WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 


Pages:   || 2 | 3 |

«ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ЖУРНАЛ ОСНОВАН В 1952, ВЫХОДИТ 6 РАЗ В ГОД СЕНТЯБРЬ—ОКТЯБРЬ ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА —1983 СОДЕРЖАНИЕ П а н ф и л о в ' В. 3. (Москва). Карл Маркс и ...»

-- [ Страница 1 ] --

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

ВОПРОСЫ

ЯЗЫКОЗНАНИЯ

ЖУРНАЛ ОСНОВАН В 1952,

ВЫХОДИТ 6 РАЗ В ГОД

СЕНТЯБРЬ—ОКТЯБРЬ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

МОСКВА —1983

СОДЕРЖАНИЕ

П а н ф и л о в ' В. 3. (Москва). Карл Маркс и основные проблемы современного языкознания 3 Я р ц е в а В. Н. (Москва). Проблема вариативности и взаимоотношение уровней грамматической системы языка 17 М и х а й л о в с к а я Н. Г. (Москва). О теоретических и практических задачах изучения русского языка как средства межнационального общения 25ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ А д м о н и В. Г. (Ленинград). Нулевая связка, связочный глагол и грамматика зависимостей 34 С п и в а к Д. Л. (Ленинград). Язык в условиях измененных состояний сознания 43Г в е н ц а д з е Ц. А. (Тбилиси). Консонантность и вариативность фонотактических элементов 50 Ф а й з о в М. (Душанбе). К вопросу о количественной характеристике гласных в современном таджикском литературном языке 59 Л о к ш т а н о в а Л.М. (Москва). О структуре грамматической категории наклонения в датском языке 70

МАТЕРИАЛЫ И СООБЩЕНИЯ

Алпатов В. М. (Москва). К типологической характеристике айнского языка 81 К я м и л е в С. X., М е л ь н и к о в Г. П. (Москва). Проблема минимальных смыслоразличительных и значащих единиц в языках семитского строя 87 Ф е д о р о в а Л. Л. (Москва). О двух референтных планах диалога.... 97 Г р и н а в е ц к и с В. 3. (Вильнюс). К вопросу о развитии вокализма говоров литовского языка 102

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Обеоры Александрова О. В., М и н а е в а Л. В., М и н д р у л О. С .

(Москва). Основные аспекты изучения языка на XIII Международном конгрессе лингвистов 110 Л е й ч и к В. М. (Москва). Новое в советской науке о терминах 118 Рецензии Ф е д о р о в А. И. (Новосибирск). Филин Ф. Л. Истоки и судьбы русского литературного' языка 128 С л ю с а р е в а Н.А. (Москва). Svoboda A. Diatheme 130 Д о м а ш н е в А. И. (

–  –  –

К 165-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ

И 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ КАРЛА МАРКСА

ПАНФИЛОВ В. 3 .

КАРЛ МАРКС И ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

СОВРЕМЕННОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

В процессе создания К. Марксом и Ф. Энгельсом диалектического материализма и исторического материализма (концепции материалистического понимания истории), включая диалектико-материалистическую гносеологию, проблемы сущности, природы языка, его места среди общественных явлений, взаимоотношения языка и мышления, языка и сознания, его роли в познавательной деятельности человеческого мышления, его исторического развития и многие другие занимали большое место. Ими проводились также и исследования конкретных языковых материалов, имеющие значение как собственно лингвистическое, так и для решения многих философских вопросов х .

Философия диалектического и исторического материализма и концепция классиков марксизма-ленинизма о языке как ее органическая составная часть представляет собой философскую основу современного советского языкознания .





«Марксизм — не догма,— пишет Ю. В. Андропов,— а живое руководство к действию, к самостоятельной работе над теми сложными задачами, которые ставит перед нами каждый новый поворот истории. И чтобы не отстать от жизни, коммунисты должны во всех направлениях двигать и обогащать учение Маркса, творчески применять на практике разработанный им метод материалистической диалектики, по праву называемой живой душой марксизма» [18] .

Творческое применение марксизма-ленинизма является непременным условием успешного решения коренных проблем современного теоретического языкознания; вместе с тем это в свою очередь должно

•способствовать дальнейшей разработке марксистско-ленинской теории познания, более углубленному и конкретному исследованию категорий диалектического и исторического материализма .

При этом лингвистам, как и специалистам в других областях знания, следует иметь в виду, что «коммунистам не пристало прельщаться хлесткими фразами всевозможных „улучшателей" Маркса, цепляться за фабрикаты буржуазной науки. Не размывать марксистско-ленинское учение, а, наоборот, бороться за его чистоту, творчески развивать его — вот путь к познанию и решению новых проблем» [18] .

Марксистско-ленинская философия, включая учение классиков марксизма-ленинизма о языке, имеет также основополагающее значение для критического анализа таких течений современной буржуазной философии, как лингвистическая философия, герменевтика и экзистенциализм, Эта сторона творческого наследия К. Маркса, Ф. Энгельса, а также В. И. Леяина получила освещение в ряде работ как в советском языкознании, начиная с 30-х годов [1—9], так и в некоторых исследованиях, изданных в социалистических странах в 70-е и 80-е годы [10—17]. В настоящее время группа философских проблем Института языкознания АН СССР подготавливает монографию «Классики марксизмаленинизма о языке», включающую в себя корпус их высказываний о языковых проблемах, введение, в котором излагается их концепция языка, комментарии и справочный аппарат .

а также ряда смыкающихся с ними направлений в современном языкознании (неогумбольдтианства, структуральной лингвистики, хомскианства и других) и семиотике 2, Преодолевая идеалистический подход в понимании процессов исторического развития человеческого общества, согласно которому его определяющим фактором является развитие идей, сознания, «духа», абсолютной идеи, и в противоположность ему К. Маркс и Ф. Энгельс выдвинули положение о том, что таким решающим в конечном счете фактором является развитие материальных условий жизни человеческого общества. Это положение было сформулировано ими уже в «Немецкой идеологии», в ходе критического анализа философии неогегельянцев, сводивших историческое развитие человеческого общества и его определяющие факторы к борьбе идей, к развитию сознания, «духа». К. Маркс и Ф. Энгельс рассматривают в этой связи четыре основных момента материальной жизни человеческого общества: 1) производство средств, необходимых для удовлетворения элементарных потребностей людей в еде, питье, жилище и т. п. ; 2) возникновение новых потребностей людей в результате удовлетворения этих элементарных потребностей;

3) производство самих людей и формирование отношений между мужем и женой, родителями и детьми, т. е. возникновение семьи; 4) наличие определенного способа производства, определенной промышленной ступени, связанной с определенным способом совместной деятельности [24, с. 26-29] .

«Таким образом,— заключают К. Маркс и Ф. Энгельс,— уже с самого начала обнаруживается материалистическая связь людей между собой, связь, которая обусловлена потребностями и способом производства и так же стара, как сами люди,— связь, которая принимает всё новые формы, а следовательно представляет собой „историю"... Лишь теперь, после того, как мы уже рассмотрели четыре момента, четыре стороны первоначальных, исторических отношений, мы находим, что человек обладает также и „сознанием". Но и им человек обладает в виде „чистого" сознания не с самого начала. На „духе" с самого начала лежит проклятие — быть „отягощенным" материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков — словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [24, с. 28—29] .

Это высказывание К. Маркса и Ф. Энгельса содержит в себе ряд основополагающих принципов, которые получили дальнейшее развитие в их научном творчестве. Во-первых, здесь в аспекте исторического материализма утверждается вторичность сознания, «духа» по отношению к общественному бытию, что в дальнейшем вылилось в классическую формулу К. Маркса, согласно которой «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание»

[25]. Диалектический характер постановки вопроса о соотношении материальных условий жизни и общественного сознания как факторов развития человеческого общества в рамках материалистического понимания истории, разработанного К. Марксом и Ф. Энгельсом, состоит в том, что, указывая на решающую роль первых, они вместе с тем отмечали, что второе, т. е. общественное сознание, также оказывает активное воздействие на ход исторических процессов. Так, Ф. Энгельс в письме к В. Боргиусу следующим образом характеризовал соотношение этих С позиций марксистско-ленинской философии эти направления буржуазной философии, языкознания и семиотики уже были предметом серьезного критического рассмотрения (см., например, [19—23] и целый ряд других исследований). Однако они до сих пор пользуются большим влиянием в зарубежной философии, языкознании и семиотике, и, в известной степени, также в соответствующих отраслях и советской науки, почему задача их критического преодоления остается актуальной и в настоящее время .

двоякого рода факторов: «а) Политическое, правовое, философское религиозное, литературное, художественное и т. д. развитие основано на экономическом развитии. Но все они также оказывают влияние друг на друга и на экономический базис. Дело обстоит совсем не так, что только экономическое положение является причиной, что только оно является активным, а все остальное — лишь пассивное следствие. Нет, тут взаимодействие на основе экономической необходимости, в конечном счете всегда прокладывающей себе путь» [26]. Это положение в еще более развернутом виде формулируется Ф. Энгельсом в письме к Блоху [27, с. 394-395] .

Положение марксизма-ленинизма о диалектическом соотношении материального базиса человеческого общества и общественного сознания является тем методологическим принципом, из которого следует исходить и при решении таких вопросов, как соотношение общества и языка, являющегося продуктом общественного развития, взаимоотношения общественно-трудовой деятельности, мышления и сознания, а также языка в процессе их возникновения и развития. Так, при решающей роли экстралингвистических общественных факторов в развитии языка должна учитываться и активная роль языка в процессах общественного развития; точно так же признание определяющей роли общественно-трудовой деятельности не означает отрицания активной роли мышления, сознания и языка. Аналогичным образом решается вопрос о соотношении языка и мышления как в диахронном, так и в синхронном плане: не будучи определяющим компонентом в том диалектически противоречивом единстве, в которое он входит, язык оказывает известное обратное влияние на мышление и сознание, на познавательную деятельность человеческого мышления .

Вместе с тем в приведенном выше высказывании К. Маркса и Ф. Энгельса из «Немецкой идеологии» первичность материального и вторичность идеального усматривается не только в том, что идеальное есть результат отражения существующей независимо от человека действительности и является продуктом мозга как наиболее высокоорганизованной формы материи (эти аспекты основного философского вопроса получили обоснование и развитие в позднейших работах К. Маркса, Ф. Энгельса, а затем В. И. Ленина), но и в том, что язык функционирует как средство осуществления абстрактного, обобщенного мышления. Это же положение выдвигается и в некоторых других, более ранних работах К. Маркса. Так, в «Экономическо-философских рукописях 1844 года»

им сформулировано следующее положение: «Даже элемент самого мышления, элемент, в котором выражается жизнь мысли — язык,— имеет чувственную природу» [28, с. 125] .

В это положение К. Маркса и Ф. Энгельса в настоящее время могут быть внесены некоторые дополнения. Так, в качестве необходимого средства осуществления абстрактного, обобщенного мышления выступает не только материальная, чувственная сторона естественного языка, но и другие, невербальные формы материальных, чувственных по своей природе знаков, как, например, язык жестов у глухонемых, воспринимаемые посредством осязания жесты у слепоглухонемых [29], математические символы и др .

Кроме того, следует иметь в виду, что познание происходит не только в процессе абстрактного, обобщенного мышления, осуществляемого в форме понятий, суждений, умозаключений и т. п. В этом процессе на его определенных, особенно начальных, ступенях большую роль играет и образное, чувственно-наглядное по своей природе мышление, которое не нуждается в вербальных средствах своего осуществления 3. Такой двойственный характер мышления и познавательного процесса, их различная природа, в частности, проявляющаяся в отношении к языку или материальным знакам невербального типа, особенно наглядно демонстрируется установленным в последние два десятилетия фактом Это положение было нами обосновано еще в 1957 г. [см. 30] .

функциональной асимметрии правого и левого полушарий головного мозга. Суть этого явления состоит в том, что у правшей левое полушарие головного мозга ведает абстрактным, обобщенным мышлением, логическими рассуждениями, а вместе в тем вербальной речью, а также письмом и счетом, в то время как правое полушарие функционирует как материальный субстрат образного, чувственно-наглядного мышления, и в том числе музыки .

Указанное выше положение К. Маркса и Ф. Энгельса из «Немецкой идеологии» некоторые авторы истолковывают буквально, в том смысле, что к языку ими якобы относится только материальная, знаковая сторона. Однако эти авторы не учитывают контекста, в котором это положение выдвинуто: К. Марксу и Ф. Энгельсу в противоположность неогегельянцам, декларирующим положение о существовании некоего «чистого» сознания, «духа» как первичной, определяющей сущности, здесь было важно подчеркнуть зависимость идеального от материальной стороны языка. Ошибочно понятое положение К. Маркса и Ф. Энгельса используется этими авторами для обоснования тезиса о том, что не только фонемы, но и такие языковые единицы, как морфема, слово, словосочетание и предложение, не включают в свой состав значений того или иного рода, являющихся особыми идеальными образованиями. Поэтому, по их мнению, неверно также говорить, что в языке в той или иной степени закрепляются результаты познавательной деятельности человеческого мышления, ввиду чего названные выше языковые единицы и объявляются ими знаковыми по своей природе .

Если бы дело обстояло подобным образом, то, к примеру, такие отрасли языкознания, как семасиология и лексикология, оказались бы беспредметными. Что касается К. Маркса и Ф. Энгельса, то известно, что в процессе занятий многими философскими вопросами они проводили обширные исследования значений слов как в синхронном, так и в диахронном плане и много занимались этимологическими исследованиями .

Известно также, что В. И. Ленин рассматривал язык в его историческом развитии как один из основных источников по истории человеческого познания, что, по его мнению, наряду с историей развития отдельных наук, умственного развития ребенка и животных история развития языка входит в число тех областей, «из коих должна сложиться теория познания и диалектика» [31, с. 314]. В «Философских тетрадях» В. И. Ленин указывает также, что «всякое слово (речь) уже обобщает», что «чувства показывают реальность; мысль и слово — общее» [31, с. 246] .

В нередко цитируемом высказывании К. Маркса, согласно которому «название какой-либо вещи не имеет ничего общего с ее природой .

Я решительно ничего не знаю о данном человеке, если знаю только, что его зовут Яковом. Точно так же и в денежных названиях — фунт, талер, франк, дукат и т. д. —изглаживается всякий след отношения стоимостей» [32, с. 110], имеется в виду только материальная сторона слова (название!), но, конечно, не отрицается наличие у нарицательного слова значения, которое является образом соответствующей вещи и потому подобно» сходно с ней. Не случайно поэтому, что в цитате в качестве примера К. Маркс приводит собственное имя Яков. Ведь как раз собственное имя вне акта соотнесения с соответствующим объектом не имеет какой-либо идеальной стороны в виде образа соответствующего объекта — в этом состоит его существенное отличие от нарицательного имени .

Таким образом, не может быть сомнений в том, что классики марксизма-ленинизма рассматривали язык как такое общественное явление, которое наряду с материальной стороной включает в себя идеальную сторону, и что в ней, по их мнению, результаты познавательной деятельности человеческого мышления, осуществляющейся в процессе общественной практики человека, фиксируются в виде образов (в гносеологическом смысле), имеющих т у ж е природу, что и содержательная сторона абстрактного, обобщенного мышления .

См. подробнее [33] .

Во-вторых, в приведенном выше высказывании К. Маркса и Ф. Энгельса из «Немецкой идеологии» отмечается, что сознание, а следовательно, и мышление становятся реальными, действительными, существующими и для других и лишь тем самым также и для самого субъекта явлениями только потому, что они осуществляются посредством языка, ( одна из сторон которого имеет материальный, чувственный характер .

В другом месте К. Маркс и Ф. Энгельс в этой связи пишут: «Язык есть непосредственная действительность мысли» [24, с. 448] .

В-третьих, здесь сформулировано положение о том, что ни язык, ни человеческое сознание и мышление не предшествуют друг другу в генезисе во временном отношении — они возникают одновременно .

Вместе с тем К. Маркс и Ф. Энгельс выступили с критикой абсолютизации роли языка в процессах мышления и познания, против положения о том, что язык есть единственная данная человеку реальность, положения, которое является краеугольным камнем ряда современных философских буржуазных направлений (лингвистической философии, герменевтики, экзистенциализма),предшественниками которых с полным основанием можно считать уже неогегельянцев. Критикуя неогегельянцев по этому вопросу, К. Маркс и Ф. Энгельс писали: «Так же, как философы обособили мышление в самостоятельную силу, так должны были они обособить и язык в некое самостоятельное, особое царство»

[24, с. 448]. Между тем «...ни мысли, ни язык не образуют сами по сбее особого царства... они — только проявления действительной жизни»,— писали они в этой же работе [24, с. 449]. Это высказывание К. Маркса и Ф. Энгельса звучит весьма злободневно, если иметь в виду также и некоторые лингвистические направления, например, неогумбольдтианство как в его европейской разновидности (Вайсгербер и др.), так и в его американской форме (этнолингвистика Сепира — Уорфа), основной тезис которых состоит в том, что любой язык якобы жестко детерминирует характер познавательной деятельности носителя соответствующего языка, определяет сам тип его мышления, создает особую «языковую картину мира», за пределы которой его носитель якобы не может выйти. Тем самым для сторонников этих направлений в философии и языкознании теряет всякий смысл вопрос об объективности познавательной деятельности человеческого мышления и даже вопрос о том, существует ли вне человека как носителя того или иного языка некая объективная действительность. Иначе говоря, эти направления представляют собой особую разновидность идеалистической философии, которую есть все основания квалифицировать как лингвистический идеализм. Особую форму семиотического идеализма представляет собой и то направление в семиотике, в котором сущность человеческого познания сводится к оперированию со знаками того или иного рода, а его результаты, в том числе и любая наука, рассматриваются лишь как система знаков .

Далее, из приведенного выше высказывания К. Маркса и Ф. Энгельса следует, что язык не может рассматриваться и как основная причина или решающий фактор возникновения специфически человеческого мышления. Противоположную точку зрения развивают некоторые советские исследователи, как, например, Б. Ф. Поршнев. Уже в «Немецкой идеологии» К. Маркс и Ф. Энгельс отмечали: «Людей можно отличать от животных по сознанию, по религии—вообще по чему угодно. Сами они начинают отличать себя от животных, как только начинают производить необходимые им средства к жизни,— шаг, который обусловлен их телесной организацией. Производя необходимые им средства к жизни, люди косвенным образом производят и самоё свою материальную жизнь»

[24, с. 19]. В последующих трудах К. Маркса и Ф. Энгельса, и в особенности в работе последнего «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», это положение об общественно-трудовой деятельности как факторе, сыгравшем решающую роль в становлении самого человека и возникновении абстрактного, обобщающего мышления, а вместе с тем и языка, получило фундаментальное обоснование. Как писал Ф. Энгельс, труд — «первое основное условие всей человеческой жизни, и притом в такой степени, что мы в известном смысле должны сказать:

труд создал самого человека» [34, с. 486]. Вместе с тем следует иметь в виду, что возникновение языка является необходимым условием становления абстрактного, обобщенного мышления, поскольку последнее могло осуществляться, только опираясь на язык, включающий в свой состав материальную сторону, которая только и могла выступать в знаковой функции, т. е. в качестве заместителя, представителя для мышления возникающего человека таких абстрактных образований, как формирующиеся понятия о классах предметов и явлений объективной действительности. Нельзя также не учитывать, что, возникнув вместе с абстрактным, обобщенным мышлением, язык в свою очередь начинает оказывать известное обратное воздействие на развитие этого первого члена того диалектически противоречивого единства, которое они образуют в совокупности, т. е. становится одним из факторов дальнейшего развития специфически человеческого мышления и его субстрата, т. е. мозга. Так, Ф. Энгельс в своей работе «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» писал по этому поводу следующее: «Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг, который при всем своем сходстве с обезьяньим далеко превосходит его по величине и совершенству» [34, с. 490] .

В-четвертых, в данном высказывании К. Маркса и Ф. Энгельса из « Немецкой идеологии» по существу уже выделены две функции языка — 1) «язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание» и 2) «и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [24, с. 29]. Иначе говоря, с одной стороны, язык выступает как средство осуществления специфически человеческого мышления, т. е. в экспрессивной функции 5, а с другой стороны, как средство общения, средство удовлетворения потребности в общении, т. е. в коммуникативной функции .

В последнее время широко дискутируется вопрос о соотношении этих языковых функций. Очевидно, что потребность в общении, потребность сказать что-либо кому-либо предполагает наличие в мышлении говорящего того, что он намерен сообщить собеседнику, и акт коммуникации, следовательно, есть вместе с тем акт осуществления специфически человеческого мышления. Таким образом, в, процессе общения одновременно осуществляется и экспрессивная функция языка. Специфический характер в этом отношении имеет только частный случай осуществления коммуникативной функции, а именно, так называемая фатическая «функция» языка .

Мэжно также предполагать, что в начальный период возникновения и становления абстрактного, обобщенного мышления и языка любой акт мышления осуществлялся в фэрме внешне выраженной речи независимо от наличия или отсутствия адресата и, следовательно, в этот период существовала лишь одна неотдифференцированная языковая функция. Вместе с тем, имея в виду, что сознание и язык возникают лишь в результате появления потребности в общении, можно полагать, что на первых этапах становления и развития человека такие внешне выраженные акты речи имели место только в процессе общения, т. е .

при наличии адресата .

Единого, устоявшегося термина для обозначения этой функции в языкознании не существует. Особенно много различных терминов для ее обозначения было предложено в последнее десятилетие. Некоторые из них явно неудачны, как, например, термин гносеологическая функция, который употребляется как синоним термину познавательная функция. Гносеология есть теория познания, философское учение о познании, и термин гносеологическая функция в переводе на русский язык буквально означает теоретико-познавательная функция, что, во-первых, не отвечает природе обозначаемой функции, а во-вторых, отнюдь не является синонимом термина познавательная функция .

Наконец, наиболее существенным компонентом концепции К. Маркса и Ф. Энгельса о языке, развитой ими в «Немецкой идеологии», а затем и в более поздних работах, является трактовка языка вместе с сознанием как общественных, социальных по своей природе явлений. Социальная ' природа языка усматривалась ими не только, и, может быть, не столько в том, что он возникает благодаря появлению потребности в общении и используется в человеческом обществе как средство общения, как это полагают представители так называемого социологического направления в зарубежной лингвистике. Вопрос о природе языка рассматривался К. Марксом и Ф. Энгельсом как ч а с т ь б о л е е ш и р о к о й п р о блемы социальной сущности самого человека .

Концепция социальной природы человека является важнейшим составным компонентом марксистско-ленинской философии. Характеризуя социальную сущность человека, К. Маркс писал: «Человек есть в самом буквальном смысле C^ov noXmxdv*, не только животное, которому свойственно общение, но животное, которое только в обществе и может обособляться. Производство обособленного одиночки вне общества — редкое явление, которое может произойти с цивилизованным человеком, случайно заброшенным в необитаемую местность и динамически уже содержащим в себе общественные силы,— такая же бессмыслица, как развитие языка без совместно живущих и разговаривающих между собой индивидуумов» [35, с. 710] .

В другой работе К. Маркса это положение получает дальнейшее развитие и еще более обобщенную и глубокую трактовку. Он писал по этому поводу следующее: «...сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» [36, с. 262] .

Социально детерминированы и сама способность человека к абстрактному, обобщенному мышлению, и, следовательно, результаты мыслительной деятельности человека, т. е. его сознание. Этим обусловлено то качественное различие, которое существует между характером отражения действительности человеком, с одной стороны, и любым, даже самым высокоорганизованным животным, вроде человекообразных обезьян, с другой стороны .

В зоопсихологии и антропологии по вопросу о характере познавательной деятельности животных сравнительно с таковой же человека в настоящее время высказываются прямо противоположные точки зрения. Некоторые зоопсихологи (Л. А. Фирсов) выдвинули положение, согласно которому высшие человекообразные обезьяны так же, как и человек, способны к понятийному мышлению. Таким образом, отрицается наличие какого-либо принципиального различия между мыслительной деятельностью человека и таких животных, как человекообразные обезьяны. Но тем самым ставится под сомнение и то положение марксистсколенинской философии, что мышление человека есть продукт его длительного социального развития, что человеческий мозг, способный к понятийному мышлению, сформировался под воздействием социальных факторов в процессе его общественно-трудовой деятельности, о наличии которой у высших человекообразных обезьян едва ли возможно говорить — у них есть лишь орудийная деятельность, и она, к тому же, не имеет Сколько-нибудь систематического характера. Что касается экспериментальных данных, которые послужили Л. А. Фирсову основой для такого рода выводов, то они могут получить и иное объяснение [37, с. 35]. Поэтому сохраняет свою актуальность следующее положение, сформулированное К. Марксом и Ф. Энгельсом еще в «Немецкой идеологии»: «Там, где существует какое-нибудь отношение, оно существует для меня; животное не „относится" ни к чему и вообще не „относится", для животного его отношение к другим не существует как отношение .

Сознание, следовательно, с самого начала есть общественный продукт и оста ется им, пока вообще существуют люди» [24, с. 29] .

— общественное »ивотвсе (Аристотель. «Политика», т. I, гл. 1). Ред .

По существу те же основополагающие философские принципы марксистско-ленинской теории социальной сущности человека не учитываются и сторонником другой крайней точки зрения по этому вопросу, Б. Ф. Поршневым, известным советским историком и антропологом, по мнению которого понятийное мышление возникло лишь 30—40 тысяч лет тому назад, когда сформировался современный антропологический тип Homo sapiens, т. е. со времени появления кроманьонца, причем решающая роль в этом процессе им отводится возникновению языка .

