WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 


Pages:     | 1 || 3 |

«ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ЖУРНАЛ ОСНОВАН В 1952, ВЫХОДИТ 6 РАЗ В ГОД СЕНТЯБРЬ—ОКТЯБРЬ ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА —1983 СОДЕРЖАНИЕ П а н ф и л о в ' В. 3. (Москва). Карл Маркс и ...»

-- [ Страница 2 ] --

Кроме того, проведение экспериментально-инструментального исследования стало практической необходимостью в связи с постановкой'литературного произношения у студентов-актеров, режиссеров и вокалистов Таджикского государственного института искусств им.М. Турсун-заде, где автор статьи в течение ряда лет ведет курс таджикской* сценической речи. Совершенствование постановки преподавания сценической речи в Институте искусств требует пристального внимания к чистоте и правильности произношения .

Настоящая статья базируется на результатах обследования устной речи современной таджикской интеллигенции с использованием методов экспериментальной фонетики. В основу материалов исследования легла речь живущих в Душанбе носителей таджикского языка. Душанбе является экономическим и культурным центром современного Советского Таджикистана. Именно в Душанбе в общении представителей разных диалектов наблюдается процесс унифицирования орфоэпических норм и становления единого литературного разговорного языка .

В качестве информантов мы старались привлекать тех представителей таджикской интеллигенции, речь которых можно признать образцовой, таких, как чл.-корр. АН Тадж.ССР, филолог, периодически выступающий как диктор таджикского радио, А. М. Маниязов, доктор филол .

наук Р. Гаффаров, народные артисты Тадж.ССР X. Рахматуллаев, A. Мухаммаджанов, поэтесса М. Хакимова, актриса академического театра им. А. Лахути Л. Барзиева, кандидат филол. наук А. Мирзоев, ст. преподаватель Института искусств С. Нилобеков, а также аспиранты сектора иранских языков Института языкознания АН СССР А. Рустамов и А. Абдунабиев, Материал был обработан в лаборатории экспериментальной фонетики Института русского языка АН СССР на особом аппарате магнитофонесепараторе, предназначенном для сегментации речевого сигнала, записанного на магнитную ленту со скоростью 76,2 см/сек 2 .

В данной статье мы рассмотрим лишь ту часть полученных нам и данных экспериментальных исследований, которая касается спорного вопроса о наличии (или отсутствии) в современном литературном таджикском языке особых долгих гласных фонем и:, у:, противопоставляемых по длительности гласным и, у (кратким) .

В разделе «Фонетика» упомянутого учебника для вузов [15] наше внимание привлекли пары слов, приводимых автором для подтверждения высказанного им мнения о наличии в современном литературном таджикском языке фонологического противопоставления кратких и долгих и — и:, у — у: [15, с. 94—95]. Заметим, что во всех этих словах (они даются в транскрипции X. Каримова) данные гласные находятся в закрытом слоге под ударением: си:р «чеснок» — сир «тайна», ду.р «далекий» — дур «жемчуг»; пу:л «деньги» — пул «мост». А между тем, как было отмечено выше, экспериментальные исследования, проведенные в свое время B. С. Соколовой, показали, что в ударной позиции все таджикские гласные по длительности совпадают. Отсутствует в этой позиции и различение имеющихся в северных говорах устойчивых и неустойчивых I — i, п — и .

Нами проведено измерение длительности гласных в произ ношении информантов — представителей современной таджикской интел лигенции именно в этих словах. Для того чтобы информанты четко их различали, мы попросили их произнести в составе следующих предложений: 1) сир О работе магнитофона-сепаратора см. статью ст. инженера лаборатории экспериментальной фонетики Института русского языка АН СССР Л. В. Васильева [18] .

соф шуд «чеснок кончился», сир(р) фош шуд «тайна раскрыта»; 2) ин санг дур{р) аст «этот камень — жемчуг», ин хона дур аст «этот дом далеко» .





Информаты3 М. Г. Р. X. Б. Р. А. М. Н. М .

сир «чеснок» 76 62 62 85 62 49 55 115 ИЗ 123 сир(р) «тайна» 76 62 62 95 62 50 49 115 ИЗ 123 дур «далеко» 72 85 80 67 75 57 57 123 120 123 дур(р) «жемчуг» 59 72 79 39 97 131 75 123 120 123 Как видно из приведенных цифровых данных, длительность гласного и в слове сир «чеснок» и сир{р) «тайна» фактически совпадает; такое же совпадение по длительности наблюдается и у гласного у в словах дур «далеко» и дур(р) «жемчуг». Это совпадение можно видеть и визуально на

-осциллограммах, приводимых ниже (ср. рис. 1 и 2; рис. 3 и 4) .

Следовательно, в упомянутых словах представлены не четыре фонемы:

и: —и, у: — у, а две — и, у. Что же касается пар слов сир «чеснок» — сир(р) «тайна», дур «далеко» — дур(р) «жемчуг», то они являются омонимами .

Приведем для сравнения осциллограммы слов sir «чеснок», sir «тайна»

в рушанском языке, где фонологическое противопоставление i — i является несомненным (ср. рис. 5—6) .

На этих осциллограммах различие гласных i — i видно вполне отчетливо (г оказывается почти вдвое длительное г) .

Такое же различие в длительности мы видим и в рушанских словах but «ботинок», but «идол» (рис. 7—8) .

Аналогичные данные получены нами также при измерении длительности гласных в закрытом ударном слоге и в других словах, где исторически различались долгие и краткие I — i, п — и (см. табл. 1) .

Приведенные цифровые данные показывают, что и в закрытом ударном «логе исторически краткие и долгие и, у по длительности полностью совпадают .

Данные, полученные нами также при измерении длительности гласных в закрытом неударном слоге, где исторически различались долгие и краткие ъ — i, п — и (см. табл. 2) .

Как видно из вышеприведенных цифр, исторически долгие и, у, краткие и, у в современном литературном таджикском языке в закрытом неударном слоге в окружении различных по способу образования согласных по признаку длительности не отличаются друг от друга, т. е. они и здесь по длительности совпали друг с другом. Что касается ударного открытого слога на исходе слова, то гласные и, у в этой позиции исторического сравнения не имеют. Поэтому измерения их в названной позиции здесь не приводятся .

Данные, полученные нами при измерении длительности гласных в предударном открытом слоге, где исторически различались долгие и краткие Г — i, п — и (см. табл. 3) .

Анализ цифровых данных сравнительной характеристики длительности исторических долгих и кратких пар и, у в современном литературном произношении таджикского литературного языка показывает, что длительность и, у в рассмотренных фонетических позициях неодинакова .

Исторически долгий и краткий и, у:

а) В ударенном закрытом слоге в количественном отношении не отличаются друг от друга. Цифровые данные всех информантов показывают, что они по длительности совпадают друг с другом, что подтверждает выводы, сделанные В. С. Соколовой [7]. Это свидетельствует о том, что в данном положении историческое количественное противопоставление исчезло и давно стерлось. Следует отметить, что полученный таким образом

•единый гласный в зависимости от характера окружающих согласных (звонкие и глухие) количественно изменяется. В звонком окружении он Буквы обозначают: М.— Маниязов, Г. — Гаффаров, Р. — Рахматуллаев, X. — Хакимова, Б.—Барзиева, Р. — Рустамов, А.— Абдунабиев, М.— Мирзоев, Н.— Нилобеков, М.— Мухаммаджанов .

в I»

с

–  –  –

* Буквы обозначают. М. — Манияэов, Г — Гаффаров, X. — Хакимова, Б. — Барзиева, Р. — Рустамов, А. — Абдунабиев .

более долгий, а в глухом окружении несколько укорачивается, что можно видеть в вышеприведенных измерениях .

Предельная длительность и в звонком окружении такова: верхний предел равняется 120 м с, нижний = 96 м с ; в глухом окружении: верхний = 95 м с, нижний = 70 мс .

Предельная длительность у в звонком окружении такова: верхний предел = 130 м с, нижний — 70 м с ; в глухом окружении: верхний = = 100 м с, нижний = 64 мс .

б) В ударенном открытом слоге оба звука встречаются в исходе слова, и по сравнению с другими позициями здесь они произносятся более протяжно, предельная длительность при этом независима от качества согласных: верхний предел для и = 150 м с, нижний = 134 м с ; для у верхний = 200 м с, нижний = 155 мс .

в) В неударенном закрытом слоге предельная длительность в звонком окружении такова: верхний предел для и = 60 мс., нижний = 48 м с ;

в глухом окружении: верхний предел = 50 м с, нижний = 38 м с, верхний для у = 70 мс., нижний = 50 мс .

г) В предударном открытом слоге, в произношении исторических долгих и кратких и, у наблюдается разнобой, т. е. этимологически долгие могут произноситься более протяжно по сравнению с этимологическими краткими. Так называемые исторические долгие в этой позиции могут 66 • Таблица 2

–  –  –

сохранить свою длительность. Однако их длительность не является дифференциальным признаком, выполняющим различительную функцию, что, в общем, выявлялось в возможности или невозможности их употребления в одинаковой фонетической позиции .

Длительность этимологически долгого у в слове дуда «сажа», зуди «быстрота», дури «дальность» не имеет стабильного характера даже в благоприятном условии для сохранения длительности (между звонкими), а в позиции между глухими, которая считается неблагоприятной для сохранения длительности, тем более; ср. тутак «тутовничек», хукак «поросенок», где средняя длительность гласного равняется 29 мс. Аналогичное явление наблюдается в положении между глухими и звонкими — хубп «добро», сурат «изображение, фотокарточка» .

Т а к а я дополнительная взаимозаменяемость в современном таджикском литературном произношении не является тем противопоставлением, которое могло бы приводить к изменению слова или к его разрушению .

В современном таджикском литературном языке в предударной позиции мы имеем факт «свободного варьирования фонемы, ее факультативные варианты» [19] .

Поскольку длительность гласных и, у в современном таджикском языке не имеет смыслоразличительной функции, то их количественная вариация является признаком аллофонов одной фонемы .

Существенные дополнительные данные получены нами при исследовании длительности гласных и, у в начальном неударенном открытом слоге многосложных слов. В слове бинокорон «строители», где и — этимоТпблица 3

–  –  –

* См. примеч. 3 .

логически краткий, его длительность равна 72 мс., в слове бинодилон «проницательные», где и — этимологически долгий, она равна 75 мс .

В слове хубигариуо «добрые поступки» длительность гласного у (этимологически долгого) равна 51 м с, в слове %укумат «правительство»

длительность первого у (этимологически краткого) равна 46 мс .

Следовательно, и в этой позиции длительность исторически кратких и долгих гласных практически сравнялась (разница в 3—5 мс. настолько ничтожна, что не может иметь фонологического значения). Это вносит весьма существенное уточнение в имеющееся представление о сохранении противопоставления этимологически долгих и кратких гласных в открытом неударенном слоге. Оно сохранилось, как оказалось, не во всяком открытом неударенном слоге, а только в слоге, находящемся непосредственно перед следующим ударным, т. е. в открытом предударном слоге .

В многосложных словах, в слогах, удаленных от конечного ударенного, это противопоставление по длительности исчезло так же, как в ударенных слогах и в закрытых неударенных (см. выше)., 68 • Выравнивание исторически долгих и кратких гласных по длительностц привело к образованию в таджикском языке целого ряда омонимов, т. е .

слов, совпадающих по звучанию, но семантически различных, ср.: пул «деньги» и пул «мост», сир «чеснок» и сир(р) «тайна», дур «далекий» и дур(р) «жемчуг», кун «зад, низ» и кун «делай» и т. п. Характер длительности гласных в этих словах не несет на себе сигнификативной функции. Произнесем ли мы в этих словах гласные и, у протяжно или кратко, это может быть обусловлено лишь темпом речи, наличием или отсутствием логического ударения и пр., но на значении этих слов никак не отражается .

Таким образом, понятие долготы и краткости в современном таджикском литературном языке оказывается позиционно обусловленным .

Только в одной фонетической позиции — в открытом предударном слоге— сохраняется реликтовое различие в длительности исторически долгих и кратких и, у. Во всех других позициях и: ^ иранск. Г, и ^ иранск. i не различаются ни в качественном, ни в количественном отношении. Такое же неразличение и по длительности, и по качеству наблюдается и у гласного у: ^ и и у ^ и .

К этому необходимо добавить следующее:

1) количество слов, в которых исторически долгие у: ^ п, и: ^ъ находятся в предударном открытом слоге, очень невелико, не более полутора-двух десятков для каждого из этих двух гласных;

2) произношение таких слов с укороченными и, у, как показала г проверка с аудиторами, лишь несколько режет слух, но не ведет к искажению смысла или к непониманию. Отсюда следует, что в этой позиции несколько удлиненное произношение этимологически долгих и, у уже не имеет полноценной фонологической значимости. Это пережиточное, остаточное явление, не имеющее существенного значения для общей системы фонологических противопоставлений в современном литературном таджикском языке .

ЛИТЕРАТУРА

1. Rahbari donis, 1928, №№ 1—2, 10—12»

2. Точикистони Сурх, 1928, 19 окт.; 1929, 26 дек.; 1930, 5 янв.; 1930, 9 янв .

3. Правила правописания. Ч. II. Самарканд, 1929, с. 2 .

4. Овози точик, 1930, 16 янв.; 1930, 27 февр.; 1930, 8 апр .

5. К вопросу об едином литературном таджикском языке, терминологии и латинизированном таджикском алфавите. Материалы работ комиссии по подготовке научнолингвистического съезда в Сталинабаде. Сталинабад, 1930 .

6. Калонтаров Я. И. Лугати имлои забони адабии точик. Душанбе, 1974, с. 7,

7. Соколова В. С. Фонетика таджикского языка. М.— Л., 1949 .

8. Грамматикаи забони точикй. Китоби дарсй барои мактабх,ои олп. Сталинобод, 1956, с. 21 .

9. Расторгуева В- С. Краткий очерк фонетики таджикского языка: Учебное пособие для филологических факультетов таджикских вузов. Сталинабад, 1955, с. 25 .

10. Расторгуева В. С. Краткий очерк грамматики таджикского языка. Приложение к Таджикско-русскому словарю. Под ред. Р.ахими М. В. и Успенской Л. В. Гл .

ред. чл.-корр. АН СССР Бертельс Е. Э. М., 1954, с. 531—533 .

11. Неменова Р. Л. Краткий очерк грамматики таджикского языка. Приложение к Краткому таджикско-русскому словарю. Сост. Калонтаров Я. И. М., 1955, с. 528 .

12. Ниёамуъаммадов Б., Ниёзп Ш., Буаургозода Л- Грамматикаи забони точикй. К,- 1 .

Фонетика ва морфология. Барои мактабхои хдфтсола ва миёна. Чопи чорум .

Сталинобод, 1949, с. 17 .

13. Арзуманов С., Цалолов О. Забони точикй. Учебник таджикского языка для высших учебных заведений. Душанбе, 1969, с. 117 .

14. Забони адабии хрзираи точик. Д. 1. Лексикология, фонетика ва морфология .

Душанбе, 1973 .

15. Забони адабии хрзираи точик. К.. 1. Лексикология, фонетика ва морфология .

Душанбе, 1982 .

16. Расторгуева В. С. Опыт сравнительного изучения таджикских говоров. М., 1934, с. 14 .

17. Скалозуб Л- Г. Палатограммы и рентгенограммы согласных фонем русского литературного языка. Киев, 1963, с. 31 .

18. Васильев Л. В. Магнитофон-сепаратор для фонетических исследований.—В кн.:

Экспериментально-фонетические исследования в области русской диалектологии .

М., 1977 .

19. Зиндер Л. Р. Общая фонетика. 2-е изд. М., 1979, с. 72 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№5 1983 ЛОКШТАНОВА Л. М .

О СТРУКТУРЕ ГРАММАТИЧЕСКОЙ КАТЕГОРИИ

НАКЛОНЕНИЯ В ДАТСКОМ ЯЗЫКЕ

Моделирование структуры грамматической категории наклонения зависит от трактовки целого комплекса теоретических проблем. Предлагаемое в данной статье описание системы форм категории наклонения в датском языке отличается в значительной степени от установившейся в Дании научной традиции, в соответствии с которой в датском языке, помимо индикатива, выделяются еще два наклонения: императив (giv) и конъюнктив, или оптатив (give). Мы выделяем еще 4 косвенных наклонения: ирреалис (gav, havde givet), кондиционалис (ville give, ville have givet), дубитатив (skulle give, skulle have givet) и проспектив (skal give, skulle give). Выделение большого количества косвенных наклонений мы основываем на изучении функционирования глагольных форм с позиций, соответствующих ряду важных теоретических положений, сформулированных ведущими советскими германистами,— В. М. Жирмунским, А. И. Смирницким, М. И. Стеблин-Каменским, В. Н. Ярцевой, М. М. Гухман и др. Первостепенное значение для предлагаемой трактовки структуры категории наклонения в датском языке имели: учет принципов выделения аналитических форм [1; 2; 3, с. 62—99; 4—9], общая теория грамматических категорий [3, с. 8—11, с. 205—210; 10—14], принципы описания структуры парадигматических рядов [15—18], положение о «полевой структуре» грамматических категорий [1, с. 124—125; 19], признание грамматической омонимии [3, с. 341—357; 20; 21], исследования системы наклонений других германских языков [22—27], принципы выделения подклассов категории наклонения [3, с. 341—356; 28; 29] .

В датской лингвистической традиции рамки морфологии глагола очерчиваются строго формально: в ней находят место лишь немногочисленные синтетические формы. Эта концепция в наиболее четкой форме впервые была сформулирована X. Вивелем [30, с. 134—205]. Ныне ее разделяет большинство датских лингвистов — П. Дидериксен [31, с. 59— 70; 32; 33], О. Хансен [34], Э. Релинг [35], Э. Оксенвад [36], А. М. Нордентофт [37], Е. О. Енсен [38] и др. Большое влияние на формирование датской грамматической традиции оказали В. Брёндаль, О. Есперсен, Л. Ельмслев .

Стремясь избавиться от шаблона латинской грамматики, датские лингвисты склонны усматривать своеобразие морфологии датского глагола в ограниченности числа финитных форм, к которым причисляются презенс, претерит, императив, оптатив, а также страдательные формы на s (в презенсе и претерите). Все «описательные глагольные формы» («verbets omskrevne former») выведены за пределы парадигматики на том основании, что вспомогательный глагол не может быть приравнен к морфеме, а аналитическое сочетание — к синтетической форме [ср. 31, с. 127—130]. Это относится, в частности, к перфекту, плюсквамперфекту, пассиву с blive и, конечно, ко всем сочетаниям с инфинитивом. Исключение аналитических форм из морфологии повлияло, естественно, на трактовку глагольных категорий наклонения, времени, вида и залога .

Важные последствия для моделирования структуры глагольных категорий имеет также другой теоретический принцип, которому следуют датские лингвисты,— отрицание грамматической омонимии. В частности, реальный и ирреальный претерит (gav), оптатив и инфинитив (give) pacсматриваются соответственно как варианты одной формы. Пытаясь найти общее категориальное значение для обоих вариантов претерита, и X. Вивель, и П. Дидериксен трактуют эту форму как «дистантную» (afstandsform) [ср. 30, с. 141; 31, с. 123]. В соответствии с этим общая классификация финитных форм связывается с выражением «степени реальности»

действия («realitetesgraden»). На основе этого родового понятия презенс, претерит, императив и оптатив противопоставляются соответственно как «realitetsform», «afstandsform», «pabudsform» и «onskeform» [см. 30, с .

140—146; 31, с. 125—127; 32]. Логическим завершением этого принципа классификации был бы полный отказ от отдельного рассмотрения категорий наклонения и времени. Однако этого последовательного шага ни X. Вивель, ни П. Дидериксен не делают: в рамках категории времени все же противопоставляются презенс и претерит, а в рамках категории наклонения — индикатив, императив и оптатив .

Близкая к концепции датских лингвистов точка зрения на принципы выделения форм категории наклонения сформулирована Л. С. Ермолаевой [см. 24, 25]. В фундаментальном исследовании, посвященном эволюции системы наклонений в германских языках, для современного датского языка выделяется оппозиция «индикатив — императив». В связи с судьбой датского ирреалиса делается вывод о слиянии противопоставления «реальность — нереальность» с временным противопоставлением «непрошедшее — прошедшее» на основе инварианта «актуальность — неактуальность» в момент речи. Постулируется неотделимость категории наклонения от категории времени [25, с. 41—42]. В отличие от датских лингвистов, Л. С. Ермолаева исключает из парадигмы форму оптатива, трактуя ее как архаичную [24, с. 288] .

М. И. Стеблин-Каменский на материале скандинавских языков убедительно показал, что распад флексий, с одной стороны, и грамматизация синтаксических сочетаний, с другой, явились решающами факторами эволюции морфологического строя этих языков [39]. Процессы парадигматизации глагольных сочетаний, характерные для исторической перестройки глагольной системы германских языков, захватили датский язык и привели к значительным изменениям в структуре парадигматических рядов .

В современном датском языке, наряду с аналитическими формами, достигшими максимального уровня парадигматизации, функционируют грамматизованные и полуграмматизованные сочетания, в той или иной степени приближающиеся к парадигме, что обусловливает относительно незамкнутый характер самой парадигмы. В этой связи в датском языке целесообразно разграничивать, с нашей точки зрения, собственно парадигму, включающую синтетические и аналитические формы слова, и расширенную парадигму, включающую грамматизованные конструкции, не обособившиеся в полной мере от свободных синтаксических сочетаний .

К аналитическим формам, входящим в собственно парадигму, мы относим перфект, плюсквамперфект, будущее и будущее в прошедшем со вспомогательным глаголом villville [40] и кондиционалис с ville [41]. Форма пассива с blive также относится к аналитическим [42]. В расширенную парадигму выключаются грамматизованные сочетания с глаголом skulle, входящие в разные подклассы: модальное будущее, примыкающее к футуруму, и косвенные наклонения — проспектив и дубитатив (см. ниже) .

Входят в расширенную парадигму также формы статива. Результативное сочетание fa + причастие II и омонимичная страдательная конструкция остаются за пределами парадигмы [43] .

Из ксех скандинавских языков датский достиг самого высокого уровня аналитизма. В морфологии глагола датский обнаруживает больше сходства с аналитическим английским, чем с немецким. Как и в английском, роль контекста в проявлении значений омонимичных, полифункциональных или многозначных форм является решающей. Вслед за А. И. Смирницким [3, с. 341—357], М. И. Стеблин-Каменским [21], В. Н. Ярцевой [44] мы полагаем, что претеритальные формы индикатива и формы косвенных наклонений являются категориальными омонимами. В качестве решающих критериев омонимии выступают расхождения инвариантных значений, различия в структуре парадигматических рядов и межпарадигматических отношений и, в конечном итоге,— отнесенность к разным уровням в структурной иерархии: категориальный класс форм наклонения выступает как «большая парадигма», по отношению к которой видо-временные формы индикатива образуют «малую парадигму» [13, с. 69—86;

9, с. 40; 17, с. 86—87]. Грамматическую категорию мы понимаем как обобщенное грамматическое значение, последовательно выражаемое системой грамматических форм, структура которой определяется отношениями оппозиции или различия между парадигматическими значениями ее элементов [ср. 14, 45]. В качестве элементов категориального класса наклонения («большая парадигма») выступают индикатив и косвенные наклонения, каждое из которых обладает собственным парадигматическим значением и в свою очередь представлено либо одной грамматической формой (оптатив и императив), либо системой форм, образующих «малые парадигмы» (категориальные подклассы). Категорию наклонения мы определяем как выражение финитными формами глагола модальности предикации, т. е. точки зрения говорящего на^реальность связи между носителем признака и признаком, между которыми он устанавливает синтаксическое предикативное отношение [ср. 46] .

В датском языке место каждой глагольной формы в общей системе финитных форм зависит от ее отношения к категориям наклонения, времени, вида и залога (в данной работе мы абстрагируемся от противопоставления форм действительного и страдательного залога и приводим только формы парадигматического ряда актива) .

Структура индикатива определяется взаимодействием категорий времени и вида (категория вида в датском языке рассматривается как оппозиция неперфектных и перфектных форм). Видовое противопоставление неперфектных и перфектных форм охватывает также три косвенных наклонения: ирреалис, кондиционалис и дубитатив. В соответствии с видовой оппозицией мы разграничиваем формы ирреалиса I и II (gav, havde givet), кондиционалиса I и II (ville give, ville have givet), дубитатива I и II (skulle give, skulle have givet). Парадигма проспектива состоит из двух форм — проспектива и проспектива в прошедшем (skal'give, skulle give), употребляющихся в соответствии с «правилами согласования времен»: проспектив является синтаксически зависимым наклонением, употребляющимся в придаточных дополнительных и целевых. Терминологическое различение видо-временных форм индикатива и форм косвенных наклонений должно отразить специфику парадигматического модального значения каждой из омонимичных форм (ср. замечание В. М. Жирмунского о необходимости изменения названий форм немецкого конъюнктива [47]) .

Если признать ведущим принципом конструирования языковых систем функционально-структурную общность их элементов [ср. 15, с. 154;

48, с. 8—9], то использование одних и тех же элементов в пределах разных иерархических систем (мы имеем в виду категориальные классы наклонения и времени) можно рассматривать как способ формообразования (аналогично конверсии в словообразовании). В его основе лежит идея несовместимости комплекса парадигматических значений .

Рассмотрим примеры употребления форм косвенных'наклонений в типичных синтаксических условиях .

И м п е р а т и в (1) Lees «Читай »; (2) Du vil veere digter, i n d r 0 m d и bare (T. Skou-Hansen, «De n/zfgne trseer») «Ты хочешь быть писателем, ты уж признайся». Форма императива в датском языке является «сильно маркированной» (совпадает с глагольной основой). При эксплицитном подлежащем, характерном для эмоционально-экспрессивной речи (второй пример), как бы усиливается непосредственный контакт между говорящим и исполнителем действия. Парадигматическое значение формы императива — объективно-модальное значение гипотетичности, обусловленное непосредственным побуждением субъекта действия к действию со стороны говорящего. Значение непосредственного побуждения передается также обратным порядком слов, так называемым нулевым подлежащим и интонацией [27, с. 149]. Значение же гипотетичности связи между S и Р маркируется именно формой наклонения .

О п т а т и в : (3) Danmark level «Да здравствует Дания!»; (4) Gud give, at... «Дай бог, чтобы...»; (5) Pokker t a g e dig! «Черт тебя побери!»;

(6) Man henvende s i g mellem 3 og 4 «Следует обращаться между 3 и 4 часами»; (7) Man f o r e s t i l l e forbavselse, da... «Представить s i g min только мое удивление, когда...»; (8) Det vsere пи som det vsere vil «Будь, что будет»; (9) F о r s t & det hvem der кап «Вот и пойми, кто может»; (10) Detern0dvendigt, atalledekreefter, der f0ler disseproblemer..., detvsere sig... .

(«Land og Folk», 1979, 5 апр.). «Необходимо, чтобы все те силы, которые ощущают эти проблемы..., будь то...». Парадигматическое значение оптатива — гипотетическая связь между Р и S, обусловленная волеизъявлением говорящего, которое не предполагает побуждения кого-либо к действию, а выражает пожелание установления связи между признаком и его носителем. Синтагматическими значениями оптатива в датском являются значения пожелания (примеры 3—5), предписания (примеры 6—7), допущения (примеры 8—10). Сфера употребления оптатива ограничена конкретными структурно-синтаксическими моделями предложения, характерными речевыми условиями и определенными стилистическими рамками .

