательных программ Подростки в сети: методика обнаружения потенциальных угроз Челябинск, 2018 ДЕСТРУКТИВНЫЕ СООБЩЕСТВА КАК УГРОЗА В настоящее время одно...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г.ЧЕРНЫШЕВСКОГО" Кафедра туризма и культурного наследия Продвижение региона Кавказских Минераль...»

«2 СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПРОДВИЖЕНИЯ ТЕРРИТОРИИ С УЧЁТОМ РЕСУРСОВ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОСТРАНСТВА 1.1 Имидж территории в системе территориального маркетинга: понятие, функции, структура 1.2 Культурный капитал как ресурс формирования и продвижения имиджа лока...»

«2015 · № 1 ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И СОВРЕМЕННОСТЬ Н.Е. ТИХОНОВА Мечты россиян “об обществе” и “о себе”: можно ли говорить об особом российском цивилизационном проекте?* В статье на материалах ряда общероссийских исследований Института социологии РАН последних л...»

«УДК 81-119 СЕМИОТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ КОНЦЕПТА "ЛИЧНОСТЬ" Флегонтова А.В., студентка группы Ю-155, II курс Научный руководитель: Точилина Ю.Н., к.ф.н., доцент Кемеровский государственный университет г. Кемерово Концепт является центральным термином...»

«inslav Вячеслав Всеволодович Иванов inslav Институт славяноведения РАН Материалы круглого стола ЦЛИ Balcanica. 6 БАЛКАНСКИЙ ПОЛИЛОГ: КОММУНИКАЦИЯ В КУЛЬТУРНО-СЛОЖНЫХ СООБЩЕСТВАХ ПАМЯТИ ВЯЧЕСЛАВА ВСЕВОЛОДОВИЧА ИВАНОВА Москва, 2018 inslav РЕКОМЕНДОВАНО К ПЕЧАТИ УЧЕНЫМ...»

«ТРУДЫ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ИНСТИТУТА ЛЕСНОГО ХОЗЯЙСТВА www.spb-niilh.ru/forestryresearch ISSN 2079-6080 УДК 630.232.4 Рост плантационных культур ели в Ленинградской и Псковской областях © О. Ю. Бутенко Intermediate results of growing pla...»

«2 252 Политическая наука, 2018, № 2 Н.К. Радина, А.В. Козлова, А.А. Набокова* МЕТОДЫ ИЗУЧЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПОЛЯ: АЛГОРИТМ ИДЕНТИФИКАЦИИ КОНТЕКСТУАЛЬНЫХ ИДЕОЛОГЕМ (НА ПРИМЕРЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРНОЙ ПОЛИТИКИ) Анн...»

«восток ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРЫ, НАУКИ И ИСКУССТВА КНИГА ТРЕТЬЯ "В С Е М И РН А Я Л И Т Е Р А Т У Р А " ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО М О С К В А — 1023 Г . — ПЕТЕРБУРГ Б. В Л А Д II МИ Р Ц О В ТИБЕТСКИЕ ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ I Тот, кому приходилось бывать в пустыне, знает каким манящим и неу­ ловимым бывает марево, м...»

«РЬЬшчшттр^пй к ЛштЪЬш^питф^пЛ 103 Н. К. ТАГМИЗЯН. Теория музыки в древней Армении, Ереван, изд-во АН Арм. ССР, 1977, 320 стр. Музыкальное искусство древней и средневековой Армении является одной из богатых и малоизученных областей армянской культуры. О самобытности ее наследия свидетельствует...»

«Муниципальное учреждение "Редкинская поселковая централизованная библиотечная система" муниципального образования городское поселение посёлок Редкино" (казенное). План работы Центральной библиотеки на 2017 год. Основные задачи и направления работы Центральной библиотеки. Выполнение основных контрольных п...»

«Российская коллекция клеточных культур позвоночных (РККК П) Составители: Г.Г.Полянская, Г.А.Сакута (ИНЦ РАН)** М.Ю.Еропкин, Т.Д.Смирнова (НИИ гриппа РАМН) Р.Я . Подчерняева, Г.Р.Михайлова (НИИ вирусологии РАМН) Л.П.Дьяконов, Т.В.Гальнбе...»

«Министерство культуры Российской Федерации Российская государственная библиотека для молодёжи Центр комиксов и визуальной культуры Статьи и комиксы МОСКВА Составитель – А.И. Кунин (Чедрик) Ответственный за выпуск...»

«FAO Fisheries Report No. 794 FIRI/R794 (Bi) Доклад ФАО по рыболовству № 794 ISSN 0429-9337 Report of the SECOND MEETING OF DIRECTORS OF THE NETWORK OF AQUACULTURE CENTRES IN CENTRAL-EASTERN EUROPE (NACEE) Astrakhan, Russian Federation, 8–9 September 2005 ПРОТОКОЛ ВТОРОГО СОВЕЩАНИЯ ДИРЕКТОРОВ СЕТИ ЦЕНТРОВ ПО АКВАКУЛЬТУРЕ В ЦЕНТРАЛЬНО-ВОСТОЧН...»

«AMIT 1(46) 2019 АНАЛИЗ ВЛИЯНИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЗАХВАТНИЧЕСКИХ ПЛЕМЕН И ГОСУДАРСТВ НА АРХИТЕКТУРУ И ИСКУССТВО ДАГЕСТАНА УДК 72.03(470.67) ББК 85.113(2Рос.Даг) Г.А. Алиева Московский архитектурный институт (государственная академия), Москва, Россия. Аннотация Статья посвящена дифференциации типов, форм и конструкций памятников нар...»

«Глава 19 Духовная жизнь России в первой половине XIX века § 1. Образование и наука Начало XIX в. — время культурного и духовного подъема в России. Отечественная война 1812 г. ускорила рост национального самосознания русского народа, его консолидацию. Произошло сближение с...»

«Средняя общеобразовательная школа №660 ЗЦ ДЮТ "Зеркальный" ГБНОУ "СПБ ГДТЮ" Аннотация к основной образовательной программе начального общего образования Основная образовательная программа начального общего образования СОШ № 660 ЗЦ ДЮТ "Зеркальный" ГБНОУ "СПБ ГДТЮ" (далее – ООП НОО) документ, обеспечивающий реализацию ФГ...»

«мируя в помещении гармоничное пространство.Библиографический список: 1. Санду О. М. Проектирование в дизайне среды : учеб. пособие для студентов вузов. Ижевск, 2017 . 110 с.2. Санду О. М. Принципы и подходы регионального дизайна // Сборник трудов XVIII Всероссийской научно-практической конференции и с...»

«Международная премия "ART OPEN WORLD" Отборочный конкурс исполнителей для Открытия Чемпионата Мира по футболу 2018 "Созвездие талантов" Международная премия "ART OPEN WORLD" и Отборочный конкурс исполнителе...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.