Что касается неандертальцев и тем более других, более ранних предков человека, то, по мнению Б. Ф. Поршнева, они не обладали способностью к понятийному мышлению, не имели языка, а их трудовая деятельность целиком носила инстинктивный характер, подобно орудийной деятельности животных [38] .

Концепция Б. Ф. Поршнева находится в явном противоречии с многочисленными археологическими данными, особенно последнего десятилетия. Так, археологами установлено, что неандертальцы не только изготовляли различные орудия труда, но и строили настоящие жилища (раскопки в окрестностях Ниццы и Терра Амата, раскопки на Днестре) и у них уже имелись зачатки изобразительного искусства. Установлено, что даже австралопитеки более 1,5 млн. лет тому назад не только умели использовать огонь и поддерживать его, но и пользовались кремневыми кресалами для того, чтобы развести костер (археологические находки в Кении около озера Баринчо) .

Марксистская концепция социальной природы человека, согласно которой в его происхождении и формировании решающую роль играли социальные, а не биологические факторы, находит свое подтверждение и в генетических исследованиях последнего времени. Так, исследуя гены человека, шимпанзе и гориллы, биохимик А. С. Вильсон, антрополог В. М. Сарих из Калифорнийского университета в Беркли (США) установили, что эти виды по своему наследственному веществу, т. е .

генам, отличаются друг от друга только на 1 или 2 процента, причем различия в этом отношении между человеком и шимпанзе, человеком и гориллой ле больше, чем между шимпанзе и гориллой. Таким образом, те громадные различия между человеком и шимпанзе или гориллой, которые имеются между ними, нельзя считать биологически, наследственно закрепленными в генетическом веществе как субстрате биологического наследования, по крайней мере, в их основных параметрах [39] .

Следовательно, то, что можно считать специфически человеческим, фиксируется не биологическим механизмом наследования в виде генов, а обусловлено принципиально новым по сравнению с животным миром механизмом наследования, а именно социальным [40] .

Существенно, что аналогичные результаты получены при исследовании белков крови (антигенов) человека и человекообразных обезьян .

При их введении в организм кролика по характеру рзакции его организма, а именно выработке антител на введенные антигены, можно судить о степени сходства этих последних. Эта степень определяется как индекс непохожести (ИН). У любых двух человек этот индекс будет равен единице, что свидетельствует об идентичности белков их крови. Мэжду же человеком и шимпанзе этот индекс непохожести равен всего 1,17 единицы, в то время как между человеком и капуцином он равен 4,64 единицы, человеком и макакой-резусом — 2,38 единицы. Это свидетельствует о том, что человек, шимпанзе и горилла имеют общих предков, т. е. что они являются как бы двоюродными братьями в. Интересно, что индекс непохожести между человеком и гиббоном оказался значительно большим, чем между человеком и шимпанзе, т. е. родство между человеком Некоторые палеонтологи (Р. Лики и Р. Левин) в последнее десятилетие выдви1 нули точку зрения, согласно которой человек происходит от ископаемых рамапитеков, живших 15—20 млн. лет назад. Данные молекулярной антропологии свидетельствуют пользу другой, ранее сформулированной концепции о том, что человек и шимпанзе сгориллой имеют общих предков и что их отделение от общая вэтвя эволюции произошло около 5 млн. лет тому назад [39] .

и гиббоном следует считать более отдаленным, чем между человеком и шимпанзе или гориллой [39] .

Если человек есть продукт социального развития, то и язык есть явление социальное по своей природе, продукт социального развития .

К. Маркс в этой связи, в частности, указывает на ту существенную близость, которая обнаруживается между таким сугубо общественным явлением, как стоимость, и языком. Так, останавливаясь на том, как отражается в мозгу индивидуальных производителей двойственный характер общественного труда, создающего потребительные стоимости, а тем самым и стоимости, он пишет: «Следовательно, люди сопоставляют продукты своего труда как стоимости не потому, что эти вещи являются для них лишь вещными оболочками однородного человеческого труда. Наоборот .

Приравнивая свои различные продукты при обмене один к другому как стоимости, люди приравнивают свои различные виды труда один к другому как человеческий труд. Они не сознают этого, но они это делают 2 7 .

Таким образом, у стоимости не написано на лбу, что оно такое. Более того: стоимость превращает каждый продукт труда в общественный иероглиф. Впоследствии люди стараются разгадать смысл этого иероглифа, проникнуть в тайну своего собственного общественного продукта, потому что определение предметов потребления как стоимостей есть общественный продукт людей не в меньшей степени, чем, например, язык» [32, с. 84] .

Существенно, что здесь К. Марксом проводится аналогия между характером отношения стоимости к потребительной стоимости, с одной стороны, и характером отношения между материальной стороной языковой единицы, т. е. знаком, или иероглифом в терминологии К. Маркса, и тем значением, которое он представляет, репрезентирует. Как стоимость сама по себе ничего не говорит о характере потребительной стоимости, так и материальный языковой знак не имеет ничегр общего с тем значением, знаком которого он является. Как стоимость создается только тогда, когда в процессе труда производится определенная потребительная стоимость, т. е. общественно полезный продукт, так и тот или иной материальный объект становится знаком только в том случае, если для адресанта и адресата речи он представляет какое-либо определенное значение и тот объект, который отражается в этом значении .

Концепция К. Маркса и Ф. Энгельса о социальной сущности языка получила свое концентрированное выражение в их уже ранее приведенной формуле, согласно которой, «...ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства,...они — только проявления действительной жизни» [24, с. 449]. Вместе с тем язык является одним из необходимых условий и факторов происхождения и развития человека как социального существа. Язык возникает в силу настоятельной потребности в общении формирующихся людей. Бее такого средства общения люди не могли бы возникнуть и развиваться как социальные существа, и в этом смысле язык является необходимым условием становления и существования самого человеческого общества .

Социальная сущность и роль языка состоят и в том, что благодаря ему становится возможным и само специфически человеческое абстрактное, обобщенное мышление и сознание, что только благодаря ему они становятся действительными, реальными явлениями .

Существенная социальная роль языка состоит и в том, наконец, что он, наряду с материальной и духовной культурой, общественным производством и совокупностью общественных отношений, является одним из важнейших компонентов механизма социального наследования, который возникает вместе с возникновением человека и развитием человеческого общества как более высшая, социальная форма наследования по сравнению с биологической формой наследования, существующей в животном и растительном мире .

Для того, чтобы судить о значимости того вклада, который внесли не только в философию, но и в языкознание К. Маркс и Ф. Энгельс, выдвинув и обосновав концепцию социальной природы языка, следует И иметь в виду, что в современном им языкознании получил широкое распространение ряд направлений, базирующихся на ином понимании природы языка как предмета языкознания. В частности, возникновение дарвинизма оказало свое влияние и на языкознание того времени, что нашло свое выражение в создании так называемого натуралистического направления, виднейшими представителями которого были Август Шлейхер и Макс Мюллер. Это направление рассматривало язык как своего рода организм, возникновение и развитие которого происходит по тем же биологическим законам, что и в животном и растительном мире .

Концепция К. Маркса и Ф. Энгельса о языке как социальном по своей сущности явлении противостояла и другому направлению в языкознании того периода — психологическому, которое рассматривало языкознание как психологическую науку .

В современном зарубежном языкознании последних лет также развиваются теории, имеющие немало общего с основными принципами натуралистического языкознания XIX в. Это можно сказать, например, о лингвистической концепции Леннеберга и, в известной степени, Н. Хомского. Поэтому разработанная К. Марксом и Ф. Энгельсом концепция социальной сущности языка является весьма актуальной и плодотворной и на современном этапе развития лингвистики .

В зарубежном и советском языкознании уже многие десятилетия ведется оживленная дискуссия о том, является ли языкознание гуманитарной, естественной или естественно-гуманитарной наукой. Высказанные по этому вопросу прямо противоположные точки зрения базируются на определенном понимании языка как предмета языкознания. Если вслед за К. Марксом и Ф. Энгельсом исходить из того, что язык есть социальное по своей природе явление, то по этому вопросу может быть дан однозначный ответ — по своему предмету языкознание есть гуманитарная наука. Факт наличия в языке наряду с идеальной стороной также и материальной стороны не противоречит этому положению, ибо материальная сторона языка, его фонетический строй такжз социализованы. Язык представляет собой одну из разновидностей высшей формы движения материи — социальной, и в этом качестве он и выступает как предмет языкознания .

В основе любой более высокой формы движзння материи лежат низшие формы ее движения. Разграничивая объект и предмет науки, правомерно полагать, что лежащие в основе языка как объекта низшие формы движения материи могут и должны быть предметом других наук. Так, например, звуковая сторона языка входит в предмет исследования акустики как раздела физики. Артикуляции органов речи могут быть предметом исследования физиологии и т. д .

Более того, высшие формы движения материи должны быть объяснены путем исследования низших форм ее движения. Однако при таком объяснении не должна быть утеряна специфика высшэй формы движения материи. Эти общие принципы имеют силу и при рэшэнии вопроса о природе языка как предмета языкознания, о характере языкознания как науки и его соотношении с естественными науками .

Признание языка социальным явлением не означает отрицания внутренних законов его развития и функционирования, на что в свое время обратил внимание еще Ф. Энгельс. «Едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись посмешищем,— писал он,— объяснить экономически... происхождение верхненемецкого передвижения согласных, превратившего географическое разделение, образованное горной цепью от Судет до Таунуса, в настоящую трещину, проходящую чэрез всю Германию»

[27, с. 395] .

Решение этого вопроса с позиций марксистско-ленинской философии состоит в том, что, не отрицая в отличие от вульгарного социологизма наличия внутренних законов развития языка, не объясняя его развитие одними лишь экстралингвистическими факторами, эти внутренние законы следует рассматривать как один из видов социальных законов, который обладает некоторыми специфическими чертами по сравнению с законами развития других социальных явлений. В этом, очевидно, и состоит диалектика соотношения экстралингвистических и внутрилингвистических факторов возникновения, функционирования и развития языка как социального явления особого рода .

Диалектико-материалистическая философия К. Маркса и Ф. Энгельса представляет собой качественно новый этап в развитии философского материализма. Уже в одной из своих наиболее ранних работ К. Маркс писал: «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно. Отсюда и произошло, что деятельная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом, но только абстрактно, так как идеализм, конечно, не знает действительной, чувственной деятельности как таковой» [41; см. также 24, с. 44] .

Деятельностный подход был осуществлен К. Марксом и Ф. Энгельсом и при решении проблемы происхождения и развития мышления и сознания человека, а вместе с тем и языка. О плодотворности этого подхода и его новаторском характере свидетельствует то обстоятельство, что он получил свое применение и дальнейшее развитие в современной психологии и языкознании. К. Маркс в одной из своих более поздних работ определяет деятельностный подход к исследованию мышления и языка следующим образом: «Но люди никоим образом не начинают с того, что „стоят в этом теоретическом отношении к предметам внешнего мира11' .

Как и всякое животное, они начинают с того, чтобы есть, пить и т. д., т. е. не „стоять" в каком-нибудь отношении, а активна действовать, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства.) Благодаря повторению этого - процесса способность этих предметов „удовлетворять потребности" людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и „теоретически" отличать внешние предметы, служащие удовлетворению их потребностей, от всех других предметов. На известном уровне дальнейшего развития, после того как умножились и дальше развились тем временем потребности людей и виды деятельности, при помощи которых они удовлетворяются, люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира. Это неизбежно наступает, так как они находятся в процессе производства, т. е. в процессе присвоения этих предметов, постоянно в трудовой связи между собой и с этими предметами, и вскоре начинают также вести борьбу с другими людьми из-за этих предметов. Но это словесное наименование лишь выражает в виде представления то, что повторяющаяся деятельность превратила в опыт, а именно, что людям, уже живущим в определенной общественной связи {это — предположение, необходимо вытекающее из наличия речи}, определенные внешние предметы служат для удовлетворения их потребностей. Люди только дают этим предметам особое (родовое) название, ибо они уже знают способность этих предметов служить удовлетворению их потребностей, ибо они стараются при помощи более или менее повторяющейся деятельности овладеть ими и таким образом также сохранить их в своем владении;.. .

Итак: люди фактически начали с того, что присваивали себе предметы внешнего мира как средства для удовлетворения своих собственных потребностей и т. д. и т. д. ; позднее они приходят к тому, что и словесно обозначают их как средства удовлетворения своих потребностей,— каковыми они уже служат для них в практическом опыте,— как предметы, которые их „удовлетворяют"» [42] .

В этом высказывании К. Маркса сформулирован ряд принципов, получивших дальнейшее развитие в работе Ф. Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» и в исследованиях, посвященных проблеме формирования сознания и языка человека в антропогенезе и онтогенезе. Во-первых, здесь конкретизируется выдвинутое в «Немецкой идеологии» положение о роли практической, общественнотрудовой деятельности в происхождении абстрактного, обобщенногомышления человека и языка как средства его осуществления. Во-вторых, здесь по существу сформулировано положение об интериоризации как принципе превращения актов общественно-трудовой деятельности в соответствующие умственные действия, т. е. механизме возникновения понятий и других абстрактных образований в процессе антропогенеза .

Есть все основания полагать, что путем интериоризации внешне выраженной речи возникла и внутренняя речь, которая в процессе своего дальнейшего развития приобрела некоторые специфические особенности по сравнению с внешне выраженной речью .

Внутренняя речь современного человека как интрасубъектное явление имеет весьма различный характер (ср. такие ее полюсы, как внутренняя речь в процессе формирования мысли, с одной стороны, и проговаривание про себя, с другой стороны). Это затрудняет ее определение как особого предмета исследования, выделяемого в ее противопоставлении внешне выраженной речи как интерсубъектному явлению. Однако все виды внутренней речи объединяет то, что они представляют собой внутрисубъектные явления. В этом качестве все они противопоставляются внешне выраженной речи как объективному явлению в ее материальной части и потому доступной восприятию адресата. Это дает достаточные основания выделять внутреннюю речь, несмотря на различия, которые существуют между различными ее видами по их структуре и функциональной роли в процессах мышления, как особое явление, противопоставляемое внешне выраженной речи. Очевидно, что и само понятие интериоризации как в антропогенезе, так и в онтогенезе приобретает существенное теоретическое значение только в случае признания наличия сущностного различия между внутренней* речью в совокупности, ее разновидностей и внешне выраженной речью .

Как основа механизма формирования психики в процессе онтогенеза интериоризация рассматривается и в современных концепциях умственного развития ребенка. Исследования, посвященные умственному развитию слепоглухонемых детей [см. 29] в процессе их обучения, также показали, что решающую роль в этом играет формируемая воспитателем практическая деятельность этих детей с последующей интериоризацией ее компонентов.' Таким образом, последующие исследования в ряде различных направлений науки показали большое методологическое значение принципов, сформулированных в этой и ряде других работ К. Маркса и Ф. Энгельса, для решения проблемы антропогенеза, и, в частности, формирования специфически человеческого абстрактного, обобщенного мышления и языка; проблемы умственного развития в онтогенезе; проблемы формирования сознания и языка у слепоглухонемых детей и др .

XIX век характеризуется утверждением принципа историзма в различных областях знания, согласно которому те или иные явления надлежало рассматривать в их историческом изменении. Сравнительноисторический метод становится основным при исследовании таких явлений культуры, как язык, фольклор и этнография. К.Маркс и Ф.Энгельс высоко оценивали сравнительно-историческое языкознание X I X в .

и сами немало сделали в области сравнительно-исторического изучения ряда языковых семей. Ф. Энгельс выступил с резкой критикой Е. Дюринга, который чисто описательные грамматики рассматривал как высший этап развития языкознания. «Но ведь „материя и форма родного языка", — писал Ф. Энгельс,— становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если не уделять внимания, во-первых, его собственным отмершим формам и, во-вторых, родственным живым и мертвым языкам»

[43, с. 333] .

В материалистической диалектике понятие исторического изменения любого явления сопряжено с понятием его исторического развития, предполагающего переход от одного качественного состояния к другому, и притом не только прогрессивного, но и регрессивного характера, не только отпростого к сложному, но и от сложного кпростому [43, с. 22—23;

44, с. 354, 363, 621]. Оно противостоит, в частности, трактовке языкового изменения в структуральной лингвистике, поскольку представители этого направления в языкознании по существу исключают из него понятие исторического развития, что связано с пониманием языка как системы чистых отношений [45] .

У К. Маркса мы находим прямые высказывания, свидетельствующие о том, что языки рассматривались им как исторически развивающиеся явления, характеризуемые разной степенью своего развития. Так, говоря о законах материального производства вообще и различных его типов, К. Маркс пишет: «Производство вообще—это абстракция, но абстракция разумная, поскольку она действительно выделяет общее, фиксирует его и потому избавляет нас от повторений. Между тем это всеобщее или выделенное путем сравнения общее само есть нечто многократно расчлененное, выражающееся в различных определениях. Кое-что из этого

•относится ко всем эпохам, другое является общим лишь некоторым эпохам. Некоторые определения общи и для новейшей и для древнейшей эпохи. Без них немыслимо никакое производство; хотя наиболее развитые языки имеют законы и определения, общие с наименее развитыми, все же именно отличие от этого всеобщего и общего и есть то, что составляет их развитие» [35, с. 711] .

К. Маркс и Ф. Энгельс уделяли большое внимание проблеме развития языка, обусловленного сменой различного типа исторических общностей людей (рода, племени, народности и нации), также в рамках разработанной ими концепции исторического развития человеческого общества, перехода от одной общественно-исторической формации к другой .

В частности, ими фундаментально разработаны вопросы о формировании национального и литературного языков при переходе от феодализма к капитализму, соотношении литературного языка и ' территориальных диалектов, роли единого национального языка в процессах возникновения наций. В «Немецкой идеологии» они писали: «...в любом современном развитом языке естественно возникшая речь возвысилась до национального языка отчасти благодаря историческому развитию языка из готового материала, как в романских и германских языках, отчасти благодаря скрещиванию и смешению наций, как в английском языке, отчасти благодаря концентрации диалектов в единый национальный язык, обусловленной экономической и политической концентрацией» [24, с. 427] .

Проблема формирования национальных языков, принципы национальной языковой политики при решении национального вопроса в условиях капитализма и социализма получили дальнейшую разработку в трудах В. И. Ленина .

Концепция К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина о языке не охватывает всего круга теоретических вопросов, бывших предметом исследования в современном им языкознании и на последующих этапах его развития. Но созданная ими философия диалектического и исторического материализма имеет непреходящее значение для правильного решения всего комплекса теоретических и, в особенности, философских вопросов современного языкознания .

ЛИТЕРАТУРА

1. Туров Т. М. Хрестоматия по языкознанию. Вып. 1. Высказывания классиков марксизма-ленинизма о языке. Благовещенск, 1932 .

2. Ленинская хрестоматия о языке. Сост. Ломтев Т. и Лойя Я. Под ред. Бочарова М. Н. и Данилова Г. К. М.—Л., 1932 .

3. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин о проблемах языка и мышления. С предисловием Марра Н. Я. Л., 1933 .

4. Иванов П. Г. Вопросы языка в высказываниях Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, академика Марра и Максима Горького. Саранск, 1934; 2-е изд.— 1935 .

5. Рит Е. М. Ленин о языке и язык Ленина. М., 1936 .

6. Классики марксизма-ленинизма о языке и стиле.— В кн.: Язык газеты. Под ред .

Кондакова Н. М. М.—Л., 1941 .

7. Ленинизм и теоретические проблемы языкознания. М., 1970 .

8. Энгельс и языкознание. М., 1972 .

9. Дмитриев Л. А., Мокиенко В. М. Классики марксизма-ленинизма и славянская филология. Л., 1982 .

10. Marx, Engels, Linjin о jeziku. Izbor, redakcija i predovoor Mr. Mirko Canadonovic, prevod Mirjana Roskov. Beograd, 1970 .

11. Karl Marx, Friedrich Engels iiber Sprache, Still und Ubersetzung. Berlin, 1974 .

12. Problemy marxisticke jazykovedy. Praha, 1962 .

13. О marxisticku jazykovedu v CSSR. Bratislava, 1974 .

14. К marxisticke metodologii v jazykovede. Praha, 1980 .

15. Petr J. Slavisticke zajmy K. Marxe a B. Engeke. Praha, 1976 .

16. Petr J. Klasikove marxismu-leninismu о jazyce. Ovodni studie a vyber textu z Marxova, Engelsova a Leninova dila. Praha, 1977 .

17. Petr J. Filozofie jazyka v dile К. Магхе а В. Engelse. Praha, 1980 .

18. Андропов Ю. Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР.— Коммунист, 1983, № 3, с. 22 .

19. Ермолаева Л. С. Неогумбольдтианское направление в современном буржуазном языкознании.— В кн.: Проблемы общего и частного языкознания. М., 1960 .

20. Гухман М. М. Лингвистическая теория Л. Вейсгербера.— В кн.: Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике. М., 1961 .

21. Albrecht Е. Bestimmt die Sprache unser Weltbild? Zur Kritik der gegenwartigen biirgerlichen Sprachphilosophie. Berlin, 1972 .

22. Панфилов В. 3. Язык, мышление, культура.— ВЯ, 1975, № 1 .

23. Чесноков П. В. Неогумбольдтианство.— В кн.: Философские основы зарубежных направлений в языкознании. М., 1977 .

24. Маркс К. и Энгельс Ф. Немецкая идеология.— Соч. 2-е изд., т. 3 .

25. Маркс К. К критике политической экономии.— Маркс К- и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 13, с. 7 .

26. Энгельс Ф. В. Боргиусу. 25 января 1894 г.— Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-еизд., т. 39, с. 175 .

27. Энгельс Ф. Йозефу Блоху. 21 [22] сентября 1890 г.— Маркс К. и Энгельс Ф. Соч .

2-е изд., т. 37 .

28. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года.— Маркс К. и Энгельс Ф .

Соч. 2-е изд., т. 42 .

29. Мещеряков А- И. Слепоглухонемые дети. Развитие психики. М., 1974 .

30. Панфилов Д. 3. К вопросу о соотношении языка и мышления.— В кн.: Мышление и язык. М., 1957 .

31. Ленин В. И. Философские тетради.— Полн. собр. соч., т. 29 .

32. Маркс К. Капитал. Т. I. Кн. 1.— Маркс К. и Энгельс Ф., Соч. 2-е изд., т. 23 .

33. Панфилов Л. 3. Гносеологические аспекты философских проблем языкознания .

М., 1982, с. 62—63, 66 .

34. Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека.— Маркс К .

и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20 .

35. Маркс К. Введение (Из экономических рукописей 1857—1858 годов).— Маркс К .

и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 12 .

36. Маркс К. Тезисы о Фейербахе (текст 1845 года).— Маркс К. и Энгельс Ф. Соч .

2-е изд., т. 42 .

37. Панфилов В. 3. О некоторых аспектах социальной природы языка.— ВЯ, 1982, № 6 .

38. Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. М., 1974 .

39. Черфас Дж. и Гриббин Дж. Когда появились первые люди на Земле?— За рубежом, 1983, № 3 .

40. Дубинин П. Наследование биологическое и социальное.— Коммунист, 1980, № 11 .

41. Маркс К. Тезисы о Фейербахе.— Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 3, с. 1 .

42. Маркс К. Замечания на книгу А. Вагнера «Учебник политической экономии».— Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 19, с. 377—378 .

43. Энгельс Ф. Анти-Дюринг.— Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20 .

44. Энгельс Ф. Диалектика природы.— Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20 .

45. Вудагов Р. А. Что такое развитие и совершенствование языка? М., 1977, с. 215— 237 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№5 1983 ЯРЦЕВА В. Н .

ПРОБЛЕМА ВАРИАТИВНОСТИ И ВЗАИМООТНОШЕНИЕ

УРОВНЕЙ ГРАММАТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ ЯЗЫКА

В истории языкознания, как и в истории любой науки, наблюдается определенная закономерность в смене идей и направлений, вызываемая прежде всего практическими потребностями изменяющейся исторической действительности. Если при этом иногда возникает чрезмерная односторонность в трактовке реальных фактов языка, то с течением времени неизбежно наблюдается известное выравнивание и новый, более высокий виток в развитии данной науки. Так, с нашей точки зрения, произошло в языкознании, когда на смену атомистической трактовке языка в начале X X в., и особенно в 20—30-е годы нашего столетия, пришло понимание языка как системы. Это совпало с вовлечением в орбиту лингвистики множества языков различных континентов — Азии, Африки, Америки, Австралии,— не имевших письменной исторической традиции и вместе с тем требовавших своего описания для целей преподавания и упорядочения во все расширяющихся сферах коммуникации* Введение понятий системы, ее упорядоченности, гармоничного соответствия ее частей в большой мере способствовало успехам синхронного описания языков и, в частности, составлению серии грамматических и фонологических работ по различным языкам мира. Однако вскоре обнаружились несоответствия в формах организации отдельных областей языковой системы и были выявлены специфические черты, характеризующие отдельные уровни системы языка. Хорошо известно постепенное умножение и дробление таких уровней, однако эта тенденция своеобразных «поправок» к идее монолитности языковой системы довольно быстро исчерпала свои возможности .

Гетерогенность языковой системы, ярче всего проявляющаяся в процессе ее функционирования, является прежде всего результатом ее исторического развития, сосуществования на синхронном срезе элементов нарождающихся и элементов отмирающих. Таким образом, исторический подход при рассмотрении структурных особенностей и системы любого языка вновь привлек внимание языковедов. Однако в историческом понимании своеобразия системы языка в целях ее адекватного объяснения было заложено нечто совершенно отличное от ЕСТОризма X I X в .