В этой связи высказывается мнение, что оптатив в датском является^архаизмом, вышедшим иэ употребления [24, с. 288—289]. Такой вывод неправомерен, потому что удельный вес оптатива должен определяться в ряду средств выражения данного значения, которое само по себе является стилистически и жанрово обусловленным [ср. 6]. Неточным являет ся также утверждение, что оптатив употребляется лишь в некоторые фразеологизмах. Определенным синтагматическим видам оптатива действительно свойственна клишированность. В частности, значение пожелания связано с определенным кругом глаголов, употребляемых в здравицах, пожеланиях, обращенных часто к богу, судьбе, или, наоборот, в проклятиях, где фигурируют существительные pokker, fanden, djeevel «черт» и соответствующие эвфемизмы (s0ren, katten). Диапазон таких формул невелик, постоянным членом в них является глагол, а',в позиции подлежащего, дополнения и остальных членов предложения могут выступать различные слова того же семантического разряда. Ср.: Arets f0rste student, han I e v e\ (K. Rifbjerg, Denkroniske uskyld) «Первый выпускник года, пусть здравствует он!»; Pokker (Janden, djasvel, S0ren, katten) tage dig (mig, ham) «Черт тебя (меня, его) побери...»; Pokker sta i den mand «Черт возьми этого человека». Как раз спецификация модального значения оптатива обусловливает высокую степень его устойчивости. Многочисленные примеры употребления оптатива в современном яэыке приведены в третьем томе обширной монографии О. Хансена [34] .

П р о с п е к т и в : (11) H a n ville have, a t h u n s к и I I e d e l e hans gleede (M. Tejn, Katastrofe) «Он хотел, чтобы она разделила его радость»;

(12) Jeg er bange for, at hun s к а I о р d a g e, hvordan jeg virkelig er (T. Ditlevsen, Barndommens gade) «Я боюсь, что она обнаружит, каков я на с а м о м д е л е » ; ( 1 3 ) H a n v e n d t e s i g o m, for a t der i k k e s k u l l e Ы i v e s m i l e t til ham mere (K. Sjanderby, Den usynlige hser) «Он отвернулся, чтобы ему больше не улыбались»; (14) Og for at man s к а I f о г s t a, hvordan hun sd ud, vil jeg sige, at hendes 0jne... var en rig mands datters 0jne (К. S/зпderby, Midt i en jazztid) «Для того, чтобы поняли, как она выглядела, я скажу, что у нее были глаза дочки богатого человека» .

Поскольку проспектив представляет собой синтаксически зависимое косвенное наклонение, употребляемое в дополнительных и целевых придаточных предложениях, выбору формы skal + inf. или skulle + inf. подчиняется правилам зависимого употребления времен. Парадигматическое значение проспектива — гипотетическая связь носителя признака S и признака Р, обусловленная противопоставлением носителей действия в главной и придаточной части. Частным случаем этого противопоставления является значение внешнего волеизъявления (при глаголах желания или нежелания в главной части и в придаточных целевых) .

И р р е а л и с : ( 1 5 ) Hvis huset styrtede s а т т е п п и, ville jeg vaere lykkelig (К. Rifbjerg, Den kroniske uskyld) «Если бы дом сейчас рухн у л, я б ы л б ы с ч а с т л и в » ; (16) Havdedufulgt mit rdd, h a v d e alting set anderledes ud for dig (K. Stfnderby, Den usynlige haer) «Если бы ты последовала моему совету, все было бы у тебя иначе»; (17) Н avde jeg blot a d I у d t ham! (H. L. Jepsen, Pardishuset) «Если бы я его послушался!»; (18) Bare det v a r overstaet (Н. Kirk, Djaevelens penge) «Только бы пережить это»; (19) Jeg har det, som от jeg s к и I I e о р til eksamen (там же) «У меня такое чувство, как будто мне идти на экзамен»;

(20) Han havde bestemt, at der skulle arbejdes от S0ndagen, og der ville blive arbejdet от s0ndagen, hvad folk end s a g d e til det (там же) «Он решил, что нужно работать по воскресеньям, и по воскресеньям будут работать, что бы люди ни говорили об этом; (21) Karen Blixen er meget sparsom med oplysninger от sig selv. Heist, siger hun, v a r hun forblevet anonym (J. Rosendahl, Karen Blixen) «Карен Бликсен очень скупо сообщает о себе.— Лучше всего,— говорит она,— было бы остаться анонимной»;

(22) Sdlfremt I ejer evne dertil, sab ur d e I s к a mm e j er («Land og Folk», 1976, 2 апр.). «Если только вы на это способны, то постыдились бы». Ирреалис I (примеры 15, 18, 19, 20) и ирреалис II (примеры 16, 17, 21) противопоставлены по выраженности/невыраженности значений результата или ретроспективности. Парадигматическое значение ирреалиса — ирреальность*— понимается как связь между подлежащим и сказуемым, противоположная (или потенциально противоположная) действительной денотативной связи (так называемое «внутреннее отрицание»). По сути дела, формы ирреалиса позволяют в свернутом виде выразить допущение от противного. Смысл придаточного ирреального условия, например, можно выразить таким построением: Если бы он жил в Москве... 7± Известно, что он в Москве не живет; но допустим, что он живет в Москве;

если принять такое допущение... Помимо придаточных условных (примеры 15—16), ирреалис в датском употребляется в придаточных ирреального сравнения (пример 19), ирреальных уступительных предложениях (пример 20), а также в предложениях ирреального желания (примеры 17—18). В этих синтаксических условиях употребление ирреалиса является абсолютной нормой. В главной части сложноподчиненного предложения ирреального условия обычным является употребление кондиционалиса. Ирреалис возможен в тех случаях, когда подчеркивается ирреальность следствия (пример 16). Употребление ирреалиса в самостоятельном предложении всегда мотивировано элементами смысла, имплицирующими соотнесенность ирреального допущения и ирреального следствия — в примере (21) этим элементом является наречие оценки в превосходной степени heist. Модальные глаголы, в отличие от полнозначных, обычно употребляются в самостоятельных и главных предложениях в форме ирреалиса, а не кондиционалиса. В самостоятельных предложениях в этом случае создается коннотация вежливости, некатегоричности (пример 22). Некатегоричность высказывания не является значением объективной модальности. Коннотация вежливости, некатегоричности создается за счет как бы немотивированного использования форм, содержащих семы «ирреальность» и «ирреально обусловленное предположение», хотя соответствующие речевые клише возникли на основе высказываний, содержавших эти значения .

К о н д и ц и о н а л и с : ( 2 3 ) Hvis jeg var Dem, ville jeg nu i k k e (A. Bodelsen, Frysepunktet) «Если бы я был vasre saerlig opskrsemt на Вашем месте, то я бы уж не стал особенно пугаться»; (24) Nu bomber de! — sagde A lice, men J0rgen lyttede og rystede pa hovedet. — Sd v i I I e vi h0 r t maskinerne, sagde han (K. S0nderby, Den usynlige haer) have «Теперь они бомбят»!— сказала Алиса, но Йорген, прислушавшись, покачал головой: — Тогда мы бы услышали машины,— сказал он»; (25) vзег е rar t at have skreget (K. Rifbjerg, Den kroniske uskyld) Det ville «Было бы приятно закричать»; (26) Pd et gammeldags teater ville det h a v e s i и t t e t m e d, a t h u n v i l l e v s e r e i l e t u d t i l h0jre ( K. S # n derby, Midt i en jazztid) «В старом театре это кончилось бы тем, что она п о с п е ш и л а б ы н а п р а в о » ; (27) Jeg ville 0 п s k e du kunne blive her, brast 74 ' det ud af ham (I. Malinovski, Ingenlandsmand) «Я бы хотел, чтобы ты могла остаться здесь,— вырвалось у него»; (28) Ennaegtelse v ill e f 0 г е til katastrofale tilstande (H. Kirk, Djaevelens penge) «Отказ привел б ы к катастрофе»; (29)Foretdrsiden ville «ja, gerne» (K. S0nderby, han have sagt Midt i en jazztid) «Год назад он сказал бы: „Да, конечно"», (30) Hvis det ikkehavdevaeretforhende,varhansikker pu,athan ville have veer et meget (L. Panduro, Den bedste af alle verdener) «Если бы не она, lykkelig то он наверняка был бы тогда очень счастлив». Парадигматический ряд кондиционалиса состоит из двух форм — кондиционалиса I (ville -f инфинитив I) и кондиционалиса II (ville + инфинитив II). Системный характер видовой оппозиции в парадигматических рядах ирреалиса, кондиционалиса и дубитатива проявляется в однотипности их строения .

Кондиционалис II, в соответствии с этой общей структурой, выражает значение результата (в примере 24 — результат в настоящем) или ретроспективности (примеры 26, 29, 30). Инвариантное модальное значение кондиционалиса — ирреально обусловленное предположение. К типичным вариантам контекста относятся не только главная часть ирреального периода, но и самостоятельные предложения, в которых функцию антецедента может выполнять любой член предложения (соответственно в примерах 24 — sa, 25 — at have skreget, 26 — pa et gammeldags teater, 28 — en nasgtelse, 29 — for et dr siden). Самостоятельные предложения со сказуемым в форме кондиционалиса по существу представляют собой структуры с элиминированными глубинными предложениями наличия или существования в ирреальном условном периоде. В качестве особого случая можно указать на предложение, где кондиционалис приобретает коннотацию некатегоричности, вежливости (пример 27), возникающую за счет как бы немотивированного употребления формы с данным парадигматическим значением (ville 0nske) .

Для датского языка характерно разграничение потенциала модальных значений и условий синтаксического употребления ирреалиса и кондиционалиса, хотя по своей грамматической семантике оба ряда форм, казалось бы, очень близки .

Их сходство основывается на близости значений в цепочке «ирреальное допущение -• ирреально обусловленное предполагаемое следствие», но при этом употребление форм ирреалиса мотивировано контекстом условного допущения, а кондиционалиса — ирреальностью этого допущения. Условное допущение присутствует в качестве элемента смысла не только в собственно условных придаточных, но является также компонентом значения остальных типов придаточных, в которых возможна форма ирреалиса: ирреальных уступительных (хотя бы • даже если бы), ирреального сравнения (как будто «-» как если бы) «• и предложениях ирреального желания (так называемых усеченных придаточных, или псевдопридаточных), смысл которых сводится к положительной оценке условного допущения от противного (с элиминированием главной части, содержащей эту положительную оценку). Формы кондиционалиса, в свою очередь, имеют значение ирреально обусловленного предположения. В умозаключении «условное допущение от противного — - *

-^предполагаемое ирреально обусловленное следствие» значения условного допущения и следствия выражены синтаксической структурой предложения и союзами, а значения ирреальности и ирреально обусловленного предположения — глагольными формами наклонения. В предполагаемом следствии могут быть при этом акцентированы две стороны: значение предположения или значение ирреальности этого предположения. Отсюда возникает возможность выбора между формами двух наклонений в главной части предложения — между формой кондиционалиса или ирреалиса .

Д у б и т а т и в : (31) Jeg har aldrig h0rt, at han skullevsere и t i If r e d s eller k e d af noget derinde i ministeriet (H. Scherfig, Den forsvundne fuldmaegtig) «Я никогда не слышала, что бы он был чем-то недоволен или неудовлетворен в министерстве»; (32) Jeg pr0vede hver gang pa at registrere a l t o m k r i n g m i g f o r a t s e, o m det ikke s k и I I e k и п п е berolige mig (K. Rifbjerg, Den Kroniske uskyld) «Всякий раз я пытался фиксировать свое внимание на окружающих предметах, чтобы проверить, уж не сможет ли это меня успокоить»; (33) Моп ikke vi s к и I I е к и п п е f i n d e et roligere sted at tale sammen? sagde Thorkild... (E. Jensen, Dommen) «Неужели мы не можем найти более удобное место для разговора? — сказал Торкильд»; (34) Det er hans brev. Og hans skrift. Hans peene ordentlige skrift .

s к r e v e t det? (H. Scherfig, Den forsvunHvem sk и I I e ellers have dne fuldmaegti'g) «Это его письмо. И его почерк. Его красивый ровный почерк. Кто же иначе написал его?»; (35) S к и I I e de зеШге arveberettigede v ае г е d 0 de, trasder vedkommendes arvinger i dissessted(K. Kretzschmer, Samfundslaere) «Случись так, что старшие наследники умрут, их место займут {наследники последних». Парадигматическое значение дубитатива отличается по своему типу от значений остальных косвенных наклонений и относится к числу значений субъективной модальности. Общим значением дубитатива является сомнение в истинности какого-либо утверждения, положения, высказывания, мысли. Контекст всегда предполагает «встречный» или ответный характер форм дубитатива: в сложноподчиненных предложениях с союзом at и с главной частью, содержащей отрицание при словах со значением мыслительной деятельности, внутреннего состояния, восприятия, получения информации (пример 31); в придаточных с союзом от, содержащих косвенный вопрос (пример 32); в вопросительных предложениях (риторический дубитатив), отражающих сильную степень удивления в связи с вопросом о ситуации, которая говорящему предельна ясна; в придаточных реального условия, выражающих малую степень вероятности того, что устанавливаемая связь между предметом и признаком возможна (пример 35). Действительность связи между предметом и признаком представляется во всех этих случаях заданной предшествующим контекстом, а для оценки ее достоверности как сомнительной используются формы дубитатива. Парадигматический ряд дубитатива имеет ту же структуру, что ирреалиса и кондиционалиса, ср. дубитатив II в предложении (34) и дубитатив I в других примерах .

Рассмотренный материал показывает, что структура категории наклонения в датском языке определяется: 1) противопоставленностью каждого из косвенных наклонений индикативу; 2) возможностью группировки косвенных наклонений в пучки на основе однородных признаков: 3) отнесенностью форм ирреалиса, кондиционалиса, императива и оптатива к собственно парадигме, а дубитатива и проспектива — к расширенной парадигме; 4) наличием переходных зон «дубитатив — ирреалис», «дубитатив — проспектив»; 5) неустойчивостью дубитатива и отчасти проспектива, вытекающей из некоторой пестроты синтаксических и семантических моделей предложений, из возможности их замены индикативом в ряде контекстов, из возможности столкновения частично омонимичных форм этих косвенных наклонений: 6) наличием у каждого из наклонений собственной структуры, соответствующей их категориальному значению и общей специфике парадигматических рядов датского глагола .

Схематически общую структуру категории наклонения в датском языке можно представить следующим образом:

неиндикатив

–  –  –

-оптатив Каждое из косвенных наклонений противопоставлено индикативу .

Однако это не означает, что индикатив является слабым членом оппозиции. Индикатив имеет определенное парадигматическое модальное значение: «действительная связь + простая достоверность». Поэтому мы не можем согласиться с И. Б. Хлебниковой, утверждающей, «что изъявительное наклонение выражает нулевое отношение к модальности, оно амодально...» и является немаркированным членом оппозиции, в котором модальность не обозначена [23, с. 12]. В отличие от индикатива, формы косвенных наклонений не противопоставляются по линии категории времени. Любое косвенное наклонение — это «невремя» и, тем самым, — неиндикатив. В этом смысле индикатив выступает в качестве базового элемента в общей структуре категории наклонения, в дихотомии «индикатив— неиндикатив». Вместе с тем каждое наклонение характеризуется определенным парадигматическим модальным значением, формулируемым в положительных терминах, т. е. отношения между элементами структуры являются контрарными, а не контрадикторными [ср. 48, с. 22; 14] .

Объединение косвенных наклонений в пучки основывается на однородности ряда признаков: а) сходстве парадигматических модальных значений; б) сходстве структуры внутренних парадигматических рядов;

в) сходстве отношения к другим элементам категориального класса форм .

Ирреалис и кондиционалис характеризуются дополнительными чертами сходства: ирреалис может выступать в той же синтаксической позиции, что и кондиционалис (в главном и самостоятельном предложениях); модальные глаголы всегда употребляются в форме ирреалиса (кроме киппе);

ирреалис II модальных глаголов образуется по модели кондиционалиса II (претерит модального глагола + инфинитив II) .

Однородность императива, оптатива и проспектива связана с выражением в них модального значения гипотетичности, обусловленной внешним волеизъявлением, с вытекающим отсюда темпоральным значением недифференцированного настоящего/будущего и с отсутствием видового противопоставления по линии перфектности. Особое место в общей структуре категории наклонения занимает дубитатив, парадигматическое значение которого является значением субъективной модальности (сомнение). Однако по структуре парадигматического ряда дубитатив примыкает к пучку «ирреалис — кондиционалис». Дубитатив является наименее устойчивым наклонением, хотя наличие временного «сдвига», определенная степень грамматизации и единство парадигматического значения дают основание для его выделения в качестве самостоятельного наклонения. Противопоставленность дубитатива другим наклонениям — ирреалису, проспективу, а также индикативу — выступает в ряде случаев не вполне отчетливо. Нет резкого контраста, например, между ирреалисом модального глагола skulle («должен был бы», «было бы суждено») и дубитативом в некоторых контекстах, в том числе в вопросительных предложениях. Трудность отграничения дубитатива от претерита индикатива больше всего проявляется в придаточных дополнительных. По-видимому, сильнее всего сохраняется связь вспомогательного глагола в дубитативе с ЛСВ глагола skulle «суждено» .

Однако существенное значение в процессе грамматизации имеет временной •«сдвиг». На первый взгляд кажется, что возможно также некоторое сближение проспектива с дубитативом — в придаточных предложениях, вводимых глаголами (или опорными словами) со значениями «ожидать» и «бояться». Н а п р и м е р : Da jegv a r b a n g e for, at vreden til sidst skulle s ami e s i g от mig, benyttede jeg et 0jeblik... til simpelt hen at stikke af (F. S0eborg, Afregning) «Так как я боялся, что злость в конце концов обрушится на меня, я воспользовался моментом, чтобы попросту ускользн у т ь » ; J e g s t o d Isenge o g v e n t e d e p a a t h a n s k u l l e к о m me и d igen, men... han кот aldrig igen (H. Branner, Angst) «Я долго стоял и ждал, что он снова выйдет, но... он ни разу больше не вышел». Свойственное проспективу значение противопоставленности двух носителей действия (главного и придаточного предложения) в какой-то мере можно соотнести со встречным характером предикации, выражаемой формами дубитатива {эксплицитное или имплицитное утверждение действительности связи и сомнение в ее достоверности). Однако употребление формы презенса глагола skal (а не претерита, как в дубитативе) после дрезентной формы вводящего глагола и темпоральное значение следования однозначно свидетельствует об отнесенности конструкций данного типа к проспектив у. С р. : J e g e r f r y g t e l i g Ъ а п g e for, a t d e n n e T h o r w a l d s k a l I e ad m i n e vers (T. Ditlevsen, Det tidlige forar) «Я ужасно боюсь, что этот Торвальд будет смеяться над моими стихами». Различия в структуре парадигматических рядов проспектива и дубитатива выступают в качестве одного из важных критериев их разграничения .

Периферийное положение форм дубитатива и проспектива в парадигме категории наклонения соответствует меньшей степени грамматизации всех сочетаний со вспомогательным глаголом skulle по сравнению с сочетаниями с ville: последние образуют, в частности, формы будущего и будущего в прошедшем, входящие в парадигму индикатива, в то время как модальное будущее со skulle может быть включено лишь в расширенную парадигму индикатива. Об определенной неустойчивости дубитатива и до некоторой степени проспектива свидетельствуют: некоторая разнородность синтаксических моделей предложений с формами дубитатива (придаточные дополнительные; условные; вопросительные разного типа); разнообразие семантических групп глаголов, требующих проспектив в придаточных дополнительных («хотеть» — «требовать» — «надеяться» — «ждать» — «бояться»); влияние омонимии; относительный характер нормы употребления этих форм; наличие переходных зон .

Особенность внутренней структуры ирреалиса,. кондиционалиса и дубитатива с бинарной оппозицией неперфектной и перфектной форм связана с их модальными значениями. Следует подчеркнуть, что выражение темпоральных значений формами этих наклонений обусловлено контекстуальными факторами. Формы ирреалиса II, кондиционалиса II и дубитатива II могут выражать значения ретроспективности, или результата, отнесенные к плану настоящего/будущего. Ср.: — Ет du kommet, Christ i a n ! C u d h v o r e r d e t d e j l i g t. J e g v i l l e h a v e v ae r e t s& s k u f f e t, (E. Jensen, Dommen) «— Ты пришел, Крисhvis du ikke v a r kommet тиан! Боже, как чудесно. Я была бы так разочарована, если бы ты не пришел» ( п л а н н а с т о я щ е г о ) ; Meget ville v зе г е anderledes, hvis hun h a vd e v se r e t к 0 n (T. Ditlevsen, Barndommens gade) «Многое было бы иначе, если бы она оказалась красивой» (при отнесенности обеих частей сложного периода к плану настоящего в главной части употреблена форма кондиционалиса I, а в придаточной — ирреалиса II). Аналогичное сочетание форм мы находим в предложении ирреального жел«ния: Bare der (K. Rifbjerg, v a r en eller anden, der h a v d e haft et fotografiapparat/ Den kroniske uskyld) «Только бы нашелся кто-нибудь, у кого бы оказался фотоаппарат!» К плану настоящего относится форма ирреалиса I I : Jeg en s0ster (K. Bjarnhof, Bag haekken) «Я бы ville gerne h a v d e haft очень хотел иметь сестру». С другой стороны, немаркированные формы ирреалиса I, кондиционалиса I и дубитатива I могут иметь различные темпоральные значения. Процессы, обозначаемые этими формами, не ограничены пределом ретроспекции или пределом пресеченности: Jeg k u n n e nok f o r s 0 r g e en копе — selv om jeg ingen har (V. Sjerrensen, Romeo og Signe) «Я мог бы найти жену (раньше, сейчас или в будущем.— Л. Л.), хотя сейчас ее у меня нет»; Og de talte et ejendommeligt frimurersprog, som f о r s t a s af uindviede (H. Scherfig, Det fors^mte ikke ville kunne forar) «И они говорили на странном языке масонов, который не могли бы понять непосвященные» (план повествования о прошлом); Martin...gik ogsa ind pd, at han skulle rykke ud af huset med mindre end en times varsel, f in d e p & selv at flytte derud (F. Gerhvis doktoren pludselig skulle des, Dr. Rauber til froko^t) «Мартин согласился также с тем, что он покинет дом менее чем через час после предупреждения, если доктор вдруг сам решит переехать сюда» (план внутренней речи в плане повествования о прошлом). Бинарная оппозиция форм в рамках ирреалиса, кондиционалиса и дубитатива имеет видовой, а не временной характер. f Принцип выделения косвенных наклонений, основанный на учете различий парадигматических значений форм и общности внутренней структуры парадигматических рядов, позволяет раскрыть сложное взаимодействие категорий наклонения, времени и вида в датском языке, объяснить отсутствие изоморфизма в структуре различных наклонений, выявить динамичный характер синхронной структуры категории наклонения .

На материале других германских языков сходные закономерности построения категории наклонения отмечены для английского языка А. И. Смирницким [3, с. 341], а для немецкого — Т. В. Строевой [22, с. 37] и О. И. Москальской (О. И. Москальская разграничивает три ряда форм конъюнктива, хотя и не называет их разными наклонениями [28, «. 119—130]). Думается, однако, что в немецком языке, как и в английском и датском, имеется тенденция к последовательному различению парадигматических рядов ирреалиса (так называемые претерит и плюсквамперфект конъюнктива) и кондиционалиса как разных наклонений: ирреалиса для выражения «внутреннего отрицания», а кондиционалиса — для выражения ирреально обусловленного предположения .

ЛИТЕРАТУРА

1. Жирмунский В.М. Об аналитических конструкциях.— В кв..: Жирмунский В. М .

Общее и германское языкознание. Л., 1976 .

2. Жирмунский В. М. О границах слова.— В кн.: Жирмунский В. М. Общее и rep»

манское языкознание. Л., 1976 .

3. Смирницкий А. И. Морфология английского языка. М., 1959,

4. Смирницкий А. И. Аналитические формы.— ВЯ, 1956, № 2 .

5. Ярцева В. Д. Предложение и словосочетание.— В кн.: Вопросы грамматического строя. М., 1955 .

6. Ярцева В. Н. К вопросу об инновациях в области синтаксиса.— В кн.: Вопросы германского языкознания: Материалы второй научной сессии по вопросам германского языкознания. М.— Л., 1961 .

7. Ярцева В, Н. Об аналитических формах слова.— В кн.: Морфологическая структура слова в языках различных типов. М.— Л., 1963 .

8. Гухман М. М. Критерии выделения глагольных аналитических конструкций из других типов словосочетаний. — В кн.: Морфологическая структура слова в языках различных типов. М.— Л., 1963 .

9. Гухман М. М. Процессы парадигматизации и историческая типология словоизменительных систем германских языков.— В кн.: Историко-типологические исследования морфологического строя германских языков. М., 1972 .

10. Смирницкий А. И. Лексическое и грамматическое в слове.— В кн.: Вопросы грамматического строя. М., 1955 .

11. Гухман М. М- Грамматическая категория и структура парадигм. — В кн.: Исследования по общей теории грамматики. М., 1968 .

12. Серебренников В. А. К проблеме типов лексической и грамматической абстракции (О роли принципа избирательности в процессе создания отдельных слов, грамматических форм и выбора способов грамматического выражения).— В кн.: Вопросы грамматического строя. М., 1955 .

13. Солнцев В. М. Язык как системно-структурное образование. М., 1974 .

14. Вондарко А. В. О структуре грамматических категорий.— ВЯ, 1981, № 6 .

15. Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1974 .

16. Ярцева В. Н. Проблема парадигмы в языках аналитического строя.— В кн.:

Вопросы германского языкознания: Материалы II научной сессии по вопросам германского языкознания. М.— Л., 1961 .

17. Гухман М. М. Типология преобразования словоизменительной парадигматики.— В кн.: Историко-типологическая морфология германских языков. Фономорфология. Парадигматика. Категория имени. М., 1977 .

18. Булыеина Т. В. Грамматические оппозиции.— В кн.: Исследования по общей теории грамматики. М., 1968 .

19. Адмони В. Г. О подлинной точности при анализе грамматических явлений.— В кн.: Проблемы языкознания: Доклады и сообщения советских ученых на Международном конгрессе лингвистов. М., 1967 .

20. Солнцева Н. В., Солнцев В. М. Анализ и аналитизм.— В кн.: Аналитические конструкции в языках различных типов. М.— Л., 1965 .

21. Стеблин-Каменский М. И. Грамматика норвежского языка. М.— Л., 1957 .

22. Строева Т. В. Модальность косвенной речи в немецком языке: Автореф. дис .

на соискание уч. ст. докт. филол. наук. Л., 1951 .

23. Хлебникова И. В. Сослагательное наклонение в английском языке как общелингвистическая проблема. Калинин, 1971 .

24. Ермолаева Л- С. Типология развития системы наклонений.— В кн.: Историкотипологическая морфология германских языков. Категория глагола. М., 1977 .

.25. Ермолаева Л. С. Типология развития системы наклонений в германских языках:

Автореф. дис. на соискание уч. ст. докт. филол. наук. М., 1978 .

26. Flamig W. Zum Konjunktiv in der deutschen Sprache der Gegenwart. Berlin, 1959 .

27. Шенделъс E. И. Многозначность и синонимия в грамматике. М., 1970 .

28. Moskahkaja О. I. Grammatik der deutschen Gegenwartssprache. M., 1975, S. 122—132 .

29. Воронцова. Г. Н. Очерки по грамматике английского языка. М., 1960, с. 240—299 .

30. Wiwel H. G. Synspunkter for dansk sproglssre. Kobenhavn, 1901 .

31. Diderichsen P. Elementaer dansk grammatik. Kdbenhavn, 1976 .

32. Diderichsen P. Realitet som grammatisk kategori.— In: Diderichsen P. Helhed og struktur. Udvalgte sprogvidenskabelige afhandlinger. Kobenhavn, 1966 .

33. Diderichsen P. Morpheme categories in modern Danish.— In: Diderichsen P. Helhed og struktur. Udvalgte sprogvidenskabelige afhandlinger. Kebenhavn, 1966 .

