WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 ||

«Владикавказского научного центра Российской академии наук и Правительства Республики Северная Осетия – Алания Л.Б. МОРГОЕВА ПАРЕМИИ И РЕЧЕВЫЕ ФОРМУЛЫ ОСЕТИНСКОГО ЯЗЫКА: ...»

-- [ Страница 2 ] --

Роль фоновых знаний чрезвычайно велика в трактовке и понимании устойчивого выражения, однако, не для всех типов ФФ (фразеологических формул) они необходимы для восприятия и воздействия. Вместе с тем, отсутствие этих знаний может привести к искажению или изменению первоначального установочного эмоционального содержания и экспрессивного посыла. Знания отправителя, мотивирующие использование и передачу именно этого выражения или формулы, и отсутствие этих или подобных знаний у воспринимающей стороны может привести к искаженному восприятию или отсутствию восприятия как такового вовсе, а значит может привести к контекстной асемантизации .

Допустим и другой вариант, при котором, несмотря на отсутствие фоновых знаний, не происходит, какой бы то ни было, асемантизации и выражение воспринимается исключительно как эмоционально-оценочное. Однако такое возможно только в том случае, когда выражение, помимо объективно-мотивированного компонента, имеет еще и наслоение экспрессивных категорий. В таком случае формула используется как междометное выражение и передает исключительно эмоциональное состояние коммуниканта, а внутренняя семантика выражения остается нераскрытой .

В большинстве же случаев мы сталкиваемся с оптимальным вариантом, при котором присутствуют некоторые фоновые знания и определенная степень экспрессивности, что позволяет избежать искажений значения выражения или асемантизации и в то же время реализовать первоначально установленные прагматические задачи .

Так, в системе устойчивых выражений особое место занимает класс формул, выполняющих оградительную функцию .

Основной целью произнесения таких формул является ограждение говорящего (т.е. самого себя или себя вместе с близкими) от напастей, бед и невзгод, и вообще того негатива, который может исходить от информанта или самой информации на ментальном и подсознательном уровне .

Прагматика рассматриваемых формул резко отличается от остальных типов устойчивых выражений. Главной отличительной их чертой является целеустановочная мотивация, продиктованная подсознательной потребностью обеспечить защиту от внешнего ментального воздействия .

В известной степени формулы-обереги можно отнести и к перформативам и к иллокутивам, поскольку могут расцениваться как «выражения, которые не столько описывают действие, сколько являются самим действием. Это по определению привязывает их с прагматической точки зрения к ситуации общения: совершение поступка невозможно вне данной ситуации» [Балакай 2001, 672] .

К сожалению, в самостоятельную группу данные выражения не вычленяются ни в лингвистике, ни в фольклоре и не подвергаются специальной лингвостилистической обработке. Включаются они, наряду с другими устойчивыми единицами языка, в разрозненном виде в некоторые словари-справочники по фразеологии и сборники пословиц и поговорок. Функционально-стилистические описания выражений указанного типа крайне скудны и не отражают того интереса, который они могут представлять как для исследователя, так и для простого носителя языка .

Между тем, данные формулы, несмотря на немногочисленный состав, чрезвычайно востребованы в повседневной разговорной речи и художественных текстах .

В наиболее активном употреблении находятся выражения Хуыцау, де уазг, д фдзхст! «Господи, спаси и сохрани»!, «Упаси и помилуй!»; Ныххатыр кн, Хуыцау! «Господи, помилуй!»; Хуыцау бахизд!, Хуыцау ма згъд! – «Боже, упаси!», «Не приведи Господь!», «Упаси Бог!», «Избави Бог!», «Оборони Бог!», «Пронеси, Господи!»; и другие формулы с апелляцией к Богу, заимствованные большей частью из религиозных текстов .





По ряду причин изначальная семантика приведенных формул отошла на второй план, что привело к частичной утрате исходной функциональной нагрузки и перехода их в разряд междометных выражений, преимущественно контекстуального характера .

В словарных статьях данные формулы объясняются как выражения со значением предостережения о нежелательности, недопустимости чего-либо [Баранов 2008] преимущественно междометного характера, или как выражения-обереги с тем же значением [Яранцев 1985]. В свою очередь мы склоняемся к тому, что эти и другие выражения следует рассматривать с позиции их исходной функциональной семантики как самостоятельную группу устойчивых выражений с особой функциональной нагрузкой, при которой междометный характер все же остается исключительно контекстуальным .