Сравнительно-историческое языкознание, в значительной мере унаследовавшее при своем возникновении традиции филологической науки, опиравшейся в первую очередь на интерпретацию письменных памятников, лишь в очень небольшой мере оперировало понятием функции в применении к тому или иному элементу языка. Между тем стремление показать функционирование системы языка в целом через призму функционирования ее отдельных частей все больше и больше проявлялось в языкознании 60-х годов и заставило с неизбежностью поставить вопрос о причинной обусловленности функциональных особенностей языка .

На фоне все увеличивающегося внимания к содержательной, семантической стороне языка это направление лингвистических исследований оказалось весьма плодотворным .

Варьирование языка в различных сферах и условиях его коммуникативного использования стало одной из задач новой отрасли языкознания — социолингвистики, а соотносительность парадигматических и синтагматических вариантов все больше помогала создать адекватные описания при исследовании грамматических особенностей отдельных языков. Идея вариантности (или, как иногда говорят, вариативности) языка породила множество задач, поскольку необходимо было пересмотреть некоторые старые и устоявшиеся понятия и термины грамматики в свете новых представлений, с одной стороны, и разрабатывать те новые пласты |языковых данных, которые обнаруживались при использовании ^идеи вариантности, с другой .

Что такое вариант и варианты? Необходимо ли при этом всегда иметь инвариант или можно обойтись без обязательного выделения инварианта? Одинаково ли понятие варианта для различных уровней системы языка? До каких пределов могут варьироваться элементы структуры языка и когда наступает тот рубеж, прэйдя который возникают р а з н ы е элементы на базе расхождения вариантов? Последнее можно в равной мере отнести и к расхождению семантических вариантов многозначного слова, и к вариантам грамматической формы, и к развитию вариантов языковой системы в целом, и, наконец, к появлению разных языков на основе некогда единого языка .

Задач и вопросов много, но за завесой неизбежных и необходимых частных исследований нельзя скрывать фундаментальные теоретикометодологические проблемы самой идеи вариативности языка, обусловленной в первую очередь коммуникативной направленностью самого языкового процесса, его содержательностью, его семантической ценнэстью .

Накопление материала и его обобщение в плане теоретическом — вот путь для понимания того, что кроется за вариантами и варьированием. Весьма важно учитывать при этом, что человеку для полноты выражения приходится не только использовать варианты, предоставленные ему в структуре языка, но также и их разнообразные комбинации, что приводит к качественно новым ступеням исторического развития языков. При изучении явлений языковой вариативности одну из труднейших проблем представляет выбор тех параметров, которые позволяют отграничить элементы вариативности от конструкций, относящихся к качественно различным языковым образованиям. В области содержательной грамматики этот вопрос возникает прежде всего в тех случаях, когда одна и та же понятийная сфера представлена в языке несовпадающими формами ее реализации и с разной степенью дробности. Известно, например, что в отдельных языках ирреальность действия передается рядом варьирующихся форм, в то время как другие семантико-грамматические категории однозначно парадигматичны .

Под морфологической категорией мы понимаем систему взаимопротивопоставленных морфологических форм, передающих определенные грамматические значения. Подобное определение может показаться слишком узким, но оно помогает избежать той «эрозии» чисто грамматических значений, которая иногда наблюдается в современной грамматике при попытках (в целом правомерных) внедрить принцип функциональности в области морфологии .

G содержательной стороны вариативность проявляется прежде всего в условиях контекстуальной сочетаемости, когда структурные парадигматические варианты обнаруживают отсутствие семантического тождества .

В процессе сравнения двух языков морфологическая вариативность может проявиться при наложении полей, в целом общих для этих языков по своему грамматическому значению, т. е. как бы совпадающих по своим семантико-грамматическим контурам, но не тождественных в своем внутреннем членении. Последнее можно наблюдать даже в тех случаях, когда речь идет о языках, принадлежащих к одной и той же генетической группировке .

Морфологическая вариативность возникает как следствие объединения в одном парадигматическом ряду грамматических форм, разновременных по своему происхождению (архаизмы и неологизмы) или различных по своей грамматической структуре (формы синтетические и аналитические) .

Такая вариативность наблюдается и в результате включения диалек тных форм в нормативное литературное употребление. Далеко'не всегда отбор варьирующихся форм определяется семантико-стилистическим заданием данного текста. Грамматические, ритмические и общие структурные условия построения текста могут диктовать выбор одной из двух или нескольких параллельных морфологических форм, существующих в языке .

Однако то, что можно было бы назвать «просветлением значения» данной формы, наступает только в узком, а иногда в более широком синтаксическом окружении, а степень распространенности этого окружения в целом должна соответствовать типологической принадлежности языка. Бинарные конструкции при всем своем значении с точки зрения языковой валентности не всегда удовлетворяют требования языков, бедных по своим морфолого-синтетическим ресурсам, вследствие чего для элиминирования последствий так называемой «синтаксической неопределенности» приходится оперировать отрезками большей синтаксической протяженности .

Нет сомнения в том, что процессы варьирования морфологических и иных элементов в языковой структуре играют большую роль в историческом развитии любого языка. Если отбор одного из вариантов, бытующих в данном языке, или количественное нарастание вариантов вызывается в конечном счете экстралингвистическими условиями, приводящими к специфическим случаям функционирования варьирующихся форм, то распределение вариантов между областями морфологии и синтаксиса должно оцениваться прежде всего в плане синхронии. Поэтому соотнесенность одних и тех же элементов языка в различные исторические периоды его развития дает совершенно разную картину их распределения .

Известно, что в парадигме личных местоимений современного английского языка нет противопоставленности единственного и множественного числа для 2-го л., которое обозначается одной и той же формой you .

Исторически you восходит к формам дат./вин. падежа 2-го л. мн. числа древнеанглийского личного местоимения eow. В современном английском языке сохранилась форма им. пад. этого личного местоимения уе (из др.-англ. ge), однако ее употребление очень ограниченно [1] .

В XVI—XVII вв. формы уе/уои чередовались в функции подлежащего без стилистической отмеченности и, следовательно, могли считаться морфологическими вариантами на синхронном срезе языка того времени. В морфологической парадигме современного английского языка они, строго говоря, тоже присутствуют, но их функциональный статус глубоко различен .

При трактовке проблемы функционирования грамматических, а в особенности морфологических вариантов, по происхождению представляющих собой сведение в одном ряду исторических и аналогических форм, лингвисты не всегда четко дифференцируют функционирование этих форм в данном языке в целом и употребление, привычное цля речи того или иного члена данного языкового коллектива. Конечно, говорящий сам может располагать определенным набором вариантов, употребляя в своей речи то один, то другой в зависимости от сложившейся речевой ситуации и стилистического задания, однако часто наблюдается «приверженность»

говорящих к той или иной варьирующейся форме данного элемента языка, и эти моменты при исследовании проблемы вариативности следует очень строго учитывать, т. к. именно это помогает правильно оценить перспективы эволюции языка в плане влияния экстралингвистических факторов (например, роль социальных и возрастных групп населения, передвижение населения в пределах географических диалектных зон) .

В одной из своих статей Л. Хэбер пробует статистическим путем определить, можно ли сформулировать общее правило при выборе того или иного варианта для претерита английских глаголов типа to leap «прыгать», to creep «ползать» и им подобных. Хотя в современном языке глаголов типа to leap (претерит leaped/leapt) немного, все же они составляют определенную подгруппу в морфологии английского глагола и, казалось бы, что говорящий, употребляющий для глагола to leap нерегулярную, архаическую форму претерита leapt, должен в такой же мере употреблять нерегулярный вариант для глагола to creep, т. е. crept. Однако, опросив 60 информантов, *Л. Хэбер приводит подсчеты, из которых следует, что для to leap нерегулярную форму претерита leapt употребляет 33% информантов, а для глагола to creep с нерегулярной формой претерита crept этот процент повышается до 73%. Статистическая пестрота характеризует употребление морфологических вариантов претерита и других глаголов указанного типа. Из группы опрошенных информантов 83% употребляют нерегулярную форму для глагола to speed «ускорять» и только 13 % его регулярную форму, но для глагола to plead «просить» нерегулярную форму употребляет только 27%, а регулярную 72% опрошенных. В итоге Л. Хэбер приходит к заключению, что морфологического шаблона для данной группы глаголов установить нельзя, т. к. «каждый глагол воспринимается как самостоятельная лексическая единица, сопровождаемая формулой вариативности у каждого отдельного говорящего» [2] .

Действительно, невидно, чтобы качество корневого конечного согласного или такие грамматические категории, как переходность или непереходность глагола, лицо и число подлежащего, влияли на выбор формы претерита. По мнению Л. Хэбера, нельзя также заметить в группе опрошенных им лиц влияние пола и возраста информантов или самих условий опроса (т. е. письменной или устной формы предлагаемого текста) .

Весьма возможно, что анализ частотности употребления тех или иных глаголов с точки зрения их лексического значения мог бы пролить свет на причины преимущественного употребления одного из морфологических вариантов претерита, но нас в подсчетах, проведенных в указанной выше статье, интересует другое: если в системе современного английского языка в целом бытуют о б а морфологических варианта претерита, то для каждого отдельного говорящего на первый план в употреблении выступает о д и н из них .

В приведенном выше примере английских глаголов варианты были «замкнуты» пределами морфологии языка, однако гораздо чаще при функционировании варьирующихся структур обнаруживается взаимодействие морфологического и синтаксического уровней строения языка, а также воздействие ритмических, стилистических и иных факторов при выборе того или иного варианта. В качестве примера можно привести полные и усеченные формы вспомогательных глаголов в английском языке, т. е .

корреляты will/41, havel've, is/'s, hadl'd .

Для литературного языка в его разговорной разновидности частотность приведенных форм неодинакова, но морфологическое тождество полной и усеченной форм касается всех глаголов. Хронологически подобное употребление восходит к языку шекспировской эпохи, но для современного английского языка, особенно если учитывать его региональные разновидности, можно установить определенные социально-функциональные условия распределения полных и усеченных вариантов [3]. Можно также обратить внимание на один, на первый взгляд незначительный, но представляющий интерес случай варьирующихся форм для 1-го л. ед .

числа будущего времени: / shall do, I will do, I'll do. Только / will и I'll могут считаться соответственно полным и усеченным вариантами, т. к .

с фонетической точки зрения возведение Г И к / shall невозможно. Квёрк и его соавторы дают следующую парадигму для конструкций со вспомогательными глаголами, служащими для передачи понятия будущего: shall + + инфинитив (только для 1-го л., главным образом, в британском английском), will или 41 + инфинитив для всех лиц, включая 1-е л. Далее дается разъяснение, что «shall в значении будущего ограничено 1-м лицом в нормативном британском английском, в то время как will может употребляться в этом значении для всех лиц во всей области распространения английского языка. Значительное влияние на использование shall оказал узус предписывающей грамматики» [1, с. 87]. Из всего этого следует, что для вариантов план того, что можно было бы назвать формальным варьированием, и план содержательный дают иногда очень сложное переплетение парадигматических и синтагматических факторов. Для британского английского сочетание / will + инфинитив сохраняет некоторый •«семантический привесок» модальности, желательности и доброй воли, 20 • в то время как / shall + инфинитив этим оттенком не обладает. Но куда с семантической точки зрения отнести I'll + инфинитив? Имеет ли конструкция Г11 do it for you (пример Квёрка) или Say that I'll write to him (пример из произведения Е. Waugh, A handful of dust) оттенок желательности или это просто констатация факта, решить может только широкий контекст .

Включение исторических диалектизмов в литературный язык часто служит источником возникающего варьирования, но и в этих случаях важно учитывать различные исторические срезы языка. Например, в раннесреднеанглийском личное местоимение 3-го л. женского рода he (из др.-англ. heo) и sko, давшее современное английское she и не вполне ясное по происхождению, довольно строго были локализованы по диалектам (юг — he, север — sko). Однако для XIV и первой половины XV вв .

эта диалектная локализация уже стирается. Еще быстрее диалектное различие исчезает в 3-м л. мн. числа, где hi/he из др.-англ. hie (с дат. пад. hem) употребляется параллельно с северной диалектной формой thei (дат. пад .

them), пришедшей как скандинавское заимствование. Но возникает вопрос, можно ли для современного английского языка считать формы theml'em (из hem) морфологическими вариантами, объединенными в одной парадигме, или этому препятствует их социолингвистический статус. Ведь если them — нормативная литературная фэрма, повсеместно употребляемая, то ' ет— не только]обиходно-разговорная, но также форма, стоящая уже на грани внелитературного употребления, типичная для кокни. Следовательно, то или иное решение вопроса зависит от того, строим ли мы парадигму для языка в целом, не обращая внимания на его социолингвистическую вариативность, или ограничиваем исследование одним из его социолингвистических и функционально-стилистических вариантов .

Весьма сложно определить в качестве вариантов формы синтетические и формы аналитические, по значению иногда близкие друг другу. Дело не только в том, считать ли тот или иной набор аналитических форм подлинно морфологической парадигмой или определять (как это делают некоторые лингвисты) как словосочетания грамматизованного типа, но и в самом понимании вариативности в ее связях с проблемой грамматической синонимии. Если продолжить иллюстрации, взятые из материала английского языка, то атрибутивные словосочетания John's book и the book of John «книга Джона» семантически вполне эквивалентны, но тем не менее не дают морфологических вариантов, поскольку нет оснований выделять в английском языке парадигму предложного аналитического склонения .

В указанной выше грамматике современного английского языка Квёрк и его соавторы определяют конструкции типа My bicycle is better than John's «мой велосипед лучше, чем у Джона» как «эллиптический родительный» (elliptic genitive) и поясняют, что «в этой конструкции ведущее слово не дано, но оно эксплицируется или имплицируется контекстом [1, с. 87] .

Однако что же в данном случае оказывается подверженным варьированию?

Видимо, не сама форма родительного падежа, а разные формы генитивного словосочетания в его двухэлементной структуре. Для определения уровня формальной и семантической вариативности, характерной для того или иного языка, иногда приходится искать ее показатели в пограничных, «межуровневых» сферах языка, что тесно связано с типологической характеристикой грамматического строя данного языка .

Соотношение морфологии и синтаксиса всегда было (и остается) «трудным вопросом»! теории грамматики. Очевидно, что эти области взаимосвязаны, но одновременно они и различны. Где же проходит демаркационная граница между областями, подведомственными учению о синтаксических моделях языка, и тем, что следует отнести к морфологии, одинаковы ли или, наоборот, различны критерии, по которым выделяются явления морфологии и явления синтаксиса, и в какой мере большая или меньшая емкость вышеуказанных разделов грамматики зависит от типологической принадлежности исследуемого языка? Последний вопрос привлек к себе внимание, и в последние'десятилегия много^работ было пэсвящено анализу грамматических категорий в типологически разноструктурных языках .

Типология того или иного языка не может не сказываться на специфике моделирования грамматических классов и грамматических конструкций, однако рассмотрение соотношения морфологии и синтаксиса исключительно в рамках проблемы типологии языков может привести к неверному представлению, что общей морфологии и общего синтаксиса вообще не должно быть. Между тем от понимания сущности морфологических структур и сущности синтаксических конструкций зависят направление и методы изучения грамматического строя конкретных языков. | История языкознания показывает, что вышеупомянутое понимание изменялось много раз. Иногда морфологию сужали до уровня перечисления формальных парадигм, относя всю содержательную часть грамматики в область синтаксиса. На смену этого понимания пришла концепция функциональной морфологии и определение значений ее единиц, исходя из общего (узкого или широкого) смыслового контекста. Синтаксис, построенный на базе категорий формальной логики, потеснился в пользу идей об актуальном членении предложения, а затем методика трансформационной грамматики привела к значительней нивелировке различий между морфологией и синтаксисом. До сих пор среди многих лингв* стов бытует убеждение, что именно синтаксис является той генерирующей средой, где возникают новые значения, впоследствии подвергающиеся процессам генерализации и парадигматизации. В значительной мере это положение правильно: именно при у п о т р е б л е н и и тех или иных лексем или тех или иных моделей возникают условия для сдвига старых и появления новых значений. Однако не следует забывать, что выбор той или иной единицы языка обусловлен присущим ей значением (лексическим или грамматическим), которое создает возможность ее употребления в определенных контекстах коммуникативной направленности .

Следовательно, двусторонность связей данного речевого образования, переплетение самих понятий «значение» и «употребление» вынуждают исследователя языка обращать внимание на многоаспектность проблемы «связь формы и содержания» и рассматривать каждый из участков строя языка с позиции диалектики языкотворческого процесса .

Рассматривая сферы действия морфологии и синтаксиса, нельзя забывать, что границы между ними подвижны. Проявляется это не только в плане диахронии (грамматизация с возможной впоследствии парадигматизацией словосочетаний, процессы переразложения или опрощения единиц морфологии и синтаксиса), но и в плане синхронии. Последнее подтверждается теми трудностями, на которые наталкивались лингвисты при попытках сформулировать правила, действующие со стопроцентным охватом языкового материала того или иного уровня структуры языка .

Стратификация языка и распределение языковых фактов по уровням лексики, морфологии и синтаксиса (мы оставляем в стороне важные яв ления морфологии и фономорфологии, а также всю область просодики) предполагает одновременно взаимодействие и связь этих [уровней — отсутствие этой связи исключало бы использование языка как средства коммуникации. Почти каждое, а может быть, и каждое явление, принадлежа щее к одному уровню языка, имеет свою точку опоры в другом уровне языка. Согласование как средство выявления синтаксической связи слов в словосочетании и в предложении использует морфологические формы словоизменения. Категориальные понятия одушевленности и неодушевленности, активности деятеля и пассивности реципиента действия во многих языках передаются при сочетании лексических, морфологических и синтаксических приемов. В каждом подобном случае полезно различать центр и периферию, ведущее начало и сопровождающие факты. При определении такого ведущего начала становится ясным, к какой области грамматики следует в первую очередь отнести данное явление, нередко спорное и противоречивое .

Разберем в этой связи статью Хадсона [4]. В морфологии современного английского языка для категории глагола, включающего подразряды — обычные переходные и непереходные глаголы, модальные глаголы, глагол to be («быть»), оказывается чрезвычайно трудным сформулировать 22 '

•одно правило, в равной мере действенное для всех типов (подразрядов) глагола. Соответственно возникает трудность в нахождении абсолютно единообразного соотношения для глагола морфологических и синтаксических правил, которые уподоблялись бы зеркальному отражению двух вышеуказанных уровней языка. Морфологические парадигмы глагола to be, модзшьных глаголов и всех прочих «обычных» глаголов неодинаковы, а синтаксическое использование в роли сказуемых-предикатов типично для всех вышеуказанных глаголов. Возникает вопрос: каким путем единэобразно и с достаточной степенью последовательности представить для всех видов глаголов морфологические и синтаксические отношения по их формальным показателям. Следует ли подразделить, т. е. разбить синтаксическое правило сообразно каждому из указанных типов глаголов, или искать другие способы решения возникшей проблемы .

В одной из своих статей Хадлстон [5] пробует опереться на правило трансформации, регулирующее согласование подлежащего и сказуемого {subject-verb agreement), но, по-видимому, это правило неэффективно в данном случае, что показывают простейшие примеры, особенно если вовлекается еще категория числа. Возражая Хадлстону, Хадсон приводит в пример такие слова, как the committee, которое может иметь согласование и по единственному, и по множественному числу, scales «весы», относительно которого он пишет: «Есть случаи, когда подлежащее принимает

-согласование по множественному числу, хотя при этом по содержанию е е существует отношения более чем к одному предмету (The bathroom scales are broken)». Если же обратиться к правилам согласования подлежащего, представленного однородными членами предложения, то семантические и формальные признаки предикатов-глаголов и согласуемых с ними подлежащих создают еще более сложную ситуацию. The boy and the girl в качестве подлежащего должно иметь глагол-сказуемое во множественном числе, a theboy or the girl — в единственном. Зависит это от того, 5удет ли связь в подлежащем соединительной (conjunct)'или разъединительной (disjunct). А как быть с таким примером, как the boys or the girl...?

To же положение вещей складывается и в области категории лица: you and I трактуется по первому лицу, но you and he — по второму лицу [4, с. 76] .

Безусловно, что осложнения возникают не только из-за морфологического своеобразия глагола to be, но также из-за его полисемантизма (и поэтому того, что можно было бы назвать полифункционализмом) .

В приводимых Хадеоном примерах (1) John is working, (2) John isbeaten whenever he plays squash, (3) John is to leave soon, (4) John is angry, (5) John is in the house глагол, выполняя предикативную функцию, тем не менее очень разнолик по своему статусу. В примерах (1) и (2) это вспомогательный элемент аналитической глагольной формы, в (3) имеет значение долженствования — модальность, равную по значению модальному глаголу ought, в (4) это связка, в (5) — глагол бытия. Поэтому в какой-то мере прав Хадсон, указывая, что объяснить всю совокупность морфологических и синтаксических потенций всех типов глаголов одинаковым образом, исходя из принципов «subject-verb agreement» (как это предлагает Хадлстон), действительно невозможно .

Но что же предлагает Хадсон? Два его постулата построены как расширение зоны морфологии в область явлений, обычно трактуемых грамматистами какотносящаеея к зоне синтаксиса: 1) «морфологические правила, которые определяют форму английского глагола, должны также указывать на субъект глагола (вне зависимости от того, стоит ли он рядом или нет); 2) действенность синтаксических правил может быть снижена в результате трактовки некоторых явлений согласно морфологическим, а не синтаксическим, правилам» [4, с. 73]. По мнению Хадсона, можно в этой связи вспомнить, что] отдельные факты морфологии, не объяснимые системно действующими морфологическими правилами, принято выводить в область лексики. Кстати сказать, это давно использовалось в нормативных курсах морфологии, где при соответствующих параграфах, в которых излагались правила грамматики, помещались списки «иеключений» из данного правила. Хадсон также заключает, что «морфология be скорее должна рассматриваться в словаре (lexicon), чем при морфологических правилах как таковых» [4, с. 82]. Из этого неизбежно следует, что морфологические правила применимы только к таким словам, формообразование которых целиком и без исключений может быть подчинено данному правилу. Столь «ригористическое» понимание области морфологии очень обедняет морфологию, не только потому, что сужает ее границы, но, главным образом, из-за того, что не учитывает ее функционально-семантических сторон и игнорирует явление вариативности форм передачи грамматических значений .

Что касается замечания Хадсона по поводу необходимости указывать при морфологических описаниях в словарной статье также отношение к синтаксическим категориям предложения, то это неизбежно должно приводить к весьма зыбкому разграничению уровней структуры языка .

Хорошо известна и вполне закономерна связь лексико-грамматических подразрядов с синтаксическим построением предложения и изменение грамматического оформления членов предложения (подлежащего, сказуемого, дополнения) при заполнении их позиций темнили иными разрядами лексических единиц, но, видимо, эту сторону лексического состава языка надо упоминать не в словаре общего типа, а в каких-то работах, посвящаемых проблемам синтаксической валентности членов словосочетания .

Ведь в языках определенных типов, в которых представлено словоизменение частей речи, функционирующих в качестве определений, согласование отражено в атрибутивных словосочетаниях. В согласовании предикативного атрибута с подлежащим преодолевается неясность синтаксической связи, возникающая при дистантном расположении вышеуказанных членов предложения .

Формальная и смысловая связь элементов структуры различных уровней языка проявляется в том, что потенциальные возможности одного уровня находят себе реализацию в построении моделей другого уровня. Синтаксические конструкции должны опираться на морфологические формы слов, заполняющих те или иные позиции в модели предложения. Однако парадигматические ряды на уровне морфологии создают определенный резерв для синонимических замен, что в плане диахронии дает толчок к грамматизации словосочетаний или, наоборот, к превращению) их во фразеологические единства. Представляется, что трудности в вопросе разграничения области морфологии и синтаксиса, с которыми сталкиваются лингвисты, чаще всего возникают из-за непонимания самой сущности этих областей грамматики, непонимания содержательной стороны синтаксических отношений, а также возможностей, которые таит в себе функциональный подход'к явлениям языка. Не случайно, что для полного понимания связи морфологического и синтаксического уровней строения системы языка, определения границ варьирования элементов, их составляющих, и оценки их семантики в плане функционального использования приходится привлекать некоторые положения типологии. Типологическая принадлежность данного конкретного языка неизбежно проявляется во всех звеньях его системы. Однако для определения степени формальной и семантической вариативности, характерной для того или иного языка, нередко приходится искать ее показатели в пограничных «межуровневых» зонах языковой системы. Проблема вариативности в области грамматического строя языка! не может быть решена исключительно в пределах функциональной морфологии, т. к. неизбежно происходит ее вторжение в область функционального синтаксиса .

ЛИТЕРАТУРА

1. Quirk R-, Greenbaum S., Leech G., Svartvik J. A grammar of contemporary English .

London, 1972, с 208 .

2. Haber L. R. Leaped and leapt. A theoretical account of linguistic variation.— In:

Foundations of language, 1976, v. 14, № 2, p. 231 .

3. Labov W. Contraction deletion and inherent variability of the English copula.— Language, 1945, v. 45, № 4 .

4. Hudson R. The power of morphological rules.— Lingua, 1977, v. 42 .

5. Huddleston R. D. Homonymy in the English verbal paradigm.— Lingua, 1975, v. 37 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№5 1983 МИХАЙЛОВСКАЯ Н. Г .