34. Hansen A. Modeme dansk. Bd. 3. Kobenhavn, 1967 .

35. Rehling E. Det danske sprog. Kebenhavn, 1951, s. 79—81 .

36. OxenvadB. Bedre dansk. Kobenhavn, 1962, s. 58—66 .

37. Nordentoft A. M. Hovedtraek af dansk grammatik. Ordklasser. Kebenhavn, 1973, s. 47-69 .

38. Jensen E. O. Dansk grammatik for gymnasiet. Kebenhavn, 1962, s. 57—67 .

39. Стеблин-Каменский М. И. История скандинавских языков. М.— Л., 1953, с. 117—240 .

40. Бабушкина Е. В. Грамматические средства выражения действия в будущем и их статус в системе датского глагола: Автореф. дис. на соискание уч. ст. канд. филол .

наук. М., 1982 .

41. Локштанова Л. М. Система форм категории наклонения в датском языке.— Вестник МГУ, 1982, сер. 9, № 1 .

42. Локштанова Л. М. Страдательный залог и страдательная конструкция предложения в современном датском языке: Автореф. дис. на соискание уч. ст. канд. филол .

наук. М., 1960 .

43. Локштанова Л. М. Функции и значения глагола f& в датском языке.— В кн.:

VII Всесоюзная конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии: Тезисы докл. Ч. II. Л.— М., 1976 .

44. Ярцева В. Н. Контрастивная грамматика. М., 1981, с. 47—57 .

45. Ярцева В. Н. Иерархия грамматических категорий и типологическая характеристика языков.— В кн.: Типология грамматических категорий. Мещаниновские чтения. М., 1975, с. 5 .

46. Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1936, с. 105 .

47. Жирмунский В. М. История немецкого языка, М., 1956, с. 260—261 .

48. Плоткин В. Я. Грамматические системы в английском языке. Кишинев, 1975 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ№5 1983

МАТЕРИАЛЫ И СООБЩЕНИЯ

АЛПАТОВ В. М .

К ТИПОЛОГИЧЕСКОЙ ХАРАКТЕРИСТИКЕ АЙНСКОГО ЯЗЫКА

Современное языкознание характеризуется, с одной стороны, расширением описываемого материала и вовлечением в научный оборот все большего числа языков, с другой стороны, появлением различного рода теорий, стремящихся, в частности, более адекватно объяснить этот материал .

Становится ясным, что европейская лингвистическая традиция во многих случаях в качестве общих, универсальных свойств языка рассматривала типологические особенности языков Европы. В частности, в области синтаксиса обычно абсолютизировались особенности так называемого номинативного (или аккузативного) языкового типа. «Некоторые концепты описательной грамматики номинативных языков (такие, как, например, залог, переходный // непереходный глагол, прямое // косвенное дополнение, именительный падеж) вплоть до последнего времени обнаруживают настораживающую тенденцию к превращению в едва ли не универсальные категории лингвистического описания» [1, с. 54]. Однако эти языки, распространенные и за пределами Европы, далеко не покрывают всего множества языков мира. Большой интерес вызывают поэтому те исследования, в которых производятся попытки выделения других языковых типов с их специфическими свойствами (работы Г. А. Климова, А. Е. Кибрика и др.). К числу этих типов относится и активный. В активных языках на первый план выходит не передача субъектно-объектных отношений, а выражение отношений, связанных с активностью-инактивностью процесса. Далее мы будем ориентироваться на описание активного строя, содержащееся в [1] .

Обычно считается, что языки активного строя засвидетельствованы лишь в Америке. В языках других континентов, в частности, Азии, находят лишь отдельные признаки этого строя. На наш взгляд, определенный интерес представляет материал айнского языка, насколько нам известно, с точки зрения контенсивной типологии еще не исследованного .

Недостаточная изученность этого языка не дает пока возможности дать его исчерпывающую типологическую характеристику. Однако, на наш взгляд, в этом языке наряду с чертами профилирующего здесь номинативного строя выделяются многие признаки, считающиеся характерными чертами активного строя; типологическая принадлежность ряда явлений языка остается неясной. В этих условиях настоящая статья претендует не столько на решение этого вопроса, сколько на его постановку .

Бесписьменный айнский язык был распространен до недавнего времени в северной части Японии (о-в Хоккайдо и часть о-ва Хонсю), на юге Сахалина, Курильских о-вах и юге Камчатки. Родственные связи айнского языка не установлены (антропологически айны резко отличаются от окружающих их монголоидных народов и имеют сходство с австралоидами) .

В настоящее время язык вышел из употребления х .

Ведущую роль в исследовании айнского языка играют японские ученые 2. Ими, в основном в 30—60-е годы XX в., был собран болыпой^маВ Японии осталось меньше десятка лиц старте 70 лет, которые помнят айнский язык, на котором говорили в молодости. На Сахалине группа сотрудников Института востоковедения АН СССР в 1978 г. не нашла носителей айнского языка; последний достоверно выявленный человек, владевший этим языком, умер за три года до этого .

Обзор японских исследований в этой области до 60-х гг. см. [2] .

териал по айнскому языку. Издание и описание этого материала продолжается до настоящего времени. Важный материал был собран и отечественными исследователями [3, 4]. Данные по айнскому языку, однако, неполны, часть диалектов осталась не записанной или представлена лишь лексическими материалами. Лучше всего изучены диалекты Южного Хоккайдо, в частности, диалект Сару, описанный в работах современной японской исследовательницы Тамура Судзуко, а также райчишкинский диалект, существовавший на Сахалине, и наддиалектный вариант языка, использовавшийся в эпосе. Дальнейшее описание основано на материале южнохоккайдоских диалектов; особенности райчишкинского диалекта и эпического варианта, если они есть, оговариваются .

Грамматика айнского языка характеризуется четким противопоставлением двух знаменательных частей речи: имени и глагола. Они различаются как синтаксическими свойствами, так и морфологически, имея разные системы аффиксов (см. ниже). Другие классы знаменательных слов четко не выражены: обычно выделяют немногочисленные классы демонстративов, употребляемых только атрибутивно, и наречий, однако границы этих классов не очень ясны. Прилагательные же, выделявшиеся в более ранних грамматиках, в современных работах не выделяются как особая часть речи; отмечается, что европейским прилагательным соответствуют непереходные (стативные) глаголы [см. 5]. Эта черта напоминает собой положение в языках активного строя .

Все исследователи айнского языка отмечают деление глаголов на два класса, которые принято называть переходными и непереходными 3 .

Эти классы разграничиваются как валентностью, так и морфологическими свойствами: они по-разному присоединяют личные префиксы .

Система личных префиксов глагола очень специфична. Для переходных глаголов различаются субъектные и объектные префиксы. Это различие свойственно номинативным и эргативным языкам. Однако в этих языках, имеющих личное спряжение, обычно либо субъектные, либо объектные показатели переходного глагола совпадают с показателями непереходных глаголов. В айнском же языке непереходные глаголы имеют третью группу префиксов, полностью не совпадающую ни с одной из первых двух .

Три серии префиксов частично совпадают. В 3-м лице показатель всегда нулевой, что особенно характерно для активных языков 4. Везде одинаковы показатель 2-го лица ед. числа 'е- и 2-го лица мн. числа 'eci-. Для 1-го лица ед. числа есть два показателя: ки- в непереходных глаголах и субъектный в переходных (совпадение, обычное для номинативных языков), ' еп- объектный в переходных глаголах. Все серии различны лишь в 1-м лице мн. числа, где разграничены инклюзив и эксклюзив (фреквенталия активных языков). Показатели инклюзива: субъектный в переходных глаголах 'а-, объектный в переходных глаголах 'i-, в непереходных глаголах -'an. Соответствующие показатели эксклюзива: ci-, 'un-, -'as .

Показатели -'an и -'as заметно отличаются от всех остальных: они постпозитивны и агглютинативны 6, тогда как все остальные показатели являются фузионно присоединяемыми префиксами 7. Все показатели инклюВ качестве третьего класса выделяют безличные глаголы типа те'ап «холодно» .

Эти глаголы немногочисленны. Они обозначают явления неживой природы. Такие глаголы не присоединяют личные префиксы .

В райчишкинском диалекте имеется особый показатель 3-го лица мн. числа

-hci, единый во всех сериях [см. 6, с. 16]. Однако и там возможно нулевое выражение этого значения .

Это разграничение не общеайнское: его нет в райчишкинском [см. 6, с.15—16], в эпическом айнском [см. 7, с. 66—67]. Показатели, соответствующие инклюзивным, здесь употребляются во всех случаях .

Обычно они считаются суффиксами. Вопрос о разграничении агглютинативных аффиксов и служебных слов в айнском языке сложен и требует особого рассмотрения .

Мы не будем останавливаться на сложных морфонологических правилах их присоединения. Они даются в [8] .

82 ' эива имеют и другие функции: инклюзивные формы также являются показателями вежливого 2-го лица, показателями любого 1-го лица при передаче прямой речи и формами неопределенного лица (см. ниже). В переходных глаголах субъектный показатель находится впереди объектного, существуют сложные правила соединения двух префиксов, они в ряде случаев сливаются в один неразложимый префикс: например, значения «я тебя» передаются префиксом 'есг- (правила слияния префиксов различны в разных диалектах). Подробно описание личных показателей айнского глагола см. в работе [8] 8 .

Семантически переходные глаголы (по крайней мере, непроизводные) обозначают действия людей или животных. Примеры: koyki 9 «ловить», 'е «есть», kasuy «помогать», 'отар «ласкать», а также пи «слышать», пикаг «видеть», гати «думать» (аффективные глаголы не обнаруживают какихлибо заметных особенностей). Непереходные глаголы обозначают состояния, признаки, качества и некоторые действия людей, животных и неодушевленных предметов. Примеры: mina «смеяться», cis «плакать», 'iruska «сердиться», pewre «быть молодым», рого «быть большим», 'агра, рауе «идти» .

Главное различие между глаголами данных двух классов связано с их валентностью: непереходные глаголы одновалентны, переходные не менее чем двухвалентны (двухвалентные и трехвалентные глаголы присоединяют личные префиксы одинаково, но могут различаться своей структурой, см. ниже). Данные Тамура Судзуко и других исследователей показывают, что корреляция спряжения и валентности глаголов является очень жесткой 1 0. Следовательно, обычная характеристика данных глаголов как переходных и непереходных вполне верна (хотя объектный член предложения отличается от прямого дополнения в индоевропейских языках, см. ниже). Таким образом, в айнском языке, зафиксированном в текстах и грамматиках XX в., главным, вероятно, является выражение субъектно-объектных отношений. Следовательно, это язык в основном номинативного строя. Но различия глаголов двух классов имеют и определенную корреляцию с основным для активного строя различием активных и стативных глаголов и генетически, возможно, восходят к нему .

Однако глагольное управление имеет и некоторые черты, свойственные скорее языкам активного строя. Как и в активных языках, здесь отсутствует категория залога и ; в то же время имеются разнообразные способы разграничения действий (состояний), выходящих за пределы активного актанта, и действий (состояний), замкнутых в актанте. Эти способы рассматриваются как характерное свойство активных языков. В то же время в айнском языке они тесно связаны с валентностью глагола. Подробное описание данных глагольных категорий представлено в [9] .

Почти любой глагол айнского языка может присоединять показатели, меняющие валентность и одновременно семантическую характеристику глагола в указанном выше плане. Присоединение многих показателей достаточно регулярно, однако вопрос о том, следует их считать словоизменительными или словообразовательными, требует дополнительных исследований. Префиксы 'е-, ко- указывают на то, что данное действие или состояние распространяется еще на одного участника; присоединяясь к основам непереходных глаголов, они делают их синтаксически и морфологически переходными; присоединяясь к основам переходных глаголов, они не изВ эпическом айнском показатели, соответствующие юяшохоккайдоским инклюзивным, обозначают любое 1-е лицо .

Айнские глаголы даются в форме основы .

Конечно, надо при этом учитывать широкие возможности эллипсиса члена предложения, обозначенного личным местоимением .

В более старых работах говорилось о пассиве в айнском языке [см. 7, с. 68] .

Но в позднейших работах такие конструкции рассматриваются как неопределенноличные [см. 10, с. 34—35]. В этих случаях глагол имеет показатель 'а- или -'an в зависимости от переходности, субъектный член предложения не обозначен; подразумевается неопределенный или неизвестный субъект: kumina'an «надо мной смеются» .

меняют морфологических свойств глагола, но также увеличивают его валентность: wen «быть плохим» (непереходный глагол), kowen «быть плохим {для кого-л.), не нравиться (кому-л.)» (переходный глагол), 'ikka «быть вором, заниматься воровством» (непереходный глагол), 'e'ikka «украсть что-л.» (переходный глагол), ко'e'ikka «украсть что-л. у кого-л.» (переходный трехвалентный глагол). Теми же свойствами обладает и суф. -re, но он дополнительно имеет каузативное значение. Преф. '-, наоборот, понижает валентность глагола, превращая переходные глаголы в синтаксически и морфологически непереходные; он указывает на замыкание данного действия в себе: пиуе «резать что-л.» (переходный глагол), 'inuye •«заниматься резанием» (непереходный глагол). Преф. уау-, также понижающий валентность, имеет значение возвратности. Суф. -уаг имеет значение каузации неопределенного множества лиц, которое не обозначается; в отличие от других аффиксов он не меняет валентности глагола, ср .

киуеге «позволяю говорить» (переходный глагол) и киуеуаг «позволяю говорить кому-л.» (непереходный глагол) .

Черты активного строя'проявляются и в семантике актантных членов предложения. Второй актантный член при переходных глаголах может обозначать самых разнообразных участников ситуации (ср. примеры выше), по своей семантике он шире, чем обычно прямое дополнение в номинативных языках; он имеет явное сходство с так называемым ближайшим дополнением активных языков. .

Черты активного строя в айнском языке заметны и в системе имени .

Отсутствует категория падежа, субъектно-объектные отношения морфологически не выражаются. Актантные члены предложения различаются только порядком: первый актантный член (подлежащее) является первым по порядку, а второй актантный член (ближайшее дополнение) — обычно последним (сказуемое всегда находится на конце предложения). В то же время локативные и инструментальное значения выражаются специальными послелогами. Вся эта картина напоминает соответствующие признаки активных языков. Как и в активных языках, мало развита категория числа. Имеется постпозитивный показатель (видимо, служебное слово) множественности 'utar, присоединяемый только к одушевленным именам .

Однако и он употребляется довольно редко 1 2. Основной морфологической категорией имени является категория притяжательности, что тоже свойственно активным языкам 1 3 .

Коротко отметим и еще некоторые особенности айнского языка, соответствующие тем признакам, которые отмечаются как распространенные в активных языках. Некоторые глаголы в своем лексическом значении выражают единичность или множественность того или иного актанта, причем для непереходных глаголов — это будет единичность или множественность первого актанта, а для переходных — единичность или множественность второго (объектного) актанта: 'an «есть»,'ока «суть», 'агра «идет», рауе «идут», 'ек «приходит», 'arki «приходят», 'as «стоит», roski «стоят», raike «убивает (одного)», гоппи «убивает (многих)». Подобно активным языкам, в айнском отсутствует категория времени, в то же время выражаются разнообразные видовые значения, в основном с помощью вспомогательных глаголов, часть которых также различает число актантов; см. описание этих значений [И, с. 347—352]. Отсутствует инфинитив. При распространенности способов образования отглагольных имен они обозначают только участников соответствующей ситуации, но не сами ситуации [см. 7, с. 48—51]; имена действия в чистом виде айнскому языку не свойственны .

В райчишкинском диалекте имеется также суф. множественности лиц и животных -hcin: kusetahahcin «мои собаки», присоединяемый лишь к притяжательным формам [см. ^6, с. 27]; ср. глагольное -hci .

Имя имеет форму основы и суффиксально образуемую притяжательную форму, h имени в притяжательной форме присоединяются префиксы лица и числа обладателя, совпадающие с субъектными префиксами переходных глаголов: seta «собака», setaha «его собака», kusetaha «моя собака», tek «рука», tekehe «его рука», kutekehe «моя г рука». ' ДовольшГраспространены в айнском языке и инкорпоративные комплэксы, также характерные для активных языков: 'api «огонь», 'ari «разжигать», 'apfari «разжигать огонь», he «голова», 'usi «прикреплять что-л .

к чему-л.», he usi «надевать что-л. на голову», kewe «тело», ri «быть высоким», keweri «быть высокого роста». Глагол может сливаться с именем, на|которое распространяется его валентность, в этом случае валентность понижается (первый и второй примеры), и он может, в частности, превратиться в непереходный (первый пример); но возможно и слияние глагола с'именем, на которое его валентность не направлена, в этом случае валентность глагола не меняется (третий пример) .

Однако некоторые характеристики, отмечаемых для активных языков, отсутствуют в айнском. Нет, по крайней мере, явных признаков столь частого для активных языков противопоставления отчуждаемой и неотчуждаемой принадлежности, ср. примеры выше (примеч. 13). Для активных языков отмечаются отсутствие связки и глаголов со значением «иметь» .

Между тем в айнском есть связка пе, которая морфологически относится к переходным глаголам: 'a'an ' оккауро 'epoho пе «Этот мужчина — твой сын»; есть и глагол ког «иметь». Последний глагол образует широко распространенную в айнском языке притяжательную конструкцию, где обладаемое обозначено именем в форме основы, а перед, ним стоит ког с тем или иным личным префиксом: в значении «моя собака» помимо kusetaha употреблялось kukor seta (букв, я-имею собака). По данным японских исследователей, вторая форма — инновация, постепенно вытеснявшая первую .

Таким образом, айнский язык, видимо, характеризуется сочетанием черт, характерных для номинативного и активного строя; можно высказать гипотезу о том, что он развивался от активного строя к номинативному. Эта гипотеза могла бы подтвердиться, если бы мы имели данные об историческом развитии этого языка. К сожалению, мы пока, не имеем данных о том, что в айнском языке из явлений, перечисленных выше, можно относить к архаизмам, а что к инновациям (исключая два класса притяжательных форм, см. выше). Можно предполагать, что эпический айнский отражает раннее языковое состояние, однако по большинству признаков он сходен с южнохоккайдоскими диалектами .

Надо учитывать, что основные данные по айнскому языку относятся к последним десятилетиям его существования, когда он уже длительное время находился под влиянием японского языка,номинативного по своему строю. Впрочем, трудно судить о степени этого влияния. Сахалинские диалекты, позже подвергшиеся японскому влиянию, имеют в основном те же черты, а по двум параметрам: отсутствию инклюзива-эксклюзива и большему развитию категории числа — отстоят даже дальше от активного эталона .

Можно предположить, что в айнском языке существовало противопоставление активных и стативных глаголов, главное для языков активного строя. Однако в XX в. оно преобразовалось в характерное для номинативных языков противопоставление переходных и непереходных глаголов. Тем самым айнский язык в основе своей, видимо, номинативен. В то же время количество явлений самого различного порядка, характерных для активных языков (хотя в несистемном наборе встречающихся и за их пределами), настолько велико, что их сосуществование в айнском языке вряд ли можно считать случайным. Наряду с тем некоторые особенности айнского языка не характерны ни для номинативных, ни для активных (а также для эргативных) языков. Прежде всего обращает на себя внимание наличие не двух, как обычно, а трех серий личных показателей: двух серий для переходных глаголов и особой серии для непереходных глаголов. Эта особенность, возможно, тоже свидетельствует о переходном характере строя айнского языка .

ЛИТЕРАТУРА

1. Климов Г. А. Типология языков активного строя. М., 1977 .

2. Tamura S. Studies of the Ainu language.— In: Current trends in linguistics. Ed .

by Sebeok Th. A. V. 2. The Hague — London, 1967 .

3. Добротворский М. М. Аинско-русский словарь. Казань, 1875 .

4. Невский Й. А. Айнский фольклор. М., 1972 .

5. Хаттори Сиро: Айнуго-но «ацу», «ататака», «цумэта», «саму»-надо-о аравасу «кэйёгси» («Прилагательные» айнского языка со значениями «горячий», «теплый», «прохладный», «холодный» и т. д.).— Киндаити-хакасэ-бэйдзю-кинэн-ронсю:

(Сборник к 88-летию профессора Киндаити). Токио, 1971, с. 820 .

6. Murasani К. Sakhalin Ainu (Asian and African grammatical manual, No. Hz).— Asia Africa gengo bunka kenkyu:zyo. Tokyo gaikokugo daigaku, 19.78 .

7. Киндаити Кё:сукэ, Тири Масихо. Айнугохо:-гайсэцу (Очерк грамматики айнского языка). Токио, 1936 .

8. Tamura S. Personal affixes in the Sara dialect of Ainu.— In: Studies in general and oriental linguistics. Ed. by Jakobson R. and Kawamoto S. Tokyo, 1970 .

9. Фуку да (Тамура) Судзуко. Айнуго-но до:си-но ко:дзо: (Структура глагола айнского языка).— Гэнго-кэнкю:, 1956, № 30 .

10. Тамура Судзуко. Айнуго-сару-хо:гэн-но нинсё-но ск:руй (Классы лиц в диалекте Сару айнского языка).— Гэнго-кэнкю:, 1972, № 61 .

11. Фукуда (Тамура) Судзуко. Айнуго-сару-хо: гэн-но дзёдо:си (Частицы диалекта Сару айнского языка).— Миндзокугаку-кэнкю:, 1960, т. 24, № 4 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

J4» 5 1983

–  –  –

ПРОБЛЕМА МИНИМАЛЬНЫХ СМЫСЛОРАЗЛИЧИТЕЛЬНЫХ

И ЗНАЧАЩИХ ЕДИНИЦ В ЯЗЫКАХ СЕМИТСКОГО СТРОЯ

Проблема оснований выделения минимальных языковых единиц не может быть решена однозначно, если учесть, что принципиально различными могут оказаться как сами цели их выявления, так и методологические принципы соответствующего операционного анализа. Вместе с тем трудно возразить и против того, что лишь весьма ограниченный ряд языковых элементов способен «претендовать» на положение минимальных, т. е. таких, которые получаются в результате сегментации речевого потока и последовательности которых образуют функциональные языковые единицы более высоких ярусов иерархии. Долгое время на статус этих единиц претендовали, как известно, такие не имевшие еще четкого определения сегменты, как «слово» и «отдельный звук языка». После теоретических уточнений, внесенных в лингвистику бодуэновской школой, появились и получили широкое признание понятия «минимальной значащей единицы» — морфемы, «минимальной смыслоразличительной (морфеморазличительной) единицы» — фонемы, а слово стало трактоваться как «минимальная полнозначная единица». Однако и до настоящего времени, если встает вопрос об универсальности всех этих единиц, мнения лингвистов в отношении их элементарности продолжают нередко расходиться. Так, для ряда языков ставится под сомнение продуктивность противопоставления морфемы и слова [1], а минимальной артикуляционно-акустической единицей признается не фонема, а слогофонема [2]. Хотя дискуссии на эту тему мало затрагивают исследователей флективных индоевропейских языков, однако для тех, кто стоит перед задачей теоретического осмысления языков семитского строя и создания на этой основе надежной методологической базы их описания, решение подобных споров имеет принципиальное значение .

Уточним, что у семитологов, как и у индоевропеистов, нет оснований сомневаться в том, что в исследуемых ими языках существует минимальная полнозначная единица — слово. Но если учесть, что в отличие от индоевропейских языков, в которых нет по существу разницы между корнем и минимальной, или первичной, основой, получаемой в результате линейного членения слова, в семитских языках такая основа, как правило, морфологически разложима еще на собственно корень, состоящий из согласных (в подавляющем большинстве — трех 1 ), и определенный набор гласных, перемежающих корневые согласные [kataba/katab \ а/«он(на)писал», katahu,lkLt':ib\vLl 2 «они переписывались»], то этот факт уже не может не вызывать вопроса о своеобразии логического статуса согласных и гласных в пределах всей семитской словоформы, с одной стороны, и в границах ее основы — с другой, и, следовательно, о том, фонемы или слогофонемы являются минимальными единицами построения звуковых обоНаличие в семитских языках относительно небольшого количества слов (преимущественно — имен), имеющих в своем составе менее трех корневых согласных и не возводимых к однокорневым с ними глаголам, не перечеркивает отмеченного правила, поскольку не принадлежит к определяющим чертам типологии семитских языков [3] .

В косых скобках представлена схема членения слова: вертикальная черта обозначает границу основы, получаемую в результате линейного членения, а группа приподнятых над строкой букв — деривационный комплекс гласных, модифицирующий исходное содержательное значение корня .

лочек значащих единиц в семитских языках. Решение подобных проблем семитологии представляет, очевидно, интерес и для общего языкознания .

После работ Н. В. Юшманова и М. Коэна [4—6] семитский корень трактуется преимущественно как носитель основного значения — некоторого первоначального представления, самой общей идеи, некоторого элементарного понятия. Наиболее последовательное обоснование данный взгляд на семитский корень (взгляд, по существу своему, кстати, очень близкий к тому, который доминировал среди арабских и еврейских грамматистов средневековья) получил в работе В. П. Старинина «Структура семитского слова», опубликованной в 1963 г. [7]. Вместе с тем в «Курсе арабской грамматики в сравнительно-историческом освещении»

Б. М. Гранде, который вышел в том же году, утверждалось, что «корень является лишь скелетом для морфологических построений и почти не дает материала для семантического анализа» [8, с. 13]. Таким образом, Б. М. Гранде, вольно или невольно продолжал придерживаться преодоленной уже наукой точки зрения К. Броккельмана, для которого семитский корень был абстракцией, не имеющей в реальном мире никаких соответствий [9] .

Знаменательно, что во «Введении в сравнительное изучение семитских языков», опубликованном девятью годами позже «Курса...», Б. М. Гранде, не отказавшись от такой интерпретации семитского корня, внес изменения в трактовку своеобразия минимальных единиц на фонологическом уровне, развив выдвинутую им еще в 1965 г. идею «слогофонемы»

[10] как якобы специфической особенности семитских языков, заключающейся в том, что «языковой коллектив в качестве неразложимых комплексов, в качестве как бы последних „кирпичиков" состава слова воспринимает не отдельные согласные и гласные фонемы, но тесное сочетание согласного звука с последующим гласным» [10, с. 751; 11, с. 70]. В подтверждение своих рассуждений Б.М. Гранде ссылался на средневековых еврейских и арабских'грамматистов, которые, по его мнению, «в сущности оперировали аналогичными же понятиями» [11, с. 72]. Решающая ссылка делалась, в частности, на Профиата Дурана Галеви, который счел необходимым рассмотреть сочетание «согласный -(- гласный» как самостоятельную единицу и насчитал в иврите 145 таких единиц .

Отметим сразу, что позицию Б. М. Гранде, занятую им в «Курсе...»

и позже во «Введении...», вряд ли можно расценить как последовательную и убедительную. Например, на с. 12 «Курса...» отмечается, что «обычно слова, группирующиеся вокруг одного корня, семантически связаны между собой». На с. 49 говорится о «родственных корнях... с близкими значениями» и подчеркивается следующее: «Еще старые арабские грамматисты обратили внимание на то, что часто группа трехбуквенных (трехсогласных.— К. С, М. Г.) корней с близким значением имеет в своем составе по два общих согласных звука, с которыми и связано общее значение всей группы, третий же коренной придает данному корню частное значение» .

Во «Введении» корень уже^прямо признается как та часть слова, которая является носительницей вещественного значения, причем для его выделения «необходимо устранить не только аффиксы, но и гласные» [11, с. 104] .

В «Курсе...» вопрос о слогофонемах не затрагивался вообще. Что же касается ссылок во «Введении» на средневековых грамматистов, в частности — П. Галеви, то тут необходимо обратить внимание на следующее .