Сомнения вызывают, на наш взгляд, и стилистические пометы, сопровождающие приведенные выражения во фразеологических словарях, которые характеризуют эти формулы как устаревшие формы просторечного или областного употребления преимущественно в речи старых женщин. Ошибочность такого понимания заключается главным образом в том, что в действительности рассматриваемая группа речевых формул активно используется в повседневной речевой практике вне зависимости от возраста и социально статуса и имеет собственную функциональную нагрузку .

Примечательно, что в осетинском языке данная группа речевых формул в меньшей степени подверглась асемантизации в пользу междометного употребления: практически во всех формулах рассматриваемой группы доминирует изначальная функциональная семантика ограждения .

С точки зрения стилистических приемов, рассматриваемый тип формул не столь богат и разнообразен, однако исключительность подобных выражений состоит именно в наличии и сохранении особых прагматических целей, отражающих этнокультурные воззрения народа .

Помимо ранее приведенных формул, которые включены во многие фразеологические словари, где они представлены как междометные выражения, существуют и менее распространенные формулы с глубокими этнокультурными смыслами. Эти формулы-обереги, как правило, имеют свою, строго закрепленную, сферу употребления и конкретную речевую ситуацию .

Строгая мотивированность и идиоматичность рассматриваемых выражений не допускает особых изменений и трансформаций внутри самой формулы. Это продиктовано функциональным назначением самой формулы, которая призвана в первую очередь ограждать .

Объектами ограждения, как правило, выступают сам говорящий, собеседник, оба коммуниканта (говорящий и собеседник), коммуниканты вместе с группой третьих лиц. Под третьими лицами обычно подразумеваются или напрямую называются дети и ближайшие родственники, приближенные или просто присутствующие при диалоге .

Культурные представления народа формируют поверья, обычаи, нравы, и именно они оказываются определяющим фактором формирования круга возможных опасностей, в числе которых недобрые пожелания или проклятия, несчастные случаи, умышленный или нечаянный негатив или злословие, дурной глаз, гнев богов, потусторонних сил, нечисти или покойников. Исходя из этого, для каждого соответствующего случая существуют свои формулы, направленные на конкретный вид ограждения .

К примеру, при допущении непристойных речей или грубых слов, даже случайных, за осетинским застольем весьма употребительны выражения «Фынгыл баркад!» Да будет за столом изобилие! «Фынгй хатыр!» Да простит мне стол (угощение)! (букв .

«Прости, стол»), «Табу фынджы фарнн!» Молюсь за благословенное обилие застолья! Оговорим, что слова «фарн», «бркад», «фынг» и производные от них лексемы в осетинском языке не поддаются простому лексическому толкованию, поскольку больше являются этнографическими понятиями [Дзадзиев, Дзуцев, Караев 1994]. По этой причине хоть сколько-нибудь адекватный перевод, передающий всю глубину содержащихся смыслов, практически невозможен .

Формулы-обереги как ритуально-вербальные выражения известны многим этническим культурам, причем с характерными функционально-семантическими пересечениями. В частности, в русском языке мы находим выражения Не за хлебом-солью будет сказано!, Не слушай хлеб-соль! [Яранцев 1985], схожие по значению и функциональной нагрузке с вышеприведенной семантической группой оберегов .

Взаимодействие этнических культур друг с другом являет собой процесс межкультурной коммуникации, который «проявляется в этнокультурной среде как двухсторонний адаптационный механизм, привносящий ряд изменений в развитие культур»

[Шаваева 2004, 156]. В связи с этим вполне объяснимо появление новых контаминационных образований, также занимающих свое место в ряду остальных формул данной группы. Скажем, в активной речевой практике наблюдаются выражения Не за столом будет сказано! как производная, по нашему мнению, от Не за хлебом-солью будет сказано! и осетинское Фынгыл бркад!

Осмелимся предположить, что в условиях двуязычия произошло слияние схожих ценностных категорий двух культур, русской и осетинской, фынг и хлеб-соль, с наложением на русскоязычную синтаксическую конструкцию .