О ТЕОРЕТИЧЕСКИХ И ПРАКТИЧЕСКИХ ЗАДАЧАХ ИЗУЧЕНИЯ

РУССКОГО ЯЗЫКА КАК СРЕДСТВА

МЕЖНАЦИОНАЛЬНОГО ОБЩЕНИЯ

Актуальность вопросов, связанных с исследованием русского языка как средства межнационального общения, бесспорна не только для отечественной лингвистики, но и для ряда других областей науки и практики — социологии, экономики, преподавания и культуры. В работах, опубликованных за последнее время, социологи, философы, экономисты и методисты постоянно обращаются к этой проблеме в аспекте своих специальностей. Так, социологи и философы рассматривают вопросы русского языка как средства межнационального общения в плане социальных изменений структуры советского общества, а также в плане межличностных отношений; экономисты делают упор на экономических преобразованиях и миграционных процессах; методисты ставят данную проблему и в рамках русского языка как предмета преподавания в национальной школе, и в границах других школьных и вузовских дисциплин; исследователи и деятели искусства обращаются к этой проблеме при изучении культурных связей между народами Советского Союза .

Это аспекты нелингвистических областей, представляющие, однако, значительный интерес и для языковеда, потому что в них по существу определяются основные пути распространения русского языка в данном статусе, указываются главные процессы, обуславливающие его распространение, причем сам характер этих процессов, несомненно, влияет на некоторые особенности русского языка при его функционировании на территории страны. Постановка вопроса о русском языке как средстве межнационального общения в нелингвистических трудах, еще раз подчеркивая актуальность проблемы в целом, одновременно является своего рода ориентиром при анализе теоретических сторон данной проблемы .

Очевидно, что большой общественный интерес к лингвистической проблематике вызван объективными причинами: 60 лет, прошедшие со времени создания Союза Советских Социалистических Республик, ознаменовались коренными социально-экономическими и культурными преобразованиями в стране при совместной деятельности всех народов СССР. Это сотрудничество в любой области современной жизни страны подготовило, сформировало и определило новый этап в развитии русского языка — в качестве средства общения между нациями и народностями Советского Союза .

Сама формулировка «русский язык как средство межнационального общения между народами СССР» заключает в себе и наименование темы, которая локализована социально — поскольку речь идет о русском языке в социальной среде новой исторической общности, в среде советского народа, и постановку проблемы, которая определяется прежде всего коммуникативной функцией названного объекта. С лингвистических позиций в данной формулировке содержится учет системно-структурных признаков и учет признаков речевых характеристик .

Вместе с тем разграничение признаков по названным двум направлениям, т. е. по направлению системности языка и по направлению его

-функционирования при общении, более, пожалуй, условно, чем при исследовании русского языка в среде породившего его национального коллектива. Следование принятой формулировке «русский язык как средство»

межнационального общения» необходимо актуализирует коммуникативную функцию, причем и в ее потенциальном состоянии свойства языковой системы, и в ее конкретной реализации речевых актов .

Признак «межнациональный» выводит русский язык в сферы контактов народов СССР в различных областях общественной жизни. На первый же взгляд здесь возникает известная корреляция данного признака с признаком «национальный». Соотношение этих признаков может рассматриваться в аспекте содержания определенных понятий, которые требуют уточнения как понятий, обусловленных лингвистически и экстралингвистически. В данном случае речь идет о главных терминах, используемых при анализе проблемы. Следует заметить, что терминология в этой области в настоящее время нуждается в конкретизации. Необходимость такой конкретизации вызывается задачами дальнейшего совершенствования лингвистической теории и практики и становится все более острой в связи с увеличением статей, монографий и диссертаций, посвященных исследованию русского языка в данном статусе .

Нет сомнения, что уточнение понятий является непременным условием развития в каждой научной области. Строгость терминологии становится частичным свидетельством совершенствования научного аппарата. Новместе с тем нельзя проходить мимо и такого явления, когда возникающая понятийно-семантическая диффузность обозначений заставляет пристальнее и внимательнее всматриваться в существо и характер обозначаемого явления. Этот вопрос ставится не только в русле лингвистической проблематики, но и в связи с общей теорией познания. Ср. мнение А. Л. Андреева: «Казалось бы, мы здесь сталкиваемся с теоретическим парадоксом .

С одной стороны, многозначность, интуитивность и связанная сними нередко смысловая расплывчатость концептуального аппарата науки — отрицательные факторы, подлежащие всемерному устранению, с другой — они неустранимы и, более того, полезны для развития научного знания. Конечно, тут налицо определенное противоречие, обусловленное противоречивыми тенденциями самого научного познания» [1] .

Вопрос о терминологии чрезвычайно существен при разработке темы «русский язык как средство межнационального общения» потому, что многие важные ее стороны так или иначе связаны с понятийным содержанием и объемом ряда обозначений, принятых в этой области .

Итак, вопрос о терминологии встает в связи с корреляцией признаков «межнациональный (язык)» — «национальный (язык)». Последующая корреляция включает и признак «мировой (язык)». В условной иерархии этих признаков понятие «межнациональный» занимает как бы положение среднего звена в цепочке: «национальный» — «межнациональный» — «мировой». Для того, чтобы определить содержание «среднего звена», следует обратиться к содержанию первого и третьего понятий .

Начнем с понятия «мировой». Свойства и качества мирового языка так, как их определяет В. Г. Костомаров, сводятся в основном к четырем тезисам: 1) глобальность распространения с учетом того, что данный язык находит применение на территориях, географически далеких друг от друга; 2) сознательность принятия данного языка и какэтич0ская характеристика авторитетность его; 3) изучение данного языка «академическим путем», т. е. через сеть организованного преподавания, а не его усвоение от поколения к поколению; 4) выполнение общественных функций, не свойственных национальным языкам, и невыполнение общественных функций, им свойственных (или выполнение постольку, поскольку данный мировой язык является языком национальным, т. е. родным языком своей нации) [2] \ Следует отметить, что при рассмотрении отдельного национального языка на положении мирового могут быть выделены такие характеристики, которые являются специфическими именно для данного языка. Так, Ю. Д. Дешериев указывает семь характеристик, относящихся к русскому языку и отличающих его от других мировых языков, главным образом в аспекте культурного строительства и культурного обмена между народами Советского Союза и за пределами страны [3] .

26 ' Следовательно, характеристики языка как мирового проводятся по четырем параметрам: по параметру р а с п р о с т р а н е н н о с т и, где принимается во внимание количественный показатель и региональный; по параметру о т н о ш е н и я к я з ы к у лиц, использующих данный язык (или стремящихся его использовать); по параметру о с о б е н н о с т е й у с в о е н и я ; по параметру о б щ е с т в е н н ы х функц и й. Именно по последнему параметру В. Г. Костомаров сопоставляет язык мировой и язык национальный. В то же время как раз последний тезис нуждается в уточнении. Во-первых, следует подчеркнуть, что мировым языком может стать только язык национальный. Во-вторых, «общественные функции» в трактовке, приведенной выше, могут быть приняты лишь в значении «сфер», которые объективно отсутствуют в данной национальной среде и которые создаются ситуациями межгосударственных контактов. В таком понимании «общественные функции» языка выступают как внелингвистическая категория. Но если общественные функции представить в качестве лингвистической категории в интерпретации, предложенной В. В. Виноградовым, то для мирового языка они не могут быть такими, которые не свойственны данному языку как языку национальному, ибо только в национальном языке наиболее полно и наиболее исчерпывающе реализуются его возможности, особенности его системы и структуры .

По концепции В. В. Виноградова трехчленное разделение общественных функций языка — общение, сообщение и воздействие — ориентировано на функционально-стилистическую систему русского языка [4] .

Эти категории (общение, сообщение и воздействие) оказываются соотнесенными, если отчасти не совпадающими, с категориями коммуникативности, информативности и экспрессивности. В итоге рассмотрения этих функций в соположении с функционально-стилистической системой нетрудно убедиться, что национальная специфика языка выражается не столько наличием социальных функций в обобщенном виде,, сколько распределением и проявлением этих функций в той или иной общественной сфере при реальном использовании языка во всем многообразии его форм .

Что же касается трех первых признаков мирового языка,— т. е. распространенности, отношения к нему говорящих и приемов усвоения,— то применительно к признаку «национальный» они трансформируются следующим образом. Для статуса национального языка признак количества носителей и территориальной распространенности не является определяющим. Для национального языка как языка родного полностью нейтрализуется признак его «сознательного» принятия. Изучение же национального языка с тех же позиций, т. е. как родного языка, превращается в освоение основных правил грамматики и правописания, и эта область является предметом школьного обучения. Усвоение же собственно коммуникативной функции национального языка в сфере непрофессионального общения и вне производственной деятельности происходит стихийно: в семье, в окружающей среде, и совершенствуется большей частью также стихийно в соответствии с действующей нормой. (Разумеется, известное значение здесь имеет практическая деятельность языковедов, направленная на повышение уровня культуры речи в целом и на совершенствование ораторского мастерства, в частности). Те оппозиции, по которым осуществляются исследования современного русского языка, охватывают многообразие его форм прежде всего как языка национального: общенациональное — диалектное — просторечное — разговорное — литературное, нормативное — ненормативное, письменное — устное и т. д .

Какие же параметры и какие характеристики актуализируются в понятии «русский язык как средство межнационального общения»?

Во-первых, параметр распространенности приобретает четкие границы — территория Советского Союза. Во-вторых, признак сознательного принятия существенно дополняется признаком добровольности. При анализе этой стороны вопроса необходимо учитывать роль общественных факторов, которые связаны с этической оценкой авторитетности. Если в формировании русского языка как мирового большое значение имеют достижен и я советского народа во всех областях народнохозяйственной жизни, которые в совокупности способствуют авторитетности русского языка, то в формировании статуса русского языка как языка межнациональногопроцессы и тенденции в производственно-экономических областях и в духовных — единые для всего советского народа — являются определяющими. В-третьих, обучение русскому языку в национальной школе значительно отличается от его преподавания, с одной стороны, как языка иностранного, а с другой — как языка родного. Следует отметить, что в настоящее время преподавание в национальной школе во многом базируется на тематическом принципе. Лингводидактическая квалификация «темы» опирается на внеязыковую основу: «тема» понимается как главное содержание акта речи. На первый план при этом выносится уровень лексики, тогда как грамматический уровень в совокупности его составляющих выступает при таком подходе в виде подчиненной величины. Грамматические категории в подобных случаях усваиваются на основе изучения лексических объединений, актуальных для той или иной темы, т. е. для конкретного содержания акта речи 2. Состав лексико-тематических групп является своего рода дифференцирующим показателем пр"и преподавании русского языка в национальной школе и при преподавании русского языка как иностранного, что определяется главным образом степенью понятийной детализации внутри отдельных лексических объединений. В частности, при преподавании русского языка в национальной школе большая роль отводится общественно-политической лексике, актуальной для сферы политической жизни страны, общей для всех народов Советского Союза. Следует также иметь в виду, что при преподавании русского языка иностранным учащимся может осуществляться принцип профессиональной направленности в соответствии со специальностью той или иной группы (естественно, в данном случае подразумевается взрослый состав учебных групп), что ведет к некоторому коммуникативному и лингвистическому отбору материала .

Профессиональная ориентация, безусловно, проявляется и при преподавании русского языка в национальном вузе, но здесь она служит не для ограничения ситуативных форм общения, не для определения их обозримого состава, а для более углубленного усвоения терминологической и специальной лексики .

Но, пожалуй, наиболее важным фактором, позволяющим разграничивать преподавание русского языка как иностранного и преподавание русского языка в национальной школе, является ориентация на языковую среду. Преподавание русского языка в национальной школе принципиально нацелено на билингвизм: оно осуществляется параллельн о с изучением родного языка. В то же время понятие иноязычной среды на фоне современных миграционных процессов в стране наполняется новым содержанием: оно указывает не только на национальноязыковую однородность, но и на национально-языковое многообразие в пределах союзных и автономных республик и областей. Из этого следует, что изучение взаимовлияния русского языка и национальных языков должно исходить не только из фактора национально-русского билингвизма, но и из фактора полилингвизма, принимая его как определенную языковую ситуацию. При этом полилингвизм понимается прежде всего как ф у н к ц и о н и р о в а н и е нескольких языков на определенной территории и во вторую очередь как одновременное в л а д е н и е несколькими языками населением данной территории. В этом отношении весьма показательно количество языков, на которых ведется преподавание в союзных и автономных республиках. Например, в Киргизии преподавание осуществляется на семи языках: на киргизском, русском, таджикском, узбекском и др .

В аспекте изучения полилингвизма встает очень интересная и пока мало исследованная проблема: какие специфические особенности проявляются в русской речи таджика или, например, узбека в иноязычной для них среде? Очевидно, что анализ этого вопроса не сводится исключительно Данный подход находит отражение прежде всего в работах методического характера. См., например, [5], ср. также [6] .

28 ' ни к изучению влияния родного языка, ни к изучению влияния языкакоренной нации, живущей на данной территории,— в подобных случаях неизбежно влияние обоих факторов. Сведения, полученные в результате проведенного анализа, предполагают дальнейшее сопоставление с явлениями, отражающими влияние национального языка на русскую речь в среде данной национальности или народности .

Проблема особенностей русской речи билингва в родной для него национальной среде и в русской речи билингва в инонациональной, но не русской среде может быть рассмотрена в плане критического отношения к понятию «национального варианта» русского языка. Это понятие, бытующее в некоторых лингвистических трудах, основано на отклонениях от норм русского языка, которые наблюдаются в русской речи билингва 3. Но, как нам представляется, понятие «национального варианта»

само по себе оказывается сильно поколебленным в связи с постановкой предыдущего вопроса. Действительно, к какому «национальному варианту» можно отнести отклонения, обнаруживающие, так сказать, смешанный характер, т. е. отклонения, вызванные не только родным языком билингва, которым он пользуется в семье и в бытовом общении, но и вызванные иноязычной для него средой? Воздействие нескольких языков особенно отчетливо прослеживается в русской речи населения пограничных районов республик. Например, в русской речи жителей Черновицкой области используются элементы не только украинского, но и молдавского языка .

В сущности, здесь мы имеем дело с фактами речи, обусловленными влиянием систем разных языков. Эти факты квалифицируются как интерференция, нарушающая закономерности и нормы русского языка на всех его уровнях .

Подробное рассмотрение трактовки этого понятия в работах отечественных и зарубежных лингвистов, равно и различных объяснений механизма интерференции, не входит в задачи автора настоящей статьи 4 .

В аспекте же интересующих нас вопросов следует подчеркнуть один важный момент, а именно то, что в трудах ряда лингвистов, посвященных данной проблеме и смежным проблемам (о «языковых контактах», о «языковых смешениях»), обозначена оппозиция «индивидуального» и «общего», которую нельзя игнорировать ни при исследовании интерференции, ни при рассмотрении понятия «национального варианта» русского языка .

В лингвистическом понимании понятия «национальный вариант» исходным является признак о б щ н о с т и своеобразия русской речи у носителей того или иного отдельного, конкретного национального языка .

Однако в первом же приближении обнаруживается значительная условность данного признака как непременного для понятия «национального варианта» русского языка .

Начнем с того, что определение самого своеобразия русской речи в каждом национальном коллективе основывается на данных социолингвистических обследований и на данных социолингвистического анализа. Необходимым условием при этом являются сведения об информантах, относящихся к их профессии, образованию, местожительству, возрасту и т. д .

В то же время характер отклонений от русских норм, т. е. степень и мера влияния родного языка, самым непосредственным образом связаны с у р о в н е м владения вторым (русским) языком. По имеющимся данным, которые относятся к разным регионам Советского Союза, обнаруживается, что, как правило, степень влияния родного языка гораздо интенсивнее в русской речи сельского населения, чем в русской речи городского населения. Такие обследования были проведены в республиках территориально далеких: в Литве и Азербайджане [9, с. 10]. В обоих случаях Критическое рассмотрение данного понятия в аспекте языковедческих категорий см. в статье [7] .

Указанный вопрос подробно освещен в статье [8] .

29наблюдается одинаковая картина: уровень владения русским языком у городского населения выше, чем у населения в сельской местности. При.этом отмечается не только, так сказать, идентичность факта, но и причин, лежащих в его основе: во-первых, большая национальная монолитность жителей сельской местности, чем жителей города; во-вторых, характер труда, характер производственной деятельности на селе, при которой нет настоятельной необходимости коммуникации на языке межнационального общения; в-третьих, нехватка и недостаточно высокая квалификация преподавателей русского языка в сельских местностях национальных республик. Следует также отметить, что первые две причины, т. е. национальная монолитность и специфика труда, оказывают свое влияние на использование русского языка не только взрослым населением, но и учащимися школ .

Так, учащиеся средних, а иногда и старших классов прибегают к русскому языку чаще в пассивной, нежели в активной форме: слушают радио, смотрят телепередачи, читают художественную литературу на русском языке. Ситуации же общения на русском языке обычно создаются на уроках. Но все же уровень владения русским языком в старших классах выше, чем в младших и средних, даже при тех экстралингвистических условиях, о которых упоминалось. Это, разумеется, очевидная истина. Но бесспорность данного положения вносит еще одну поправку в понятие «национального варианта» русского языка — поправку на возраст, т. е .

национальная общность в качестве носителя «национального варианта»

•еще раз подвергается дроблению: по возрастному признаку и по признаку образования .

Далее. Как отмечается в социолингвистических исследованиях, уровень владения русским языком и, следовательно, активность интерференции родного языка различна даже у лиц одинакового образовательного уровня. Например, было проведено обследование степени владения русским языком студентами разных вузов Литвы [11]. Информантами были студенты разных специальностей: инженеры автоматизированных систем управления, химики, историки, экономисты, ветеринарные врачи и агрономы. В результате обследования выяснилось, что наиболее высоким уровлем владения русским языком обладают историки и экономисты, наименее — ветеринарные врачи и агрономы, в большинстве своем выпускники сельских общеобразовательных школ. Лучшее же знание терминологии по специальности обнаружили инженеры автоматизированных систем управления. Конечно, пока трудно сказать, насколько приведенные факты типичны для сферы высшего образования всех регионов и республик Советского Союза. Но в данном случае важно подчеркнуть, что даже в пределах однородного социального и возрастного национального коллектива наблюдаются значительные различия в знании русского языка, в умении им пользоваться в разных ситуациях общения, а также в степени интерференции родного языка. К сказанному следует прибавить и тот

•общепризнанный факт, что социолингвистические исследования базируются на охвате сравнительно небольшой группы носителей конкретного национального языка, и чаще всего информантами являются студенты или школьники (см. об этом [12]). Поэтому социолингвистические исследования в отечественном языкознании в большей степени освещают положение дел в сфере преподавания, тогда как другие сферы, в том числе производственные, остаются пока в тени .

Все вышесказанное свидетельствует о том, что шкала отступлений от кодифицированных норм русского языка, от его системы и структуры в проекции на носителей одного и того же национального языка может быть очень разной и в количественном, и в качественном отношениях. Эта шкала может быть максимальной, когда становится сомнительным самый

•факт владения русским языком, и минимальной, при которой сказываются лишь незначительные особенности национального языка. В силу таких объективных причин понятие «национального варианта» русского языка не является постоянным и неизменным, но подразумевает некоторые подмножества «вариантов»; в силу этого и сами отклонения от норм русского языка не образуют устойчивой системы .

30' Вместе с тем проблема интерференции может быть рассмотрена и с иных позиций — нес точки зрения влияния отдельных национальных язы-1 ков на русскую речь билингва, а с точки зрения описания самой системы русского языка в ее соотнесении с речью билингвов как носителей разных национальных языков. И здесь обнаруживаются весьма любопытныефакты .

В области вокализма, например, произношение и вместо ы отмечается в русской речи таджиков, литовцев, грузин, бурят и калмыков, т. е .

носителей совсем не родственных языков (таджикский, как известно, относится к иранской группе, литовский — к балтийской, грузинский — к картвельской, бурятский и калмыкский — к монгольским языкам) .

Но тем не менее «на выходе» влияйия этих неродственных языков на русскую речь представителей названных национальностей получается одинаковое нарушение орфоэпических норм русского языка. Приведем другой пример из области консонантизма: частая мена в на б прослеживается в русской речи киргизских билингвов, подобное же нарушение наблюдается у бурят. Таким образом, некоторая общность в нарушении норм устанавливается в данном случае у носителей языка, относящегося к тюркским, и у носителей языка, принадлежащего к монгольским .

Иллюстрации общности отклонений от системы русского языка можно привести из области морфологии. Например, отсутствие грамматической категории рода в тюркских языках вызывает частые ошибки при согласовании в русской речи узбеков, башкир, татар и др. носителей языков данной группы. Однако сходные отклонения свойственны также билингвамэстонцам, т. е. носителям языка, относящегося к финно-угорской группе .

Как отмечают исследователи эстонско-русского двуязычия, «в большинстве случаев затрудняет не сама техника согласования, а отнесение существительного к тому или иному роду и — в связи с этим — образование начальной формы» [13] .

Подобные примеры могут быть продолжены. Однако нас в первую очередь интересует тот факт, что проблема интерференции может быть поставлена в аспекте т и п о л о г и и с ориентацией на систему русского языка. Здесь имеется в виду установление типических отклонений независимо от «порождающего» их механизма того или иного родного для билингва национального языка. Разумеется, предварительные этапы такой работы предусматривают анализ явлений интерференции в речи носителей отдельных национальных языков, и только на базе и на основе подобного анализа может быть произведен их синтез. Следовательно, направление исследования определяется как «от речи к системе» .

Целесообразность постановки проблемы типологии интерференции обусловлена не только теоретическим интересом, но и в не меньшей мере практическими задачами. Во-первых, установление типологии обнаружит те звенья системы русского языка, которые в целом представляют наибольшие трудности для носителей р а з н ы х национальных языков .

Во-вторых, здесь с наибольшей наглядностью проявляется опора на коммуникативный принцип, т. е. на основное и главнейшее назначение русского языка как средства межнационального общения. Принцип коммуникативности выражается в том, что анализ проводится на речевом материале,, точнее, речевой материал является отправным при исследовании; при установлении «уязвимых» звеньев системы русского языка коммуникативность присутствует в качестве потенциала дальнейшей реализации нормативных требований. В-третьих, типология интерференции позволит определить особенности системы русского языка именно как языка межнационального общения, ибо при этом обнаруживаются такие ее свойства и качества, специфика которых может и не осознаваться носителями русского языка как языка родного. Такой нормативный ракурс исследования является культурно-речевым в том отношении, что он подразумевает преодоление «первой ступени» культуры речи, когда усвоение системы русского языка с самого начала ориентировано на оппозицию «правильного» — «неправильного» .

По-видимому, предлагаемый аспект изучения интерференции должен осуществляться в проекции на уровни языковой системы. Иначе говоря, квалифицируя данный речевой факт как известное нарушение, исследователь обязан соотнести его с определенным ярусом языковой системы. Однако не все уровни оказываются с этой точки зрения в одинаковом положении. Наиболее легко квалифицируются явления, относящиеся к фонетикофонологической подсистеме. Это и понятно: фонетико-фонологическая подсистема, как известно, обнаруживает возможности более четкой формализации сравнительно с другими ярусами. Что же касается морфологических категорий, то в речи они оказываются теснейшим образом связанными с синтаксическими явлениями. Так, например, ошибки в русской речи носителей тюркских языков, когда предложные конструкции заменяются беспредложными (типа щетка обуви вместо щетка для обуви), соседствуют с конструкциями, где требуемая форма родительного падежа заменяется формой именительного падежа (зал для пассажиры) [14] .

При постановке этих вопросов первоочередной задачей является выработка методики установления и описания интерференции. Система русского языка при этом представляется в виде своеобразной сети, через которую «пропускаются» обобщенные факты отклонений в русской речи билингвов. Трудности усугубляются и тем, что в речевом потоке и в его отдельных фрагментах грамматические нарушения нередко обусловлены семантически, в частности, это сказывается на уровне сочетаемости. В то же время семантические ошибки имеют собственное значение, и в каком-то смысле нарушения в области семантики обнаруживают большую самостоятельность, независимость, чем нарушения грамматические. Очевидно, эти особенности лексико-семантического уровня оказывают влияние на лингводидактические принципы преподавания русского языка в национальной школе, когда особый упор делается на различного рода лексикотематических объединениях .

Устойчивость интерферирующего влияния родного языка на русскую речь билингвов на лексико-семантическом уровне подчеркивает известный советский языковед В. И. Абаев, ссылаясь на свой собственный языковой опыт: «Я владею русской речью с детства, а последние 30 лет почти постоянно живу в русском окружении. И однако же я до сих пор нередко ловлю себя на том, что продолжаю мыслить на родном мне осетинском языке. Например, мне случается иногда употреблять глагол положить там, где следует сказать поставить: положить стакан вместо поставить стакан. Почему? Несомненно, потому, что в осетинском „положить" и „поставить" выражается одним и тем же глаголом oevoeryn. С другой стороны, я до сих пор чувствую какое-то неудобство от того, что в русском языке „легкий" в смысле „нетяжелый" (по весу) и „легкий" в смысле „нетрудный" выражаются одним словом, а не двумя разными, как в осетинском (roewceg и селсоп). В этих и других неискоренимых семантических представлениях больше, чем в чем-либо другом, сказывается до сих пор то, что моя русская речь формировалась на осетинском „субстрате"» [15] .