Полагая, что этот ученый конца XIV — начала XV вв. рассматривал комбинации «согласный + гласный» в сущности так, как предлагается^понимать слогофонему, Б. М.Гранде не обратил внимания на то, что число 145 получено как сумма ф о н е т и ч е с к и х сочетаний согласных с гласными: с одной стороны, учитываются только качественно различные гласные, т. е. всего 5 гласных безотносительно к их количественным характеристикам, столь существенным фонематически, а с другой — наряду с сочетаниями основных, или «сильных», комбинаторных вариантов 22 согласных с этими 5 гласными принимаются в расчет еще и «слабые» варианты 7 согласных — Ъ, g, d, к, р, t, r— с той же неизменной пятеркой гласных [11, с. 72]. Если бы П. Галеви мыслил сочетания «согласный +

-+• гласный» так, как полагал В. М. Гранде, он должен был бы, очевидно, считать не по своей формуле 22С X 5V + 7С X 5V = 145 (где С — «сильный» фонетический вариант согласного, С — его «слабый» фонетический вариант, и У — один из 5 качественно разных гласных), а по формуле 22С х 5V + 22С х 5V + 22G = 242 (V — долгий гласный, 22С — согласные с «нулем гласного», которые, по Б. М. Гранде, также включаются в число комбинаций «согласный + гласный») [11, с. 70]. Но он этого не сделал, поскольку поставил перед собой вполне понятную задачу — определить для иврита возможное число качественно разных артикуляций «человеческих звуков» (xaqqoWl ха'ёпд^Ш3), т. е. качественно разных фонетических сочетаний согласных с гласными. И задача эта не связывалась с вопросом о минимальной границе фономорфологического членения слова, который по существу поставил Б. М. Гранде, когда занялся поиском «последних кирпичиков» его состава. Знаменательно, что подобный поиск не мог не привести такого серьезного и глубокого исследователя, каким был Б. М. Гранде, к выводам, мало совместимым с формулой «тесное сочетание согласного звука с последующим гласным», предложенной им в качестве модели слогофонемы семитских языков: «согласные звуки, которые в основном остаются стержневой составной частью слогофонемы, во м н о г и х позициях в слове (разрядка наша.— К. С, М. Г.) приближаются к тому состоянию, которое можно считать простой звукофонемой .

Это имеет место, когда согласный звук закрывает слог, т, е. когда за ним не следует гласный звук. Можно, конечно, исходя из общей характеристики слогофонем в семитских языках, считать эти случаи вариантами • „нулевым гласным", однако характер фонетической связи между звукас ми закрытого слога и частота встречаемости этого явления как внутри слоъа, так и в конце его заставляют предпочесть другой взгляд, а именно, что мы имеем дело со сдвигом в сторону выделения простой согласной звуиофонемы» [11, с. 71—72] .

Теория слогофонемы применительно к семитским языкам уязвима не только в силу отмечаемых в ней самим Б. М. Гранде «исключений». Еще более серьезным фактором следует признать принципиальную несовместимость линейного членения слова, применяемого в этой теории по существу в качестве единственного и универсального приема, с ее важнейшим положением о том, что «комбинация согласного звука с последующим гласным воспринимается как неразрываемый комплекс, причем согласный звук такого комплекса является его фундаментальной составной частью, а гласные звуки придают этому комплексу различные вариации» [11, с. 70] .

Ведь одним из самых очевидных результатов членения семитского слова может оказаться как раз отделение от его основы морфологически самостоятельных гласных, выступающих в функции реляционных аффиксов, и в таком случае «слогофонемное» членение слова вступит в явное противоречие с его морфологическим строением. Ср. соответственно следующие примеры из арабского языка: ka-ta-ba — ka-ta-b \ а «он (на)писал» и каta-bu — ka-ta-b \ й «они (на)писали» (дефис обозначает «слогофонемные»

границы, а вертикальная черта — границу основы слова) .

Больше того, на материале арабского языка нетрудно также показать, что линейное членение семитского слова в любом случае должно иметь своей конечной логической границей не «неразрываемый комплекс» — «согласный + гласный», но непременно отдельно взятые согласные и гласные фонемы. Возьмем, в частности, пары словоформ, которые при любой трактовке фонологического статуса семитских согласных и гласных признаются за члены одной формальной парадигмы варьирования некоторого инвариантного исходного содержания словоформы: kabura «быть больщим» — kabara «быть старше»; karuha «быть отвратительным, ненавистным» — kariha «не желать; ненавидеть»; kataba «писать» — kataba «переписываться». Если допустить, что «последними кирпичиками» состава Транскрипция еврейских и арабских слов дается по системе, предложенной в кн. «Семитские языки» [12] .

семитского слова являются комплексы «согласный + гласный», то логически следует признать, что в приведенных парах слова отличаются друг от друга соответственно комплексами Ьи — Ьа, ги — ri, ка — М и именно им можно приписать функцию выразителей модифицирующего содержания по отношению к инвариантному содержанию в каждой из рассмотренных словоформ. Но тогда придется признать, что это инвариантное содержание представлено совпадающей частью сравниваемых словоформ: то комбинацией из двух последних «слогофонем» трехсложной словоформы (например, -ta-ba с общей идеей писания для пары kataba и kataba, ибо первые «слогофонемы» у них различны и им, следуя логике слогофонемной теории, необходимо приписать функцию грамматических модификаторов сопоставляемых словоформ), а то из двух крайних слогофонем — ка-... -га с общей идеей старшинства или ка-...-ha с общей идеей отвращения, неприязни — и тогда считать «слогофонемы» -Ьи-, -Ьа- или -ru-, -ri- грамматическими модификаторами в парах соответствующих словоформ — ka-bu-ra — ка-Ъа-ra и ka-ru-ha — ka-ri-ha. А если подобным же образом сопоставить словоформы одной типичной семитской словарной статьи, то, во-первых, в разных словоформах, при очевидном наличии в них содержательного инварианта, совпадающими придется признать различные слогофонемы и, во-вторых, у многих из таких словоформ вообще не найдется ни одной одинаковой слогофонемы, и члены безусловной парадигмы, с ее общепризнанной поразительной регулярностью и даже «алгебраичностью», придется считать конгломератом супплетивных знаков. Например, чисто супплетивной выглядела бы в таком случае связь между qatala «он убил» и qutilu «они были убиты» .

Подобного рода выводов, плохо согласующихся с реальностями семитских языков, можно, однако, избежать, если отказаться от теории слогофонемной структуры семитской словоформы и признать, что носителем исходного инвариантного лексического значения в членах одной парадигмы является корень, представленный согласными, а модифицирующее значение выражено аффиксально с помощью определенного набора и определенной последовательности гласных фонем, перемежающих корневые согласные .

Дополнительным аргументом в пользу именно такого решения является содержательное сопоставление семитских словоформ, тождественных по составу и по позициям гласных, «вставляемых» в корни с различным консонантным составом: одинаково огласованные корни образуют основы с совпадающими лексико-грамматическими значениями. Не случайно в арабской грамматической традиции корневые согласные' обозначаются «алгебраически» — через три буквенных символа /, е, I, передающих соответственно первый, второй и третий по счету корневой 4, в то время как гласный состав слова указывается вполне определенно Б. Так, например, при сравнении kabura, kabara, kabira будут противопоставляться не изолированные -Ьи-, -Ьа-, -Ы- и тем более не -и-, -а-, -г-, но непременно полные формулы этих слов — fasula, fazala, fa&ila. Прямым подтверждением этому может служить также свидетельство Г. М. Габучана о том, что «кроме изменения корневой основы, аффиксация, в том числе и неразрывающие прерывные аффиксы... рассматриваются в арабской грамматической теории как часть системы словообразования в языке...» [14, с. 124] .

Теперь обратим еще раз внимание на то, что за консонантной последовательностью закреплено прежде всего лексическое корневое значение Показательно, что представление о доминировании трехсогласного корня настолько прочно вошло в арабскую грамматическую традицию, что для обозначения четвертого корневого в ней не было даже выработано специального буквенного символа, и в случае необходимости этот корневой обозначается так же, как и третий, т. е. через букву I [13] .

В различных европейских школах арабистики, в том числе и в отечественной, используется аналогичный принцип с той только разницей, что вместо комбинации f-e-l часто употребляется более легкая для произношения комбинация q-t-l или еше более наглядные схемы — С2-С2-С3 и даже просто 1-2-3 или I-II-III, перемежаемые соответствующими определенными наборами гласных .

90 " (кстати, мало чем отличающееся от корневого значения флективных и «классических» агглютинативных языков, например, урало-алтайских), а за последовательностью гласных, образующих «прерывный аффикс» — служебное, грамматическое, значение. Этот факт свидетельствует о явной функциональной неравноценности содержания, выражаемого согласными и гласными, поскольку информационная нагруженность лексических оппозиций безусловно выше информационной нагруженности оппозиций грамматических. Иными словами, можно говорить о наличии иерархических отношений между семитским консонантизмом и вокализмом с доминирующим функциональным положением состава семитских согласных как целого над составом гласных. Эта доминация находит свое выражение и в

•относительной бедности семитского вокализма, и в синтагматике семитской словоформы: если гласный в своей наиболее «сильной» форме, т. е .

в форме, которую он имеет в максимально независимой от окружения позиции, плохо согласуется с соседним согласным, то «уступить» должен гласный, т. е. он должен быть произнесен в той из своих «слабых» модификаций, которая в артикуляционной речевой цепи обеспечивает максимум инвариантности артикуляции согласного 6. Так, функциональное доминирование согласных над гласными в составе словоформ, в их парадигматике естественным образом проецируется на их доминирование и в последовательности, в синтагматике, в результате чего с чисто артикуляционно-акустической точки зрения семитская речь представляется как последовательный линейный поток тесно спаянных консонантно-вокалических пар. Поэтому, возражая против фонологической трактовки таких пар как слогофонем, следует признать их объективное существование как специфических фонетических, т. е. артикуляционно-акустических, единиц языков семитского строя. Замечательным отражением данной особенности явилась, в частности, выработка в традиционной арабской грамматике понятия «харф» для передачи по существу как раз той минимальной фонетической единицы, которую можно реально выделить при линейном членении слова в потоке речи 7. Заметим попутно, что аналогичные отношения между согласными и гласными наблюдаются не только в семитских языках. Например, в русском языке артикуляция гласного обычно в большей мере зависит от артикуляции'предыдущего согласного, чем предыдущего согласного от последующего гласного (особенно если иметь в виду противопоставление согласных по твердости—мягкости, ср. мы и ми). Таким образом, о «фонетической слогофонеме» можно было бы говорить и при рассмотрении русского языка, что, однако, не дало бы никаких оснований видеть в ней минимальную единицу именно фонологического яруса 8 .

Отсюда, например, при относительной бедности состава арабских гласных фонем, что, кстати, также закономерно вытекает из функциональной неравноценности семитских согласных и гласных [15], живая арабская речь отличается исключительным качественным разнообразием гласных, определяемым в первую очередь и преимущественно консонантным окружением. Наглядной иллюстрацией могут служить различные говоры марокканского диалекта, в котором общая для арабского языка тенденция к ограничению состава гласных фонем проявилась особенно сильно [16]. Например, для танжерского говора В. Марсэ насчитал 17 качественно разных звукотипов гласных 7[17], а для рабатского Л. Брюно — 13 [18] .

Г. М. Габучан, детально проанализировавший различные аспекты понятия «харф», пришел к заключению о возможности интерпретировать его и «как на лексическом уровне неделимый сегмент в строении слова», связав это с выводом о «несостоятельности рассмотрения гласного элемента как особого вида аффиксации» [14, с. 124— 125]. Подобная расширительная трактовка «харфа» сближает его по существу со «слогофонемой» Б. М. Гранде, и на это уже обращалось внимание в литературе [19, 8 20] .

Поскольку рассматриваемый вид доминации определяется прежде всего тем, что за согласными закреплена основная инвариантная абстрактная информация, а за гласными — служебная модифицирующая информация, благодаря которой словоформа становится выразительницей целостного актуального конкретного содержания, то согласно известным законам физиологии, в соответствии с которыми абстрактная инвариантная информация хранится преимущественно в левом полушарии головного мозга, а конкретные целостные представления и образы — в правом [21], системы команд для распознавания согласных должны быть локализованы в психике носителей семитских языков в левом полушарии, а гласных — в правом. В индоевропейских языПоскольку аргументация в пользу признания за семитскими согласными и гласными статуса фонем, т. е. минимальных строительных единиц, последовательности которых образуют минимальные значащие единицы языка — морфемы, основана у нас на учете прежде всего иерархичности значений, выражаемых морфемами, и таким образом мы разграничиваем корни и аффиксы, постольку естественно ожидать, что грамматические наиболее контрастно противопоставленные значения, в первую очередь — словообразовательные и словоизменительные, т. е. деривационные и реляционные, также должны отразиться на противопоставленности своих репрезентантов, т. е. словообразовательных и словоизменительных аффиксов. Такое различие аффиксов действительно наблюдается, и проявляется оно прежде всего в их позиционных характеристиках .

Как отмечали еще Р. Блашер и М. Годфруа-Демомбин, гласные, внедряемые в консонантный костяк семитской словоформы, есть «не что иное, как только деривационные элементы» [23], откуда логически следует, что недеревационные, реляционные, грамматические значения могут при этом выражаться уже лишь внешними агглютинированными аффиксами, выделяемыми при линейной сегментации словоформы на морфемы, что и подтверждается на фактическом материале семитских языков. А так как в роли реляционных аффиксов могут выступать отнюдь не одни только тесно спаянные комплексы «согласный -f- гласный», или «харфы», но и отдельные гласные (например^ флексии -и-, -i-, -а- для выражения падежного склонения имен [24] или -и-, -а-, -0 для выражения глагольного спряжения), то на этом уровне членения они по своему логическому статусу должны быть приравнены к «полноправным» фонемам. Вместе с тем, поскольку те же гласные на другом уровне членения, а именно в пределах основы словоформы, обладают лишь «коллективной значимостью», т. е .

лишь в определенных комбинациях, то этот факт, по-видимому, мог послужить основанием для замечания Б. М. Гранде о том, что в семитских языках «до выработки совершенно независимых гласных фонем не дошло»

[11, с. 71]. Однако если исходить из подобных оснований, то равным образом можно было бы усомниться в окончательной сформированности фонемного уровня, например, в индоевропейских языках, поскольку и в них единство морфемы достигается благодаря наличию у составляющих ее фонем определенной «коллективной значимости»: гор — это не то же, что гол или пол, подобно тому, как прерывная морфема -а... а это не то же, что морфема -а... i- или -и... i- .

Следует, кстати, заметить, что до разработки своей теории слогофонем Б. М. Гранде высказывал мысли, очень близкие к сформулированным выше выводам.о трехаспектном содержании семитской словоформы. «В боль шинстве слов семитских языков,— писал он, например, в „Курсе"...»,— включены как вещественная часть, обозначение самого понятия, так и функциональная часть, обозначение разных модификаций основного понятия и различных грамматических отношений» [8, с. 109]. И, подчеркнем еще раз, каждое из этих трех значений, которые одновременно несет в себе семитская словоформа, находит свое объективное субстанциональное выражение в виде трех соответствующих морфем — консонантного корня, вокального прерывистого аффикса (трансфикса), которым «переложены»

согласные корня, и внешнего по отношению к образуемой ими основе реляционного аффикса. При этом выделить все три морфемы с помощью одноках, в том числе и в русском, хотя и менее ярко, но все же проявляется аналогичное направление консонантно-вокальной доминации .

Однако есть языки, распространенные главным образом в Океании, с обратным направлением функциональной доминации: корень слова в этих языках опознается в основном по «вокалическому костяку» словоформы. Интересно, что недавние эксперименты японских ученых обнаружили весьма показательный факт: хранение и обработка информации о гласных у представителей этих языков осуществляется в левом полушарии головного мозга, а согласных — в правом, тогда как у носителей индоевропейских языков «консонантным» оказывается левое полушарие, а «вокальным» — правое [22]. Тем самым лишний раз продемонстрировано единство принципов человеческого мышления: функционально аналогичные процессы протекают в психике всех людей одинаково .

го только линейного членения невозможно, поскольку они принадлежат различным уровням функционально-содержательного анализа и находятся, таким образом, как бы в различных несовместимых друг с другом плоскостях. Операционный метод выделения рассматриваемых морфем наряду с линейным приемом членения должен непременно включать в себя еще и парадигматический, чтобы быть адекватным объективной природе семитского слова. И одним из выдающихся завоеваний традиционной арабской грамматики несомненно следует считать то, что еще на заре своего становления она нашла такой метод в плодотворном соединении двух операционных приемов анализа — линейного и парадигматического, на что обращает внимание Г. М. Габучан, отмечая, что выделение основы слова Casl) в арабской традиционной грамматике производится исходя из линейного членения, но ее дальнейшее рассмотрение ведется уже обязательно в парадигматическом плане [14, с. 122] .

Расчленение семитской словоформы на основу и вокалический аффикс демонстрирует тот факт, что между согласным и гласным даже при линейном членении словоформы может проходить морфемный шов. Следовательно, если признавать за минимальную фонологическую единицу семитских языков слогофонему, то придется констатировать весьма странные свойства такой единицы: ее начальный сегмент служит для различения одной морфемы, а конечный для различения другой. В то же время признание членимости словоформы на основу и вокалический аффикс не только делает естественным описание словоизменительных семитских парадигм, но позволяет обнаружить и составную, парадигматическую, дифференциацию семитских гласных по отношению к тем или иным разновидностям грамматического значения [25] .

Следует заметить, что и Б. М. Гранде, вольно или невольно абсолютизировавший принцип линейного членения слова при построении им теории семитских фонем, в других случаях так или иначе исходил не только из него. Например, он же подчеркивал, что « х а р а к т е р и п о с л е довательность гласных звуков в слове являются одним из основных морфологических средств в семитских я з ы к а х » [11, с. 103]. Верные выводы, противоречащие, однако, принципу универсальности линейного членения слова, но хорошо согласующиеся с представлением о двусоставности основы семитского слова, которое наиболее последовательно отстаивал В. П. Старинин .

Все более убеждаясь в необоснованности введения категории слогофонемы в число минимальных единиц фонологического яруса семитской грамматической системы и не отрицая в то же время объективности существования такой весьма самостоятельной фонетической единицы как «харф», получающейся при тесном слиянии согласного с последующим гласным, мы вправе теперь остановиться и на более широком вопросе о том, а могут ли быть вообще обнаружены такие языки, в которых подобная единица могла бы иметь фонологический статус .

Как известно, введение понятия слогофонемы принадлежит Е. Д. Поливанову [26, с. 1—7]. Через это понятие он стремился выразить своеобразие звукового строя корнеизолирующих языков типа китайского, в которых практически каждый слог является морфемой, и поэтому невозможно расчленить слог на фонемы путем установления морфемных границ внутри слога. Это функциональное своеобразие слогов как специфических минимальных единиц корнеизолирующего языка Е. Д. Поливанов подчеркивал тем, что называл их «слбгофонемами», или «силлабемами» .

Как отмечает в связи с этим В. М. Солнцев, в языках иного морфологического типа, например, в русском, слоги не являются силлабемами, но только фонетическими единицами, ибо членение слова на слоги не есть «в то же время членение слова на морфемы» [27, с. 36] .

Цельность силлабемы как выразительницы элементарного значения в корнеизолирующем языке проявляется и в том, что она связана, по Е. Д. Поливанову, с «мелодическим представлением слога» [26, с. 7], т. е .

с тоном .

Таким образом, становится очевидным, что по исходному, определяющему признаку, заставившему китаистов ввести понятие слогофонемы, или силлабемы, а именно — по признаку тождества слова и морфемы, сочетание «согласный + гласный» в семитских языках не может быть отнесено к слогофонеме. И все же представим на время, что отнесение этих семитских сочетаний к числу силлабем справедливо. Следует ли отсюда, что даже в таком случае лишь они могут рассматриваться как минимальные фонологические единицы семитского строя? Обратимся в связи с возникающим вопросом снова к идеям Е. Д. Поливанова, а также его последователей о продуктивности для строя корнеизолирующих языков выделения понятия силлабемы — А. А. Драгунова, Е. Н. Драгуновой, В. М. Солнцева [28, 27] .

По Е. Д. Поливанову, наличие «силлабического представления слога», т. е. силлабемы, «в китайском языковом мышлении» отнюдь не означает отсутствия делимости этого представления на более мелкие, собственно

•фонологические представления — согласные, гласные, полугласные. Развивая эту мысль, В. М. Солнцев отмечает: «нельзя делать вывод, что функция слога в китайском языке полностью аналогична функции отдельного звука (фонемы) русского языка» [27, с. 33] .

Китайская фонема отличается от фонем «несиллабемных» языков лишь тем, что не может быть самостоятельной морфемой. Что же касается тех функциональных свойств, наличие которых было положено И. А. Бодуэном де Куртене в основу введения понятия фонемы, а именно — способность фонем как элементарных артикуляционно-слуховых представлений служить средством противопоставления единиц,.связанных с различным смыслом, то и в силлабеме «смыслоразличительную функцию несут элементы слога: согласная часть (в том числе нулевой согласный) и гласная часть» [28]. «Иначе говоря, фонемные, т. е. смыслоразличительные функции в китайском языке свойственны отдельным согласным и гласным звукам, но не слогу в целом» [27, с. 33] .

Таким образом, даже в тех языках, в которых слоговое членение совпадает с морфемным, минимальной фонологической единицей остается фонема. В семитских же языках, где через сочетание «согласный + гласный»

может проходить морфемная граница, весьма трудно найти объективное обоснование идее о том, что этот комплекс представляет собой минимальную фонологическую единицу — слогофонему (силлабему), тем более, что его свойства как целого функционально отличны от тех свойств, на ословании которых было введено понятие слогофонемы (силлабемы) в корнеизолирующих языках .

Однако подчеркнем еще раз, что сказанное отнюдь не означает отрицания в языках семитского строя специфических слоговых единиц, особенность которых заключается в чрезвычайно высокой степени доминации консонантных артикуляционно-акустических характеристик над вокальными, вследствие чего эти единицы приобретают свойство очень тесной фонетической спаянности и, тем самым, самостоятельности. Речь идет лишь о том, что эти объективно существующие единицы, для которых в классической арабской грамматике неслучайно был выработан специальный термин «харф», принадлежат не фонологическому, а фонетическому уровню 9, и при анализе семитских языков их описание должно включаться не в разделы о парадигматике минимальных смыслоразличительных единиц, т. е .

о составе фонем, а в разделы о синтагматике артикуляционно-акустической речевой репрезентации этих единиц. При такой трактовке статуса семитских «слогофонем», или «харфов», не будет возникать и упоминавшейся проблемы «слогофонемы с нулевым гласным» (см. выше), ибо фонетически такие единицы уже не являются слоговыми. В то же время любые функциональные модификации согласного с последующим гласным, даже если они не фонологичны, должны быть отнесены к числу «слогофонемДополнительным подтверждением этому служит вывод Г. М. Габучана о том, «что харф в первую очередь и чаще всего употребляется в грамматических трактатах средневековых арабских филологов в значении какой-то з в у к о в о й единицы» [14, с. 120-121] .

94" харфов». При этом, поскольку длительность гласного, при доминации с,огласного, не влияет*на возникновение каких-либо своеобразных отношений между артикуляционно-акустическими характеристиками гласных и согласных в слоге, то наличие семитских пар «согласный + гласный» отличающихся только длительностью гласного, несмотря на фонологичность противопоставления гласных по длительности, к возникновению соответствующих пар «слогофонем-харфов» не приводит. И если с учетом сказанного вернуться к примерам П. Галеви и подсчитать количество таких единиц, взяв приводимые им для иврита исходные данные, то как раз и получится выведенное им уже известное число 145. Сам по себе подобный факт может служить хорошим подтверждением статуса семитской «слогофонемы» как синтагматической фонетической единицы, не дающей повода для сомнения относительно наличия в семитских языках «обычных» парадигматических единиц фонологического яруса, репрезентирующихся как согласные или гласные фонемы .

Подводя общие итоги проведенного анализа, можно констатировать, что минимальными единицами языков семитского строя на фонологическом уровне являются фонемы (не слогофонемы!), минимальными значащими единицами — морфемы, представляющие собой определенные комбинации фонем, и в этом отношении семитские языки принципиально ничем не отличаются от других языков мира, даже таких типологически далеких от них, как корнеизолирующие .

Сделанный вывод еще раз подтверждает, что языковые категории фонемы и морфемы оказываются универсальными для всех естественных языков и что, таким образом, до введения этих понятий И. А. Бодуэном де Куртене общая лингвистика не имела достаточно надежной универсальной базы как для описания отдельных языков, так и для их типологического сопоставления .

Естественно, что обнаружение в семитских языках тех же самых минимальных единиц языкового строя, которые присущи всем другим языкам, не только не лишает исследователя возможности вскрыть уникальные особенности семитской грамматики, но, напротив, позволяет более четко сформулировать суть обнаруженного своеобразия и поставить вопрос о причинах его возникновения. Изложение принципов такого этиологического подхода, позволяющего связать проблему особенностей минимальных смыслоразличительных и значащих единиц языка с особенностями единиц на всех иных ярусах в синхронии и диахронии, могло бы представить тему для отдельного исследования. Здесь же ограничимся пока лишь напоминанием о том, что возможность причинных объяснений в языкознании вытекает из диалектического положения, в соответствии с которым «язык постоянно приспосабливается к общественному устройству и функции его социально обусловлены», причем «сама возможность приспосабливания порождена социальной сущностью языка» [29]. И семитология та область лингвистики, где впервые была продемонстрирована перспективность этиологического подхода [30] .

ЛИТЕРАТУРА

1. Солнцев В. М. Язык как системно-структурное образование. 2-е изд. М., 1978 .

2. Касевич В. Б. Элементы общей лингвистики. М., 1977, с. 40 .

3. Дьяконов И. М. Семито-хамитские языки. (Опыт классификации). М., 1965, с. 27, 30—31 .

4. Юшманов Д. В. Грамматика литературного арабского языка. Л., 1928 .

5. Юшманов Н. В. Строй арабского языка. Л., 1938 .

6. Cohen M. Essai comparatif sur vocabulaire et la phonetique du chamito-semitique .

Paris, 1947 .

7. Старинин В. П. Структура семитского слова, М., 1963 .

8. Гранде Б. М. Курс арабской грамматики в сравнительно-историческом освещении. М., 1963 .

9. Brockelmann С. Grundriss der vergleichende Grammatik der semitischen Sprachen .

I. Berlin, 1908, S. 286—287 .

10. Гранде Б. М. Слогофонема в семитских языках.— В кн.: Семитские языки. 2-е изд. Вып. 2. Ч. 2. М., 1965 .

11. Гранде Б. М. Введение в сравнительное изучение семитских языков. М., 1972 .

12. Кямилев С. X. Возможный подход к унификации транскрипции (для сборников типа «Семитские языки»),— В кн.: Семитские языки. Вып. III. M., 1976 .

13. Ковалев А. А., Шарбатов Г. Ш. Учебник арабского языка. М., 1960, с. 85 .

14. Габучан Г. М. К вопросу о структуре семитского слова (в связи с проблемой «внутренней флексии»).— В кн.: Семитские языки. Вып. II. Ч. 1. М., 1965 .

15. Мельников Г. П. Системный анализ причин своеобразия семитского консонантизма. Методические разработки. М., 1968 .

16. Cantineau J. Reflexions sur la phonologie de l'arabe marocain.— In: /. Cantineau .

Etudes de linguistique arabe. Paris, 1960 .

17. Marsais W. Textes arabes de Tanger. Paris, 1911 .

18. Brunot L. Textes arabe de Rabat. Paris, 1931 .

19. Милитарев А. Ю. Развитие взглядов на семитский корень.— В кн.: Восточное языкознание. М., 1976, с. 22 .