Схожими по функциональной семантике и структурному оформлению оказываются формулы Не слушай, хороминка!, Не слушай, избушка-хороминка!, Не слушай, тепла избушка! и осетинское Фарн ацы хдзары! «Да будет в этом доме благодать!», Фрнйдзаг уд (ацы) хдзар! «Пусть преисполнен будет (этот) дом благодати!», употребляемые при упоминании кем-либо из присутствующих о нечистой силе или при произнесении непристойных слов. Более точно и ярко передается весь национальный колорит выражений всегда в контексте. Например: «Ланко и подкатился. «Тятя, ты видал голубую змейку?» Отец, хотя сильно выпивши был, даже отшатнулся, протрезвел и заклятие сделал: «Чур, чур, чур! Не слушай, наша избушка-хороминка! Не тут слово сказано!» (П. Бажов. Голубая змейка) [Балакай 2001] .

На то, что культурные соответствия и пересечения носят не случайный, а закономерный характер, указывают и другие формулы-обереги, направленные на ограждение от иных «опасностей» .

Так, при упоминании покойников в разговоре осетин непременно произнесет выражение Мрдты рухсаг уд! «Светлая (ему) память!», Мрдты сызгърин талат суадзд! «Пусть взойдут от него золотые побеги!», Км ис, уым рухсаг уд! «Светлая ему память (да будет он светел) там, где он есть!», Дзнты бадд!

«Да пребудет он в раю!», что функционально семантически соответствует русским формулам Мир ему!, Мир праху, костям покой!, Мир да покой и легкое лежание!, Царство Небесное, вечный покой, вечная память!, Земля (ему) пухом!, Упокой, Господи, душеньку, прими, земля, косточки! и другим формам .

Примечательно, что при недобром, но правдивом слове о покойном используется иная формула: Мрдты м ма схързд!

«Да не застонет от меня (моих слов) на том свете!», Рухсаг уд, мацы бар мм бадард! «Светлая память, да не возымеет он ничего ко мне!», Ам фарны кйтт чынд уд! «Произносимы будут тут благостные речи!», а в русской речевой культуре выражения Не тем будь помянут!, Упокой его душу грешную! .

Различия между вариантами формул при добром и недобром упоминании покойников весьма очевидны. Тем не менее, позволим себе уточнить, что при добром упоминании формулы отчасти имеют оттенок доброго пожелания в адрес умершего, а при недобром – ограждение себя и обозначение своей непричастности к упоминаемым фактам. Исключительными в плане адресации оказываются выражения Йе ‘рцыдм дзбхй фцр! «Прожить тебе благополучно до его (покойника) пришествия!», Цардаудн дыл (ныл, йыл) кнд! или Хрзаудн дыл кнд! «Пусть покровительствует он (она) тебе при жизни!», которые по сути совмещают функцию оберега и благословения, и направлены на говорящего. И все же во всех случаях они представляют собой акты вербальной ритуальности .

Выражение С сызгърин хъустй нм хъуснт! «Пусть своими золотыми ушами слушают нас!» произносят, как правило, при упоминании о потусторонних силах или нечисти и преимущественно в темное время суток, то есть после захода солнца .

В русском языке существует схожее по значению выражение Не к ночи будь помянуто! и, как вариант, Будь не к ночи помянуто!, или Чур меня!, Чур наш аминь!, Чур на округу!, Чур-чура!. Эти формулы характеризуются как оборонительно-заклинательные оговорки при произнесении кем-либо дурного слова, упоминании нечистой силы [Балакай, 2001] .

На фоне уже рассмотренных нами оградительных формул весьма обобщенно-философскими предстают выражения, использование которых характерно при разговорах о бедственных, несчастных случаях, чьей-либо несчастливой судьбе или мытарствах: Фарн рстй хъусджыты! «Благословен будет непричастный!», Алкмн др й фыдбылыз йхи унт! «Пусть у каждого своя участь будет!»; Каждому свое!, В добрый час молвить, в худой промолчать! В такого рода речевых ситуациях допускается даже употребление некоторых поговорочных выражений или проклятий. И здесь уже возникает возможность говорить о контекстной семантике и функциональной трансформации устойчивых выражений .

Стилистика рассматриваемых формул существенно отличается от остальных типов устойчивых выражений, поскольку, в отличие от последних, они, как правило, не направлены на создание образа, не нацелены на передачу какой-либо информации собеседнику и, тем более, на воздействие на него. Этим и объясняется ослабленная экспрессивная и когнитивная функции .