В высказывании В. И. Абаева следует выделить один важный момент, а именно то, что здесь не просто констатируется факт влияния родного (осетинского ) языка на русскую речь, но объясняется это влияние м ы гал е н и е м на родном языке. А отсюда можно сделать вывод, что высшей ступенью овладения русским языком носителями национальных языков народов СССР является не столько «самоперевод» билингва в процессе речевого акта, сколько непосредственная мыслительная деятельность на неродном (русском ) языке, параллельная с речевым актом. В сущности, здесь мы приходим к фактору осознанности механизма неродного языка, который ведет, в свою очередь к совершенному владению вторым языком .

Конечно, исследования в предлагаемых направлениях, ориентированные на лингвистическую теорию и практику, осуществимы в долгосрочной программе. Но только высокий уровень знания русского языка должен обеспечить претворение гармонического национально-русского двуязычия, характеризующего перспективы языкового развития в Советском

•Союзе. При этом очевидно, что общественная значимость изучения русского языка как средства межнационального общения во всех возможных аспектах повышает ответственность лингвистов при анализе многообразных проблем, связанных с этой темой .

ЛИТЕРАТУРА

1. Андреев А- Л. Художественный образ и гносеологическая специфика искусства, М., 1981. с. 70 .

2. Костомаров В. Г- Мировое значение русского языка в XX в. и его положение среди других языков.— В кн.: Русский язык в современном мире. М., 1974 .

3. Дешериев Ю. Д- Тенденция развития языковой жизни человечества и русский язык как один из мировых языков.— В кн.: Теория и практика преподавания русского языка и литературы. Роль преподавателя в процессе обучения: Доклады советской делегации на IV конгрессе МАПРЯЛ. М., 1979, с. 249 .

4. Виноградов В. В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. М., 1963, с. 6,

5. Саяхова Л. Г. Усвоение грамматических явлений в связи с тематически связанной лексикой.— Русский язык в казахской школе, 1969, № 3 .

6. Саяхова Л. Г. Лексика как система и методика ее усвоения. Уфа, 1979,

7. Иванов В. В., Михайловская Н. Г. Русский язык как средство межнационального общения: актуальные аспекты и проблемы.— ВЯ, 1982, № 6 .

8. Дешериева Ю. Ю. Проблема лингвистической интерференции в современном языкознании.— В кн.: Теоретические проблемы социальной лингвистики. М., 1981 .

9. Баскаков А.' Н. О функционировании русского языка в Азербайджанской ССР.— В кн.: Русский язык как средство межнационального общения. М., 1977 .

10. Михалъченко В- Ю. Функционирование русского языка в Литовской ССР и его взаимодействие с литовским языком.— В кн.: Русский язык как средство межнационального общения. М., 1977 .

11. Меркене Н. А. Функционирование и преподавание русского языка в сфере высшего образования Литовской ССР.— Lietuviii kalbotyros Klausimaf, XIX. Socialines lingvistikes problemos. Vilnius, 1979 .

12. Крючкова Т. Б. К вопросу о методах социолингвистических исследований.— В кн .

Теоретические проблемы социальной лингвистики. М., 1981 .

13. Пяллъ 9., Тостелъ 9., Тукумцев Г. Сопоставительная грамматика эстонского и русского языка. Таллин, 1962, с. 93 .

14. Мейрамов Г. А- Интерференция при изучении несогласованных определений (на материале тюркских и русского языков).— В кн.: Пути развития национальнорусского двуязычия в нерусских школах РСФСР. М., 1979 .

15. А баев В. И. О языковом субстрате.— В кн.: Доклады и сообщения Ин-та языкознания АН СССР. Вып. IX. М., 1956, с. 66 .

<

–  –  –

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ

АДМОНИ В. Г .

НУЛЕВАЯ СВЯЗКА, СВЯЗОЧНЫЙ ГЛАГОЛ И ГРАММАТИКА

ЗАВИСИМОСТЕЙ

Нулевая форма — давний, хотя и не всегда эксплицированный предмет размышления и споров в лингвистике [1]. В очень четком виде проблема нулевой морфемы была поставлена у Ф. де Соссюра, который отмечал, что «отсутствие окончания может играть такую же роль, как и обычное окончание», и указывал, что аналогичным образом могут существовать формы слов «с нулевым суффиксом» [2]. А. М. Пешковский вводит понятие нулевой формы в само определение формы слова. По Пешковскому, она представляет собой особое свойство слова, «в силу которого оно распадается по звукам и по значению на основную и формальную часть, причем по звукам формальная часть может быть нулевой» [3, с. 16]. Более того, Пешковский распространяет понятие нулевой формы и на синтаксис, вводя понятие нулевой связки в предложениях с именным предикативом и отсутствием связочного глагола быть, в которых «это пустое место», это отсутствие глагола функционирует в языке как н а с т о я щ е е в р е мя изъявительного наклонения г л а г о л а, так что образуется нулевая форма словосочетания, в котором безглагольность — нулевой признак с глагольным значением [3, с. 258—259, 351— 352, 358] .

Тем самым возникла необходимость деления нулевой грамматической формы на нулевую морфологическую (нулевая морфема) и нулевую синтаксическую форму (нулевая словоформа). Если нулевая морфема вошла в практику грамматических описаний уже давно и прочно, то с нулевой словоформой дело обстоит значительно сложнее. Показательно, что в весьма солидном лингвистическом словаре Т. Левандовского при слове Zero-Form стоит отсылка: Nullmorphem [4]. Несмотря на весь авторитет Пешковского, этот термин не используется в академических грамматиках русского языка [5, 6]. Вместе с тем в исследовательской практике термины «нулевая связка», «нулевая форма глагола» и т. п. применяются чрезвычайно широко х. «Нулевая форма глагола» является, в частности, одним из основных грамматических понятий в таких концепциях грамматики, как валентностная грамматика и грамматика зависимостей .

Понятие нулевой связки с неизбежностью вытекает из рассмотрения парадигмы некоторых видов предложения.

Например, в русском языке 2 :

Для простоты изложения будем в дальнейшем обозначать нулевой связкой не только те случаи, когда,— например, в русском языке,— отсутствует действительно связочное есть, но и все те случаи, когда отсутствует есть — «находиться (где-нибудь)», «пребывать (в каком-нибудь состоянии)» в предложениях типа он дома, он в хорошем настроении. Обстоятельственные и т. п. компоненты предложения оказываются здесь не только необходимыми, но и основными частями высказывания и тем самым должны рассматриваться как часть, притом основная часть, сказуемого, которое в своей цельности может быть обозначено как «расширенное сказуемое» [7, с. 28] .

Для краткости изложения мы будем в дальнейшем условно именовать обстоятельственные и другие члены расширенного сказуемого просто предикативами .

Речь идет именно о парадигме типов предложения, относящихся к разным его аспектам и с учетом различий его употребления в разных временных планах, поскольку эти различия влияют здесь на саму структуру предложения. Мои возражения против сведения парадигматики предложения к парадигматике морфологической, а именно к парадигме глагольной, остаются в полной силе [8] .

Ты врач; Ты был врачом (врач); Ты будешь врачом (врач); Был бы ты врачом (врач); Будь врачом! (врач); Ты врач?

Отсутствие связки в первом и в последнем члене этой (впрочем, неполной) парадигмы означает, что в них отсутствуют те значения, которые выражены связками в других ее членах, а именно значения прошлого и будущего времени, условности и побудительности. Бессвязочные предложения тем самым оказываются наделенными грамматическими значениями настоящего времени и изъявительного наклонения .

Очень интересна позиция, с которой подходит к этой проблеме А. А. Потебня. Он полагает, что и в предложениях без связки связочный глагол, хотя и отсутствующий, все же является носителем сказуемости. Соответственно с этим именное сказуемое оказывается для Потебни и здесь всего лишь предикативным атрибутом. Рассматривая эту структуру в историкотипологическом планер он объясняет это явление общей тенденцией индоевропейских языков к увеличению различия между именем и глаголом .

Свою трактовку отсутствующих (т. е. нулевых) форм связки Потебня доказывает языковыми фактами русского языка, взятыми в парадигматическом плане (не употребляя термина парадигма): «...и опускаясь (как в случаях „он жив", т. е. теперь), он (связочный глагол.— А. В.) может удерживать функцию настоящего времени благодаря постоянной возможности сравнения со случаями явственного обозначения в связке времен прошедшего и будущего: „он был, будет жив"» [9] 3 .

Но парадигматическими отношениями, вообще системой чистых отношений в языке ограничиться нельзя. И безупречно «вдвигающаяся» в ряд лексически выраженных связок нулевая связка оказывается во многом отличающейся от них, если взглянуть на их соотнесенность не в парадигматическом плане, а синтагматически, причем с точки зрения структурной организации предложения, т. е. с точки зрения грамматического строя как системы построения [12]. Ведь предложение в своем реальном существовании должно выступать как структурная цельность, как некое динамическое и четко организованное, сцементированное единство, способное именно благодаря наличию таких черт вычлениться из речевой цепи как его основная мыслительно-коммуникативная и структурная единица, обладающая (относительной) смысловой и структурной законченностью .

А достигается такая динамическая целостность в своей основе, в самых фундаментальных типах предложения путем взаимной обязательной сочетаемости словоформ, выражающих подлежащее и сказуемое 4. Такая взаимонаправленная сочетаемость, именуемая предикативным отношением, выражается здесь с особой силой, проявляясь хотя бы в том, что в языках с номинативным строем предложения именительный падеж, который может служить просто средством номинации предметов и предметных по* нятий, т. е. быть синтаксически несвязанным, вводится в предложение в качестве подлежащего именно для того, чтобы «устремиться» к сказуемому. Здесь возникает как бы подобие физической гравитации, причем оба гравитационно взаимодействующие компонента с равной силой устремИсторические корни чередования предложений со связкой и без связки в древнем состоянии индоевропейских языков намечает и А. А. Шахматов, ссылаясь на А. Мейе [10]. В развернутом виде семантическое соотношение таких видов предложения в древних индоевропейских языках показал Э. Бенвенист, отрицавший само существование нулевой связки на том основании, что, например, в латинском предложения типа omnia praeclara — гага, omnis homo mortalis парадигматически полностью соотносимы с предложениями типа omnia praeclara — pereunt, omnis homo — moritur [11]. С точки зрения данного вида парадигм, в котором предикативная связь носит обобщенно-вневременной характер и поэтому, как правило, употребляется лишь в панхроническом настоящем изъявительного наклонения, Бенвенист прав. Но он не учитывает, что в том случае, если связь подлежащего с предикативом реально может изменяться по временам и наклонениям, то создается иная, отмеченная нами выше парадигма, в которой нулевая связка существует .

* Наиболее четко эту взаимонаправленность, «приписываемое™ друг другу»

(Zuordnung) охарактеризовал Й. Рис [13]. На основании такой двусторонней обязательной сочетаемости создаются синтаксические проекции, ведущие от подлежащего к сказуемому и обратно и делающие возможным образование односоставных предложений, что часто поддерживается и особенностями формы слова [141 .

2* 35 лены друг к другу, что не исключает возможности того, что в некоторых специфических типах предложений, под влиянием «сильных» смысловых и/или коммуникативных факторов предикативное отношение может быть выражено и без прямого лексического наименования подлежащего или сказуемого, а осуществляться путем называния одного из этих компонентов, но с отчетливым присутствием некой проекции, исходящей от названногои ведущей к неназванному компоненту. Возможны здесь и иные смещения. структуры предложения, опять-таки обусловленные особыми смысловыми и/или коммуникативными факторами, которых здесь, однако, мы касаться не будем. Все это — один из моментов существования предложения не только как единицы грамматической системы отношений, но и как единицы грамматической системы построения. Именно в этом ракурсе нулевая связка весьма существенно отличается от связки ненулевой, т. е. в русском языке от связки есть. Прежде всего, нулевая связка не дает возможности выделить, усилить, особо подчеркнуть ту взаимосоотнесенность, взаимоустремленность подлежащего и предикатива, на основе которой и строится предложение .

Остановимся лишь на одном типе предложений русского языка, для которых характерна нулевая связка,— на предложениях с субстантивным предикативом. Семантика этих предложений состоит в приравнивании друг к другу предметного содержания, выраженного в подлежащем, к предметному содержанию, выраженному в предикативе. Такие предложения обладают семантикой трех основных видов: семантикой включения единичного или более частного понятия в понятие более общее {Воробьи — птицы), семантикой отождествления двух понятий (Это одно из первых каменных зданий нашего города; Дворец — единственный сохранившийся до нашего времени образец частного дома первой четверти XVIII в.), семантикой обозначения признака того предмета, который выражен в подлежащем (Маша умница), и множеством вариаций и пересекающихся, переходных форм [10, с. 150—151; 184—189; 6, т. II, с. 274—289] .

Предложения третьего вида, близкие к предложениям с адъективным признаком (Маша умница — Маша умная), в наименьшей мере требуютпомощи особых структурных средств для своего функционирования. Этовыражается, в -частности, в том, что графически они обычно оформляются без тире, как и адъективные предложения.

Между тем для предложений:

первого и второго вида характерно особое ритмико-интонационное противопоставление подлежащего и предикатива, ведущее, однако, к их тесному объединению, что грамматически выражается с помощью тире. В научном языке нередко даже это представляется недостаточным, а нулевая связка уступает место связке есть (порой даже суть) и в предложениях, отнюдь не выделенных эмоционально или логически. Ср.: «Скорость света... есть величина абсолютно точная» [15, с. 13]; «...Все численные значения физических величин суть результаты измерений» [15, с. 9] .

Если же эмоциональное или логическое выделение происходит и в предложениях третьего вида, то это частично может быть достигнуто с помощью усиливающего определения к предикативу (Маша — большая умница), но в более подчеркнутой форме с помощью связочных образований типа и есть (Маша и есть умница ;Маша — вот это умница) 5. Между тем при выделении и усилении предложений первого и второго вида (даже при самой малой степени такого выделения и усиления) одних ритмикоинтонационных средств оказывается недостаточно. Более того, даже связка есть здесь не очень действенна, а требуется разного рода связочные образования и местоименные связки типа и есть, это и есть, вот это и есть, таков и т. п. Вот пример на вариации связок, приводимый в «РусЛюбопытно, что одна связка есть (без и) здесь в русском языке невозможна даже для усиления предложения, очевидно, в силу того, что предикатив выражает качественный признак, что соответствует невозможности употребить связку есть при прилагательном .

36 • ской грамматЕкь» в числе многих других: Защита тайги — гто (есть^то и есть, ест) главная функция лесхсзсв [6, т. I I, с. 286] в .

Особенно примечательно употребление связочного это. С одной стороны, анафорическое это в позиции подлежащего может сближаться с личными местоимениями, образуя особенно тесное синтагматическое единство с предикативом. Так обстоит дело в ненапряженных предложениях. Но при усилении напряженности в таких предложениях подлежащее это получает дополнительное ударение и резко противопоставляется предикативу, что графически выражается с помощью тире. Например, Это — пустое (Куприн, Поединок). Но в то же время отправная (одночленная, по терминологии Л. В. Щербы [16, ср. 17]) 7 форма подлежащного употребления связки ьто может быть использована при еще большей напряженности предложения, а также для выражения некоторых специфических оттенков в семантике предложений с нулевой связкой, особенно при развернутом характере его составов. Так, гто может войти в состав усиливающих, подчеркнуто отождествляющих и выделяющих связочных образований — гто есть, это и есть, ест гто и есть, это значит и т. п., между тем как подлежащее оказывается выраженным другим словом (или группой слов): Жестокость — smo есть оборотная сторона трусости [6, т. II, с. 285]. Здесь казалась бы возможной и иная трактовка формы сто, а именно не как связки, а как анафорического местоимения — подлежащего, указывающего на предшествующее имя, являющееся именительным представления [3, с. 405—406]. Но этому противоречит тире, противопоставляющее первое существительное всему остальному составу предложения и создающее здесь тем самым то, что типично для предикативного отношения. Таким образом предикативное отношение внутри стоящего после тире отрезка, т. е. между это и есть оборотная сторона трусости как бы «снимается», становится подчиненным другому предикативному отношению, охватывающему все предложение в целом, и включается в него. Это можно было бы, конечно, легко объяснить следующим образом: предикативное отношение, закрепившееся в самой грамматической системе в форме особого логико-грамматического типа предложения, «перекрывается» той предикативностью, которая создается в процессе актуального членения предложения. Но здесь перед нами форма, которая сама успела грамматизоваться, потому что сочетание это есть (как и форма гто и есть и т. п.) уже превратилось, употребляясь в подобных случаях, в связочное образование, как видно из большого числа примеров в [6, т. II, с. 284—285] .

Таким образом, в нашем примере происходит двойное (или даже тройное) выражение предикативного отношения между жестокость и оборотная сторона трусости — на основе ритмико-интонационной напряженности и с помощью связочного образования, которое само состоит из двух связок .

Я привел лишь небольшую часть тех случаев, когда в предложение с нулевой связкой при напряженности предикативного отношения включаются различные связки и связочные образования, как глагольные, так и неглагольные. Это означает, что, являясь совершенно достаточной для образования предложения в грамматической системе отношений (парадигматических и синтагматических), не выходящих из состояния «синтаксиРазличия в напряженности (экспрессии) предложений со связками различного вида в «Русской грамматике» учитываются лишь в связи с порядком слов, но вато в ней подробно рассматриваются различные смысловые оттенки, ведущие к употреблению тех или иных связок (с. 284—286). Некоторые из этих оттенков, впрочем, по своей сути предполагают некоторую динамизацию предложения — в первую очередь, предложения с полной идентификацией и лексической тождественностью подлежащего и предикатива, например, Дети есть дети. Связка в таких предложениях обязательна (обычно связка есть), но иногда обстоятельство с семантикой всеобщности (Дети всегда дети) .

Предикативность, создающаяся в результате актуального членения предложения, накладывается на предикативность, зафиксированную в устойчивых логикограмматических типах предложения и может совпасть с этой устойчивой предикативностью (т. е. членением предложения на подлежащее и сказуемое), как она представлена в данном предложении, или не совпасть с ним. О понятии логико-грамматического типа предложения см. [7, с. 60—120] .

ческого покоя» 8, нулевая связка оказывается недостаточной для образования предложений, у которых предикативное отношение — напряженное. Для оформления таких синтагматических единств вступает в действие грамматическая система как система построения, которая в данном случае по предикативной напряженности значительной силы требует введения в предложение лексически выраженных компонентов, скрепляющих взаимоустремленность подлежащего и предикатива. Нулевая связка в русском языке просто не в состоянии удовлетворять этим требованиям грамматической системы построения 9 .

Совершенно иной предстает ограниченная роль нулевой связки в плане грамматической системы построения в тех случаях, когда предложение распространяется за счет таких второстепенных компонентов, которые относятся ко всему предложению в целом, т. е. к образующему его предикативному отношению. Это некоторые виды обстоятельств и модальные члены предложения. В глагольных предложениях они подключаются к глаголу как к структурному центру предложения. Но оказывается, что их можно включить и в предложение, в котором лексически выраженного глагола нет. Они входят в безглагольное предложение, лексически «прислоняясь» либо к подлежащему, либо к предикативу или занимая место между подлежащим и предикативом и в какой-то мере играя роль связки .

Так, можно сказать и Сегодня я дежурный, и (при превращении обстоятельства в рему)! Я дежурный сегодня, и Я сегодня дежурный. Подлежащее и предикатив становятся совершенно достаточной опорой для введения обстоятельства в предложение. Нулевая связка никакой роли при этом не играет. И тезис о незаменимости глагола как структурного центра предложения оказывается фикцией .

Впрочем, если анализ употребления нулевой связки при учете требований грамматической системы построения показал, как велика роль неглагольных элементов предложения (не только связки как таковой, в том числе и безглагольной, но и самих именных и главных членов — подлежащего и предикатива), то к этому же результату можно прийти, рассматривая употребление предложений с подлинно глагольной связкой преимущественно при учете грамматической системы отношений .

Действительно, в плане грамматической системы построения глагольная связка (типа немецкого sein) выполняет ряд задач по организации предложения, которые обычно осуществляются полнозначным глаголом .

На материале немецкого языка это видно особенно четко. Лексически оформленная глагольная связка не только играет здесь свойственную полнозначному глаголу роль структурной оси предложения, к которой присоединяются второстепенные члены предложения, непосредственно относящиеся к предикативному отношению, но и осуществляет это, в связи с общими структурными закономерностями немецкого языка, с исключительной подчеркнутостью. Спрягаемая форма связки занимает здесь, как и спрягаемые формы всех остальных глаголов в неподчиненных повествовательных предложениях, второе место, как бы демонстрируя этим свое центральное место в предложении. Кроме того, связка полностью участвует в таком специфическом проявлении системы построения немецВыдвинутое О. Бехагелем понятие «состояния синтаксического покоя» означает в моем толковании, такое употребление грамматических форм, при котором они сохра, няют свою исходную нормальную структуру, т. к. не подвергаются каким-либосильным дополнительным воздействиям со стороны контекста и ситуации, кроме тех, которые заданы в исходных условиях образования и функционирования этих форм [18] .

Забегая вперед, укажем, что в других языках, где нулевая связка как существенная грамматическая категория отсутствует, предикативное отношение может быть усилено как раз опусканием связки. Так, в немецком языке значительное структурное и звуковое сходство подлежащего и предикатива (например, если они рифмуются) может повести к тому, что возникает бессвязочный вариант предложения, который ;вучит более энергично. Например, Traume sind Schaume: Trdume — Schdume .

кого языка, как организация глагольно-предикативной рамки 1 0. к а к известно, рамка охватывает в неподчиненном предложении все его компоненты между вторым и конечным местами, а в вводимых союзными словами подчиненных предложениях рамка создается путем постановки спрягаемой формы глагола в самом конце предложения. Связочный глагол ведет себя при этом так же, как полнозначный: Er ist immer ein lustiger Kerl gewesen, ничем не отличается от Er ist gestern spat nach Hause gekommen, a Er wird geachtet, weil er ein guter Arzt ist от Er wird geachtet, well er gut arbeitet. Но все это нисколько не означает, что связочный глагол господствует в немецком предложении и что подлежащее и предикатив синтаксически зависят от него .

Это становится очевидным прежде всего при рассмотрении тех отношений, которые существуют между подлежащим, связочным глаголом и предикативом как синтагматически объединенным построением. Действительно, в предложении Peter ist Arzt связка вместе с предикативом противостоит подлежащему так же, как в предложении Peter kommt подлежащему противостоит однолексемное глагольное сказуемое kommt. Связка ist оказывается лишь тем проводом, по которому проходит в своей взаимоустремленности предикативное отношение, соединяющее подлежащее и предикатив. Таким образом, сама парадигма таких двусоставных логикограмматических типов предложения, взятых в состояний синтаксического покоя, указывает на включенность связочного глагола в один из двух составов предложения, а именно в предикатив. Но главное все же не в этом .

Ведь здесь, в принципе, могла бы возникнуть старая проблема: не являются ли предложения со связочными глаголами трехчленными в соответствии с концепцией суждения в аристотелевской логике. Главное здесь в конкретных формах сочетаемости связочного глагола с другими необходимыми компонентами предложения .

Если бы связочный глагол был действительно главным компонентом предложения, диктующим его построение во всех отношениях, то именно он одной своей семантикой должен был бы обусловливать обязательное присутствие совершенно определенных компонентов в предложении .

Другими словами, связочный глагол должен был бы обладать четкой и недвусмысленной обязательной сочетаемостью. Но обладает он ею только в одном направлении — по отношению к подлежащему. А по отношению к сказуемому он обладает альтернативно-обязательной [19; 20, с. 84] сочетаемостью, т. е. такой обязательной сочетаемостью, которая может быть «устремлена» к компонентам предложения различного рода .

Так, сама по себе форма связочного глагола ist (3-е л. ед. числа наст, времени изъявит, накл.), с одной стороны, всегда направлена на номинативное подлежащее (или на его формальную замену — заместительное es) [20, с. 152—154]. Но, с другой стороны, она может сочетаться с самыми разными формами предикатива (субстантивным, адъективным, обстоятельственным) или даже вообще ни с чем не сочетаться, поскольку связочный глагол sein одновременно является полнозначным глаголом с семантикой бытия как такового. Следовательно, сама по себе форма связки ist отнюдь не предопределяет той структуры предложения, которая будет построена с участием этой связки. Реальная роль формы ist в каждом предложении, образованном с ее участием, определяется, напротив, самой структурой соответствующего предложения в целом, всей семантикой его необходимых компонентов в их взаимосвязи .

Конечно, и многие полнозначные глаголы обладают альтернативной сочетаемостью. Но она несравненно менее ярко выражена, чем альтернативно-обязательная сочетаемость глагольной связки .

Указывая на повышенную альтернативность обязательной сочетаемости связочного глагола и делая отсюда вывод, что он не может быть Образование рамки предложения не является жесткой нормой и допускает многочисленные отступления под влиянием различных факторов, но представляет собой все же ведущую тенденцию построения предложения как в письменной, так и в устной форме речи. О порядке слов в немецком языке см. [7, с. 291—314] .

подлинным «организатором» предложения, мы оставались в пределах грамматической системы отношений. Но поскольку отношение, которое мы рассматривали, это отношение предикативное, то на нем сказываются и закономерности грамматической системы построения: различные виды актуального членения предложения могут наслаивать на предикативность, закрепленную в самой форме членов предложения со связочным глаголом, и вводить в предложение иные виды соотношения между темой и ремой. Так, в предложении Peter ist Arzt, если оно становится двучленным (по терминологии Щербы), связочный глагол может либо синтагматически объединиться с подлежащим и оказаться вместе с ним ритмико-интонационно противопоставленным предикативу, либо, принимая на себя логическое ударение, вместе с предикативом оказаться противопоставленным подлежащему: Peter istlArzt — Peter/ist Arzt. Первая из этих структур характерна для предложений с местоименным подлежащим (Er istl'Arzt), а во второй, несмотря на то, что связочный глагол оказывается в ней под ударением, он все же не обособляется, не отделяется противопоставительными паузами от подлежащего и от предикатива, а остается в синтагматическом единстве с предикативом, усиливая и подчеркивая правомерность связи данного подлежащего с данным предикативом [7, с. 97—98] п .