20. Солнцев В. М., Вардуль И. Ф., Алпатов В. М., Бертелъс А. Е., Короткое Н. Н., Санжеев Г. Д., Шарбатов Г. Ш. О значении изучения восточных языков для развития общего языкознания.— В кн.: Теоретические проблемы восточного языкознания. Ч. 2. М., 1982, с. 13 .

21. Иванов В. В. Чет-нечет. М., 1978 .

22. Брабин Г. Родной язык и мозг. Интересное открытие японского экспериментатора.— Курьер ЮНЕСКО, 1982, март .

23. Blachere R. et Godefroy-Demombynes M. Grammaire de l'arabe classique. 3-me ed .

Paris, 1952 .

24. Шагалъ В. Э. Структура категории склонения в арабском литературном языке.— В кн.:,!Семитские языки. Вып. III, с. 173 .

25. Кямилев С. X. О совпадении средств выражения именного склонения и глагольных наклонений в арабском литературном языке. — ВЯ, 1979, № 1 .

26. Иванов А. И., Поливанов Е. Д. Грамматика современного китайского языка. М., 1930 .

27. Солнцев В. М. Очерки по современному китайскому языку. (Введение в изучение китайского языка). М., 1957 .

28. Драгунов А. А., Драгу нова Е. Н. Структура слова в китайском нацинальном языке.— Советское востоковедение, 1955, № 1, с. 58 .

29. Степанов Г. В. Внешняя система языка и типы ее связи с внутренней структурой.— В кн.: Принципы описания языков мира. М., 1976, с. 154 .

30. Мельников Г. П. Взаимообусловленность структуры ярусов в языках семитского строя.— В кн.: Семитские языки. Вып. 2. Ч. 2 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№5 1983 ФЕДОРОВА Л. Л .

О ДВУХ РЕФЕРЕНТНЫХ ПЛАНАХ ДИАЛОГА

Анализ диалога как формы речевого общения предполагает рассмотрение его в рамках ситуации общения с учетом ряда экстралингвистических факторов. Одним из таких факторов является наличие так называемой референтной ситуации, к которой относится содержание высказываний собеседников. Такая ситуация, модель которой формируется в сознании собеседников в процессе общения, представляет собой некоторый фрагмент действительного мира, связанный с высказываниями говорящих референтной соотнесенностью, и образует внеязыковой контекст сообщения. «Самый факт использования и присвоения языка отвечает потребности говорящего установить посредством речевого сообщения некоторое соотношение, референцию с реальным миром, а у партнера создает возможность установить тождественную референцию — в той прагматической согласованности, которая делает из каждого говорящего собеседника. Референция является неотъемлемой частью акта высказывания» [1] .

Однако помимо очевидной референтной связи с ситуацией, о которой идет речь в диалоге, высказывания собеседников тесным образом связаны и с самой ситуацией общения. Эта связь проявляется прежде всего в складывающейся в диалоге и согласованной между собеседниками системе координат — временных, пространственных, личностно-субъектных [2]— точкой отсчета, в которой и выступает сама ситуация общения и на основе которой производится употребление глагольных времен, дейктических форм речи, личных местоимений, а также форм вежливости и стилистически окрашенных форм .

Особый вид референтной связи, характеризующей употребление в речи некоторых языковых форм, отмечается Э. Бенвенистом. Он выделяет три типа языковых форм, связанных в разной степени с производством высказывания: местоимения я — ты, средства остенсивного указания (типа это, здесь и т. п.) и глагольные времена, центральной формой которых является настоящее время, определяемое моментом речи. Все эти языковые средства образуют формальный аппарат высказывания, который Э. Бенвенист характеризует как ауторефлексивный, т. е. соотнесенный с собственным употреблением говорящего. К формальным средствам высказываний Э. Бенвенист относит и ряд текстовых функций, таких, как вопрос, подтверждение, побуждение, модальность. В центре группы языковых средств, относящихся к формальному плану высказывания, находится местоимение я, по отношению к которому определяются и другие речевые формы, имеющие ауторефлексивную референцию .

Иначе к вопросу референтной неоднородности высказываний подходят другие лингвисты, выделяя в структуре текста два семантических плана — один, относящийся к предмету речи, и другой, относящийся к самому высказыванию. Второй план, называемый метатекстом, представляет собой как бы комментарии самого говорящего к основному тексту, выявляющий его структурную и смысловую организацию. Метатекстовые элементы внедряются в структуру основного текста, однако они обычно могут быть извлечены из него без изменения его содержания. К ним относят такие формы, как начну с того, прежде всего, иначе говоря, кстати, в сущности, откровенно говоря, например, кажется, вроде бы, довольно, почти, что касается, во-первых, во-вторых, наконец, итак, а именно и т. д. К метатекстовым относятся также глаголы, выражающие волеизъявВопросы языкознания, Mi 5 97 ление {прошу, советую) или перформативные глаголы (обещаю, протестую). Ядро семантической структуры этих речевых форм образует метаплеонастический элемент «я говорю, что...» .

Можно заметить, что основной чертой метатекстовых элементов является их референтная отнесенность к высказыванию, к акту речи, которую можно назвать метареферентной соотнесенностью .

Итак, в лингвистической литературе уже намечены подходы к анализу явления метареференции и его сущности .

Ниже мы постараемся показать, что обращение к социолингвистическим и психолингвистическим аспектам анализа диалога может дать более полную картину этого явления .

Элементарным объектом такого анализа будет служить акт речевого взаимодействия, представляющий собой однократный обмен речевыми действиями — иначе говоря, репликами — между собеседниками. При этом первая реплика выступает в роли акции, вторая (и остальные) — в роли реакции., Каждый акт речевого взаимодействия производится в рамках некоторой ситуации общения. Под общением здесь понимается комплексная деятельность, внешней стороной которой является собственно коммуникация, т. е. передача сообщения, а внутренней — социальное взаимодействие людей. Уровневый характер содержания общения обусловливает возможность выделения двух уровней его анализа: коммуникативного и социологического .

Модель ситуации общения включает ряд факторов, необходимых для осуществления речевого взаимодействия. Помимо отмеченной соотнесенности с референтной ситуацией, одним из основных факторов модели является наличие по крайней мере двух собеседников, осуществляющих в речевом взаимодействии свои цели. Поскольку собственно коммуникация, или передача сообщения, подчинена социальному взаимодействию людей, она непосредственно определяется промежуточными целями, подчиненными целям социального взаимодействия. Под социальным взаимодействием понимается «активность коммуникантов, направленную на регуляцию, координацию (в широком смысле) их совместной деятельности» [3] .

Для каждого акта речевого взаимодействия можно говорить, таким образом, о двух типах целей, определяющих речевое поведение каждого из собеседников: цели речевого (социального) воздействия (здесь мы используем термин Дж. Остина) и цели передачи сообщения, или коммуникативной цели. Для диалога в целом, рассматриваемого как последовательное объединение актов речевого взаимодействия, можно говорить еще и об определяющей его развитие общей цели социального взаимодействия — а именно цели общения .

В соответствии с изложенным механизмом целенаправленностей речевые действия, производимые собеседниками, могут быть разложены на составляющие их элементарные действия: речевое воздействие и коммуникативное действие. Эти элементарные действия имеют различные объекты: объектом речевого воздействия является собеседник, объектом коммуникативного действия — сообщение .

В наиболее общем виде речевое воздействие может трактоваться как стимулирование ответа собеседника («прошу ответить»), коммуникативное действие — как собственно сообщение, предметом которого является х («сообщаю х, говорю об ж»). Более частными формами речевого воздействия являются приказ, просьба, предложение, разрешение, приглашение, совет и др.; более частными видами коммуникативных действий являются вопрос, сообщение, суждение, подтверждение, отрицание, эмоциональная оценка и др. Такая модель описывает акты речевого взаимодействия, относящиеся к общению-действию, т. е. к речевой деятельности, включаемой в деятельность более высокого порядка — в социальное взаимодействие — и подчиненной ее целям .

Существуют, однако, акты речевого взаимодействия и другого типа, относящиеся к общению-деятельности, т. е. непосредственно соответствующие социальному взаимодействию в той его форме, которая имеет 98' собственно речевое воплощение — в форме ритуализованного речевого поведения. Это, в частности, акты приветствия, прощания, извинения, благодарности и др., образуемые действиями некоммуникативного характера .

Описанные два типа смысловых структур (а также возникающие на их основе смешанные типы) определяют смысловую организацию диалога, выделяя в ней два содержательных плана: один, связанный с предметом сообщения, и другой, связанный с самой ситуацией общения. Первый содержательный план оказывается как бы вложенным во второй, аналогично тому, как предмет сообщения, являясь одним из компонентов акта речевого взаимодействия, включается в рамки модели ситуации общения .

В соответствии с этим референтная соотнесенность второго содержательного плана диалогической речи с ситуацией общения приобретает особый характер, позволяющий обозначить ее термином «метареференция», а сам этот второй план — метареферентным .

Обращаясь к собственно лингвистическому уровню анализа диалога, можно теперь проследить сферу распространения метареферентного плана в его языковой структуре. Очевидным образом в эту сферу включается и формальный аппарат высказывания, и метатекстовые элементы. Более широкие границы метареферентного плана диалога определяются тем, что в его основе лежит нечто большее, чем ауторефлексивный элемент «я» или метаплеоназм «я говорю, что...»,— а именно смысловая структура акта речевого взаимодействия .

Интерес представляет выделение системы метареферентных элементов в структуре диалога. В эту систему включаются разнообразные языковые средства: лексические, грамматические, интонационные (интонационные средства не включаются в сферу нашего анализа) .

Метареферентные элементы могут трактоваться как поверхностные представления глубинных структур, соответствующих обобщенным смысловым моделям актов речевого взаимодействия. Таким образом могут быть рассмотрены поверхностные представления основных компонентов глубинной — метареферентной — структуры акта речевого взаимодействия: субъекта речи и его собеседника и различных типов речевых действий: речевого воздействия, коммуникативного действия, некоммуникативного речевого действия. Последний компонент глубинной структуры — предмет сообщения — предстает в диалоге в виде референтной ситуации, «вложенной» в метареферентную ситуацию общения. Потому представляющие его языковые средства выступают в собственно референтной функции и образуют референтный план высказывания .

Для обозначения субъекта речи и его собеседника используются формы личных местоимений и личные формы глаголов. Выступая в ауторефлексивной функции, эти элементы определяют ауторефлексивное употребление сопряженных языковых категорий: притяжательных местоимений, указательных местоимений и наречий места и времени. Подробно употребление ауторефлексивных элементов рассматривается в работах Э. Бенвениста .

Обозначению собеседника служат также формы обращения. Категория обращения включается тем самым в ряд метареферентных категорий .

Поверхностные представления речевых действий некоммуникативного типа, соответствующих обычно ритуализованному речевому поведению, нередко имеют форму клишированных сочетаний, например: Добрый день!

Здравствуйте! Привет! (приветствие); До свидания! Пока! (прощание);

Спасибо (благодарность); Всего доброго! Счастливого пути! Ни пуха, ни пера! (пожелание); Пожалуйста! (просьба); Хорошо, ладно (согласие) и др .

Реплики, содержащие речевые действия некоммуникативного типа, могут образовывать самостоятельные элементарные диалоги (т. е.

соответствующие одному акту речевого взаимодействия), однако чаще они включаются непосредственно в коммуникативный диалог, выступая как самостоятельные речевые действия или же усиливая передаваемое репликой речевое воздействие, например:

— Пожалуйста, передайте ей приглашение .

А-* — Хорошо, постараюсь .

Сложные речевые действия, разложимые на два элементарных — речевое воздействие и коммуникативное действие — имеют более разветвленную систему соответствий на поверхностном уровне. Прежде всего следует заметить, что сложные речевые действия конкретизируются обычно в каком-либо одном из двух своих аспектов: либо как речевые воздействия, либо как коммуникативные действия .

Для поверхностного представления речевых воздействий могут использоваться различные языковые средства: лексические (использование глаголов, непосредственно называющих соответствующие речевые действия, в определенной грамматической форме: прошу, предупреждаю о чем-либо;

обещаю что-либо)', грамматические (использование повелительного и желательного наклонений: подожди меня! ты бы меня подождал); лексикограмматические (использование конструкций с модальными глаголами и модальными словами в изъявительном и желательном наклонении: не могли бы вы меня подождать; надо бы ее подождать; ты должен ее подождать) .

Если речевое действие не конкретизируется как речевое воздействие, оно приобретает форму коммуникативного действия в каком-либо из его основных тактических видов: вопроса, суждения, сообщения, подтверждения, отрицания, эмоциональной оценки. Для каждого из этих тактических видов могут быть отмечены собственные языковые средства выражения. Одним из наиболее общих языковых средств является модальная форма высказывания: так, для вопроса, отрицания модальная форма однозначно задана и полностью их характеризует. В то же время остальные тактические категории могут иметь различные модальные формы: утверждение, предположение, сомнение, отрицание. Кроме того, многие тактические категории могут быть более детально описаны как логические операции: обобщение, заключение, противопоставление, сопоставление, уподобление, аналогия, уточнение, установление начала, установление порядка и т. д. Эти частные категории коммуникативных действий имеют свои средства выражения, лексические и грамматические, которые являются показателями коммуникативно-логической организации высказывания .

Например, вывод, заключение, передаются лексически использованием слов итак, таким образом; уточнение — а именно, например; установление порядка — во-первых, во-вторых, наконец, прежде всего; аналогия — и т. д., и т. п. Грамматическими средствами передаются противопоставление, сопоставление, уподобление (У лисы была избушка ледяная, а у зайца — лубяная; У него такие же глаза, как у матери; волнообразные движения; по-медвежьи неуклюжий) .

Тактическая категория эмоциональной оценки также имеет собственные языковые средства выражения. К ним относятся междометия, определенные синтаксические конструкции, передающие различные формы коммуникативных действий эмоциональной оценки — удивление, восхищение, возмущение, досаду и т. д. (Ах, какая жалость! Что за безобразие!

Вот это да! Ну и ну!) .

Итак, проведенный анализ способов поверхностного представления смысловой структуры акта речевого взаимодействия показал, что метареферентный план занимает в диалоге определяющее место по отношению к собственно референтному плану и не сводится к чисто формальному аппарату высказывания. Он представляет собой как бы ситуативный смысловой контекст, строящийся на основе коммуникативных намерений собеседников и включающий конкретное содержание высказывания .

При этом нередко бывает трудно произвести четкое разграничение этих двух планов на поверхностном уровне, поскольку они нередко объединяются в рамках единых синтаксических структур .

Обращаясь к собственно референтному плану содержания реплики, можно заметить, что этот план оказывается значительно обедненным и практически несамостоятельным, т. е. не способным существовать независимо от метареферентного плана. В самом деле, за вычетом категорий повелительного и желательного наклонений, категорий лица, модальности, времени, обращения, дейксиса, в референтном плане остается довольно ограниченный пласт грамматики. Что же касается лексического расслоения состава диалогических реплик, то здесь сфера метареферентного плана ограничена выражением компонентов акта речевого взаимодействия, в то время как сфера референтного плана принципиально не ограничена .

Выделение двух планов в содержании диалога определяет его отлит чительную черту — двойственную ситуативность, т. е. одновременную референтную связь с ситуацией, о которой идет речь, и с ситуацией общения. Степень вхождения ситуации общения в диалогическую речь может быть различна, однако оно всегда имеет место .

Здесь встает вопрос о соотношении диалогической и монологической речи. При таком подходе традиционное противопоставление диалогической и монологической речи утрачивает смысл, поскольку любые проявления речевой деятельности оказываются включенными в рамки некоторой ситуации общения, что обусловливает невозможность существования референтного плана высказывания вне метареферентного. Иначе говоря, любые формы речи предполагают собеседника, реального или потенциального: лекция — аудиторию, книга —читателя, дневник — самого его автора. Речь может здесь идти лишь о различии коммуникативных установок говорящего, в одном случае непосредственно направленных на восприятие собеседника, в другом — отвлекающихся от него, что и определяет различную степень вхождения ситуации общения в различные формы речи. Такой взгляд на соотношение диалогической и монологической речи (согласно которому монологическая речь в чистом виде представляется несуществующей абстракцией) не является принципиально новым. В современной лингвистической теории он развивается, в частности, Вяч. Вс. Ивановым. Обращаясь к истокам теории речевой коммуникации, мы находим его у В. Н. Волошинова, еще в 20-х годах отмечавшего: «Действительной реальностью языка — речи является не абстрактная система языковых форм и не изолированное монологическое высказывание и не психо-физиологический акт его осуществления, а социальное событие речевого взаимодействия, осуществляемого высказыванием и высказываниями» [4] .

ЛИТЕРАТУРА

1. Бенвенист 9. Общая лингвистика. М., 1974, с. 314 .

2. Rommetveit R. On message structure. London, 1974, p. 36 .

3. Тарасов E. Ф. К построению теории языковой коммуникации.— В кн.: Сорокин Ю. А., Тарасов Е. Ф., Шахнаровш А. М. Теоретические и прикладные проблемы языкового общения. М., 1979, с. 32 .

4. Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка. Л., 1929, с. 113 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№5 198Я ГРИНАВЕЦКИС В. 3 .

К ВОПРОСУ О РАЗВИТИИ ВОКАЛИЗМА ГОВОРОВ

ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

(Редукция гласных и монофтонгизация дифтонгов) Вокализм говоров литовского языка довольно тщательно исследован (1, 2). Тем не менее отдельные явления все еще требуют объяснения и уточнения. К ним относится, в частности, редукция гласных, охватывающая большую часть территории говоров литовского языка (см. карты

3. Зинкявичюса [1, с. 474, 480, 481, 491]) .

В настоящей статье на вновь собранном диалектном материале рассматриваются некоторые вопросы распространения и развития редукции гласных в основе и в конечных слогах, а также проблема монофтонгизации дифтонгов .

Р е д у к ц и я г л а с н ы х о с н о в ы с л о в а. I. В жемайтских говорах безударный гласный е в определенной позиции превратился в суженный е (i) [2, с. 175—176; 3, с. 74—79]. За последнее время накопились новые диалектные данные, свидетельствующие о том, что в жемайтских северо-западных дунининкских говорах гласный е превратился в е в положении, никогда не имеющем основного древнего ударения .

Данное преобразование отмечено в следующих случаях:

1. В деминутивном суффиксе -el-:

а) в формах всей парадигмы имен существительных и прилагательных, которые, не считая суф. -el-, имеют еще и другие деминутивные суффиксы (-aitis, -aite; -elis, -ele; -ytis, -yte; -ukds, -икё и т. п.). Ср: mazeIdtes — mazelditis \ mazeleles — mazelelis, mazelltes — mazelytis, mazgtellles ~ mazutelytis «малютка, малюсенький», bruolelates ~ brolelaitis «братик», dokrellte, — dukrelyte «доченька», vaikeleles ~ vaikelelis, vaikeldks~ — vaikelukas «ребеночек», ср. соответствующие формы с несуженным

-el- (например: mazelltis — mazelytis «малюсенький») в других жемайтских дунининкских говорах, например, в Паграмантисе [4, с. 34—35];

б) в формах звательного падежа ед. числа имен существительных и прилагательных, например: juonele — Joneliai «Иванушка», тати-пёmamuneliai «мамаша, матушка», mazele — mazeliai «малютка», раpwnele — papuneliai «папочка» и др. Вместе с тем отмечается, что в формах других падежей вышеприведенных слов, когда деминутивный суф. -el- произносится с основным древним ударением, гласный е сохраняется без изменения, например: juoneles — Jonelis «Иванушка», таmu-nele — mamuneU «матушка» (Лаукува и ее окрестности, Шилальский р-н);

в) в формах сравнительной и превосходной степени имен прилагательных и наречий, например: baltelesnes — baltelesnis «более белый», gerelesnes — gerelesnis «более добрый, более качественный», ср. соответствующие формы некоторых других жемайтских говоров: baltelesnis, gerelesnis [1, с. 275]; baltel'auses — baltelidusis «самый белый», menkel'auses — menkeliausis «самый слабый», pluonel'auses — plonelidusis «наитончайший»; baltel'au — balteliaa «немного белее», gerel'au -~- gereliavL «неЗдесь и далее за тильдой (~) приводится литературное соответствие диалектного примера 102 • много лучше, немного качественнее»; balfel'ausije — balteliausiejai «белее всех», pluonel'dusije — plonelidusiejai «тоньше всех» и др .

2. В формах составных числительных dvidesimti — devyniasdesimti «двадцать — девяносто»:

а) во втором компоненте числительных dvidesimti — trisdesimti, например: dvedesimte — dvidesimti «двадцать», trezdeslmte — trlsdesimti «тридцать»;

б) в окончании первого компонента числительных keturiasdesimti — devyniasdesimti, например: ketgrezdesimte — keturiasdesimti «сорок», рёпpenkiasdesimti «пятьдесят», sesezdesimte — kezdesimte sesiasdesimti «шестьдесят», septlnezdestmte — septyniasdesimti «семьдесят», astunezdesimte. — astuoniasdesimti «восемьдесят», devinezdestmte — devyniasdesimti «девяносто» .

В данном случае происхождение суженного е, к а к видно из примеров, иное: оно происходит не из широкого е, а из а после палатализованных согласных, произносимого к а к широкий е (ср. произношение аналогичных форм вин. падежами.числа в литературном языке: pempes «чибисы»

и lyges lygias «ровные») .

Формы вин. падежа имен числительных keturias — devynias при самостоятельном употреблении, а не в составе сложных числительных не сузили е « ia): ketores — keturias «четыре», septlnes — septynias «семь», astunes — astdonias «восемь», devines ~ devynias «девять». Причиной этого является, по-видимому, древнее конечное ударение некоторых подобных числительных {penkes — penkias «пять», seses — sesias «шесть», ср. еще формы вин. падежа мн. числа прилагательных жен. рода grazes — grazias «красивые», zales — zalias «зеленые» и др.) .

Поскодьку е переходит в е(г) лишь в безударном положении, уместен вывод, чт^ данное преобразование является результатом редукции. Редукцией можно объяснить и переход е в e(i) в безударном положении перед гетеросиллабическими т и п [3, с. 78] .

Возможно, что редукция, обусловленная позиционно, послужила толчком к сужению первых компонентов циркумфлексных дифтонгических сочетаний am, an, em, en в восточноаукштайтбком пантининкском говоре (ср. гдпка ~ гапка «рука», penkts — penktas «пятый» и Idngs •— Idngas «окно», рётре — рётрё «чибис») и em, en в пантининкском и понтининкском говорах (ср. penk(s — penktas «пятый», но рётре ~ рётрё «чибис»), так как сужение гласных а, е данных дифтонгических сочетаний здесь связано с ослабленным их произношением. В положении перед согласными т, п сужение гласных а, е в первую очередь все-таки обусловливается ассимилятивным влиянием согласных т, п [5, с. 19; 2, с. 203—210]. Необходимо отметить, что в жемайтских говорах гласный а в позиции между тип (или пит) сузился тоже прежде всего лишь в безударном положении [3, с. 78] .

К а к уже было отмечено выше, в большинстве литовских говоров гласный е в безударном положении перед гетеросиллабическими тжп превратился в i (в жемайтских говорах в е) [3, с. 74—79]. Однако до сих пор остается неясным происхождение безударного диалектного суф. -in- вместо литер, -ей- имен существительных с основой на согласную, например:

•akmini •—• akmeni «камень» (вин. п. ед. ч.), vandini ~ vdnden\ «воду» и др., где -in- может быть и слабой ступенью суф. -еп- .

В последнее время нами обнаружено, что в жемайтском говоре окрестностей Лаукувы (Шилальский р-н) наряду с формами актепе — актещ «камень» (вин. п. ед. ч.), qndene — vdnden\ «воду» и формами остальных падежей перечисленных слов (где гласный е конца основы сужен) употребляются формы род. п. ед. ч. с несуженным -еп-, например, актепе — — akmens «камня», qndene — vandens «воды». В данных словоформах гласный -е- не сузился потому, что на него падает перенесенное побочное ударение. Приведенные формы с -еп- ясно показывают, что суженный -ш-(-еге)других падежных форм происходит только от -еп- .

Отмечаются также случаи, когда вследствие редукции безударный е в северных жемайтских говорах превратился в суженный е (i) и в отдельных других словоформах, например: didil'us —- didelius «большие»

(вин. п. мн. ч.), duovkna — dovenh «подарок», kgpeh/kopeta/кдрёШкйpita, kupile — kupelel kupeta, kupeta «копна», nuotner$$ — notneres «краs пивы» (им. п. мн. ч.), rudini — rudeni «осень» (вин.п. ед.ч.),seserei —ses serie «сестре», vuobeles — obells «яблонь», gudegd ~ uodega «хвост», vuoveres/vuoverTe/vuovine— voveris/vovere «белка» и др. [6, I, 151, 167, 186;

I I / 21, 38, 54, 90, 113] .

Обнаружено также, что гласный е в безударном положении часто переходит в i и в западноаукштайтском говоре бывшего Клайпедского края, в окрестностях Плашкяй (Шилутский р-н), например: akrninu ~ актпепц «камней», кагйопггпе — кагйопъепё «войско», mienisis — menesis «месяц», sdudmine — Sdudmenio «боеприпасов» sipsina ~ sypsena «улыбка», truobiseT — trobesial «постройки», abijuoti — abejoti «сомневаться» и др .

II. а) В северножемайтских тельшяиских говорах и в южножемайтских говорах окрестностей Ужвентиса, Кяльме (Кяльмский р-н) безударные долгие гласные в основе слова сокращаются до кратких [2, с. 247— 249]. За последнее время удалось установить, что безударные долгие гласные аналогичным образом сокращаются и в южножемайтском говоре деревни Билёнис и ее окрестностей (Шилальский р-н). В этом говор© прежде всего в проклитическом положении сокращаются до расширенных кратких долгие гласные у, п предлогов и префиксов ?(-) «в», ргу(-) «при, у», Ш{-) «от, с», например: е ogne — \ ugn{ «в огонь», estuote — \st6ti «вступать»

pre vaka —pry valko «при ребенке» preete~pryeiti«подойти»,'no stuoga — — пп stogo» «с крыши», nomdute ~ numduti «снять». Следует отметить, что ударные долгие гласные приведенных префиксов свою исконную долготу сохраняют: ines — \nesa «внесет, -ут», пйрёп — пШрепа «сплетет, -ут», prijem — pryjema «прднимает, -ют» и др .

К количеству древних долгих гласных в префиксах j - «в-», пп- «от-, с-», pry- «при, у-» в говоре дер. Билёнис приравнено и количество древних кратких гласных префиксов is- «вы-, из-, с-», su- «с-, по-», uz-«3a-, на-»;

это значит, что ударные краткие гласные префиксов is-, su-, uz- здесь всегда удлиняются (ismeld — Ismelda «вымаливает, -ют», sutelp ~ sutelpa «помещается, -ются», uzmen — uiraena «наступает, -ют»), а безударные — сохраняются краткими и расширенными (esverd — isverda «развариваетг

-ют», sodieje — sudejo «сложил, -ла, -ли», Qsake — uzsake «заказал, -ла,

-ли») .

В предударных слогах основы слова древние долгие гласные у, п в этом говоре сокращаются до кратких расширенных, например: gevena^gyveno «жил, -ла, -ли», doksdva ~duksdvo «дышал, -ла, -ли», postelninks ~ •—pustelninkas «отшельник», zeleke — zylike «синичка» и др. В данной позиции здесь одинаково сокращаются и долгие гласные Г, и', соответствующие дифтонгам литературного языка ie, uo: ретпёпй —ргетепц «пастухов»

(род. п. мн. ч.), tesomo — tiesumii «прямиком», ven'ulekta—vieniuolekta «одиннадцатая», jodije — juodiejai «черные» и др. Однако дифтонги говора ie, uo, соответствующие долгим гласным ё, о литературного языка, в данной позиции не сокращаются, ср.: siejles — sejejas «сеяльщик»,pjuovies — •— pjovejas «жнец», zmuogeles — zmogelis «человечек» и др .