Необходимость вербального ограждения себя от потенциальной опасности возникает спонтанно на подсознательном уровне при восприятии соответствующей информации, поэтому синтаксически эти формулы оформляются как парантетические конструкции в речи самого говорящего или как ответные реплики в речи воспринимающей стороны .

Исходя из ментальности конкретного народа, его этнокультурных особенностей, формулы одинаковой направленности в разных языках могут иметь различную эмоциональную тональность. Сравним, к примеру, уменьшительно-ласкательную форму избушка-хороминка, задающей располагающий нежный тон всему выражению Не слушай, избушка-хороминка!, и выражение аналогичной направленности в осетинском Фарн ацы хдзары!

Таким образом, можно сделать вывод, что в осетинской речевой культуре оградительные формулы характеризуются в основном как ритуальные речевые акты, семантически пронизанные почитанием и благоговением к упоминаемым в них внешним силам, и лишены какой бы то ни было агрессивной направленности .

Сравнительные наблюдения показывают, что в русской речевой культуре, напротив, зачастую в формулах-оберегах заметна некоторая отчужденность, слегка ироничный настрой по отношению к апеллируемым силам или объектам .

Каждый случай использования рассматриваемых формул имеет разную прагматическую направленность, но всегда является результатом предельной степени внимания коммуникантов друг к другу и соучастия в передаваемых событиях .

На основании проведенного анализа можно утверждать, что важность и значимость формул рассматриваемой группы безусловны и в большой степени отражают культурные представления и духовное мировоззрение каждого народа, в частности осетин .

Кроме того, активное употребление этих формул в современной повседневной речевой практике дает нам основание относить их к самостоятельным языковым единицам и закрепить за ними статус устойчивых выражений, обладающих рядом категориальных признаков, характеризующих фразеологизированные выражения:

устойчивость, идеоматичность, цельнооформленность, нечленимость, мотивированность, воспроизводимость, образность (вторичная) и др .

Несмотря на ограниченное количество формул-оберегов по сравнению с общим массивом устойчивых выражений и речевых формул в осетинском языке, они занимают весьма важное место в коммуникативной практике. Наряду с теми особенностями, которыми обладают практически все речевые формулы в осетинском языке, формулы-обереги наделены рядом исключительных особенностей, позволяющих нам вычленять их в отдельную группу с присущими только им различного рода особенностями .

3.5. Роль паремий и речевых формул в организации традиционных текстов ритуальной направленности Жанр ритуальных текстов, широко распространенных в осетинской традиционной культуре, также включает в себя различные виды устойчивых выражений и речевых формул и потому представляет немалый интерес, как для фольклористов, так и для лингвистов. Именно по этой причине отдельные ритуальные тексты активно привлекаются в качестве ярких примеров в ходе исследований .

В нашем исследовании выявляются принципиальные особенности построения традиционных текстов, и для этого привлечены неканонические ритуальные тексты осетин. Методом структурного анализа выявляется модульный принцип их построения, допускающий свободную трансформацию отдельных частей текста в другие формы речевых жанров .

В определенном смысле ритуальные тексты представляют собой синтез различных форм устойчивых выражений, логически выстроенных по определенной схематической композиции, культурным фоном для которых является духовно-ценностная система этноса .

С позиций лингвистической прагматики и этносемантики, особо привлекают внимание ритуальные тексты осетинского языка, составленные, в отличие от многих других культур, полностью на живом распознаваемом языке. Отсутствие устаревших форм объясняется непрекращающимся и продолжающимся активным употреблением в силу понимания ритуального значения, а значит, и практического применения. Несмотря на жесткую композиционную организацию, они при необходимости поддаются семантико-стилистической модификации .

Вместе с тем, консервативность традиций, конечно же, повлияла на формирование и сохранение наиболее «удачных» и ярких ритуальных произведений, что позволяет нам сейчас относить их к золотой коллекции осетинского фольклорного фонда. В отдельный жанр их выделять нам дает возможность именно факт образования (возникновение и формирование) отдельных вариантов композиционного устройства текста, с характерными для фольклорного жанра признаками .

С другой стороны, молитвенные тексты осетинского языка при полном функциональном соответствии своему жанру имеют отличительные особенности как в структурном, так и в семантическом планах .