Во всех этих случаях предложение остается двусоставным .

Итак, и грамматическая система отношений, и грамматическая система построения в равной мере показывают, что глагольная связка в немецком языке является не той основой, которая предопределяет строение всего предложения, а тем компонентом, роль которого выявляется на основе всей структурно-смысловой цельности предложения. Это отнюдь не противоречит тому, что было сказано выше о роли связочного глагола как структурно-топологической оси предложения. Грамматическая система построения — это система сложная, многообразная, порой даже противоречивая. Она находится в сложном взаимодействии с грамматической системой отношений — иногда противопоставлена ей, а иногда кооперируется с нею. И то, и другое было нами обнаружено при анализе организации предложений с нулевой связкой и предложений со связочным глаголом. Для данной статьи главный вывод заключается, однако, не в этом, а в том, что все те грамматики, которые определяют типологию предложения, исходя из валентности глагола, на самом деле никак не могут претендовать на то, что они действительно способны объяснить типологию предложения. Валентность глагола не дает ключа для понимания всей системы логико-грамматических типов предложения, а может быть использована лишь для описания части этой системы даже по отношению к тем типам предложения, которые располагают связочным глаголом или такой связкой, нулевой характер которой определяется на базе ее парадигматического соотношения с глагольными связками в других формах предложения. А ведь существуют предложения, в которых нет и нулевой связки, а предикативное отношение дано в виде предикативной проекции, исходящей от имени и ведущей к понятию наличного существования,— бытийные предложения [3, с. 377—379; 6, т. II, с. 356—369; 22]. Из всего этого следует, что сводить анализ основных типов предложений (по моей терминологии: логико-грамматических) совершенно невозможно. Здесь требуется классификация предложений, исходящая из самого предложения как цельности с учетом всех его своеобразных черт .

Мне могут возразить, что я ломлюсь в открытую дверь. Действительно, главенствующее направление ведущихся у нас грамматических исследоКр. В инк л ер указывает на возможность синтагматического присоединения связочного ist либо к подлежащему, либо к 'предикативу как на проявление общей закономерности, позволяющей самостоятельным, но семантически слабым и потому неударным словам присоединяться либо к предшествующему, либо к последующему компоненту: Der grofie Schritt ist Ider aus der Tiir — Der grofle Schritt/ist der aus der Tur [21] .

ваний — это направление, 9 основном, многоаспектное. В этом отношении показательна хотя бы та же «Русская грамматика» (1980). Но во множестве и наших, и особенно зарубежных работ связочные предложения (в том числе и предложения с нулевой связкой) и предложения бытийные при анализе структуры предложения просто не учитываются. А в германистике при конкретном анализе предложения со связочным глаголом иногда рассматриваются в общем ряду предложений, причем все они определяются на основе валентностных отношений. Так, У. Энгель, который проводит классификацию «образцов предложения» (Satzmuster), исходя из числа и характера дополнений, требуемых разными глаголами, т. е. целиком с позиций валентности, включает в число своих образцов и предложения со связочным глаголом sein — в частности, в качестве отдельных предложений с субстантивным и с адъективным предикативами [23] .

Б. Энгелен, применяя терминологию Г. Глинца, рассматривает предложения со связочным глаголом и субстантивным предикативом как «сочетания глаголов с тождественной величиной без предлога», а предложения с адъективным предикативом как «сочетания глаголов с качественным дополнением» (Arterganzung). Впрочем, это только естественный вывод из исходных положений валентностной грамматики и грамматики зависимостей, которые в своих крайних проявлениях рассматривают и подлежащее как особый вид дополнения, зависящего от глагола [24] 1 2. А в развернутом виде, с ссылками на обширную литературу, относящуюся к прежним периодам языкознания, решающую роль глагольной связки для -конституирования предложения в общем виде подчеркивал И. Эрбен [26]. Итак, полемика с такими концепциями представляется все же вполне актуальной .

С другой стороны, мне могут возразить, что приведенный мною материал (всего два языка) совершенно недостаточен, чтобы сделать какиенибудь общие, универсальные выводы о структуре предложения. Однако этот материал вполне опровергает то претендующее на универсальность положение, согласно которому во всех языках, в которых есть глагол, он всегда (даже в форме связки) господствует над всем остальным составом предложения. Это не означает, что исследования по сочетаемости (валентности) глагола и других частей речи в различных языках вообще являются излишними. Напротив, такие работы чрезвычайно полезны. В частности, надо всячески приветствовать появление разного рода словарей сочетаемости. Но все эти исследования никак не могут подменить всестороннего анализа закономерностей предложения и его типологии .

ЛИТЕРАТУРА

1. Meier G. F. Das Zero-Problem in der Linguistik. Berlin, 1961 .

2. Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977, с. 220—221 .

3. Пешковский А- М. Русский синтаксис в научном освещении. 7-е изд. М., 1956 .

4. Lewandowski Th. Linguistisches Worterbuch. ЗЧе Aufl. Bd. 3. Heidelberg, 1980 .

S. 1090 .

5. Грамматика современного русского литературного языка. М., 1970 .

6. Русская грамматика. Т. I—II. М., 1980 .

7. Адмони В. Г. Синтаксис современного немецкого языка. М., 1973 .

8. Адмони В. Г. Содержательные и композиционные аспекты предложения.— В кн.:

Теоретические проблемы синтаксиса современных индоевропейских языков. Л., 1975, с. 12 .

9. Потебня А- А- Из записок по русской грамматике. Т. I—II. М., 1958, с. 257 (ср .

также с. 83—84, 111) .

10. Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. Л., 1954, с. 179—180 .

11. Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974, с. 175 .

12. Адмони В. Г. Основы теории грамматики. М.— Л., 1964, с. 22—23 .

13. R es J. Was ist ein Satz? Prag, 1931, S. 54—77 .

Трактовка подлежащего, а в значительной мере и предикатива лишь как актантов при глаголе (в том числе и глагола etre) была дана уже у Ж. Теньера [25] .

14. Адмони В- Г. О предикативности.— Уч. зап. ЛГПИ, 1957, т. XXVIII .

15. Медведев Б. С. Начала теоретической физики. М., 1977 .

16. Щерба Л. В. Фонетика французского языка. 4-е изд. М., 1953, с. 123 .

17. Адмони В. Г. Двучленные фразы в трактовке Л. В. Щербы и проблема предикативности.— ФН, 1960, № 1 .

18. Behaghel О- Die Herstellung der syntaktischen Ruhelage im Deutschen.— IF, 1903, Bd. XIV .

19. Admoni W. G. Der deutsche Sprachbau. Л., 1960, с 74 .

20. Admoni W. G. Der deutsche Sprachbau. 4-te Aufl. Miinchen, 1982 .

21. Der groBe Duden. 2-te Aufl. Bd. 4. Grammatik der deutschen Gegenwartssprache .

Mannheim, 1966, S. 665 .

22. Admoni W. Satzbaupla'ne im Deutschen.— ZDPh, 1977, Bd. 96, Sonderheft, S. 160— 163 .

23. Engel U. Syntax der deutschen Gegenwartssprache. 2-te Aufl. Berlin, 1982, с 192— 193 .

24. Engelen Д. Untersuchungen zum Satzbau und Wortfeld in der geschriebenen deutschen Sprache der Gegenwart. Bd. 2. Miinchen, 1975, S. 264, 286 .

25. Tesnihre L. Elements de syntaxe structurale. Paris, 1959, p. 48, 97 .

26. Erben J. Uber «Kopula»-verben und «verdeckte (kopulalose)» isi-Pradikation, zugleich ein Beitrag zur Theorie der Valenz und ihrer Geschichte.— In: Deutsche Sprache: Geschichte und Gegenwart. Festschrift fur Friedrich Maurer zum 80. Geburtstag. Bern — Miinchen, 1978 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Л» 5 1983 СПИ ВАК Д. Л .

ЯЗЫК В УСЛОВИЯХ ИЗМЕНЕННЫХ СОСТОЯНИЙ СОЗНАНИЯ

Важным аспектом лингвистической науки является онтогенетическое изучение языка, в частности, возможность обнаружения в его развитии периодов или состояний, когда его категории более ярко обнаруживают особенности своего построения. До сих пор внимание лингвистов сосредоточивалось преимущественно на одной грани процесса — рождении и восходящем развитии языковой способности. С нашей точки зрения, не меньший интерес представляет и другой аспект этого процесса — распад и исчезновение языка, сопровождающие диссолюцию сознания .

В настоящей статье делается попытка обобщить результаты экспериментов с целью выяснения некоторых синтаксических особенностей языка у лиц с измененным состоянием сознания [1]. До сих пор проблема языка при измененных состояниях сознания не привлекла внимания лингвистов ни в нашей стране, ни за рубежом. В настоящей работе на основе экспериментальных исследований распада языковой способности, проведенных автором, выдвигаются концепция и методика анализа этой проблемы, и обсуждаются некоторые конструктивные результаты последнего. Следует заметить, что такой подход обоснован также и с точки зрения перспективной инженерно-лингвистической задачи — языкового обеспечения систем искусственного интеллекта. Основываясь на опыте работы с тремя поколениями электронных машин, ведущие коллективы, разрабатывающие проблемы инженерной лингвистики, пришли к выводу о необходимости скорее имитации естественного языка, нежели разработки других путей .

Здесь также возникает проблема частичного или полного стирания и перемещения информации, которой располагает машина,— процесса, по сложности не уступающего записи и накоплению информации .

Распад языка занимает обычно несравненно меньше времени, чем овладение им. Однако и он не мгновенен, что и делает возможным наблюдение за речевой деятельностью больных, находящихся на стадии ее постепенной потери. Лингвистическая теория располагает здесь трудами Р. Якобсона и А. Р. Лурии по афазии. Признавая важность этих исследований, нужно подчеркнуть, что их объектом являлась речевая деятельность при грубых локальных повреждениях мозга. Следовательно, здесь наблюдался глобальный дефект речи, в борьбе с которым естественные ресурсы мозга, передающего обычно функции поврежденного участка другим своим отделам, были явно недостаточны. Не случайно в этих экспериментах тип языковых нарушений в принципе позволял указать на место поврежденного участка в мозгу [2, 3]. Для языковой способности, «разлитой» по всему мозгу, такое однозначное соответствие трудно признать естественным .

Стремление преодолеть эти сложности привело лингвистов к изучению дефектов языка при самопроизвольно возникающих в мозгу психических заболеваниях — прежде всего, различных видах шизофрении. Распад языковой способности и защитные меры, принимаемые против него мозгом, являются здесь уже совершенно естественными, почему и наблюдаются не обрывки нормальной языковой структуры, а целостное, хотя и патологическое, формирование. Такое положение дало Д. Джерверу, К. Мартиндейлу и другим исследователям возможность эксплицитно строить для соответствующих заболеваний типичные «грамматики» — языковые особенности, характерные для того или иного психического заболевания [4, 5]. Заметим, однако, что при этом все основные категории не выводились из наблюдения, а брались из уже готовых схем (порождающей грамматики и др.), что зачастую затемняло существенные особенности изучаемой речи [6]. Кроме того, в таких опытах изучалась не эволюционирующая, а статичная, задержавшаяся на одном уровне распада языковая способность. Поэтому данные методики не раскрыли существенных особенностей распада языка. Конструктивных же результатов следует ожидать от наблюдения естественной и непрерывно углубляющейся, динамичной диссолюции сознания, сопровождаемой распадом системы языка и языковой способности. В настоящее время наука располагает такими данными, полученными при наблюдении за гибнущими организмами. Подводя итоги этих исследований, советские реаниматологи пришли к общему выводу о том, что жизненные уровни угасают соответственно их филогенетическому возрасту: более молодые — раньше, более древние — позднее [7] .

Таким образом, в развитии терминальных состояний наблюдается как бы своеобразное отражение, преломление в другой обстановке зависимости, известной биологам как зависимость Мюллера — Геккеля, согласно которой индивидуум в ходе своего развития в основном повторяет историю развития своего вида. Будучи явлением социальным, язык каждого человека функционирует неотделимо от языка коллектива. Однако материальным носителем языковой способности индивидуума является мозг, накапливающий и творчески перерабатывающий поступающую в процессе речевой деятельности языковую информацию и одновременно благодаря своему существованию делающий возможной эффективную языковую коммуникацию .

Поскольку мозг неразрывно связан со всеми остальными функциями и органами организма, можно сделать следующее предположение. При распаде сознания следует ожидать последовательной диссолюции генетически более молодых связей и структур языка, в результате чего могут обнажиться древние слои. Подобно тому, как на поздних стадиях диссолюции остаются простейшие рефлексы (например, принятие «позы эмбриона»), так и в языке возможно сохранение самых основных, наиболее рано приобретенных при речевом общении связей и структур. Разумеется, будучи свойством мозга как высокоорганизованной материи, психическое не сводится к протекающим в нем физиологическим процессам. Однако рефлексы являются сами по себе сложной формой отражения действительности, основой мышления и переходным звеном к нему от низших физиологических функций. Методологически правильным поэтому было бы ожидать сохранения существенных онтогенетических особенностей рефлекторной деятельности и в таких сложных формах, как речевое мышление .

По понятным причинам организовать массовый эксперимент на гибнущих организмах было бы затруднительно. Однако в распоряжении ученых имеется косвенное средство адекватного моделирования подобных состояний .

В современной фармакологии разработаны и удовлетворительно изучены препараты, которые при введении в организм вызывают нарастающую диссолюцию, быстро приводящую к коматозному состоянию и полной утрате сознания. Вызывание такого состояния широко применяется в настоящее время для терапии ряда психических заболеваний, поскольку больного легко возвратить в нормальное состояние. К описанной методике относятся прежде всего инсулиновая, холинолитическая и тремблекстерапия .

С лингвистической точки зрения применение этих препаратов заслуживает пристального внимания. Доказано, что оно практикуется на больных без каких-либо нарушений языковой способности и системы языка и вызывает совершенно идентичные состояния при введении здоровым людям [8]. Можно ли утверждать, что воздействуя на мозг косвенно, через весь организм, эти препараты точно имитируют естественный распад сознания, вызывая прохождение тех же онтогенетических стадий, о которых говорилось выше в связи с зависимостью Мюллера — Геккеля? Представляя собой сложное образование, обладающее как богатством внутренней структуры, так и системно-функциональными связями с деятельностью мозга и всего организма, естественный язык сочетает в своей структуре в каждый данный момент синхронические и диахронические аспекты .

Поэтому теоретически неоправданным, механистичным было бы утверждение о буквальном прохождении в обратном порядке однажды уже пройденных этапов языкового развития. Вместе с тем накопленный опыт наук о мозге позволяет говорить об обратном прохождении онтогенетических этапов в принципе, в самом общем виде. Согласно глубоко теоретически обоснованной концепции А. Г. Иванова-Смоленского, формирование речи у нормального человека проходит четыре основных этапа, включающих непосредственную реакцию на непосредственный раздражитель, непосредственное выполнение словесных приказаний, словесную реакцию на непосредственный раздражитель и словесную реакцию на словесный раздражитель [9]. Анализ прямого или обратного прохождения в общем виде крупных онтогенетических этапов такого характера, лингвистическая методология которого была специально разработана ранее [10, 11], уже может считаться обоснованным и методологически релевантным для исследования естественного языка .

Вместе с тем даже в специальных работах не упоминается ни одного исследования, посвященного анализу языка на этом конструктивном материале [12, 13]. Рассматривающие же распад языка психиатры считают, что имеет место либо просто хаотический развал, либо механическое «выключение» структур языка и сознания [14] .

На первый взгляд, неясное бормотание угасающего больного производит именно такое впечатление. Однако детальный анализ около 400

•бесед, проведенных нами с 56 испытуемыми, находящимися в этом состоянии, показал противоположное. Каждому из испытуемых многократно — от нормального до коматозного состояния — предлагался один и тот же тест (естественно, с разными словами). Полученные таким образом многоэтапные характеристики распада речи более чем пятидесяти индивидуумов оказались практически совпадающими между собой (медицинские аспекты эксперимента описаны в наших работах [10, 18]) .

Прежде всего нами регистрировалась спонтанная речь больного при описании предложенной картинки или при объяснении фраз «формализованного» уровня, построенных по образцу щербовской глокой куздры или дораю достравлятъ у М. Пей [15, 16]. При этом в ответах регистрировались: отношение количества простых нераспространенных предложений к общему числу предложений, а кроме того, отношение речевых знаков к узкоденотативным знакам естественного языка .

Последнее требует пояснения. К речевым знакам нами были отнесены слова и словосочетания, абстрактное значение которых актуализируется преимущественно в контексте (прежде всего — знаменательные с относящимися к ним служебными словами). К узкоденотативным знакам были отнесены высокочастотные лексические единицы, обладающие конкретным и высокоэмоциональным в данных условиях содержанием (имена собственные и слова типа укол, врач), а также лексика, функционирующая в основном вне речевого контекста, обладающая нечетким кругом денотатов и актуализируемая по-своему в каждой конкретной ситуации (словосочетания-«штампы», слова-заменители типа это, эта штука, ну, туда, звукоподражательная и бранная лексика). Выделение последнего вида знаков, обусловленное материалами конкретного эксперимента, свидетельствует о признании сложного, многоуровневого построения структурно-семантической организации обобщенного мышления и познания .

Теоретические аспекты взаимоотношения десигнатов и понятий в этих условиях рассмотрены в работе [17] .

Полученные количественные данные показывают равномерное повышение числа изолированных простых нераспространенных предложений и узкоденотативных знаков при нарастающей диссолюции языка 1. При Здесь и далее лингвистические характеристики при измененных состояниях сознания (холинолитической, тремблекс-и инсулиновой терапиях) характеризуются заключенными в фигурные скобки последовательностями'из 6 индексов, где первый обозначает вероятность встречаемости данного показателя согласно нашему тесту

• сравнении этих двух рядов (вероятности появления простого нераспространенного предложения {Е—Е—Д—Г—Г—Г} и вероятности появления узкоденотативного знака {Е—Е—Е—Д—Г—Г)) довольно отчетливо выделяются несколько основных стадий языкового распада для любого из испытуемых. Особенно важно то, что эти строго формально выделяемые стадии согласуются с данными других наук. Например, в том случае, когда электрофизиолог регистрирует усиление дельта-ритма мозга, а психиатр констатирует у больного выраженное оглушение при торможении сложных форм деятельности коры, вероятность появления в речи больного узкоденотативного знака составляет около 0,6, а вероятность появления простого нераспространенного предложения — около 0,8 .

Можно ли считать полученные данные не зависящими от примененных фармакологических препаратов и направления диссолюции? Как показало специально проведенное качественное и статистическое исследование, первый из этих факторов существенно влияет на некоторые лингвистические показатели большинства испытуемых. Второй из выделенных факторов влияет на все лингвистические показатели небольшой группы (менее 20%) испытуемых. Таким образом, меньшая подгруппа испытуемых была исключена и была выделена большая подгруппа испытуемых, не испытывающих влияния препарата и не реагирующих на направление диссолюции [см. 18, с. 148—149]. Можно утверждать, что искусственно вызванный распад языковой способности происходит вполне закономерно и аналогично естественной ее диссолюции. Таким образом, мы получаем возможность указать важную характеристику (переход к преимущественному использованию менее сложных синтаксических и лексических средств) и связать каждую из стадий распада с соответствующим генетическим возрастом структур мозга. Подчеркнем, что используемая здесь методика является комбинацией различных типов сопоставления, относимых некоторыми авторами к фундаментальной для лингвистики научной парадигме сравнительно-сопоставительной методологии [19] .

Если вывод о «послойном» построении языковых структур справедлив, то будет естественным проследить переход в ходе диссолюции языка от генетически новых сложных форм языка к более глубоким, генетически древним и сравнить это с выводами лингвистов, исследовавших очередность возникновения и «глубину» связей в системе языка, пользуясь другими методами анализа [20, 21]. Одно из заданий предлагавшегося испытуемым теста было связано с так называемой категорией состояния .

Например, дана фраза: Ему, конечно, очень совестно. Требовалось продолжить с тем же смыслом: «Он, конечно...» В возможных ответах появляется либо глагольное словосочетание он, конечно, стыдится, либо словосочетание, близкое к именному, типа: он, конечно, огорченный (высказывания испытуемых в этом случае и далее не редактируются и не исправляются нами). В начале эксперимента [22, 23] казалось, что фразы, содержащие неглагольный предикат, либо вообще не будут порождаться больным, либо будут регулярно преобразовываться во фразы, содержащие более фундаментальное для языковой системы глагольное словосочетание .

Результаты эксперимента оказались противоположными: фразы с категорией состояния легко порождались и воспринимались всеми испытуемыми вплоть до состояния теста, фиксировавшего полный распад языковой способности: {Д—Д — Д — Д — Д — Д}. Около 30% испытуемых отождествили такую фразу с именным словосочетанием, 25% — с глагольным словосочетанием, а остальные регулярно образовывали аналогичную фразу (например, Он, конечно, ну, ему стыдно, невесело). Прежде чем интерпретировать полученные результаты, рассмотрим следующее задание .

в речи испытуемых на нормальной стадии сознания, далее характеризуются легкое, слабо выраженное, сильно выраженное и тяжелое оглушевие, а также начало сопора .

При этом индекс Г обозначает вероятность от 0,6 до 1, Д — от 0,3 до 0,6, Е — от О до 0,3. Примерные временные характеристики наступления состояния по данным инсулинотерапии: легкое оглушение через 1 час, выраженное—через 2—2,5 часа, тяжелое — через 3 часа, начала сопора — 4 часа (все характеристики — через 3 — 4 дня после достижения первого шокового состояния) .

46 ' Здесь был повторен тест известного лингвиста Г. Сэвина, где количество запоминаемых слов измеряет трудность восприятия активной или пассивной конструкции. Например, предлагалось запомнить и повторить предложения типа: Студент слышит девушку; Девушка услышана студентом (после каждой фразы предлагался для запоминания и повторения бессвязный набор из пяти слов). Полученные результаты не согласуются с выводами Г. Сэвина. Так, активная конструкция запоминалась нашими испытуемыми легче пассива, как это было в его экспериментах, лишь в нормальном состоянии. В начале распада языковой способности большинство наших испытуемых довольно скоро перестало различать их, а к концу диссолюции глагол в любой форме воспринимался как активный:

{Е — Д — Д — Г — Г — Г}. При этом предшествующее глаголу слово воспринималось как агенс, последующее — как пациенс, а сказуемое, хотя и не имело морфологических признаков, занимало устойчивое 2-е место в предложении: {Е — Е — Е — Е — Д — Г}, что находит себе прямое соответствие в начальных стадиях естественного обучения языку [24]. Заметим, что четкость проявления этой закономерности увеличивалась при привлечении к эксперименту русско-украинских билингв и уменьшалась для русско-грузинских билингв. Очевидно, влияние близкородственного русскому языка подчеркивает те явления последнего, которые занимают ведущее место на глубинных уровнях этих языков; обратное характерно| для типологически далеких языков [25; ср. 26, 27] .

Следует подчеркнуть неожиданность полученных результатов. Исходя из распространенной точки зрения, которой придерживался и автор эксперимента, активно-пассивная диатеза принадлежит к числу фундаментальных в русском языке, категория же состояния в русском языке является генетически молодой, а следовательно, менее устойчивой. Полученные результаты, напротив, указывают на весьма четко выраженную устойчивость категории состояния, появляющейся на поздних стадиях распада языковой способности примерно в каждой второй- фразе, и на сравнительную (филогенетическую) новоприобретенность оппозиции «актив — пассив» (28, с. 282 и 354). Заметим, что некоторые современные лингвисты приходят на основе других методов исследования к выводу о фундаментальности категории состояния в русском, а также и других индоевропейских языках [29]. В том же, что касается неустойчивости пассива при языковой диссолюции, можно упомянуть о выводах целого ряда лингвистов, говорящих о меньшей его значимости т ' более позднем по сравнению с активом образовании в индоевропейских языках (в связи с развитием его из медиума) [30, ср. 32] .

Последнее задание теста относилось к синтаксису. Испытуемым предлагалась пара предложений типа: Он увидел рядом в автобусе знакомого .

Он кивнул ему. Задание состояло в объединении предложений с помощью союза который. Второе предложение может соотноситься с первым посредством союза которому или который. Однако тонкие тема-рематические различия, выраженные в соположении слов знакомый и он и в параллельности построения фраз, побуждают избрать скорее^продолжение.. .

знакомого, который кивнул ему. Около 90% испытуемых пошли по этому пути уже на средних этапах распада языка, а позже это число даже увеличилось, хотя в нормальном состоянии так сделали менее половины испытуемых: {Е — Е — Д — Г — Г — Г} .

Нужно признать, что интерпретация этого~результата пока затруднительна. Возможно, что она свидетельствует об увеличении роли синтаксического соположения или о сужении контекста на поздних стадиях диссолюции. В качестве возможной параллели здесь можно было бы указать на правило ряда литературных индоевропейских языков, согласно которому придаточное определительное с союзом который всегда относилось к последнему из упомянутых ранее объектов [32]. Ср. в церковнославянском тексте: Ярость их по подобию змиинуШко аспида глуха и затыкающего уши свои/Иже не услышит гласа обивающих (Псалом 57, 5, 6) .