Как видно из приведенных примеров, в говоре дер. Билёнис древни© долгие гласные сокращаются до кратких и под аттрактивным ударением в тех случаях, когда в других южножемайтских говорах (например, в Лаукуве) они обычно произносятся со средней слоговой интонацией, ср .

pimenu (Лаукува) и рётёпи (Билёнис) — ргетещ «пастухов». Таким образом, характер сокращения долгих безударных гласных данного южножемайтского говора является совершенно аналогичным сокращению гласных вследствие редукции в северножемайтских тельшяиских говорах [2, с. 247-249] .

104 '

б) Другой очаг редукции безударных долгих гласных локализуется на территории южножемайтского наречия в Расяйнском районе вдоль западноаукштайтской границы. В указанном языковом ареале сокращаются древние долгие у, п, о и долгие у, п, соответствующие дифтонгам ie, uo литературного языка: llnksminis— linksminys «веселишься», grandis — grandys «будет, -ут скрести», vdlgit ~ vdlgyti «кушать», darbujus — darbuojuos «я тружусь», steng'us ~ stengious «я стараюсь», baltui — baltuoja «белеет, -ют», buvat — buvot «вы были», llkat •— likot «вы остались»

и др. (дер. Пумпурай и ее окрестности, Расяйнский р-н) .

в) Выявлено, что древние долгие гласные* а, *ё (литер, о, ё) в безударной основе слова в западноаукштайтских шяуляйских и в восточноаукштайтских паневежских говорах в процессе сокращения совпали с краткими гласными и, i. Это подтверждает мнение о том, что в процессе сокращения данные долгие гласные *а, *ё уже были узкими (т. е. о, е,как и в литер, яз.). Однако в безударных окончаниях те же самые гласные *й, *ё в указанных выше говорах превратились в краткие а, е, из чего ясно, что в период сокращения они в этой позиции еще были широкими (т. е. а, ё) .

Как свидетельствуют письменные памятники этого языкового региона, в XVI в. безударные древние долгие гласные в его говорах еще были долгими [7, с. 73] .

Редукция конечных г л а с н ы х. Редукция конечных гласных в говорах литовского языка является двоякой: жемайтской и восточноаукштайтской. Жемайтская редукция конца слова характерна для северо-западной части территории литовского языка, в которую, кроме жемайтских говоров, еще входит и прилегающий к ним ареал северо-западных аукштайтских говоров. Восточноаукштайтская редукция конца слова распространяется и на восточные пограничья западноаукштайтских говоров [8, 9] .

Для остальной части территории литовских говоров редукция не характерна. В настоящее время установлено, что в юго-западных аукштайтских говорах в окрестностях Гялгаудишкиса и Гришкабудиса и в прилегающих к ним населенных пунктах (Шакяйский р-н) зачастую редуцируется безударное именное окончание -as, т. е. выпадает древний краткий -а- закрытого окончания, например: dvars ~ dvaras «имение», gers — geras «добрый», sens~senas «старый», zems— zemas «низкий» .

Однако аналогичное открытое окончание -(i)a 3-го лица глаголов наст, времени здесь сохраняется (например: dlrba «работает, -ют», teka «течетт текут», Idukia «ожидает, -ют», ёайЫа «призывает, -ют» и др.). Редукция закрытого конца слова с выпадением безударного краткого гласного а в именном окончании -as спорадически наблюдается и в других югозападных аукштайтских говорах, распространенных еще дальше к югу, например, в окрестностях Виштитиса и др. [10, с. 149, 152] .

О том, что отпадение безударного древнего краткого -а в форме 3-го лица глаголов наст, времени является более поздним, чем его выпадение в именном окончании им. падежа ед. числа, свидетельствуют и данные приморского литовского говора бывшей Восточной Пруссии, приведенные Г. Геруллисом и X. Стангом. Так, словоформы bats — badas «голод», mets—metas «пора; год», rakts ~ raktas «ключ», krasts ~ krastas «край», megsts—megstas «вязаный» и др. [11, с. 28—29], записанные с краткими ударными а, е во вторичных конечных слогах, указывают на то, что в данном говоре гласный а в именном окончании -as исчез еще тогда, когда ударные древние краткие а, е в основе слова сохраняли свою исконную краткость, т. е. произносились кратко .

Необходимо также подчеркнуть, что древний краткий -(i)a в окончании формы 3-го лица наст, времени данного говора не во всех глаголах исчез одновременно. На это указывает следующее обстоятельство: после отпадения конечного -а в данной форме гласные а, ево вторичном окончании этого говора обычно произносятся кратко: kas — kasa «копает, -ют», ved — veda «ведет, -ут», lek •— lekia «летит, -ят», но эти же гласные аналогичного окончания в сочетании с I, m, n, r уже произносятся долго и не образуют с последними вторичного дифтонгического сочетания (bar ~ bara чругает, -ют», kal—kola «вбивает,-ют», ger— geria «пьет,-ют», kel— ~ kelia «поднимает, -ют») [11, с. 50]. Все это явно свидетельствует о том, что конечный -а данной формы после I, m, п, r исчез позже, уже после удлинения ударных а, е в середине слова, а во всех остальных случаях — раньше, до этого удлинения .

В южножемайтских говорах окрестностей Куршенай, Шаукенай, Куртувенай, Ужвентиса (Шяуляйский и Кяльмский р-ны) древний долгий *ё в безударном окончании им. падежа мн. числа имен существительных и прилагательных сократился до краткого е (kdrves — kdrves «коровы», ruopes — ropes «репы»), а в род. падеже ед. числа — превратился в гласный i (kdrvis ~ kdrves, ruopis — ropes). Подобное различие в тех же самых падежных окончаниях наблюдается и в северножемайтских смежных говорах окрестностей Папиле (Акмянский р-н) и Рауденай (Шяуляйский р-н), ср: karves — kdrves «коровы») (род, п. ед. ч.) и kdrves — kdrves «коровы» (им. п. мн. ч.) Указанное различие в окончаниях, по-видимому, возникло по причине их неодновременного сокращения: гласный ё окончания им. п. мн .

ч., как баритонир'ованных, так и окситонированных слов, будучи всегда безударным, сократился раньше, нежели ё окончания род. п. ед. ч., которое в примерах окситонированных слов является ударным. В связи с этим уместно сравнить аналогичное произношение безударного гласного ц в окончаниях род. п. мн. ч. и вин. п. ед. ч. в некоторых жемайтских и западноаукштайтских говорах. В окрестностях Гиркальниса (Расяйнский р-н), Юрбаркаса, Ваджгириса, также Пауписа, Эржвилкаса (Юрбаркский р-н) и соседних, например, долгий ц « [ -ип) в вин. п. ед. ч. всегда произносится кратко (например: gram — grazif, «красивый, красивого», sdnu ~ siinu «сына» и др.), так как окончание вин. п. ед. ч. всегда безударное, а этот же самый безударный конечный ц баритонированных слов в род. п. мн. ч. здесь произносится долго (например: vlrw —• vyrvif «мужчин», Шриъ~ Шрц «листьев»), так как его долготу «охраняет» соответствующее долгое ударное окончание окситонированных слов, например: lauku— Ыикц «полей», тат — тащ «маленьких» [2, с. 216] .

Обращает на себя внимание тот факт, что в южножемайтском говоре в окрестностях- Расяйняй и к нему прилегающем говоре северо-западных аукштайтов безударное окончание -es, как в род. п. ед. ч., так и им. п .

мн. ч., произносится совершенно одинаково как краткий -es, например:

kdrves— kdrves «коровы» (род. п. ед. ч. и им. п. мн. ч.), pempes — рётpes «чибиса; чибисы» .

Причиной такой унификации окончаний скорее всего является их одновременное сокращение. Вместе с тем здесь могло сказаться и аккомодационное влияние твердого конечного -s, под влиянием которого широкий е в этих говорах превращается в продвинутый вперед гласный а .

В южножемайтских говорах окрестностей Куршенай, Шаукенай, Куртувенай, также Расяйняй безударный гласный -ё абсолютного конца слова, как известно, превратился при сокращении в краткий i, например : lapi — lape «лисица», saki — sake «сказал, -ла, -ли» и} др .

• В данном случае (в открытом окончании) аккомодационное влияние твердого конечного согласного отсутствовало, поэтому конечный безударный е мог сузиться раньше, до сокращения окончания, но оставаться все же долгим и лишь позже при сокращении мог превратиться в краткий i .

Последнее предположение поддерживают аналогичные диалектные данные северножемайтского говора окрестностей Крятинга, в котором вместо безударного древнего *ё в абсолютном конце слова имеется более узкий е (zeme—Зётё «земля», mate,-~mate«видел, -ла, -дм»), а в закрытом, В этой связи уместно обратить внимание на противоположное явление в югозападных аукштайтских говорах окрестностей Вилкавишкиса, Шакяй, Кудиркос, Пауместиса (Шакяйский р-н) и соседних, когда ударный е (как и а после мягких согласных открытого слога скорее всего из-за отсутствия любого аккомодационного влияния) произносится более узко, с оттенком дифтонга ie, например: пШа — nesa внесет, -ут», vieda — veda «ведет, -ут», gieras — geras «добрый»; kelievo ~ keliavo «путешествовал,-ла, -ли», vazievo — vazidvo «ехал, -ла, -ли», treiiedienis — treciadienis «среда» и др .

где возможно аккомодационное влияние конечного твердого -s, произносится более широкий гласный е, например: hates — kates «кошки» (им. п .

мн. ч.), zemes — zemes «земли» (род. п. ед. ч.) и др. [1, с. 75] .

Н а наш взгляд, сужение в северножемайтских говорах гласного е (восходящего к -ё, -?, -ia, -ёп) в конечных слогах тоже является следствием редукции [12, с. 97—100]. Данное мнение подтверждается фактами южножемайтского говора окрестностей Лаукувы, Шилале и др., где такой е произносится только в безударном окончании, например: hate — — kat§ «кошку», buste — buste «вы будете», но kate — hate «кошкой», kates — hates «кошки», Шике — lauhe «на поле» и др .

Переход безударного конечного долгого *ё в i (через ступень ё), к а к и ранее упомянутое превращение безударного краткого е в е, является несомненным результатом редукции .

В говорах литовского языка имеется немало случаев, когда гласные переднего ряда или гласные, продвинутые вперед, вследствие редукции преобразуются в гласные типа i. В качестве примера этого прежде всего может служить превращение безударного долгого конечного ё (через ступень е) в краткий i в западноаукштайтском велюонском говоре, превращение всех современных конечных гласных, следующих после мягких согласных, в редуцированный i в восточноаукштайтских южнопаневежских говорах .

В итоге можно сказать, что в процессе редукции гласные звуки переходят в более узкие. Этот вывод подтверждают и данные исследований

3. Зинкявичюса, согласно которым в южнопаневежском говоре даже

-а, -и и другие конечные гласные в процессе редукции превратились в узкий v [13, с. 60] .

Безударные конечные гласные севернопаневежских говоров, следующие после мягких согласных, вследствие редукции превратились в бормочущие гласные [1, с. 119—120; 2, с. 276] скорее всего через ступень краткого (или редуцированного) i. Н а такую мысль наводят примеры диалектных текстов А. Баранаускаса, записанные в окрестностях Б и р ж а й, например: k'ali — helm «дорогой», numirdami — numirdaml «умирая», mislis ~ mislls «мысли» (вин. п. мн. ч.), szn'aki~-snekl «говоришь»

и др. [14, с. 85—86]; они также убедительно говорят о том, что сравнительно недавно современные краткие конечные гласные в биржайском говоре еще не были так сильно редуцированы, как это имеет место в настоящее время, а произносились как редуцированные, т. е. подобно тому, как в настоящее время они произносятся на территории южнопаневежских говоров .

Данное положение полностью подтверждается и диалектными фактам и этих говоров, приведенными К. Яунюсом (1897). Во времена К. Яунюса, например, в окрестностях Пасвалиса (севернопаневежский говор восточных аукштайтов) конечные краткие гласные еще сохраняли свои качественные особенности, т. е. еще не были бормочущими звуками, какими они оказываются в настоящее время [15, с. 135—138] .

М о н о ф т о н г и з а ц и я д и ф т о н г о в. В говорах литовского языка имеются случаи монофтонгизации дифтонгов ie, uo, ai, аи, ei. Монофтонгизация последних в определенных случаях наблюдается в жемайтских, в западно- и восточноаукштайтских говорах. Она обычно является результатом или различной редукции одного из компонентов дифтонга, или редукции обоих его компонентов и их слияния в один гласный звук (в конце слова некоторых восточноаукштайтских говоров) .

В жемайтских говорах монофтонгизируются конечные дифтонги ai, ei. При монофтонгизации они образуют долгие гласные а', е- [2, с. 198— 202, 170—171]. Так как указанные дифтонги монофтонгизируются как в говорах, в которых сила голоса сильноконечной (протяжной) интонации сосредоточивается на первом компоненте дифтонга, так и в говорах, где сила ее голоса падает на второй компонент (говор окрестностей Куршенай, Куртувенай, Кяуноряй, Кяльме и др.), нельзя согласиться с мнением К. Яунюса, что монофтонгизация зависит только от жемайтских различных (прерывистой и протяжной) слоговых интонаций [15, с. 170—171].

В связи с тем, что второй компонент дифтонгов ai, ei при:

произношении йотирован, а конечный -j {-г) после гласных в жемайтских говорах исчез, по-видимому, остается в силе точка зрения, согласно которой монофтонгизация этих дифтонгов в конце слова скорее всего совпала с процессом исчезновения конечного / (г) после гласных [2, с. 201] .

Однако необходимо подчеркнуть, что в середине слова в большинства жемайтских говоров монофтонгизация ai, ei зависит только от жемайтского акута и циркумфлекса [2, с. 201] .

В литовских говорах бывшей Восточной Пруссии ударные дифтонги ai, аи, ei с акутовой (прерывистой) интонацией превратились в долгие монофтонги а1, е1, например: ddkts — ddiktas «вещь», padskina— padiskino «объяснил, -ла, -ли», gaVdsei—galidusiai «наконец, окончательно», gdsim — gdusim «получим», Idks ~ Iduks «будет, -ут ждать», sale •—• sdule «солнце», s'dre — sidure «север», dksts— dukstas «высокий», dksas — duksa& «золото», trumpesei •—• trumpidusiai «короче всего»; aplesti—apleisti «запустить» (дер. Рауджяй вблизи Рагайне, сейчас Неман Калининградской обл. РСФСР). Однако в абсолютном конце слова акутовые дифтонги ai, аи, ei в этом говоре монофтонгизации не претерпели, например: zindi «ты знаешь», buvdu «я был», matei «ты видел». Монофтонгизация в рагайнском говоре, по-видимому, связана с прерывистой интонацией, с которой гласные, а также и первые компоненты дифтонгов произносятся как своего рода удвоенные гласные [2, с. 88]. В связи с этим второй компонент таких дифтонгов теряется и таким образом дифтонг редуцируется .

Безударные и ударные с циркумфлексной интонацией дифтонги ai, аи, ie, uo, ei в конце слова в восточноаукштаитских паневежских говорах монофтонгизировались в узкие краткие гласные е, о, е, о, е. Такая монофтонгизация не является древней; по всей вероятности, она происходила после сокращения окончаний местн. п. ед. ч. имен с основой на гласную

-а и -ё, т. е. после исчезновения в конце слова -/ (i) после гласных. Подтверждением этого может служить и тот факт, что на сравнительно большой территории этих говоров именные формы указанных основ в дат. и местн .

падежах ед. ч. произносятся совершенно одинаково, например: гипкг —rankai «руке» и rankoje «в руке» (Биржай) [1, с. 92] .

Следует отметить, что конечные дифтонги этих говоров, произносимые с акутовой интонацией, монофтонгизации не подвергались, например:

katrdi «которой» (дат. п. ед. ч.), geresnei «лучшей» (дат. п. ед.ч.) [1, с. 92] .

Дифтонги ai, аи, ei этих говоров превратились в краткие монофтонги несомненно через ступень редуцированных дифтонгов ai, аи, ii, все еще произносимых на южных окраинах территории, например: laukais—laukais «полями», letaus ~ lietaus «дождя» (род. п. ед.ч.) rasii — rasei «ты писал, -ла» [1, с. 92—93, 119—120] .

Обращает на себя внимание тот факт, что в других восточноаукштаитских говорах при монофтонгизации дифтонги не полностью теряют свою исконную долготу. Так, в окрестностях Кирдейкяй (Утянский р-н), Скудутишкиса (Молетский р-н), Лабанораса (Швянченский р-н) безударный ио основы слова при монофтонгизации превратился в полудолгий о (как S S и в купишкском говоре), например: jo.dumas ~ juodumas «чернота», po.des li.s— puodelis «кружка», so.la.li.s—suolelis «скамеечка». Это говорит о том, что монофтонгизация не везде характеризуется одинаковой интенсивностью .

В заключение следует подчеркнуть, что монофтонгизация дифтонгов как в жемайтских, так и аукштайтских говорах прежде всего тесно связана с концентрацией силы голоса при интонировании гласных звуков .

В жемайтских формах монофтонгизация дифтонгов происходит за счет второго компонента, так как их акут и циркумфлекс свою силу голоса концентрируют на первом компоненте, в аукштайтских же — за счет первого компонента, так как их циркумфлекс свою силу голоса концентрирует только на втором компоненте .

108 '

ЛИТЕРАТУРА

1. Zinkevicius Z. Lietuviq. dialektologija. Vilnius, 1966 .

2. Grinaveckis V. Zemaiciu, tarmiu. istorija (Fonetika). Vilnius, 1973 .

3. Grinaveckis V. Del lietuviu. kalbos tarmii^ balsio e pakitimo heterosilabinii; m, n aplinkoje.— Baltistica, 1977, II priedas .

A. Jonikas P. Pagramanfiio tarme. Kaunas, 1939 .

5. Salys A. Lietuviu. kalbos tarmes. Tiibingenas, 1946 .

6. Lietiviu. kalbos atlasas. T. I. Vilnius, 1978; T. II. Vilnius, 1982 .

7. Zinkevi:ius Z. M. Petkeviciaus katekizmo (1598 m.) tarme. — Baltistica, 1971, VII(l) .

8. Grinaveckis V, Galuniu, trumpejimas lietuviu kalbos tarmac.— Vilniaus valstybinio pedagoginio instituto Mokslo darbai, 1959, t. VIII .

Э. Grinaveckis V. ^emaiciu. tarmiii zodzio galo desniq. susiformavimas.— Kalbotyra, 1963, t. IX (1) .

10. Senkus J. Kapsn-zanavyku, tarmiu. budvardzio ir skaitvardzio kaitybos braozai.— Lietuviu kalbotyros klausimai, 1960, t. 3 .

11. Gerullis J. Stung"as Chr. Lietuviu zvejn tarme Prusuose. Kaunas, 1933 .

12. Girdenis A. Atvirasis e varduviskiu. (kalvariskivi) vardazodzio galunese.— Kalbotyra, 1972, t. XXIV(1) .

13. Zinkevicius Z. Lietuviq kalbos dialektologija. Vilnius, 1978 .

14. Baranowski A. Litauische Mundarten. Bd. I. Leipzig, 1920 .

15. Drolvinas V., Grinaveckis V. Kalbininkas Kazimieras Jaunius. Vilnius, 1970. '

–  –  –

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

ОБЗОРЫ

АЛЕКСАНДРОВА О. В., МИНАЕВА Л. В., МИНДРУЛ О. С .

ОСНОВНЫЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ ЯЗЫКА

НА XIII МЕЖДУНАРОДНОМ КОНГРЕССЕ ЛИНГВИСТОВ

29 августа — 4 сентября 1982 г. в Токио проходил XIII Международный конгресс лингвистов. Было проведено 8 пленарных заседаний, 20 секционных встреч и 24 заседания рабочих групп [1, 2]. В работе конгресса приняли участие видные языковеды мира. На конгрессе присутствовала советская делегация, которую возглавляла чл.-корр. АН СССР проф .

В. Н. Ярцева .

Характеризуя доклады и сообщения в целом, можно отметить общее признание несостоятельности теории трансформационно-генеративной грамматики для собственно языковедческих исследований и обращение лингвистов к историзму и изучению фактов языка и речи .

В большинстве докладов, посвященных синтаксису, подчеркивается необходимость рассмотрения не отдельно взятых отрывков текста или предложений, но целых текстов, т.к. только на этой основе можно понять реальное функционирование синтаксических единиц. Так, Т. Г и в о н (Орегон) в докладе «Типология и функциональные сферы» (Typology and functional domains) показал соотношение формы и функции в синтаксисе. Кодовая система в синтаксисе — это структура, состоящая из комбинации кодирующих устройств: последовательности слов, морфологии и интонации .

Единицей сообщения в синтаксисе является некоторая функция, определяемая как обработка (processing) информации. Синтаксическая типология поэтому изучает сдвоенные структуры — внутриязыковые и межъязыковые. Автор подчеркивает, что до недавнего времени практика синтаксической типологии сводилась к выделению синтаксической структуры, кодирующей одну функциональную область, — основного информативного отрезка речи («простое предложение»). Однако эта сфера не была определена в ясных функциональных терминах. В докладе сделана попытка предложить критерии для определения так называемых функциональных сфер («functional domains»). При этом подчеркивается, что основой синтаксической типологии является точное определение сферы, типологического изучения. Много внимания уделяется типологии пассивных конструкций .

Доклад С у с у м у К у н о (Гарвард) называется «Принципы синтаксического вычленения отрезков речи» (Principles of discourse deletion) .

Как известно, принцип, обозначаемый термином «deletion», заключается в том, что можно изъять какие-то части предложения, не нарушив при этом его синтаксического строения и семантики. В работе объясняется, в каком порядке могут производиться эти «изъятия». Главным фактором, определяющим порядок «изъятий», является фактор сопоставления «более важного/менее важного», с одной стороны, и «более нового/более старого» — с другой, причем, по мнению автора, главенствующее значение имеет первый фактор. Возможность «изъятия» (опущения) отдельных элементов в высказывании проверяется автором на конкретном материале. Для этого им вводится понятие «восстановимости/невосстановимости» (recoverable/unrecoverable) тех частей, которые изымаются. Автор подробно НОрассматривает взаимодействие между семантико-синтаксическими категориями и теми формальными ограничениями, которые накладывает'на речь та или иная система синтаксиса. Автор считает, что детальное исследование материала откроет новые пути для работы, направленной на изучение взаимодействия речи и тех ограничений, которые накладываются на построение речи языком .

Доклад М а с а й о с и С и б а т а н и (Кобе) называется «К вопросу о понимании типологии и функции падежной маркированности» (Toward, an understanding of the typology and function of case-marking). До сих пор считалось, что падежные функции определяют грамматические отношения существительных в предложении. Исследования последних лет пролили свет на взаимоотношения между падежными и другими грамматическими отношениями. Вместе с тем были определены и другие функции показателей падежа. Изучая это явление, автор показывает, что основной функцией падежных показателей является различительная функция .

В разделе «Синтаксис» особенно интересными были доклады А. К гол и о л и (Париж) «Роль металингвистических репрезентаций в синтаксисе» (Roles des representations metalinguistiques en syntaxe). Автор определяет языкознание как науку, предметом которой является речь, воспринимаемая через различие естественных языков. Он предлагает систему терминов, при помощи которых могут обозначаться синтаксические явления .

Наибольший интерес для синтаксиса представляют два других доклада: С. Д и к а (Амстердам) «Некоторые основные принципы функциональной грамматики» (Some basic principles of functional grammer) и P. X а дc о н а (Лондон) «Грамматика слова» (Word grammar). В своем докладе С. Дик развивает идеи, представленные им еще в статьях 1978 г .

С функциональной точки зрения язык рассматривается как инструмент, используемый людьми в целях общения. Функциональная грамматика описывает факты языка с точки зрения их использования в данном произведении речи в данных условиях, т. е. с точки зрения их способности передавать определенные сообщения. Но это не сводит функции грамматики к отдельно взятому предложению, потому что функциональная грамматика разъясняет, как предложения соединяются в связные текстыФункциональная грамматика должна, естественно, быть тесно связана с психолингвистикой, потому что она придает важное значение функционированию в речи различных аспектов языка. Автор исходит из того, что большой интерес для синтаксистов представляет грамматика слова. Как подчеркивает С. Дик, последние 20 лет ознаменовались поисками основных направлений в изучении синтаксиса, а именно обобщением фактов и отображением их в виде тех или иных грамматических систем и стремлением соединить, сблизить процессы, осуществляющиеся в мозгу говорящего и слушающего. Теория, предложенная автором, называется «word grammar», потому что в качестве основной единицы синтаксиса и семантики принимается слово. Автор подробно останавливается на природе структуры предложения. Любое предложение структурируется на трех чистолингвистических уровнях: семантическом, синтаксическом и формальном (при этом форма может быть как фонологической, так и графологической). Одним из преимуществ создания грамматики на основе слова является то, что с ее помощью легко соотнести эти три уровня, поскольку слово является воплощением формы, содержания и синтаксической принадлежности. В задачи грамматики слова входит соединение слов в предложения, причем «грамматические отношения» считаются основополагающими для синтаксиса .

Кроме пленарных докладов, на конгрессе было также много выступлений на секциях и в рабочих группах. Среди наиболее интересных можно упомянуть сообщение Н. Д а н и э л с е н а (Оденс) «Распространенный анализ предложений в естественном человеческом языке» (A disseminational analysis of human language sentences), где рассматривается синтаксическая роль глагола в человеческом языке.^В сообщении П. С г а лл а (Прага) говорилось о понятии смысла предложения .

Подводя итог докладам в области синтаксиса и семантики, следует отметить наметившийся поворот в сторону историзма. Историзм прежде всего предполагает использование сравнительно-исторического метода, доказавшего свою жизненность. Кроме того, широкий отклик в последнее время получили сравните л ьнс-типо логические исследования на базе историзма. В этом плане большой интерес представило сообщение В. Н. Я рц е в о й о типологических ограничениях синтаксической двойственности .

В докладе подчеркивается, что изучение синтаксически двойственных (ambiguous) конструкций обычно основывается на их семантическом значении. Однако не меньше внимания следует уделить морфологическим свойствам членов синтаксически двойственных предложений. В течение некоторого времени считалось, что синтаксис может расцениваться как средство, создающее новые морфологические явления. Однако совершенно очевидно, что изменения, происходящие в структуре языка, намного сложнее, чем простое замещение одного структурного приема другим .

Только результаты очень тщательного типологического исследования могут прояснить синтаксически двойственные конструкции. Распределение типологически сходных элементов в рассматриваемом языке очень важно, потому что некоторые элементы могут совпадать в двух языках, но их функциональное значение обычно различно .

Много внимания в докладах и сообщениях на конгрессе уделялось взаимоотношению методологии и истории в языкознании. Были представлены библиографические обзоры по разным разделам языкознания, по разным языкам. Безусловно, большой интерес представил доклад В. П. В о мп е р с к о г о о новых открытиях в истории русского языкознания XVII—XVIII вв. (From the history of Russian linguistics: some new discoveries). Традиционным является мнение, что начало русскому языкознанию положил М. В. Ломоносов. Однако это не совсем так. Были обнаружены работы, появившиеся еще в XVII в.: рукописная риторика Макария, риторика Михаила Усачева, ряд исторических сочинений Андрея Белободского и др. Эти работы, как показал в своем докладе В. П. Вомперский, имеют принципиальное значение для становления русского языка и его нормализации .