Итак, по сути своей любая молитва является ни чем иным, как обращением человека к Богу, богам, духам, святым, ангелам, персонифицированным природным силам, вообще Высшему Существу и его посредникам. Являясь проявлением религиозного культа и индивидуальной религиозности, молитва как таковая характерна для всех религий .

Как правило, молитва имеет словесное выражение и основной целью ее является достижение открытости Богу и готовность воспринять его ответное воздействие .

С точки зрения прагматики, молитва как способ контакта с Богом, с Всевышним Существом, от которого, в конечном счете, зависит духовная судьба человека, предполагает различные способы установления этого контакта. В основном это произнесение специальных молитвенных текстов, но особая значимость придается и формам произнесения этих текстов – речитативы, песнопения, плач, иногда танец и даже молитвенное молчание [Кырлежева 2001] .

Абстрагируясь от теистических воззрений и положений, следует отметить, что тексты, обращенные к высшим силам, с точки зрения коммуникативной направленности, монологические, и «ответная реакция» лишь подразумевается, непременно желаемая, хоть и безапелляционная априори. Именно потому в означенных текстах предусматривается четкое, ясное и понятное изложение мысли и формулировка желаемого .

Молитвенные тексты представляют собой косвенные речевые акты. В них создается потенциальная ситуация, в которой подразумеваемому адресату речи отводится воздействующая функция, причем с известной долей свободной интерпретации в рамках означенной направленности .

Уникальность данного жанра заключается в том, что в создаваемой речевой ситуации воздействующая функция отводится адресату речи, т.е. Всевышнему, божествам и иным представителям Высших Сил, тогда как сам говорящий вместе с другими пассивными участниками речевой ситуации выступают в качестве объектов воздействия, причем воздействия со стороны адресата речи .

С точки зрения когнитивной лингвистики, ритуальные тексты представляют собой достаточно сложный и многоступенчатый механизм. Практически все участники речевой ситуации в процессе воспроизведения (оглашения) ритуального текста выполняют, как правило, не одну функциональную задачу .

Итак, основная нагрузка лежит на говорящем, человеке, произносящем молитвенный или иной ритуальный текст. Ответственность крайне серьезная, поскольку от его умения четко, точно и образно построить текст зависит ожидаемое воздействие Высших Сил, результат этого воздействия. Именно поэтому произнесение молитвы доверяется человеку, обладающему исключительным мастерством словесной образности, знаниями традиций, обрядов и ритуалов .

В осетинской традиционной культуре основной и, пожалуй, центральной является коллективная молитва, будь то по поводу общенародного праздника или по поводу семейного торжества .

В обоих случаях это Куывд – праздник-молитва. Специфика осетинских ритуальных текстов такова, что она не только создает речевую ситуацию, но и требует некоторое количество пассивных участников, в качестве которых выступают все присутствующие при ритуальном произнесении текста (вдиснт – свидетели) .

Потенциальные участники речевой ситуации в рассматриваемом механизме активизации также наделены некоторыми функциями. С одной стороны, они являются вторичным текстообразующим звеном, поскольку воспринимая первичный текст, услышанный от говорящего (условно жреца), в результате известных и в достаточной степени сложных психологических процессов восприятия информации и ее обработки, внутренне ее воспроизводя, дублируют текст и подтверждают ритуальным возгласом «О, ме ‘хцау!» (как варианты «О, м Хуыцау!», «Аммен, Хуыцау!», «Оммен!», «Аммен!»). Примечательно, что этот возглас одновременно с закреплением/подтверждением сказанного еще и дробит весь произносимый текст на некоторое количество тематически значимых частей. И чем выразительнее созданный молящимся (Кувг лг) текст, и, как следствие, сильнее экспрессивное воздействие на присутствующих, тем громче и торжественнее ответный возглас .

Рассмотрим специфику ритуальных текстов осетинского языка на примере одного молитвенного текста, не привязанного к конкретному торжеству и потому классифицируемого нами как повседневная молитва .

рт чъирийы кувгй Молитва над тремя пирогами

–  –  –

В традиционных молитвенных текстах содержится обращение к Всевышнему, божествам и покровителям с различными прошениями соответственно тому, покровителями чего они являются. В связи с этим, от говорящего требуется не только мастерство ораторского искусства, но и хорошее знание фольклора, мифологии, традиционных верований, чтобы «правильно» обратиться, «правильно» попросить .