В древнерусском тексте Лаврентьевской летописи читаем: Се слышавше деревляне. собрашася лучъшие мужи, иже деръжаху Деревсъку землю [цитируется по 28, с. 302]. Здесь аорист деръжаху, имеющий всеобщее, вневременное значение, вполне может относиться и к деревляне, что придает синтаксическому соположению решающую роль при выборе субъектом подчинения слова мужи .

Разумеется, испытуемые вовсе не переходят на древнерусский язык на поздних стадиях языковой диссолюции. Попросту есть основание считать ' те явления, которые были правилом для письменных норм уже этого языка, глубже укоренившимися и теснее связанными со всеми уровнями структуры языка, чем другие, более поздние образования .

Следует подчеркнуть, что восстанавливаемая для поздних стадий диссолюции языка система сложных взаимоотношений между различными способами выражения предикативности, активно-пассивной диатезы и паратактической структурой предложения носит целостный и взаимосвязанный характер. В качестве содержательной параллели, свидетельствующей в пользу научной достоверности такого анализа, здесь можно указать на концепцию развития синтаксического строя славянских языков А. А. Потебни, выдвинутую на основе косвенных данных древних литературных текстов и сравнительно-исторических реконструкций, вне обращения к непосредственному эксперименту [33, 34] .

Таким образом, анализ онтогенетических уровней, закономерно проходимых языком в этом нисходящем развитии, находит содержательные соответствия в сравнительно-историческом и сопоставительно-типологическом анализе развития языка. Проблема выделения элементов и связей системы языка, проявляющих значительную устойчивость в процессе диссолюции языковой способности, непосредственно связана с методами анализа лингвистических универсалий. Наконец, преимущественное использование на разных стадиях диссолюции то определенных морфологических, то определенных синтаксических средств для передачи одного и того же смысла представляется конструктивным для исследования функционального единства различных уровней системы языка [35] .

Приведенные результаты позволяют считать обоснованным и целесообразным введение в русло лингвистического анализа проблемы распада языка, наблюдаемого в ходе искусственно вызванных измененных состояний сознания .

ЛИТЕРАТУРА

1. Tart Ch. T. Altered states of consciousness. New York, 1963 .

2. Jacobson R. Main trends in the science of language. New York, 1974, p. 60 .

3. Лурия А. Р. Основные проблемы нейролингвистики. М., 1975, с. 56 .

4. Gerver D. et al. Schizophrenic speech: a factor-analytic approach.— Language and speech, 1976, № 1, p. 46 .

5. Martindale C. The grammar of the tic in Gilles de la Tourette's syndrome.— Language and speech, 1976, № 3, p. 244 .

6. Richelle M. L'acquisition du langage. Liege, 1976, p. 82 .

7. Неговский J3. Методологические проблемы современной реаниматологии.-— ВФ, 1978, № 8, с. 68 .

8. Милъштпейн Г. И., Спиеак Л- И. Психотомиметики. Л., 1971, с. 60 .

9. Иванов-Смоленский А. Г- Очерки нейродинамической психиатрии. М., 1974, с. 86 .

10. Спиеак Д. Л. Искусственно вызываемые состояния измененного сознания (на материале инсулинотерапии) и их лингвистические корреляты.— Физиология человека, 1980, № 1. [английский перевод: Spivak D. L. Artificially induced altered states of consciousness (observations during insulin therapy) and their linguistic correlates.— Human physiology, New York, 1980, N 1—2] .

11. Спиеак Д. Л. Стадии в синхронии естественного и искусственных языков.— В кн.:

Инженерная лингвистика и оптимизация преподавания иностранных языков .

Л., 1980 .

12. Strauss-Pettinger H. Psychopharmaka im engeren Sinne und psychologische Testverfahren. Bonn, 1977, S. 10 .

13. Hiltmann H. Kompendium des psychodiagnostischen Tests. Bern, 1967, S. 113 .

14. Личко А. Е. Инсулиновые комы. М., 1962, с. 9, 148, 218 .

15. Солнцев В. М. Языковой знак и его свойства.— ВЯ, 1977, № 2, с. 27 .

16. Pel M. Language for everybody. New York, 1958, p. 111 .

17. Панфилов В- 3. Философские проблемы языкознания. М., 1977, с. 86—88 .

18. Спиеак Д. Л. Лингвистическая типология искусственно вызываемых состояний измененного сознания. Сообщения 1 и 2.— Физиология человека, 1983, № 1 .

19. Степанов Г. В. Объективные и субъективные критерии определения понятия «вариант языка»— В кн.: Типология сходств и различий близкородственных языков .

Кишинев, 1976, с. 9 .

48,

20. Красиков Ю. В. Теория речевых ошибок. М., 1980, с. 104 .

21. Климов Г. А- О некоторых задачах историко-типологических исследовании.— ВЯ, 1976, № 5, с. 9, 11 .

22. Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957, с. 74—76 .

23. Маслов Ю- С. Введение в языкознание. М., 1975, с. 214 .

24. Ervin-Tripp S. An overview of theories of grammatical development.— In: The ontogenesis of grammar. Ed. by Slobin D. New York, 1971, p. 197 .

25. Спивак Д. Л. Вариантность при билингвизме (на материале измененных состояний сознания)— В кн.: Вариантность как свойство языковой системы: Тез. докл. Ч. 2 .

М., 1982, с. 79 .

26. Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет. М., 1978, с. 50 .

27. Grosjean F. The Psycholinguistics of bilingualism.— In: Grosfean F. Life with two languages. An introduction to bilingualism. Cambridge, 1982 .

28. Горшкова К- В-, Хабургаев Г. А- Историческая грамматика русского языка. М., 1981 .

29. Мещанинов И. И. Члены предложения и части речи. Л., 1978, с. 336 .

30. Benveniste Е- Problemes de linguistique generate. Paris, 1966, p. 171 .

31. Филин Ф. П. Противоречия и развитие языка.— ВЯ, 1980, № 2, с. 9 .

32. Потебня А- А. Из записок по русской грамматике. Т. 3. М., 1968, о. 263, 264 .

33. Потебня А- А. Из записок по русской грамматике. Т. 1—2. Харьков, 1888, с. 76 и ел.; Т. 3. Харьков, 1899, с. 354 и ел .

34. Виноградов В. В. Учение А. А. Потебни о стадиальности развития синтаксического строя в славянских языках.— Вестник МГУ, 1946, № 3—4, с. 13—18, 23—26 .

35. Ярцева В- Н- Синтаксические условия реализации морфологической вариативности языка.— В кн.: Вариантность как свойство языковой системы: Тез. докл. Ч. 2 .

М., 1982, с. 150 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№5 1983 ГВЕНЦАДЗЕ Ц. А .

КОНСТАНТНОСТЬ И ВАРИАТИВНОСТЬ ФОНОТАКТИЧЕСКИХ

ЭЛЕМЕНТОВ

Вся история исследования фонетической эволюции языков, начиная с Р. Раска и Я. Гримма, является описанием фонетических изменений .

Констатация фонетических изменений, попытки объяснить их со структурной, функциональной точки зрения или субстантными факторами, попытки выявить универсальный характер изменений — составляют основное содержание исследований по диахронической фонетике и фонологии [1, 2]. Однако развитие языка — это не только его изменение, это и сохранение некоторых элементов. Проблема стабильности языковых элементов и категорий связана с общефилософской теорией сохранения предмета в его развитии [3]. Г. Хёнигсвальд пишет: «Разумно предположить, что в языке взаимодействуют две силы: одна из них всегда препятствует его изменению с целью сохранить возможность взаимопонимания между носителями языка, другая — более скрытая — действует в направлении изменения языка, и притом весьма ощутимым образом» [4, с. 81]. Эта последняя и является обычно объектом, привлекающим внимание лингвистов, которые задаются вопросом: каким образом и почему изменяются те или иные языки? Однако вполне правомерна постановка и другого вопроса: каким образом элементы языка остаются неизменными и почему?

На второй вопрос дается самый общий ответ: «Необходимость поддержать понимание между поколениями препятствует слишком быстрому или слишком серьезному изменению языка» [5, с. 7] .

Вопрос, который мы поставили в самом общем виде, нуждается в уточнении. Его следовало бы сформулировать следующим образом: какие элементы в языке, в частности, в его фонетической системе, обладают такой степенью стабильности, что в течение довольно долгого времени могут препятствовать изменению языка? Прежде чем ответить на этот вопрос, рассмотрим подробнее различные концепции изменчивости и неизменчивости языка .

Мы не случайно употребили термины «изменчивость» и «неизменчивость». Раскрытие этих терминов (immutabilite и mutabilite) принадлежит Ф. де Соссюру, а сама эта дихотомия анализируется им в применении к языковому знаку, а не к языку в целом. Видимо, это последнее обстоятельство и отодвинуло эту дихотомию на второй план по сравнению с дихотомией «синхрония — диахрония», «тождество — различие» и т. д .

Говоря об изменчивости и неизменчивости знака, Ф. де Соссюр по существу приводит причины, препятствующие изменению, которые относятся к языку в целом. Это — произвольность знака, множественность знаков, необходимых для образования любого языка, слишком сложный характер системы, сопротивление «коллективной косности» всякому лингвистическому новшеству [6, с. 81—87]. Ф. де Соссюр не разграничил определенным образом область действия этой дихотомии. Видимо, она реализуется как в диахронии, так и в синхронии .

Думается, что идея А. Мартине о динамической синхронии связана с дихотомией «изменчивость — неизменчивость» языка [7, с. 5—10] .

В каждом данном состоянии системы наблюдаются элементы, которые имеют тенденцию к исчезновению из языка и, наоборот, элементы, находящиеся в процессе становления. Наряду с ними существуют элементы стабильные, в настоящий момент устойчивые. А. Мартине пишет: «В какой 50 .

бы части структуры ни происходили языковые изменения, в лексике, синтаксисе, морфологии или фонологии, они всегда, если и не полностью детерминированы, то по крайней мере всегда контролируемы необходимостью для языка обеспечивать коммуникацию между говорящими. Таким образом, нет никакой несовместимости между структурой и эволюцией»

[7, с. 7]. В динамической синхронии, по словам А. Мартине, внимание исследователя сконцентрировано на одном языковом состоянии, но это н& значит, что следует отказаться от выявления вариантов и указания на характер фактов языка. Авторы «Общего языкознания» указывают:

«Развитие языка протекает поэтому как борьба двух противоположных тенденций — за сохранение и стабилизацию существующей системы языка, с одной стороны, и за ее адаптацию, преобразование, совершенствование, с другой. Объективное существование двух этих разнонаправленных тенденций ярко отражено в таком явлении, как в а р ь и р о в а н и е [8, с. 200] .

Борьба за сохранение и стабилизацию языка может быть выражена в форме нормирующей деятельности и языковой политики, но тенденция к сохранению определенных элементов проходит неосознанно в говорящем коллективе, особенно в те периоды, когда еще не сформировались нации и национальные языки. Примером может служить эпоха формирования романских языков .

В последнее время в языкознании все чаще употребляются термины «константность», «константы», но содержание этих терминов у разных исследователей различно. Эти термины обычно соотносятся с терминами «вариативность», «варьирование» [9—13]. Раскрытие содержания этих терминов представляется существенным для изучения языков как в синхроническом, так и в диахроническом аспектах .

Впервые теория константности и вариативности фонетической системы была предложена Г. П. Торсуевым [9]. Эти термины были использованы им для обозначения дихотомии, отражающей существенные свойства языка, которые проявляются на всех уровнях языковой системы. Основным положением теории Г. П. Торсуева является идея о взаимодействии и взаимообусловленности этих двух тенденций, которые проявляются как в синхронии, так и в диахронии и относятся как к отдельному явлению языка, так и к языковой системе в целом .

Изучая фонетическую систему языка, Г. П. Торсуев дает обоснования вариативности в этой области.

Он выделяет четыре аспекта вариативности:

1) органический, 2) структурный, 3) стилистический, 4) диалектный .

«В каждом из ее названных аспектов вариативности противостоит как структурный принцип константность, обеспечивающая функциональную тождественность артикуляторно-фонетически варьирующихся единиц и структур, обусловленную тождеством значимых единиц и необходимостью в непрерывности и преемственности в функционировании и развитии языка» [9, с. 4] .

Принципы константности и вариативности могут служить опорой в исследовании территориальных вариантов одного языка или анализе развития родственных языков. Г. В. Степанов в [10, с. 7], анализируя испанский язык в Латинской Америке, сосредоточивает свое внимание на языковой вариативности. Он пишет: «Специфика сравнительного анализа разновидностей (вариантов) единого языка состоит, в частности, в том, что в результате отбора из рассмотрения исключаются все факты „совпадений", т. е. элементы, составляющие основной корпус языка». При исследовании территориальных вариантов к идее константности имплицитно добавляется мысль о том, что данные стабильные элементы являются общими для территориальных вариантов, подтверждая тем самым их генетическое единство .

По мнению Г. В. Степанова, исследование вариативности приводит к двум важным методологическим выводам: 1)... «именно изучение результатов языковой вариативности (синхрония) предполагает использование эволюционных идей и концепций. Синтез синхронного и исторического подходов обеспечивает изучение структуры в единстве с процессом изменения»; 2) «возможность установления степени стабильности элементов ряда „система — норма — речь — узус", строение которого характеризует движение от высшего уровня к низшему» [10, с. 200] .

Тезис о степени стабильности/лабильности может быть применен и в пределах каждого из элементов того или иного языкового ряда. Так, в^фонетической системе языка можно поставить вопрос о степени стабильности/лабильности ее составляющих, а именно — консонантизма, вокализма, фонетической структуры слога и т. д. Выявление степени стабильности языковых фактов является существенным для диахронического исследования как одного языка, так и группы родственных языков .

Нам представляется, что факты языка, имеющие большую степень стабильности и сохраняющиеся в течение долгого периода в языке (или родственных языках), могут быть названы диахроническими константами., Такая точка зрения, однако, не является единственно возможной трактовкой данного термина. М. М. Гухман дает определение диахронических констант в типологии как «однонаправленных изменений, обладающих определенной частотностью и узуальностью, совершающихся к тому же в языках,'"не связанных между собой ни генетическим родством, ни принадлежностью к одному и тому же ареалу» [13, с. 45] .

М. М. Гухман четко разграничивает диахронические константы и диахронические универсалии, а также фреквенталии, идея которых была разработана Б. А. Серебренниковым [14]. М. М. Гухман справедливо отмечает, что «полные диахронические универсалии — это*основные положения историко-материалистической теории развития языка» [13, с. 45] .

И далее: «...в отличие от диахронических универсалий диахронические константы моделируют такие общие, однонаправленные процессы, которые не обладают достоверной универсальностью, но характеризуются лишь определенной частотностью, узуальностью» [13, с. 56]. Важным является положение о том, что учитываются реальные модификации осуществления диахронических констант в конкретных языках, раскрывается соотношение общего и индивидуального. При этом общее содержание однонаправленных процессов является и н в а р и а н т н ы м. По мнению М. М. Гухман, фреквенталии, в отличие от диахронических констант, «не соотнесены с типологической дифференциацией языков и с типологически маркированными процессами [13, с. 57] .

Но процессы изменения — это не единственные процессы в языковом развитии. Им всегда противостоят процессы сохранения некоторых элементов. Процессы модификации в одной области системы компенсируются консервацией в другой: «В этом отношении обращает на себя внимание контрастная характеристика ассимилятивных явлений в системе германских гласных и согласных фонем: значительной устойчивости согласных фонем противопоставляется исключительная вариативность и подверженность различным ассимилятивным процессам всей системы гласных фонем» [15, с. 71] .

В романских языках также наблюдаются стабильные и нестабильные комплексы согласных. Так, латинский инициальный комплекс «согласный + сонант Z во французском языке сохраняется, в то время как »

в итальянском языке трансформируется в группу «согласный + /». Неизменными остаются комплексы согласных, вторым компонентом которых является сонант г. Ср. следующие примеры:

–  –  –

[kr] croire credere creer credere crassus gras grasso graso (вульг. лат .

grassus) craie cretam .

creta greda В рассмотренных случаях опорным согласным является второй компонент комплекса г, т. к. именно с ним сочетается определенный набор инициальных согласных: р — Ъ, к — g, t, f. В других случаях опорным выступает первый согласный s в инициальных консонантных сочетаниях s -\- р, t, к, т. При этом нерегулярное общероманское озвончение рг ^ br, кг ^ gr, sk ] sg, несмотря на разнохарактерность консонантных комплексов, может быть объяснено однопорядково: озвончается тот согласный, который выступает совместно с опорным согласным, независимо от того, является он первым или вторым .

В то же время в романских языках наблюдаются и те процессы, о которых пишет М. М. Гухман. Иначе говоря, устойчивостью (диахронической константностью) могут обладать и процессы изменения. Переход начальной консонантной группы tl в Ы имел место в архаической латыни. Через несколько столетий в поздней латыни благодаря синкопе снова возникает инициальный комплекс tl, который снова трансформируется в Ы. В начале II в. в латинском языке протекал процесс, характерный и для последующих романских языков: образование протетического гласного при определенных условиях. Эта потенция;— образование/необразование протетического гласного — отражена в полной мере романскими языками не только в процессе их исторического развития, но и свойственна многим ранним (иногда и поздним) заимствованиям и релатинизированным формам, что свидетельствует о давлении системы конкретного языка на вновь появляющиеся языковые факты .

Итак, различаются статические и динамические языковые константы распространяющиеся, соответственно, на языковые факты и процессы .

Среди диахронических констант различаются строгие и нестрогие соответствия. В первом случае речь идет о строгих диахронических фонотактических статических и динамических константах, во втором — о нестрогих диахронических статических и динамических константах .

М. М. Гухманподчеркивает: «...впостроении диахронических констант (за немногими исключениями) ведущая роль принадлежит и н в а р и а н т н ы м (разрядка наша.— Г. Ц.) тенденциям» [13, с. 242]. Представляется существенным сопоставление и разграничение оппозиций «инвариантность/вариативность» и «константность/вариативность». В основе различия этих оппозиций находятся две разные концепции о сущности языка. Первая оппозиция (инвариантность/вариативность) базируется на определении языка как системы абстрактных единиц, реализация которых происходит в вариантах, представленных в речи. Эта оппозиция восходит к дихотомии Ф. де Соссюра «язык/речь». Инвариантными считаются общие свойства, особенные свойства — вариантными. Инвариант и его вариант связаны отношением репрезентации [17, с. 48]. Вторая оппозиция основывается на определении языка как системы вариантов (временных, пространственных, социальных), которые обеспечивают полифункциональную деятельность языкд. Это направление представлено прежде всего работами Г. В. Степанова [18, 19, 10] .

Г. В. Степанов пишет: «Однако любой лингвист должен отдавать себе отчет в том, ч т о он описывает под названием языка и к а к следует описывать избранный объект. Мысль о том, что изменение присуще самому существованию языка и что вариантность (гетерогенность) является одной из очевидных и бесспорных особенностей реального („исторического") языка, высказывалась неоднократно представителями различных школ и направлений. Однако в большинстве работ как теоретического, так и описательного характера исследователь оперирует языковым материалом как гомогенным объектом, что, несомненно, упрощает лингвистическую действительность. При таком подходе конкретный язык либо идеализируется целиком, т. е. весь превращается в инвариант фонетического и графического языка, либо редуцируется до идеального говорящего-слушающего, либо даже такой конкретный фрагмент языка, как диалект, превращается в абстрактную единицу (в структуральной диалектологии) [19, с. 148—149] .

В с и н х р о н и ч е с к о м а с п е к т е оппозиция «константность — вариативность» находит свое воплощение в концепции динамической синхронии. Развивая положения А. Мартине о динамической синхронии, М. Мамудян [20] связывает константность/вариативность суверенностью и неуверенностью говорящих в различении отдельных элементов языковой системы. Так, парижанин четко различает отрезки aimi [erne] и агпё [епе], но колеблется в определении фонемы, когда ему предлагается различить отрезки [penje] (vous) peiniez и [репе] (vous) peignez .

Наблюдения над речью показывают, что большинство говорящих во втором случае произносят [nj] и лишь небольшой процент носителей языка различает [й] и [nj] в интервокальном положении. Палатальный сонант [й] еще включен в систему языка, но его положение нестабильно, и говорящий колеблется в случае опознавания звукового сегмента. М. Мамудян предлагает выделить две зоны в системе языка, в зависимости от их проявления в системе коммуникации: 1) зона уверенности, где языковые факты к о н с т а н т н ы и четки в сознании говорящих; они сразу же распознаются и понимаются. По мнению автора, они составляют верх языковой иерархии и необходимы для установления коммуникации; 2) зона колебаний (неуверенности), где языковые факты неясны в сознании говорящих и в а р и а т и в н ы в употреблении; их понимание может быть затруднено* Они составляют низ языковой иерархии, их коммуникативная роль менее значительна. Эти две зоны являются полярными и между ними располагается целая шкала элементов с различным соотношением константности и вариативности [20, с. 13—14]. М. Мамудян связывает оппозицию «константность и вариативность» с идеей центра и периферии языковой системы [22]. И в центре, и в периферии как внутренней, так и внешней системы языка языковое варьирование совершенно обязательно. Однако и

•степень вариативности, и ее формы и причины могут быть различными .

На определенном этапе существования языка вариативность обусловлена различными факторами [9, 14]. Подчеркнем, что даже в синхронном рассмотрении оппозиция «константность/вариативность» не аналогична и не равнозначна оппозиции «инвариантность/вариативность» .

По нашему мнению, в лингвистике наблюдаются два ряда оппозиций .

Один ряд — это оппозиции «язык/речь», «инвариантность/вариативность», «тождество/различие», «общее/индивидуальное». Другой ряд — это оппозиции «изменчивость/неизменчивость», «константность/вариативность», «стабильность/лабильность». К этому же ряду относятся оппозиции «синстратия/диастратия» и «синтопия/диатопия», «синхрония/диахрония» .

В д и а х р о н и ч е с к о м а с п е к т е, как уже указывалось выше, константность и вариативность могут быть рассмотрены как в плане отдельных элементов системы, так и в плане системы в целом. В этой плоскости следует также провести разграничение между оппозициями ^константность/вариативность» и «инвариантность/вариативность» .

Как известно, инвариант как абстрактная единица существует только в своих вариантах и через них представлен в речи. Известно также, что варианты подразделяются на два типа: свободные и комбинаторные. При анализе развития языка ведущая роль отводится обычно свободным вариантам как необусловленным окружением и менее стабильным. Комбинаторные варианты считаются более стабильными. Е. Косериу называет их «инварианты нормы». Способ их реализации обязателен для всех носителей языка. В качестве примера довольно часто приводится произношение щелевых 3, и Ъ в интервокальном положении в испанском языке (21, 22]. Однако наблюдения над территориальными вариантами испанского языка в Латинской Америке показывают, что эти варианты подверглись существенным изменениям. Этот факт объясним двояким образом .

Первое возможное объяснение состоит в том, что при наложении языка на новый субстрат степень стабильности комбинаторных вариантов уменьшается, что наблюдалось при образовании романских языков. Второе объяснение состоит в том, что существуют два вида комбинаторных вариантов: одни обусловлены предшествующим историческим развитием, но по существу не обусловлены окружением в синхронном плане, другие — синхронные комбинаторные варианты, действительно обусловленные артикуляторными характеристиками окружения. Из этого следует, что исторически сложившиеся комбинаторные варианты в плане стабильности ничем не отличаются от свободных вариантов .

Рассмотрение вариантов какой-либо единицы показывает разницу в оппозициях «инвариантность/вариативность» и «константность/вариативность». Видимо, константность проявляется на уровне определенного типа комбинаторных вариантов. Здесь мы вновь возвращаемся к вопросу, который поставили вначале: какие элементы в языке обладают такой степенью стабильности, что являются константными в течение довольно длительного периода развития языка? Итак, на уровне отдельных элементов таковыми являются определенные типы комбинаторных вариантов .

Однако анализ комбинаторных вариантов — это по существу рассмотрение структуры слога, т. е. фонотактический аспект. Этот аспект представляется очень важным и интересным при трактовке оппозиции «константность/вариативность». Следует отметить, что фонотактические исследования в системном плане начали проводиться сравнительно недавно (см .

библиографию в [23]). В основном эти исследования осуществлены на материале германских и некоторых славянских языков в синхронном плане. Мы считаем плодотворным фонотактический анализ не только на синхронном срезе языка, но и в диахронии и в типологии. Представляется также возможным выдвинуть гипотезу о существовании фонотактического типа языка и продемонстрировать в языковой эволюции романских языков действие оппозиции «константность/вариативность». На важность изучения фонотактики указывал еще Ф. де Соссюр, который писал:

«В одном отношении метод современной фонологии особенно недостаточен;

упускается из виду, что в языке имеются не только звуки, но и сочетания произносимых звуков; не уделяется еще достаточно внимания их взаимоотношениям. Между тем нам первично дан не отдельный звук; слог дан более непосредственно, чем составляющие его звуки» [6, с. 65] .

Фонотактика как раздел фонологии предполагает изучение сочетаемости фонем, определение правил построения последовательностей фонем, описание типов слогов, а также фонетической структуры слова. Фонотактическая структура с л о г а предполагает изучение: а) сочетаний гласных и согласных в пределах слога; б) сочетаний согласных, правил образования групп согласных в пределах слога; в) сочетаний групп согласных с гласными; г) распределения согласных и гласных относительно начала и конца слога; д) распределения групп согласных относительно начала и конца слога. Изучение фонотактической структуры с л о в а требует рассмотрения: а) распределения гласных относительно начала слова;

б) распределения согласных относительно начала слова; в) распределения групп согласных относительно начала и середины слова; г) правил членимости групп согласных в интервокальном положении, отношения групп согласных к спесобу образования слова .