Следует отметить также работу секции лингвистической географии и ареальной лингвистики, где выступил с докладом член советской делегации чл.-корр. АН СССР Б. А. С е р е б р е н н и к о в. Его доклад был посвящен изучению зон значения (On areas of meanings). В качестве объекта исследования им было выбрано шесть угро-финских и тюркских языков северо-восточной части СССР — коми-зырянский, удмуртский, марийский, татарский, башкирский и чувашский. Докладчик выделил специфические связи значений, присущие языкам данной зоны. Например, глагол «мыть» означает также «сыпать», глагол «сидеть» одновременно означает «быть расположенным» и т. д. В указанной зоне наблюдаются также и специфические зональные грамматические значения. Например, возвратный залог одновременно имеет значение греческого медиума, во всех языках зоны существует эмфатический имперфект. Изучение зон специфических значений представляет большой лингвистический интерес. Особенно важным является изучение причин указанных явлений и особенности их изоглосс .

Специальное пленарное заседание, а также ряд докладов на секции «Семантика слова» (Word semantics) были посвящены проблемам анализа лексического значения. Вопрос о сложностях, с которыми сталкивается исследователь в процессе работы над внутренней стороной слова, был сформулирован в пленарном докладе О. С. А х м а н о в о й «Семантика»

(Semantics). Значение слова идеально и не поддается прямому наблюдению. В разных языках слово может включать в себя то больше, то меньше понятийного материала, поэтому, исследуя слово, необходимо большое внимание обращать на его форму, определяемую разными системами национальных языков. Эта мысль перекликается с соображениями, изложенными в ряде секционных докладов [ср., например, доклад М. Г. д е Б у р а (Утрехт) о словарном описании служебных слов (А 1еxical entry for function words: the Italian preposition da)]. Как показы-, вают сопоставительные исследования лексических систем разных языков, именно это свойство слова и создает значительные трудности, в частности, при создании словарей синонимов [ср. доклад К. Р о б е р д ж а «Составление словаря, относительно семантических трудностей, возникающих у японцев при изучении французского языка» (The making of a dictionary, concerning the main semantic difficulties met by Japanese learners of French»] .

Понятно, что в значение слова входит не только отражение понятия, но и его социолингвистическая оценка, что также следует учитывать [ср. доклад В. К ю л ь в а й н а (Трир)] «Социосемантический подход к контрастивной лексикологии: понятие „красота" в английском и французском» (A sociosemantic approach to contrastive lexicology: «beauty» in English and French) .

Все еще не решенным вопросом остается проблема обнаружения взаимно-однозначного соответствия между содержанием и выражением в слове как основной единице языка. Понятно, что для правильного подхода к решению этой проблемы необходимо прежде всего составить себе ясное представление о характере различных «обозначаемых». В докладе подчеркивается, что онтологически слова различаются, и это необходимо учитывать при изучении диалектической связи содержания слова с его выражением. В этой связи интересен секционный доклад Л. В. М и н а е в о й «Семасиологический анализ слова в свете теории лексикологической фонетики» (The semasiological analysis of a word in terms of lexicological phonetics), где показано, что значение слова находит выражение в его просодии. При этом, как подчеркивает автор, семасиологическое изучение слова должно быть теснейшим образом связано с лексикографической практикой, поскольку только практика может дать ответ, насколько тщательно был проведен семантический анализ того или иного слова .

Вопросом о семантических компонентах слова занимались ученые разных направлений и взглядов. Первоначально интересные результаты были получены антропологами. Много сделал для развития этого направления Ю. Найда, изучавший трудности перевода, обусловленные культурноисторическими особенностями словарного состава разных языков. Но основная проблема, т. е. пути и возможности соотнесения постулируемых компонентов слова с планом выражения, остается нерешенной. Именно этим и объясняются попытки разработать другие методы анализа слова [ср., например, секционный доклад А.'Б у р к х а р д т а (Дармштадт) «Принципы прагматической семантики слова» (The principles of pragmatic word semantics)] или модернизировать метод компонентного анализа [ср. секционный доклад С. Н а г а р а (Мичиган) «Компонентный анализ лексической структуры гибридных языков и социолингвистические факторы, влияющие на овладение ими» (Componental analysis of the lexical structure of pidgin languages and socio-linguistic factors affecting their acquisition)] .

В этой связи следует остановиться на докладе Э. К о с е р и у (Тюбинген) «За и против семного анализа» (Pour et contre l'analyse semique), в котором проводится мысль о том, что необходимо тщательно различать умозрительное выделение в слове легко вычленяемых компонентов и исследование значения слова, опирающееся на строгие структурные методы. Исходным моментом для Э. Косериу является положение о том, что «означаемое»

(signifie) задано знанием языка (la connaissance de la langue), что «первичные лексемы соответствуют единичным интуициям, и они ни в каком смысле не являются результатом сложения заранее заданных дистинктивных признаков». Выделение сем (или семантических компонентов значения слова) становится возможным в определенной степени, по мнению Э. Косериу, если продолжать развивать методы структурного анализа .

В докладе большое внимание уделяется описанию различных структур лексического означаемого. Это — парадигматические структуры, среди которых выделяются два первичных типа — поле и класс [например, поле прилагательных, означающих температуру (froid, tiede, chaud), и класс одушевленных и неодушевленных существительных] и три вторичных, которые соответствуют трем способам образования слов,— модификации, 5 Вопросы языкознания. М 5 » ЦЗ развитию и сложению. Последний способ — сложение — может,быть «пролексематическим» (обобщающим) и «лексематическим» (уточняющим). Кроме парадигматических структур, выделяются структуры синтагматические, подразделяющиеся на три типа: общность (affinite), избирательность (selection) и импликация (implication) .

В докладе М. Б и р в и ш а (Берлин, ГДР) «Формальная и лексическая семантика» (Formal and lexical semantics) излагается методика изучения значения, опирающаяся на законы математической логики. Хотя, судя по заглавию, доклад должен был бы быть посвящен обсуждению вопросов, связанных с анализом с л о в а, М. Бирвиш начинает с пространного рассуждения относительно значения п р е д л о ж е н и я. На первый взгляд может показаться, что это и есть единственно правильное решение вопроса, поскольку, если задача языковеда заключается в изучении реальных произведений речи, в которых функционирует слово, то, безусловно, следует начинать с синтаксиса, с того, как соединяются в потоке речи разные элементы языка. Но анализа речи в этом докладе нет. Все рассуждение строится на нескольких предложениях, рассматриваемых вне контекста. При этом основным является не языковедческое изучение способов выражения содержания-намерения, а логический разбор смысла предложения, который представлен в виде целой последовательности формул и уравнений. Предлагаемый семантический анализ слова осуществляется суммарно и, что самое главное, в полном отрыве от лексикографической практики. Научное описание значения сводится к тому, чтобы создать новые способы формальной репрезентации, которая дала бы ясный эквивалент идеального содержания слова. Сделать это автору не удается. Поэтому проблемы семантики постепенно исчезают и уступают место рассуждениям, касающимся соотношения языка и мышления. Эта часть доклада представляет собой еще одну попытку обосновать априорно-дедуктивный подход к явлениям языка, который уже получил критическую оценку в целом ряде отечественных и зарубежных работ .

В докладе Р. Ш а н к а и др. (Йейл) «Интеграция семантики и прагматики» (Integrating semantics and pragmatics) утверждается, что плодотворное изучение значения слова возможно тогда, когда ученый принимает во внимание такие факты, как особенности истории и культуры общества, говорящего на данном языке, фоновое знание, касающееся условий жизни этого общества, и т. п. Иначе говоря, нельзя ограничиться только системноструктурным анализом слова, необходимо учитывать психолингвистические, социолингвистические и экстралингвистические моменты. Этот подход заслуживает внимания, т. к. он опирается на принцип глобальности и идиоматичности слова. Но хотя в целом идея связи и взаимодействия разных наук, имеющих отношение к изучению поведения индивида в обществе (психолингвистики, теории памяти, нейролингвистики, поведенческих наук), может быть принята, отрицательная сторона этого подхода состоит в том, что и здесь теоретические выводы оказываются оторванными от лексикографии. За ними также не стоит большого лексикологического исследования .

На XIII конгрессе лингвистов вопросам соотношения фонетики и фонологии были посвящены пленарные заседания. Ю. Х е н д е р с о н (Лондон) выступила с докладом, название которого говорит само за себя: «Фонетика и фонология в 80-е годы: перспективы и проблемы» (Phonetics and phonology in the eighties : prospects and problems). Основными вопросами, требующими внимания лингвистов в настоящее время, как утверждает докладчик, являются проблемы соотношения фонетики и фонологии и природы фонологических единиц. Подвергая критике целый ряд положений генеративной фонологии и звуковой модели языка, господствовавших на Западе в 70-е годы и усугубивших отрыв фонетики от фонологии, Ю. Хендерсон вскрывает причины, побуждающие лингвистов в настоящее время ставить вопрос о необходимости сближения фонетики и фонологии. Однако данная в докладе характеристика некоторых направлений и отдельных исследований в современной фонологии (таких, как, например, «естественная фонология» и «естественная генеративная фонология») говорит '114 *S хннчквАхпэМоп» хгшэвяневн нвх и и н в я о я и э М Ь о 9инэжо1г

-onifedn онвевяоня оютд "чхооннойхоеи етЛнчивАхпэМэп и шЛноэьихэЛнв qiBbHireied ихооиийохдоэн о Иояня нвггэИэ инд оаэь иинвяонэо вн 'ermiiodx

-оеи нвн хи хгатшинийпэоя эн еи!шшвшА1го 'инэшэйя HHxAHtawodu 9HHasd eedab хи"шшвнинеоя ' я о и в ш и э хинээьихэЛнв HHHBHHimtoodn ndn охь 'он Э1ГЯОНВХЭ.& OIfH9 ЯОХНЭТО^ЭПОНе BWBd ОЮ1ГЭП 9XBX4irAe9d Я 'HBJj 0 J 0 H 0 K 9 H OJOHW 9ta9 чхоэ HxooHHodxoeH 90 9 o o d n o a я OHBHWQ •aoimodxoeH н в н ч х в я

-HdxBIMOOBd HOJOITO XHHdBtt. 9HHBH0W9d9b В 'НПОХО НПИНИИЭ ИОНЭЭЬИИХИЙ

ИОНЧ1ГВИИНИИ ЭЯХОЭЬВН Я ВИНЭКЭЙНЯ H X 0 0 H d 9 M 0 a B d n О ИВЙОЯНЯ ИГШЧКЭХИИ

-Э)& Н HXHHdn 8I0HX9Jf ' Ц ХЭК1ГОЯЁОП KHH95KOIfK9dn HHtaBEHHBjdO ИОНЭЭЬ

-ионвхниэ я винэияк ojoxe nirod эинэьАеи онвнНо ' J т^96Т я э ^ п э и и эмннве

-вноня 'HQModHdggv ')! нйви-деа xoiBidgaodno и нвх 'xoiBHffid9Hxlfon нвн '9XOHX9Jf ' И ИВИН9НО11Г9ВН ОП 'ИИНВЯОИЭ1ГООИ ХИНЭЭЬИХЭНОф-ОНЧЕВХНЭИМ

-эпоне xHHHHireBd нхвхчкХеэд •иинэйжХодо иохэиИэйп кохэвхэо don хиэ otf ионоииь"JHB BMxnd HBHendn игтшохиьиь:хо н в н HOJOEO xHHdBHA и и н в я я qxooHHodxoejj "BiiHgH^oifttgdii HHltiBeHHBJdo и о н о э ь и э н в х н и э и э н оя иинэияв хиноэьиИоэойп xHHbHEeBd Hifod оганэьХеи хнннэ!ш

-вяооп 'xgif хинНвкооп ИИНВЯОНЭЕ-ООИ doego н в Н эИвиноН g 'Hndogx ионяих

-Bd9H9J XBHMBd Я BHH9H0B4-9° ИИШЯИЬ^ЕОП ЭН 'ИВИН9КЯВ M H H 0 9 b H t t 0 0 0 d n Н B09d9XHH HHH9tfK0de0H О HO0d9ttH9X ' 0 1 Ч1Г0ИИ ХЭВЙН^ЭЯХЙОП (90TI9^n9S В jo S m i n i o i u ^ s ^ВТЫЭ^Щ вщ TIT Aposoid j o gjoj 9 q x ) «BHH8JH0irB9dn и и п в е и н H9HH9dX^HH 0Я HHWOOOdn 4IfO,J» (OHBJQ) 9 X 0 H X 9 X f * J J ifBIfHO^

•хэвевьэи ионихэноф и иэиюконоф 9HbHIf8Bd 90HdAxHAdx0 И 9 Ь О ИЁВЯО Я l HHH9HJi?dH0 ИОНО9ЬИ9В1Г1ГИО Я 9HM9^dHIfAHHXdB OHH9K9daOHttO НВН 4XBHHdxBW00Bd 0 Н Ж 0 И "н "х 'HoxoBHBdxo^ 'woeBdgo иинвх 'внофокчгв эихвноц "иивнвне и и п н х н в н о о н о н и HWHH4ifBiHHdBir о 0H4ir9irifBdBn B0BBinoi^eHirB9d ' в я

-оноо BBHOJOifo нвн хшвпАхэня энновиJ ijodoxoH а 'Аиэхэиэ oioiHHodoxoxgdx x9BiBirW9dn нэффиdJ 'Bodged иэйи HHxnaeBd иончтгэхваоИэиооп о Bdoaoj

•иохиявфкв о nb9d яонХяе кинэоэнхооэ эяоноо вн О1эшнинеоа и оаэшяэйвхэ .

НВН BXH9MJ90 КИХВНОП ХО ВОХЭВЯНЁВНХО HHdOXOH ' B H Э ф ф и d J " ^ "X КИ101Г

-ОНОф ВВНХН9И1Э0ЭН ВВНОЭЬИИВНИИ xgBEHeXOWgdH l H 0 0 d 9 t t H 9 X 'СЛ 01ИНЭНН ОП '09d9XHH ИОШЧИОд 'gHinXOHdn ИИ 0HXH9d9IHII НВН ЯОНАЯВ XI4HXH9WJ90 XHHbHITEBd HHilBeHIfBgd H d n IIHHXOHdgXHBdBX 9HHH9M8dH ЧХВЯНХИЬА ЧХООИИИ"

-охдоэн вн 9ИНВИИНЯ xoiBinBdgo 'ниьНвиноИ хэвьэихо нвн 'ИЕЭХВЯОЙЭИЭЭИ 9 H d 0 X 0 H 9 J J "HHdO9X И0НЭ9ЬИЮ1Г0Н0ф XBHWBd Я ШЬдй ЭПИ9Х О OOdnOH BOICBHHd

-xBwooBd эн oHH9ind9Hoo don хиэ o)f "яонох хинеин и хинооня :HOHBHSHdn ХННЬИХВХЭ ЧХ0ОНЧ1Г9ХВЯОИЭЕ0ОП НВН n d ^ X H O H 9ШНЧ1ГВН0Х X9BHHdxBW00Bd И ИОНХНЭИИЭО ИОНЯ0Н0О Я НОХЭВХОО НИЮЕОНОф ВВНХНЭИ1900ХЯВ 'HWBdx9WBd

-ВП ИИИХ6 О ОКвИ ИЭПЮТЭИИ ЭЖНВХ ' B O d 9 0 ИИЛОИОНОф H 0 H 0 9 b H l t o 0 0 d n ХО ЭИЬ

-И1ГХ0 я 'он 'итиотгоноф ионхнэиаэоохяв BirW OHdgxHBdBx 'чхоончивевн ' х н н

- B 1 J BdAxHAdXQ BBH09bHHOWdBJ 'ВИПВНОХНИ 'НОХ НВН lWBdX3KBdBH ИИНВХ Н 0IHH9inBd90 "иияхохэяхооо ионьвнеонИо-ониивея оя вэхвИохвн эн и ННЧ1ГЭ1Г

-ifBdBn ино ох 'иэняоЗЛ винэшонхооо вэхэвовн эж oxjj 'aoxHgivjgo хннч1гвн

-ох чюончиэхваоИэтгооп нвн BO4XBandxBwooBd хэжон 'dgnndnBH 'внох вх

-оона ^инэИжАидве я о!э!пнЦояя нвн «iiHHXH9wj9oxd9ao» BHHRdgx хо евнхо XHttoXOHOdn «ИИаОЕОНОф ИОНХНЭИ1Э0ОХаВ» XBHWBd Я 'НВХ 'ИИЮКОНОф Я «ЯОО

-Ada» ojOHXH9MJ90xd9ao и оюнхнэилээ эинэшонхооэ — BMgirgodn внНо эгпэ хэвнинеоя иевяэ иохе g *9HH0dA ионхнэидээ вн riH9ni9d чхнр хАюи эн ви # и HHHooodn винзияв *н х 'x9BX0BdeoH 991:09 ээя эвьиээ ивпинийэ иихе н

•нeвdф эиноэьиюионоф 'nnnAdi ЭННЧЕВНОХ 'JOITO ишоионоф ей иьгвьеткнои HX0HanxBd9H9j •JLiKd'sl н lAdtt иинэшонхо ионьвнеонИоэн я ВОЭВйПИИОХТШ 'HHBH8HdH ЭИН0ЭЬИЛО1ГОН0ф И ЭИНОЭЬИХЭНОф 4XBHHbHHBdl8Bd онхэь ихэоииИохдоэн н Birgandn oi4xooH4ifB9d ионоэьихэноф о вннев Hif9tf

-ОИ ИОЯОНАЯЁ HOHBHEHdn 4dBXH9HHH ЧХВЁВЯЛ ВНХНПОП aOXOHBJHHir XHdOXOH

-9Н XBXoged а иэх о эхоэид *XBHHKd9x хннчиеХхпэпДэп и хиноэьихоАнв я и нвх 'xHHdoxBir^HHxdB а нвн BoxoiAendgxHBdBx HHBHSHdn эннчIrвипнэdэф

-фиИ wgbndn 'хин хо Хевнхо и вннек изгэИои иоаонХяе иинэжо1гоп ^fdxowo

- 9 d 9 H Н НИПНЭИНЭХ В0ХЭВИО11Г9ВН ЧОЭИе И ОХ 'ПИНИИЭ ХИН0ЭЬИ1О1ГОНОф 9d9XHBd

-ВХ О BOOdnOH ВОХЭВОВН в Ж О Х ^ -НИХИНОП ХГШЯИХВЯЭНЭа HKBHKBd ОНЭНОЭХ»

etaa эоя ииаоионоф аоноо хиноэьихэноф отинэиявна н gHHgirpigdxo охь 'иох о в слове, от которых зависит восприятие изохронности. Подтверждение этой гипотезы было получено в результате некоторых экспериментальных работ, которые позволили сделать вывод о том, что существует артикуляторная, а не акустическая изохронность; восприятие предложения как изохронного происходит тогда, когда изохронна мускульная активность речевого аппарата. Однако несмотря на целую серию экспериментальных исследований, остается неясным, что именно в акустическом сигнале несет информацию об артикуляторной изохронности .

В докладе приводятся результаты некоторых исследований, которые дают основание утверждать, что основным средством синтаксической организации предложения является темп. Так, на материале английского языка было показано, что признаком внутрифразовых синтаксических границ, является увеличение интервала между ударными слогами, т. е. такое изменение темпа, которое обусловлено нарушением ритмического чередования ударных слогов. Основополагающая роль темпа доказывается в этих работах еще и тем, что эксперименты по определению внутрифразовых границ предложения проводились на материале предложений, в которых высота тона оставалась неизменной .

Давно существующее мнение о том, что интонация (мелодика) является основным средством внутренней организации предложения, оказывается опровергнутым и экспериментальными исследованиями на материале голландского языка. Изучение темпа в отличие от мелодики более определенно указывает на синтаксические границы внутри предложения, хотя наиболее верное определение слушающими синтаксических границ достигается при учете особенностей как темпа, так и мелодики в организации предложения. Вопрос о роли просодии во внутренней организации предложения, по утверждению докладчика, может и должен быть решен не толька для языков с изохронным чередованием ударных слогов (таких, как английский), но и для языков, в которых такой закономерности не наблюдается (для таких, как, например, французский). Анализ соответствующих работ на материале французского языка позволяет И. Лехисте прийти к выводу о том, что между ритмической организацией английского и французского языков можно провести параллели .

Завершая доклад, И. Лехисте говорит о том, что вопрос о соотношении просодии и синтаксиса решается разными лингвистами по-разному: некоторые исследователи считают, что просодическая структура предложения не зависит от синтаксиса, другие придерживаются прямо противоположного взгляда и выводят фонетическую реализацию предложения непосредственно из синтаксиса. Мнение же И. Лехисте состоит в том, что ритмическая структура в основе своей независима от синтаксиса, но вступает с ним в различные отношения. Основным признаком, оказывающим влияние на синтаксическую организацию предложения, является темп .

Доклад Д. О х а л а (Беркли) под названием «Фонологическая цель оправдывает любые средства» (The phonological end justifies any means) посвящен анализу некоторых фонологических явлений, таких, как спонтанная назализация, асимметрия звуковых изменений, звуковой символизм. Исследование этих явлений, по мнению докладчика, возможно при обращении к другим областям знания — акустике, психологии, этологии .

Заключая доклад, Д. Охала делает вывод о том, что фонологию от других дисциплин отличают цели, а не методы и средства их достижения .

Большое внимание на конгрессе было уделено вопросам лингвистики текста, что свидетельствует о растущем интересе языковедов мира к этой проблеме. Обсуждались вопросы, связанные с логическим аспектом языка, выявлением признаков текста, определением роли связок в тексте .

Этим вопросам посвящался, в частности, и доклад Г. В. К о л ш а н с к ог о (Москва) «Коммуникативная основа для адекватной интерпретации семантики текста» (Communicative basis for adequate interpretation of text semantics), в котором отмечалось, что текст следует расценивать как основную минимальную единицу коммуникации, обладающую значимой информацией .

Подводя общий итог докладам, прочитанным на Конгрессе, следует подчеркнуть, что языковеды мира все больше обращаются в настоящее время- к изучению реального функционирования речи во всем ее многообразии, учитывая как ее содержательную сторону, так и различные формы выражения. Такой подход к изучению речи дает возможность наиболее полно и плодотворно проводить языковедческие исследования .

ЛИТЕРАТУРА

1. Preprints of the plenary session papers. The X I I I International Congress of linguists .

Tokyo, August 29 — September 4, 1982. Organized under the Auspices of CIPL .

Tokyo, 1982 .

2. Abstracts of section papers and working groups. The X I I I International Congress of linguists. Tokyo, August 29 — September4, 1982. Organized under the Auspices of CIPL. Tokyo, 1982 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№5 1983

–  –  –

По подсчетам специалистов, в словарях, фиксирующих неологизмы таких языков, как русский, английский, французский, чешский и т. д., термины составляют от 50 до 80% новых слов и значений. Это значит, что в последние годы лексика этих языков пополняется в значительной степени за счет терминов. Поэтому не удивительно то пристальное внимание, которое уделяется терминологии со стороны языковедов — специалистов по • лексикологии, лексикографии, стилистике, культуре речи, не говоря уже о представителях таких наук, как философия, логика, науковедение, информатика и др. Создан ряд международных и национальных организаций, занимающихся различными теоретическими и прикладными аспектами терминологической деятельности .

Чрезвычайно важную в теоретическом и практическом плане работу проводит Институт русского языка АН СССР. За последние годы опубликован ряд тематических сборников, посвященных научно-технической терминологии .

Лингвистическому изучению терминологии посвящены четыре сборника ИРЯ АН СССР: «Исследования по русской терминологии» (М., 1971);

«Терминология и норма. О языке терминологических стандартов» (М., 1972); «Терминология и культура речи» (М., 1981); «Культура речи в технической документации. На материале ГОСТов и специальной литературы» (М., 1982) (далее для краткости — 1971, 1972, 1981, 1982). К ним непосредственно примыкает сборник «Литературная норма и вариантность»

(М., 1981) (далее — Вариантность), часть статей которого написана на терминологическом материале .

Общей особенностью всех этих сборников является широкий охват проблем научно-технической терминологии. Нет, пожалуй, ни одного вопроса лингвистического изучения терминов, который бы не был затронут в статьях сборников и по которому не было бы сказано новое слово. Это тем более важно, что в настоящее время по проблемам терминологии ежегодно публикуются многие сотни работ .

Хотя упомянутые тематические сборники вышли в серии «Культура русской речи», их содержание шире, чем раскрытие культурноречевых аспектов терминов. Терминология в них рассмотрена как важная составная часть лексики современных литературных языков. Соответственно в статьях сборников всесторонне описаны семантические, формальные и функциональные особенности терминов как лексических единиц. Прежде всего эти особенности оцениваются с точки зрения лингвистической правильности, т. е. соответствия требованиям нормы литературного языка. В частности, в статьях В. П. Даниленко «Лексико-семантические и грамматическое особенности слов-терминов» (1971) и «Лингвистические требования к стандартизуемой терминологии» (1972) сформулированы семь лингвистических критериев, которым должны отвечать научно-технические термины как элементы лексической системы языка: отнесение термина-слова к одной из частей речи определенного языка; возможность использования в качестве терминов исконных, иноязычных, диалектных и просторечных слов; достижение относительной однозначности терминов при допущении некоторой семантической их вариантности (синонимии); выбор ряда словообразовательных моделей, отвечающих нормам словообразования; отдельные особенности в употреблении грамматических категорий рода, числа, падежа при общем соблюдении грамматических норм; выполнение общих стилистических требований к лексическим единицам языка; правильность орфографического оформления терминов .

В то же время в статье В. П. Даниленко и Л. И. Скворцова «Нормативные основы унификации терминологии» (1982) делается следующий важный шаг вперед. От признания требования лингвистической адекватности термина авторы переходят к признанию «некоторой самостоятельности лингвистического критерия оценки термина» (1982, с. 7). Эта «самостоятельность» оценки зависит, по мнению авторов, от того, что терминология занимает центральное место, является семантическим ядром лексики языка науки, который признается функциональной разновидностью литературного языка на современном этапе. Именно «функциональная самостоятельность языка науки делает возможным при общей ориентации на закономерности образования и употребления слов в общелитературном языке появление самостоятельных тенденций терминообразования и терминоупотребления, отличных от тенденций общелитературного языка. 'Это в конечном счете позволяет ввести понятие п р о ф е с с и о н а л ь н о г о в а р и а н т а н о р м ы » (1982, с. 15). Этот вывод имеет принципиальное значение. Признание специфики профессионального варианта нормы позволяет и авторам упомянутой статьи (а они посвятили этому вопросу и другие работы, в частности, [1]), и авторам других статей последних сборников ИРЯ АН СССР решить ряд сложных вопросов изучения терминологии. Так, наряду с понятием лингвистической нормативности термина, правомерно вводятся понятие содержательной нормативности терминов, в компетенцию которой входит содержательное соотношение термина (знака) и его дефиниции, термина и понятия, реалии, а также понятие логической нормативности, под которой авторы понимают правильность иерархии понятий, отраженной в системе терминов, понятийную точность термина и т. п. (1982, с. 5). Далее, появляется возможность оценить конкретные особенности терминообразования, которые сводятся «к максимальной специализации словообразующих морфем и даже целых моделей для выражения определенных значений, к увеличению регулярности определенных словообразовательных моделей, к формированию собственно терминологического словообразующего фонда и ряду других» (1982, с. 7— 8). В этой же статье авторы формулируют три основных принципа отбора средств и способов образования лексических единиц в сфере профессиональной реализации системы и структуры языка: принцип актуальности, принцип целесообразности, принцип аналогичности .

Наконец, признание специфичности профессионального варианта нормы позволило по-новому сформулировать отношение к процессам упорядочения и стандартизации терминологии. Следует сказать, что отношение к этим процессам в статьях рассматриваемых сборников было неоднозначным. В первых сборниках при общем признании правомерности выпуска терминологических стандартов основной упор делался на различных ошибках, которые допускались составителями стандартов [в частности, статья Б. 3. Букчиной в сборнике 1972 г. называлась «Анализ орфографических ошибок (на материале проектов терминологических ГОСТов)»] .