Каждая отдельная просьба закрепляется возгласом «Оммен, Хуыцау!» и одновременно композиционно отделяется от следующей просьбы или ее части .

С позиций когнитивной лингвистики, осетинские ритуальные тексты могут представлять собой не что иное, как косвенные речевые акты .

Особое значение имеет тон голоса, тембр, интенсивность звучания, манера, ритмика и другие признаки непрямой коммуникации, явно указывающие на иллокутивность отдельных высказываний текста. Языковое его построение также имеет характерные признаки речевого акта, главным образом с оттенком, хоть и скрытого, но указания, выражаемого отдельными характерными формулировками с грамматической формой глаголов в повелительном наклонении: уд, раттд, скнд, балвар кнд, куыд уа, афт и т.д .

Повелительный и указующий характер, свойственный иллокутивным актам, смягчается самим жанром, присутствием образных выражений, эпитетов и наличием других речевых приемов .

К примеру, директивный характер глаголов речевого акта становится практически незаметным в составе структурных компонентов формулировок типа «…ахм амонд нын Хуыцау балвар кнд!» – «..да подарит нам Всевышний такое счастье!», «Хуыцау саккаг кнд!» – «да посчитает нас Всевышний достойными!» (или «…да соизволит Всевышний вознаградить!») и т.д .

Наша позиция обретает более четкие очертания, если принять во внимание мнение одного из основоположников теории речевых актов – Дж.Р. Серля, который высказывался, что «утверждение – иллокутивный акт, а суждение вообще не акт, хотя акт выражения суждения есть часть совершения определенных иллокутивных актов» [Серль 2002, 215] .

На наш взгляд, это чрезвычайно важное уточнение, которое подтверждает наше предположение о том, что в ритуальных текстах не содержатся и не могут содержаться рассуждения, а только явные или скрытые утверждения. Именно потому склонны характеризовать все речевые формулы, в том числе и молитвенные формулы, как речевые акты, а именно – как иллокутивные акты .

Анализ данных текстов как иллокутивных актов усложняется особым способом и формой адресации. Вместо привычного языкового общения, при котором говорящий пытается сообщить своему слушателю посредством подведения его к опознанию своего намерения сообщить именно то, что имелось им в виду, в рассматриваемых текстах адресатом иллокутивного акта являются высшие силы, а адресатами эмоционально-психологического воздействия – присутствующие, так называемые косвенные адресаты .

В теории речевых актов иллокутивный акт считается минимальной единицей общения, а именно конкретное предложение, произведенное в определенных условиях .

Суть иллокутивного акта такова, что он выражает намерение говорящего получить определенный результат, заставив слушающего опознать свое намерение и получить этот результат. В аспекте нашего исследования в роли слушающего (прямого адресата речи) выступают божества и высшие силы, обращение к которым содержится в самих текстах, и результат от речевого акта ожидается именно от них. Но есть и непрямая адресация к присутствующим, без которых ни один ритуальный текст не обходится. Как уже говорилось ранее, они приобщаются к молитве и становятся соучастниками ритуального действа .

По понятным причинам распознавание и ожидаемый результат от прямого обращения к божествам в известной степени условны и не могут быть ощутимы и наблюдаемы. Напротив, результат воздействия на потенциальных адресатов речи очевиден и проявляется в виде ранее упомянутой ответной реплики «Оммен, Хуыцау!», являющейся необходимым компонентом самого ритуального текста .

Это невероятно сложная эмоционально-психологическая и вербальная организация молитвенного действа, в котором все упомянутые стороны являются участниками потенциальной ситуации, а сам текст необходимо рассматривать как вербальное моделирование желаемой ситуации или социально-значимого положения дел .

Вместе с тем, участники потенциальной ситуации (они же объекты речевого воздействия, говорящий) не могут контролировать происходящие с ними последствия. И здесь уместно сказать о присутствии семантического признака контролируемости / неконтролируемости в речевых актах данного типа. «Субъект речи / волеизъявления принципиально не является субъектом контроля, хотя, возможно, у говорящего создается иллюзия о способности воздействовать на ситуацию посредством речевого действия, которое можно назвать «мнимым» инструментом» [Леонова 2005, 113]. Кстати, подобная иллюзия создается и у участника потенциальной ситуации (слушающего), который, в свою очередь, признает этот «мнимый» инструмент .