Работы Н. С. Трубецкого, Б. Трнки, Е. Куриловича свидетельствуют о значимости фонотактических исследований для диахронической фонологии. От фонотактических факторов зависит функциональная нагрузка отдельных фонем. Чем ограниченнее дистрибуция фонемы, тем меньше ее функциональная нагрузка. Фонотактический анализ оказывается плодотворным и при изучении морфологической структуры языков и ее развития [4,25]. Так, например, степень стабильности начальных фвнотактических комплексов в слове или, напротив, конечных связана с морфологическим типом языка .

Интересно отметить, что фонетическая субстанция может подвергнуться изменению, а фонотактическая модель остаться стабильной. Так, в сочетании начальных комплексов из двух согласных (смычный + R) в современных романских языках R имеет различную фонетическую природу, но фонотактическая модель стабильна по отношению к латыни .

В фонотактическом типе можно выделить компоненты, обладающие различной степенью стабильности. Степень стабильности согласных комплексов зависит от элементов, входящих в их состав, от количества элементов, бт позиции группы согласных в слове. Установление степени стабильности необходимо для того, чтобы можно было, как пишет Г. Хёнигсвальд, «сделать некоторые прогнозы относительно характера перемещений языковых элементов низкого уровня — фонов и морфов — в позициях, где они способствуют н е и з м е н н о с т и языка (разрядка наша.— Г. Ц.), и в позициях, где они способствуют возникновению структурных инноваций» [4, с. 86] .

Хотя при исследовании фонологических систем указывается на существование устойчивых и неустойчивых элементов, основное внимание всегда обращено на элементы неустойчивые, т. е. подверженные изменениям .

Лишь иногда вскользь упоминается о характере элементов, которые более стабильны. Так, Г. Хёнигсвальд пишет: «...фонема, возникшая в результате слияния, теперь, по-видимому, представляет собой наиболее устойчивый элемент выведенной из равновесия подсистемы»... [4, с. 93]. А. Ю. Степонавичюс утверждает, что «устойчивость фонем во многом зависит от того, какова фонетическая природа их ДП. Наблюдения над изменениями, притом в самых разных языках, позволяют выделять более или менее сильные (устойчивые) признаки и их сочетания. Так, есть основания полагать, что в системе шумных среди локальных признаков апикальная артикуляция слабее предъязычной, а дорсальная — самая слабая из всех. Сходным образом для согласных слабыми нужно считать признаки палатальности, 56 • велярности, увулярности и фарингальности. В системе гласных слабыми следует считать открытые гласные [25, с. 14, см. также 26]. Б. А. Серебренников пишет: «Во всех языках плавные и носовые отличаются относительно большей устойчивостью по сравнению со всеми другими типами согласных. Хорошо сохранились праязыковые плавные и сонанты в индоевропейских языках» [14, с. 156]. А. Ю. Степонавичюс связывает степень стабильности фонем с их участием в продуктивных типах чередований. По мнению А. Мартине, наиболее устойчивой является система, все гласные которой включены в корреляции и пучки. Однако автор сразу же уточняет, что «поскольку не все артикуляторные сочетания равноценны, наиболее „гармоничные" системы далеко не всегда являются самыми экономичными и самыми устойчивыми» [27, с. 130]. А. Мартине совершенно справедливо Утверждает, что полная устойчивость системы является недостижимой. К этому следует добавить, что существование полностью устойчивой системы противоречило бы основным существенным свойствам языка — константности и вариативности .

Следует отметить, что степень стабильности элементов можно определять по нескольким различным критериям. Один из критериев, который может быть назван ф о н о л о г и ч е с к и м, достаточно четко сформулирован в работах А. Мартине. Сохранение элементов имеет место там, где есть значительная функциональная нагруженность, необходимость различения. По существу речь идет о сохранении противопоставления, оппозиций фонем. Другой критерий может быть назван ф о н е т и ч е с к и м. Его основу составляет наличие в языках диафонического варьирования [9]. Сохранение элементов имеет место там, где степень диафонического варьирования минимальна. Третий критерий можно было бы назвать ф о н о т а к т и ч е с к и м. Его основу составляет наличие в языках аллофонического варьирования, учета позиций элементов, их сочетаний в речевой цепи. При анализе отдельного элемента системы степень его стабильности должна определяться по всем трем критериям. Так, Э. А. Макаев утверждает, что в армянском и в германских языках «три ряда индоевропейских смычных: bh, dh, gh, b, d, g, p, t,k в антропофоническом отношении испытали значительные преобразования, но фонологичеческая релевантность трех рядов была сохранена» [28, с. 164—165]. Здесь уместно также вспомнить высказывание Р. Якобсона: «Мы уже указывали, что только при помощи интегрального метода возможно описать звуковое изменение. Необходимо исследовать, какие фонологические различия претерпели модификации, какие остались неизмененными и каким образом функциональная нагрузка и употребление всех этих различий изменились» [29, с. 218] .

Положение о константности/вариативности и степени стабильности элементов может найти применение в диахронической типологии. Системиое рассмотрение развития языков предполагает не только учет общих тенденций изменения элементов, но и закономерностей сохранения определенных черт системы и структуры языка. Не является парадоксом то обстоятельство, что причины сохранения элементов по существу те же самые, что и причины изменений: это — субстантные, функциональные и структурные факторы [1, с. 6]. Диахроническими константами в типологии мы предлагаем называть общие элементы или черты структуры, обладающие большой степенью стабильности. Это могут быть фонологические оппозиции, особенности фонотактического типа, реже — сохранение фонетической субстанции. Думается, что исследование фактических данных родственных языков в этом плане может способствовать повышению точности методики сравнительной реконструкции более ранних общих языковых состояний .

Обычно элементы, которые сохранились от более ранних состояний, относятся к периферии языка. В этом случае говорят об архаизмах .

Дейссвительно, в диалектах сохраняются архаические фонетические явления (ср. исп. диалектн. feito, estreito, в то время как в литературном испанском находим hecho, estrecho [30, с. 178]) .

Следует различать архаизмы и диахронические константы. Это соотносится с пониманием центра и периферии различных уровней языковой системы. В области внешней системы языка периферийными элементами можно считать диалекты и, следовательно, диалектные фонетические явления. Периферийные архаические явления этого плана нельзя считать диахроническими константами, ибо в общенациональном языке мы имеем их более поздние модификации. Диахроническая константа должна прослеживаться вплоть до настоящего времени. Диахроническая константа не связана с периферийными явлениями. Напротив, стабильные элементы характеризуют центр системы [31] .

Нельзя согласиться с мнением Е. Куриловича,чтодля реконструкции имеют значение лишь характерные инновации [32]. Именно в том случае, если мы будем классифицировать диахронические константы по их типам, можно развить динамическую теорию реконструкции, где не только будут разграничены константные и вариативные явления и процессы, но и будет показана их тесная взаимосвязь, их сбалансированность в эволюции языка .

ЛИТЕРАТУРА

1. Плоткин В- Я. Эволюция фонологических систем. М., 1982 .

2. Hagege Cl., Haudricourt A- La phonologie panchronique. Paris, 1978 .

3. Свидерский В- И., Зобов Р. А- Новые философские аспекты эле»:ешарно-структурных отношений. Л., 1970 .

4. Хёнигсвалъд Г. Существуют ли универсалии языковых изменений? — В кн.: Новое в лингвистике. Вып. V. М., 1970 .

5. Deny L. Neologie et neologismes: essai de typologie generale.— La banque des mots, 1971, № 1 .

6. Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 1933 .

7. Martinet A- Evolution des langues et reconstruction. Paris, 1975 .

8. Общее языкознание. М., 1970 .

9. Торсуев Г. П. Константность и вариативность в фонетической системе. М., 1977 .

10. Степанов Г. В. К проблеме языкового варьирования. М., 1979 .

11. Семантическое и формальное варьирование. М., 1976 .

12. La linguistique, 1980, v. 16; № 1: Constance et variations .

13. Гухман М. М. Историческая типология и проблема диахронических констант .

М., 1981 .

14. Серебренников В. А. Вероятностные обоснования в компаративистике. М., 1974 .

15. Сравнительная грамматика германских языков. Т. II. Фонология. М., 1962 .

16. Курилович Е. Вопросы теории слога.— В кн.: Курилович Е. Очерки по лингвистике. М., 1962 .

17. Вардуль И. Р. Основы описательной лингвистики. М., 1977 .

18. Степанов Г. В. Типология языковых состояний и ситуаций в странах романской речи. М., 1976 .

19. Степанов Г. В. Внешняя система языка и типы ее связи с внутренней структурой. - - В кн.: Принципы описания языков мира. М., 1976 .

20. Mahmoudian M. Structure linguistique; probleme de la Constance et des variations.— La linguistique, 1980—1981, v. 16 .

21. Coseriu E. Sistema, norma e «parola».— In: Studi linguistici in onore Vittore Pisanni. T. I. Brescia, 1969 .

22. Мартине А. Основы общей лингвистики.— В кн.: Новое в лингвистике. Вып. I I I .

М., 1963 .

23. Беляевская Е. Г. Фонотактические модели английского языка и возможность их применения в автоматическом распознавании: Дис. на соискание уч. ст. канд. • филол. наук. М., 1975 .

24. Рождественский Ю. В. О некоторых предпосылках флексии и изоляции.— В кн.:

Спорные вопросы строя языков Китая и Юго-Восточной Азии. М., 1964 .

25. Степонавичюс А. Ю. Диахроническая фонология и проблемы древнеанглийского вокализма: Автореф. дис. на соискание уч. ст. докт. филол. наук. Л., 1977 .

26. Foley J. Foundations of theoretical phonology. Cambridge, 1977 .

27. Мартине А. Принцип экономии в фонетических изменениях. М., 1960 .

28. Макаев д. А- Общая теория сравнительного языкознания. М., 1977 .

29. Jakobson R. Principes de phonologie historique.— In: Jakobson R. Selected writings. I. The Hague—Paris, 1971 .

30. Шишмарев В- Очерки по истории языков Испании. М.— Л., 1941 .

31. Mahmoudian M. La linguistique. Paris, 1982 .

32. Курилович Е- О понятии передвижения согласных.— В кн.: Курилович Е- Очерки по лингвистике. М., 1962 .

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№5 1983 ФАЙЗОВ М .

К ВОПРОСУ О КОЛИЧЕСТВЕННОЙ ХАРАКТЕРИСТИКЕ

ГЛАСНЫХ В СОВРЕМЕННОМ ТАДЖИКСКОМ

ЛИТЕРАТУРНОМ ЯЗЫКЕ

Количеств'енная характеристика гласных в современном литературном таджикском языке впервые оказалась в центре внимания специалистов в 20—30-х годах XX столетия в связи с разработкой новой графики на латинской основе (вместо употреблявшейся ранее у таджиков арабской графики). Именно в этот период в печати и в ходе подготовки и проведения специальных конференций (1924 и 1928 гг.) дискутировался вопрос о составе таджикского вокализма [1—5] .

Особенно большие споры вызывал вопрос о том, сохранилось ли в нем существовавшее ранее фонологическое противопоставление долгих и кратких и:— и, у:— у. Иными словами, является ли вокализм таджикского литературного языка восьмифонемным — и:, и, э, а, о, у:, у, у или шестифонемным (без долгих и:, у:). Тогда победило мнение о шестифонемном его составе: и, э, а, о, у, у. Это нашло отражение в новой таджикской графике, созданной сначала на латинской основе, а потом, с 1940 г.— на русской * .

В конце 30-х годов предпринимается исследование количественной характеристики таджикских гласных с использованием методов экспериментальной фонетики. В Ленинградском университете, в лаборатории экспериментальной фонетики, возглавляемой Л. В. Щербой, В. С. Соколова обследовала речь обучавшихся в Ленинграде таджиков-студентов, уроженцев Самарканда, Канибадама, Пенджикента. Кроме того, непосредственно в Таджикистане ею были собраны материалы по фонетике говора таджиков Варзоба. Были произведены записи на кимографе и измерения длительности гласных в разном окружении: 1) в ударном закрытом слоге,

2) в ударном открытом слоге, 3) в неударном закрытом слоге и 4) в неударном (также — в предударном) открытом слоге .

В 1949 г. В. С. Соколова опубликовала книгу «Фонетика таджикского языка», в которой приходит к следующим выводам: 1) «Из приведенных цифр видно, что противопоставления длительности между 1-й (е, о, й.— Ф. М.) и 2-й (, а, и.— Ф. М.) группой в ударенных слогах нет. Максимальный предел типовой длительности для всех шести гласных в ударенном положении одинаков (26 а). Таким образом, звуки a, и, i (исторически краткие.— Ф. М.) могут иметь такую же протяженность, как и звуки о, е, йь (исторически долгие.— Ф. М'.); 2) «В неударенном закрытом слоге противопоставления между гласными 1-й и 2-й группы резко противополагаются между собой по длительности... Гласные 1-й группы (т. е. е, о, й.— Ф. М.) в неударенном открытом слоге всегда остаются долгими, целиком сохраняя свою качественную определенность и никогда В латинизированной таджикской графике для гласного у, качественно отличного от у, была принята фонема й, в графике на русской основе — фонема у. Черточка над буквой, таким образом, вопреки общепринятым правилам, фактически обозначает здесь не долготу, а качественное отличие гласного. Необычно использование черточки над буквой в таджикском алфавите (старом, латинизированном и современном, на русской основе) также в графемах — лат. I, русск. п, которые употребляются только в самом конце слова для обозначения ударного п. Во всех остальных случаях фонема и (в том числе конечное безударное и) обозначается в латинизированной графике буквой i, в русской — буквой и [см. 6] .

не редуцируясь. Гласные 2-й группы (т. е. г, а, и.— Ф. М.) подвергаются в этом положении очень сильному сокращению, вплоть до исчезновения» [7, с. 75] .

Далее В. С. Соколова пишет: «Таким образом, разница между гласными обеих групп заключается в разной степени их устойчивости... Противопоставление гласных обеих групп по длительности выявляется в неударенном открытом слоге, где гласные 1-й группы (о, е, й.— Ф. М.) сохраняют свою длительность, атласные 2-й группы (г, а, и.,— Ф. М.) сокращаются вплоть до нуля» Г7, с. 75—76] .

В. С. Соколова отмечает, что в северных говорах (Канибадам, Самарканд, Пенджикент) «не всякое и или i способно сокращаться в неударенном слоге. В ряде слов неударенные и, i открытого слога выявляются как гласные устойчивой группы и остаются долгими, почти не сокращаясь или вовсе не сокращаясь. Количество слов с устойчивыми и (п) и i (Г) невелико: для п их отмечено всего 8, для i — 15» [7, с. 76] .

В. С. Соколова признает устойчивые I, п в северных говорах самостоятельными фонемами, но отмечает при этом, что «самостоятельность этих фонем ограничена. Во-первых, п и I засвидетельствованы лишь в небольшом количестве слов; во-вторых, п и } выявляются как самостоятельныефонемы, т. е. противополагаются фонемам и, i тольков в одном фонетическом положении — в неударенном открытом слоге, в остальных же положениях противопоставления п — и л Г — i нет, а существует лишь один звук и или г» [7, с. 77] .

Исследования В. С. Соколовой, как мы видели, проводились на диалектных материалах. Что касается литературного таджикского языка, то вплоть до 70-х годов общепризнанным считался шестифонемный составего вокализма (и, э, а, о, у, у), что нашло отражение в ряде грамматических очерков, а также в вузовских учебных пособиях по таджикскому языку [8—11]. Некоторые авторы, очевидно, исходя из графики, где естьбуква п, отмечали наличие в литературном языке 7 гласных фонем (включая и) [12]. Однако, например, С. Д. Арзуманов и О. Д. Джалолов при этом замечают, что «звук п по способу образования не отличается от звука и, но акустически он воспринимается как звук, произнесенный более длительно. Почти всегда буквой и обозначается ударное й в конце слова» [13]. Я. И. Калонтаров по этому поводу в «Орфографическом словаре таджикского литературного языка» пишет: «Буква п (ударное п) пишется в конце слова» [6], снимая тем самым представление об п как букве, обозначающей особую фонему. Таким образом, они фактически отрицают фонологическое значение п .

С начала 70-х годов снова возобновились споры о наличии или отсутствии долгих- фонем у:, и: в современном таджикском литературном языке .

Это было связано с выходом в свет учебного пособия для вузов «Современный таджикский литературный язык», где в разделе «Фонетика», написанном X. Каримовым, говорится следующее «Таджикский язык имеет восемь основных гласных звуков (фонем)» [14, с. 90; 15, с. 87], в их числе он упоминает долгие и:, у:. Разрешить этот спор на уровне современной науки можно лишь с использованием экспериментально-фонетических методов исследования количественной характеристики гласных таджикского литературного языка с ориентацией на произношение современной таджикской интеллигенции. Такая работа и была предпринята нами в 1980—1982 гг. в лаборатории экспериментальной фонетики Института русского языка АН СССР .

Актуальность разработки данного вопроса в последние годы возросла еще больше в связи с созданием средней и высшей театральной школы в Таджикистане и необходимостью дальнейшего f совершенствования сценической речи в профессиональных и народных театрах республики .

Большим тормозом совершенствования преподавания таджикского литературного произношения в высшей и средней школе вообще, в театральных учебных заведениях в особенности, является отсутствие четко разработанной теории произносительных норм [16], а также детально разработанных пособий, основанных на экспериментальных данных. «Эксперрментальное 60 • изучение звуков речи представляет возможность составить акустические анатомофизиологические характеристики каждой фонемы, выяснить основные черты артикуляционной базы звуковой системы языка. Эти данные являются материалом, без которого невозможна постановка произношения звуков» [17] .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И МОЛОДЕЖНОЙ ПОЛИТИКИ ЧУВАШСКОЙ РЕСПУБЛИКИ БУ ЧР ДПО "ЧУВАШСКИЙ РЕСПУБЛИКАНСКИЙ ИНСТИТУТ ОБРАЗОВАНИЯ" МИНОБРАЗОВАНИЯ ЧУВАШИИ II республиканская заочная на...»

«Перцева Вера Геннадьевна АНГЛОЯЗЫЧНЫЕ СЛОВАРИ ЯЗЫКА ПОЛИТИКОВ И ФИЛОСОФОВ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛОВАРЕЙ ЦИТАТ И ПОСЛОВИЦ) Специальность 10.02.04 – Германские языки Диссертация на соискание учёной степени кандидата филологических наук Научный руководитель:...»

«М.В. Бавуу-Сюрюн Тувинский государственный университет О фарингализации в диалектах тувинского языка 1 Аннотация: Фарингализация в диалектах и говорах тувинского языка является основным интегральным признаком, объединяющим под названием...»

«СТРАТЕГИЯ ПРИМЕНЕНИЯ СОВРЕМЕННЫХ ДИСТАНЦИОННЫХ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ТЕХНОЛОГИЙ В ПРОЦЕССЕ ПОДГОТОВКИ СПЕЦИАЛИСТОВ В ОБЛАСТИ ФИЛОЛОГИИ Хрущева О.А . Оренбургский государственный университет, г. Оренбург В современной образовательной среде дистанционные технологии являются средством обучения, эффективност...»

«Битков Лев Алексеевич СПЕЦИФИКА ТЕЛЕВИЗИОННОГО ВЕЩАНИЯ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ В ИНТЕРНЕТЕ (специальность 10.01.10 – журналистика) АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Екатеринбург – 2013 Работа выполне...»

«Однако, как показало наше исследование арсенал средств русского языка для выражения целевых отношений по сравнению с китайским более разнообразен, что подтверждается следующими вариантами предложнодля+сущ.Р.п., ради+сущ.Р.п., с надежных конструкций: "я+сущ.В.П., lt/елб/о+отгл.сущ.Р.п., с г/елыо+инфинитив, в г/6/шН-отгл.сущ.Р....»

«3 ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ Актуальность темы исследования. В санскритском наследии буддизма махаяны значительное место занимают тантры – священные тексты, содержащие сакрализованные религиозные практики, передающиеся через посвящение (санскр. абхишека). Тан...»

«УДК 82.0 ББК 83.00 Ш 16 Шаззо К.Г. Доктор филологических наук, профессор кафедры литературы и журналистики Адыгейского государственного университета, e-mail: kaf.kabinet@yandex.ru Художественный конфликт в лирическом произведении (А. Фет, А. Блок, Н. Бараташвили) (Рецензирована) Аннотация: Рассматривается проблема художеств...»

«АДМИНИСТРАЦИЯ ГОРОДСКОГО ОКРУГА ХИМКИ МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ Городской округ Химки от № 10.02.2017 55 О Координационном совете в области образования при Главе городского округа Химки Московской области...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Направление "Филология" Образовательная программа "Отечественная филология (Русский язык и литература)" Лексика и фразеология "Науки побеждать" А.В. Сувор...»

«МАСЛОВА Алина Юрьевна КОММУНИКАТИВНО-СЕМАНТИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ ПОБУДИТЕЛЬНОСТИ II ЕЕ РЕАЛИЗАЦИЯ В СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ (на материале сербского и болгарского языков в сопоставлении с русским) Специальности 10 02 03 славянские языки 10.02.01 русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора филолог...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ Кемеровская область город Междуреченск Администрация Междуреченского городского округа РАСПОРЯЖЕНИЕ от 10.01.2014 № 11-к Об утверждении списка кандидатов, включенных в резерв управленческих кадров муниципального образования "Междуреченский городской округ" В целях совершенствования работы с резервом управлен...»

«2 СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ..3 ГЛАВА I Фоновая лексика русского языка.7 1.1. Понятие о фоновой лексике русского языка.7 1.2. Роль фоновой лексики в понимании художественного текста.13 ГЛАВА II Фоновая лексика ранних рассказов А.П. Чехова: описание и анализ..16 2.1. Фоновая лексика рассказа "Дачники".16 2.2. Фоновая лексика рассказа...»

«59/2013-167528(1) АРБИТРАЖНЫЙ СУД НОВОСИБИРСКОЙ ОБЛАСТИ ИМЕНЕМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РЕШЕНИЕ г. Новосибирск Дело № А45-15828/2013 09 декабря 2013 Резолютивная часть решения объявлена 04 декаб...»

«Вестник ПСТГУ III: Филология 2013. Вып. 4 (34). С. 40-57 И З ОПЫТА РАБОТЫ НАД СЛОВАРЕМ СОВРЕМЕННОГО ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА1 И. С . ДОБРОВОЛЬСКИЙ, Н. В. КАЛУЖНИНА, А. Г. КРАВЕЦКИЙ, СВЯЩ. Ф Е Д О Р ЛЮДОГОВСКИЙ, А. А...»

«GOETHE-ZERTIFIKAT C1 DURCHFHRUNGSBESTIMMUNGEN ПОЛОЖЕНИЕ О ПРОВЕДЕНИИ ЭКЗАМЕНА Stand: 1. September 2018 Редакция от 1 сентября 2018 г . Zertifiziert durch Сертифицировано GOETHE-ZERTIFIKAT C1 Durchfhrungsbestimmungen Положение о проведении экзамена 2 / 11 Durchfhrungsbestimmungen zur Prfung Положение о проведении экза...»

«БАЙ ЯН ПОЭТИКА РУССКОГО ХАРАКТЕРА В ТВОРЧЕСТВЕ А.И. СОЛЖЕНИЦЫНА 1950-1960-Х ГОДОВ Специальность 10.01.01 – Русская литература ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель: доктор фил...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА на тему: Разработка учебного пособия по русскому языку для взрослых основная образовательная программа магистратуры по направлению подготовки 45...»

«Федеральное государственное образовательное бюджетное учреждение высшего профессионального образования "МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ (УНИВЕРСИТЕТ) МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ РО...»

«.02.07 " "2018 ЕРЕВАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ МИНАСЯН НАРИНЕ СТАНИСЛАВОВНА ИНТЕГРАТИВНАЯ МОДЕЛЬ АНАЛИЗА АРГУМЕНТАТИВНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических...»

«Ш ЕПТУХИ НА  Елена  Михайловна ЭВОЛЮЦИЯ  ГЛАГОЛОВ  СО  СВЯЗАННЫМ И  ОСНОВАМ И В  ОБЩ ЕНАРОДНОМ   РУССКОМ   ЯЗЫКЕ 10.02.01 Русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации  на соискание ученой  степени цоктора филологических  наук Вочгоград    2006 Работа выполне...»

«Сергей Матвеев 30 УРОКОВ ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА Издательство АСТ Москва УДК 811.133.1(075.4) ББК 81.2 Фра-9 М33 Матвеев, Сергей Александрович. М33 30 уроков французского языка / С.А. Матвеев. – Москва : Издательство АСТ, 2016. – 415, [1] с. – (Иностранный за 30 уроков). ISBN 978-5-17-098541-8 Это пособие представляет собой тщате...»

«ДОНИШГОЊИ МИЛЛИИ ТОЉИКИСТОН ТАДЖИКСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЊАФТАИ ИЛМ МАВОДИ Конференсияи љумњуриявии илмї-назариявии њайати устодону кормандони ДМТ бахшида ба "20-солагии Рўзи вањдати миллї" ва "Соли љавонон" НЕДЕЛЯ НАУКИ МАТЕРИАЛЫ Республиканской научно-теоретической конференции пр...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.