Имело место неточное знание правил стандартизации, что отразилось даже в предисловии к сборнику 1982 г., где говорится о «проектах отраслевых, ГОСТов» (на деле отраслевые стандарты в СССР отличаются от государственных стандартов— ГОСТов.) В упомянутой статье В. П. Даниленко и Л. И. Скворцова показано, что самым общим понятием в терминологической работе является упорядочение, т. е. приведение терминологии в известный специалистам порядок, причем «для упорядочения терминологии необходима ее унификация, т. е. сложная и многоаспектная работа] по приведению отраслевой терминологии по возможности в систему на всех необходимых уровнях — содержательном, логическом и лингвистическом» (1982, с. 11). И далее: «Вся работа над терминологией совершается при ее унификации. И только унифицированная терминология может быть предложена для стандартизации» (1982, с. 11—12), иначе говоря, для утверждения ее «законодательным» актом в виде специального докуИ9 мента. Такой подход к унификации, упорядочению (хотя он и отличается от взглядов Комитета научно-технической терминологии АН СССР, который занимается в нашей стране упорядочением терминологии [2, 3]) и стандартизации терминологии позволяет рационально оценивать практическую терминологическую деятельность, проводимую во многих странах (напомним, что к 1982 г. в сорока странах было утверждено около 12 тысяч терминологических стандартов, в том числе в СССР — свыше 600 ГОСТов и около 150 отраслевых стандартов на термины). При условии выполнения «лингвистических требований к стандартизуемой терминологии» на основе критериев профессионального варианта нормы сотни тысяч стандартизованных терминов различных национальных языков могут выполнять свои важные функции в использовании достижений науки и техники .

В настоящем обзоре статье В. П. Даниленко и Л. И. Скворцова «Нормативные основы унификации терминологии» уделяется большое внимание, т. к. она имеет принципиальное значение для оценки всей концепции научно-технической терминологии, которая характерна для упомянутых тематических сборников ИРЯ АН СССР. С точки зрения этой концепции можно рассматривать различные частные проблемы, затронутые в материалах сборников .

Одно из важных мест занимает в них комплекс вопросов, связанных с изучением лексико-семантических особеннос т е й т е р м и н о в. Эти особенности проанализированы в уже упомянутых статьях В. П. Даниленко в сборниках 1971 и 1972 гг., причем более подробно — в статье «Лексико-семантические и грамматические особенности слов-терминов » (1971). Примыкая к ряду работ того же автора и являясь как бы наброском соответствующих глав ее монографии [4], статья содержит изложение взглядов В. П. Даниленко на полисемию, омонимию, синонимию, антонимию терминов. Эти взгляды отличаются рациональностью подхода к семантическим особенностям термина. На большом фактическом материале показано, что термины, являясь элементами лексической системы определенного (в данном случае — русского) языка, обладают всеми признаками лексических единиц естественного языка, что их функционирование постоянно порождает и полисемию, и синонимию, а омонимия и антонимия присущи терминам даже в большей степени, чем другим лексическим единицам. Поэтому попытки терминологов устранить полисемию, омонимию, синонимию терминов в процессе их упорядочения и стандартизации наталкиваются на непреодолимые трудности, и автор статьи не поддерживает эти попытки .

Статья Т. Л. Канделаки «Дифференциальные семантические признаки терминов процессов техники» (1971) посвящена актуальным проблемам, связанным с мотивированностью термина. Автор, пользуясь методом ономасиологии (от значения к знаку), выявляет закономерности использования дифференциальных признаков, выделяемых в значении терминов (категории процерсов), для создания этих терминов. В целом этот прием дает возможность представить зависимость структуры технического термина от его значения .

Лингвистический подход к термину и его семантике реализован и в ряде других материалов сборников, в частности в статье А. А. Брагиной «Значение и оттенки значения термина» (1981), где показано, что термин связан со в с е й лексической системой языка, выделяясь из нее только своей специфической функцией, в связи с чем у него могут сохраняться и коннотации, которые позволяют термину затем, в процессе детерминологизации, восстановить все свои былые семантические связи .

В этом же ключе написаны и две статьи Н. Г. Михайловской (1981):

«О формировании и функционировании юридической лексики» и «К вопросу о „специальных" словах в составе лексико-семантической группы» .

Они посвящены так называемой общественно-политической терминологии, особенностью которой, в частности, является то, что большинство входящих в нее единиц представляет собой общеупотребительные лексемы литературного языка с известной специализацией значения. В первой статье рассмотрены слова типа опознать и опознание. Базируясь на мысли Т. С. Коготковой о явлении «межфункционально-стилевой омонимии»

[5], Н. Г. Михайловская показывает, что «двойственность» лексических единиц упомянутого типа определяется только использованием их в разных функциональных разновидностях языка. Во второй — на примере применения verba dicendi в современных судебных выступлениях продемонстрировано различие лексем по параметру о б щ е л и т е р а т у р ное — специальное .

Говоря об отражении в сборниках семасиологической проблематики терминологии, следует выразить сожаление, что в них непростительно мало уделено внимания вопросу о мотивированности терминов. Этому, посвящена (кроме упомянутой статьи Т. Л. Канделаки) публикация О. И. Блиновой «Термин и его мотивированность» (1981). Однако и в ней дается практически только определение мотивированности слова вообще («под м о т и в и р о в а н н о с т ь ю с л о в а понимается с т р у к т у р н о-с е м а н т и ч е с к о е с в о й с т в о с л о в а, п о з в о л я ю щ е е о с о з н а т ь р а ц и о н а л ь н о с т ь с в я з и зна- ч е н и я и з в у к о в о й о б о л о ч к и с л о в а на о с н о в е его лексической и структурной соотносительности»

(1981, с. 30), а также определение внутренней формы слова, и ничего не говорится о мотивированности термина, которая рядом исследователей признается вторичной по отношению к мотивированности слова (мотивированность термина определяется не в сопоставлении с компонентами плана выражения термина, а в сопоставлении с единицами данного естественного языка в целом), из чего вытекает важное следствие: слово, не мотивированное в языке, став термином, приобретает мотивированность, например: звук, вода [6, с. 21—22]. О. И. Блинова выступает за то, чтобы количество мотивированных терминов возрастало. Эта рекомендация, хотя она и совпадает с ведущей в наше время тенденцией в терминообразовании, не может быть безоговорочно принята. Во-первых, в составе терминосистем имеется огромное количество немотивированных терминов, успешно выполняющих свои функции (автор приводит, например, термины залог, падеж). Во-вторых, полностью мотивированные термины обычно бывают очень протяженными по длине, что препятствует их функционированию .

Следующий круг проблем, рассмотренный в сборниках,— это г р а м м а т и ч е с к и е о с о б е н н о с т и т е р м и н о в. Справедливо подчеркивая, что «терминология, создаваясь и функционируя в пределах общелитературного языка, совершенно естественно, не имеет своей, отличной от него грамматической системы» (1972, с. 25), В. П. Даниленко показала, что в терминологии наблюдаются некоторые особенности в употреблении отдельных грамматических категорий (1971, 1972). Так, существительные в форме множественного числа могут лексикализоваться, отрываясь от форм единственного числа (осадок — осадки) .

Следует отметить, что этому вопросу посвящена и специальная статья Л. К. Чельцовой «Лексикографические варианты форм числа», где на материале большого количества слов, обозначающих сложные предметы и действия, имеющих вещественное или отвлеченное значение, в основном терминологического характера, показано, что в этих группах существительных происходит размежевание форм числа, в частности утрата одной из форм (потрох), закрепление за каждым из чисел свойственного ему особого значения (мощность — мощности) (Вариантность, с. 136—137) .

В работах В. П. Даниленко перечислены и другие грамматические особенности терминов, в том числе в использовании различий в роде существительных (компонент — компоненп а) и т. д. После выхода в свет сборника 1971 г., а также статьи В. П Даниленко [7], можно считать завершенной давнюю дискуссию о том, представлена ли терминология всеми знаменательными частями речи или только одной, но наиболее универсальной — именем существительным. В перечисленных исследованиях показано, что глаголы, прилагательные, наречия в состоянии самостоятельно выражать специальные понятия, а в текстах (в отличие от словаря) понятия часто реализуются именно в личных формах глагола .

Подробно характеризуется формообразование терминов-существительных, глаголов, прилагательных, в том числе качественных (1971, с. 57—66) .

Большое внимание в ряде статей сборников уделено с л о в о о б р а з о в а т е л ь н ы м о с о б е н н о с т я м т е р м и н о в. Пожалуй, именно в сфере терминообразования ярче всего реализуется возможность противопоставления терминов нетерминам, возможность выделения терминов как особого пласта в лексике литературного языка *. В. П. Даниленко выделяет три основные тенденции терминообразования: 1) тенденция к регулярности функционирования словообразовательных моделей,

2) тенденция к специализации словообразующего аффикса и всей модели на выражении какого-то конкретного значения, соответствующего специальному терминологическому понятию и 3) тенденция к комплексному (гнездовому) образованию слов-терминов) (1972, с. 20—21). Наличие этих тенденций, действительно, подтверждается огромным фактическим материалом, приведенным как в сборниках, так и во множестве других работ. В частности, в статье Г. И. Миськевич «К вопросу выбора термина {каротаж)» (1982) убедительно показано, что целая терминосистема может строиться на основе некоторого центрального термина, который входит в качестве основного элемента в значительное количество терминов. Это явление языковой системности, связности терминосистемы (Э. Ф. Скороходько говорил о семантической связности) наряду с логической системностью играет важную роль в выполнении терминами и терминосистемами их познавательной, эвристической функции. Что касается регулярности способов образования терминов в пределах определенной терминологии, то и эта тенденция подтверждена в ряде материалов сборников, например, в статье Н. П. Кузьмина «Отглагольные существительные в специальной лексике (на материале лексики станкостроения, приборостроения и общего машиностроения)» (1971) и в статье В. Н. Хохлачевой «К соотношению номинативных свойств существительных и образования терминов» (1981) .

Приведенные в этих статьях новые материалы, относящиеся к использованию суффиксов -ние и -ка, свидетельствуют о дальнейшем развитии тенденций к специализации суффиксов в составе терминов, которые были проанализированы Г. О. Винокуром в 30-е гг. Интересна в этом плане мысль В. Н. Хохлачевой, согласно которой закрепление значения за определенной формой является причиной терминологизации производных лексических единиц (1981, с. 196) .

Говоря о словообразовании в терминологии, следует упомянуть и о длительном обсуждении вопроса относительно нового явления в сфере сложных слов — о словах типа медьсодержащий [статья Б. 3. Букчиной «Серасодержащий, серусодержащий или серосодержащий?» (1971) и другие ее публикации в разных изданиях]. Жизнь решила этот вопрос не так, как рекомендовано в статье 1971 г., где отвергается присоединение первого компонента сложного слова в падежной форме (типа серусодержащий). В настоящее время в сфере терминологии преобладает именно этот способ сложения (точнее, сращения, лексикализации словосочетаний: кремнийсодержащий и др.) .

В кругу проблем терминообразования специальное внимание в сборниках уделено вопросу о так называемых кратких формах термина, которые, как подчеркивает В. П. Даниленко, точнее называть краткими вариантами термина. Им посвящены прежде всего статьи В. П. Даниленко «Еще раз к вопросу о кратких вариантах терминов», (1982) и В. Н. Хохлачевой «Краткие варианты терминов в ГОСТах» (1982). Здесь тщательно проанализированы пути сокращения длины терминов (аббревиация, деривация типа воздухоприемное устройство — воздухоприемник, лексические сокращения, образуемые путем исключения малоинформативных слов из многословных терминов). Правда, авторам следовало бы подчеркнуть различие контекстуальных и словарных кратких вариантов — ведь Правда, следует сказать, что в последние годы получила ряд новых убедительных подтверждений иная точка зрения, которую еще в 30-е гг. высказал Г. О. Винокур: термины — это не особые слова, а только слова в особой функции .

семантика терминов электровакуумированный стабилитрон и стабилитрон, из которых второй используется в качестве «краткого варианта» термина в ГОСТе, не идентична вне контекста, и это побудило некоторых исследователей внести предложение не включать подобные «краткие формы»

в стандарты .

Способам сокращения словосочетаний, в том числе терминов, посвящена статья С. И. Виноградова «Аббревиатуры как варианты обозначения в русском литературном языке 20-х — начала 30-х годов» (Вариантность) .

Автор приводит классификацию аббревиатур и подробно характеризует процессы становления аббревиации в русском языке. Плодотворной представляется мысль о появлении в языке «„абброморфем" — сокращенных отрезков слов с фиксированным фонемным составом, вычленяемых в структуре нескольких аббревиатур» (Вариантность, с. 179). Кроме таких «абброморфем», встречающихся в структуре собственных имен и номенклатурных единиц, имеется некоторое количество «абброморфем», типичных для терминов (сов-, нар-). Можно думать, что сейчас число этих «абброморфем» значительно возросло (-вит-, -строй-), причем среди них есть и такие, которые образовались из инициальных аббревиатуракронимов (НИИ, гипро) .

Аббревиатуры рассмотрены также в двух статьях В. А. Ицковича «Новые тенденции в образовании аббревиатур (о путях включения аббревиатур в систему языка)» (1972) и «Акронимы-омонимы» (1982). Показывая, что в последние годы в русском языке (добавим — и в других языках) появилось много аббревиатур, которые приближаются по звуковому облику к словам русского языка (лавсан), а то и совпадают с ними полностью (АИСТ — автоматическая информационная станция), В. А. Ицкович выражает сомнение в целесообразности широкого применения акронимов последнего типа (1982, с. 157—158). На это можно возразить, что лишь дальнейшее развитие языка покажет жизнеспособность подобных образований; во всяком случае в настоящее время их число в разных языках, в том числе в русском, продолжает быстро расти .

Значительное место в сборниках уделено ф о н е т и ч е с к и м и орфографическим особенностям терминов .

В статьях Л. Н. Кузнецовой «Некоторые наблюдения над ударением в сложных словах (на материале терминологии)» (1981) и «О произношении терминов» (1982) и В. Л. Воронцовой «О специфике акцентуации терминов» (1982) по существу впервые подняты вопросы фонетики терминов. Находясь в русле культурноречевой проблематики, эти вопросы важны также для изучения закономерностей развития литературного языка в целом. Так, В. Л. Воронцова показала, что акцентуация терминов нередко представляет «в специальных сферах как бы более продвинутый этап развития» (1982, с. 199). Можно, правда, к этому добавить, что в сфере терминологии нередко сохраняются и некоторые архаические фонетические черты, особенно в тех терминологиях, где много диалектных и жаргонных элементов. В ряде статей Б. 3. Букчиной и Л. П. Калакуцкой рассмотрен комплекс сложных орфографических проблем. В частности, в богатых материалом публикациях Б. 3. Букчиной и Л. П. Калакуцкой «Орфография и грамматика (на материале терминологической лексики)»

(1981) и Б. 3. Букчиной «Об орфографии в терминологии» (1982) показаны пути устранения орфографического разнобоя в терминах, характерного для различных* изданий, в том числе даже отдельных томов и статей БСЭ. Эти рекомендации имеют большое практическое значение для терминологов .

Пристальное внимание уделено проблеме и с т о ч н и к о в ф о р м и р о в а н и я т е р м и н о в. Начиная с работы В. П. Даниленко «Лексико-семантические и грамматические особенности слов-терминов» (1971), где показаны основные источники терминов («заимствования из литературного языка», из диалектов, из других языков, включая использование элементов классических языков), в различных материалах сборников систематически анализируются взаимосвязи лексических единиц, выступающих в терминологической и нетерминологической функции, и показываются на примерах целых терминологий и отдельных терминов процессы терминологизации и детерминологизации. Так, в упомянутых двух статьях Н. Г. Михайловской в сборнике 1981 г. продемонстрировано образование юридической терминологии из общелитературной лексики. Г. И. Миськевич и Ю. Ф.

Хаустова на одном примере проследили обратный путь:

слово, пришедшее в русский язык в терминологической функции, стало использоваться в неспециальных сферах языка [«От термина к слову (регион)»] (1981). Хочется отметить, что, кроме широкоизвестных источников формирования терминологии, привлечены и новые источники. Так, в статье Н. В. Новиковой «Название летательных аппаратов в современной научно-фантастической литературе» (1981) показано, что научнофантастическая литература также может явиться питательной почвой для создания терминов (напомним термин робот и ряд других, о которых сейчас пишут многие специалисты). Н. В. Новиковой поднят и еще один существенный вопрос — о роли ученых в терминотворчестве. Обсуждение этого вопроса, имеющего традицию от работ Д. С. Лотте и Л. Ольшки, несомненно, должно быть продолжено .

Проблема с о о т н о ш е н и я т е р м и н о л о г и и и л е к с и к и, относящейся к другим с т и л я м, обсуждается в ряде материалов сборников. Одной из наиболее содержательных является работа Т. С. Ноготковой «Профессионально-терминологическая лексика в газете (способы раскрытия и введения в текст)» (1981). Здесь показаны особенности публицистического стиля, который, по мнению ряда ученых, занимает промежуточное положение между научным и художественным стилями. На многих примерах продемонстрированы способы введения и объяснения терминов в газетных текстах (путем перевода иностранного термина, истолкования его значения, описания объекта, обозначенного термином, и др.). Автор иллюстрирует принципиальное различие определения понятия в научном тексте и толкования термина в произведении публицистического стиля и в то же время подчеркивает необходимость включения терминов в эти последние: «Специальные слова в газете — это своеобразные „цитаты", достоверные и естественно уважаемые читателем инкрустации из языка специалистов» (1981, с. 89). При этом термин в газете выполняет специфическую двойную функцию — и информировать, и воздействовать, чего нет и не должно быть в научном тексте. Интересные наблюдения над функционированием термина в научно-популярной литературе описаны в статье Г. И. Миськевич «К вопросу о становлении терминологии (на материале космической лексики)»

(1981). Вообще изучение термина вне обычной сферы его функционирования дает важный материал общелингвистического и культурноречевого плана. В этом смысле, кроме упомянутой, важна еще одна статья Г. И. Миськевич «Некоторые наблюдения над новыми терминами» (1971), где показано, что словообразование, характерное для терминов, может использоваться и при образовании слов, не носящих терминологического характера.(а эта тенденция очень характерна для лексики в современную эпоху). В связи с этим следует выразить сожаление, что в сборниках уделено мало внимания соотношению научного стиля (с его терминами в качестве ядра лексики) и разговорного стиля, поскольку в словообразовании лексических единиц того и другого стилей наблюдаются поразительные совпадения, о чем свидетельствуют, например, материалы книги [8] .

Важное место занимает обсуждение проблемы в а р и а н т н о с т и в т е р м и н о л о г и и. Являясь в последнее время предметом внимания многих лингвистов, эта проблема затронута в материалах сборника «Литературная норма и вариантность», в том числе в упомянутой работе С. И. Виноградова, в статьях Н. Г. Михайловской «Лексическая вариантность в списках древнерусских памятников», Г. И. Миськевич «Из наблюдений над словообразовательными вариантами», Н. В. Новиковой «Варианты в названиях лиц со значением „житель планеты" (на материале современной фантастической литературы)». При анализе этих публикаций важно подчеркнуть плодотворную мысль о том, что существует, помимо лексической вариантности, вариантность номинации (Н. Г. Михайловская, с. 8; С. И. Виноградов, с. 154), которая и проявляется в

•основном в вариантах терминов. Кроме того, Г. И. Миськевич рассмотрела словообразовательную вариантную пару океанский — океанический с ее стилистическими различиями. Однако никто из перечисленных авторов, к сожалению, не добавил, что в сфере терминологии достаточно часто варианты (и словообразовательные, и иные) дифференцируются, расходятся, что и ведет к вариантности номинации (лесник — лесничий, роженица — родильница) .

В сборнике «Терминология и культура речи» также затронуты различные виды и аспекты вариантности. На примерах группы слов с одной морфемой этот вопрос рассмотрен в статье Л. П. Катлинской «Варианты сложносокращенных слов и лексикографическая традиция (на материале сложных слов с препозитивными элементами авиа-, авто-, аэро-, кино-, радио-, теле- и др.)». Анализируя перечисленные элементы, автор предлагает назвать их прилагательными морфемами (1981, с. 172). Конкретный случай вариантности проанализирован Е. И. Голановой [«К проблеме выбора терминологического варианта (озвучение, озвучивание или озвучание)»]. Исходя из семантики термина и норм словообразования, а также с учетом норм культуры речи, автор дает рекомендацию о выборе варианта термина .



Pages:     | 1 || 3 |



Похожие работы:

«И. В. Чудова, И. А. Широкова. Обучение иноязычной письменной речи студентов. УДК 372.881.1; 378.147 DOI 10.23951/1609-624X-2018-7-73-78 ОБУЧЕНИЕ ИНОЯЗЫЧНОЙ ПИСЬМЕННОЙ РЕЧИ СТУДЕНТОВ ЯЗЫКОВЫХ СПЕЦИАЛЬНОСТЕЙ СРЕДСТВАМИ ВЕБ-СЕРВИСОВ ДЛЯ РАБОТЫ В СОТРУДНИЧЕСТВЕ И. В. Чудова1, И. А. Широкова2 Тюменский государственный университет, Тюмен...»

«Экспресс-курс французского языка за 30 дней УДК 811.133.1(075) ББК 81.2Фра-9 М33 Матвеев, Сергей Александрович. М33 Быстрый французский . Экспресс-курс французского языка за 30 дней / С. А. Матвеев. — Москва : АСТ, 2015. — 288 с. — (Быстрый...»

«2018 №2 Н Е И З В Е С Т Н Ы Й ДО С Т О Е В С К И Й Дмитрий Леонидович Башкиров Сергей Леонидович Шараков кандидат филологических наук, кандидат филологических наук, доцент кафедры русской литературы старший научный сотрудник Белорусского г...»

«Белорусский государственный университет УТВЕРЖДАЮ Проректор по учебной работе и образовательным инновациям "_" 201 г. Регистрационный № УД-_/уч. Национальная безопасность в медиасфере _ Учебная программа учреждения высшего образования по учебн...»

«GoodmanCh. The Lost Brother, the Twin: Women Novelists and the Male-Female Double Bildungsroman / Ch. Goodman // NOVEL: A Forum on Fiction. 1983 . Vol. 17, № 1. P. 28–43. SeppM.L. Sympathy and Gender in George Eliot’s The Mill...»

«Книга "Искусство создания языков" Дэвида Дж. Питерсона совершает маленькое чудо: она берёт в общем-то тайную дисциплину и вливает в неё жизнь, юмор и страсть. Она создаёт убедительную и интересную картину создания языка как визуальной и слуховой поэзии. Я лелею слова, люблю книги о словах, и для м...»

«Наука Любви Ховричева Екатерина Номинация "Фантазия 21 минус" Нежась в теплой кроватке, я преспокойно себе спал, досматривая сон уже пятый или шестой, и тут вдруг эту прекрасную идиллию прервал назойлив...»

«LINGUISTICA URALICA LIV 2018 4 https://dx.doi.org/10.3176/lu.2018.4.01 Н. А. АГАФОНОВА, И. Н. РЯБОВ (Саранск) СИСТЕМА ПОСЕССИВНЫХ СУФФИКСОВ ЭРЗЯНСКИХ ГОВОРОВ СЕЛ НОВОМАЛЫКЛИНСКОГО РАЙОНА УЛЬЯНОВСКОЙ ОБЛА...»

«[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2018. № 3] Антонова Н. Ю. Функции текстов инструкций по применению лекарственных препаратов / Н. Ю. Антонова, С. В . Третьяк // Научный диалог. — 2018. — № 3. — С. 9—18. — DOI: 10.24224/2227-1295-2018-3...»

«DOI 10.24249/2309-9917-2018-31-5-204-208 А.В. Бабанов (Санкт­Петербург, Россия) 20-е Славистические чтения памяти профессора П.А. Дмитриева и профессора Г.И. Сафронова (международная научная конференция) A.V...»

«Уччебно-методический комплекс специальности Форма Ф СО ПМУ 7.18.2/08 Министерство образования и науки Республики Казахстан Павлодарский государственный университет им. С. Торайгырова Кафедра русской филологии УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛ...»

«1 Языкознание 1. En accion 2 : curso de espanol : Libro del alumno / E. Verdia [et al.]. Madrid : Clave Ш147.21ELE, 2005. 208 p. : il.; 28 sm. 923(Исп) Перевод заглавия: Курс испанского языка : учеб. Е54 Экземпляры: всего:1 МЛЦ(1) 2. En accion 2 : curso de espanol : Cuaderno de actividades / N. Vaquero. Madrid : Ш147.21Clave ELE, 20...»

«Филиппова Татьяна Анатольевна ЛИНГВОСЕМИОТИКА АНГЛОЯЗЫЧНОГО ВОЛОНТЕРСКОГО ДИСКУРСА Специальность 10.02.04 – Германские языки Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Волгоград – 2014 Работа выполнена в федеральном государственном автономном образовательном учреждении...»

«Н.В. Ульянов ВИЗУАЛЬНО-ГРАФИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА КОНТРОЛЯ ПРОЦЕССОВ НЕФТЕДОБЫЧИ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ WEB-ТЕХНОЛОГИЙ Рассмотрена визуализация данных нефтегазодобычи с использованием вебтехнологий. Разработан виджет совместного отображения структурной схемы и графика распределения давле...»

«Справка по программе "Converter 5.0.0.0" Справка по русской версии программы "Converter 5.0.0.0" Справка по программе "Converter 5.0.0.0" О программе Перед Вами русская версия программы "Converter 5.0.0.0",...»

«ИНФОРМАЦИОННОЕ ИЗДАНИЕ МЕЖГОСУДАРСТВЕННОГО ФОНДА ГУМАНИТАРНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА И СОВЕТА ПО ГУМАНИТАРНОМУ СОТРУДНИЧЕСТВУ ГОСУДАРСТВ – УЧАСТНИКОВ СНГ плюс ВЕК КАРА КАРАЕВА ВОЗВРАЩЕННЫЕ СУДЬБЫ 18 2 / 20 ШЕРСТЯНАЯ СТРА...»

«Ученые записки Крымского федерального университета имени В. И. Вернадского Филологические науки. Том 3 (69). № 3. 2017 г. С. 83–97. УДК 82-31 ПОРТРЕТ-ОПИСАНИЕ КАК ОДИН ИЗ ОСНОВНЫХ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ПРИЕМОВ ИЗОБРАЖЕНИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ГЕРОЯ (НА ПРИМЕРЕ РАННИХ ПОВЕСТЕЙ А....»

«Мизиев Ахмат Магометович ЛЕКСИКАЛИЗАЦИЯ НЕЛИЧНЫХ И ЗАЛОГОВЫХ ФОРМ ГЛАГОЛА, СВОБОДНЫХ СЛОВОСОЧЕТАНИЙ И ПРЕДЛОЖЕНИЙ В КАРАЧАЕВО-БАЛКАРСКОМ ЯЗЫКЕ 10.02.02 – языки народов РФ (тюркские языки) Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук Нальчик Работа выполнена в ФГБ...»

«ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ 2018. №5 C./Pp.114–123 Vo p ro s y J a z y k o z nanija DOI: 10.31857/S0373658X0001400-9 О русской жестикуляции с лингвистической точки зрения (к выходу монографии Е. А. Гришиной) © 2018 Ольга Вик...»

«ЗЫХОВСКАЯ Наталья Львовна СЛОВЕСНЫЕ ЛЕЙТМОТИВЫ В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО Специальность 10. 01. 01 -русская литература АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научная Знгл"ит"ка : Уральского I Государственного j Университета Екатеринбург Работа выполнена на кафедре русской литературы Уральского...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.