Не имея явных возможностей привести потенциальную ситуацию в исполнение (осуществление), говорящий, тем не менее, создает и для себя «мнимую» способность воздействовать или контролировать потенциальную ситуацию .

При условии, что коммуниканты обоюдно признают эту «мнимую» ситуацию и воспринимают ее как реально предстоящую, срабатывают сложные механизмы мышления, предполагающие последовательно выстроенные когнитивно-психологические процессы, которые сопровождаются внутренним дублированием воспринятого текста с завершающим громким возгласом .

При анализе речевого материала ритуальной направленности обнаруживается наличие явных признаков непрямой коммуникации как коммуникативной категории. В связи с этим принципиально важным может оказаться «представление об осложненной интерпретативной деятельности адресата речи, необходимой при коммуникативном использовании неконвенциональных единиц, поскольку итоговый смысл высказывания выводится именно адресатом» [Дементьев 2006, 13]. Так, основным проявлением непрямой коммуникации являются косвенные речевые акты, которые просматриваются, практически, в каждой модульной части ритуального текста. Кроме того, в известной степени символизм, присутствующий в формулировках отдельных звеньев текста, также может характеризоваться как проявление признаков непрямой коммуникации .

Проведенное исследование ритуальных текстов на примере одной традиционной молитвы дает возможность выделить принципиальные отличия от других жанровых форм .

В первую очередь, это фиксированная композиционная оформленность, выраженная в строгой последовательности упоминаемых адресатов, в обязательных коллективных возгласах, завершающих адресацию каждой отдельной просьбы и дробящих весь текст на отдельные структурно-семантические части – модули. Внутри каждого модуля, как правило, присутствует прямой или косвенный иллокутивный акт, нередко выражаемый через создание образов, легко распознаваемых благодаря этнокультурным фоновым знаниям. Такой принцип модульной организации традиционных текстов позволяет каждой модульной части при необходимости выступать как самостоятельное текстовое произведение в жанровой форме благопожелания, функционального приветствия или прощания .

Исследования различных текстов дали возможность провести условную классификацию общего характера .

С опорой на изложенное выше, означенные тексты можно поделить на несколько групп:

1. Тексты осознанные, семантически распознаваемые, логически выстроенные, составленные на известном, чаще родном, языке и не нуждающиеся в какой-либо адаптации. К ним могут относиться любые формы ритуальных текстов .

2. Тексты, семантически трудно распознаваемые, с осложненным логическим построением, составленные на базе устаревших форм родного языка. В русском языке к ним относятся в основном церковные или иные ритуальные тексты (заговоры, заклинания) .

3. Тексты, используемые в оригинале, составленные на древних языках (часто мертвых). К ним можно отнести тексты с особой магической направленностью. Кстати, по сведениям отдельных источников, использование мертвых языков для эзотерических (или магических) целей гораздо предпочтительней в силу того, что он не изменяется и не нагружается дополнительными смыслами и значениями, что свойственно живому языку .

4. Тексты комбинированные, частично адаптированные, с сохранением оригинальных форм языческих названий и имен божеств, покровителей, духов и т.д .

Большинство ритуальных текстов начинается с различного рода обращений к высшим силам, которые выполняют контактоустанавливающую функцию, с одной стороны, с другой – определенным образом эмоционально настраивают говорящего на правильное построение дальнейшего текста. В разных текстах они несколько отличаются друг от друга по составу, но функциональная прагматика у них схожа. Так, в старинных русских ритуальных текстах наблюдается смешение христианских и языческих признаков .

Во им ца и Сна и Стго Дха – «Во имя Отца и Сына и святого духа»; Гдсї Бже, блгсви, ч – «Господи Боже, благослови!»;

Гдсї Бже, блгсви, оч Гдсї Бже. Во им ц и Сн и Ст(го) Дха .

– «Господи Боже, благослови, Отче. Господи Боже. Во имя отца и сына и святого духа!»;

Поклонюс Бгу. – «Посклоняюсь Богу!»;

Блгви, wч. – «Благослови, Отче!»;

Гдї, блсви, ца моег млтвами и крсенга ца и мтри – «Господи, благослови, Отца моего молитвами и креснаго отца и матери!» ;

Млства прчста гдрсн, слнце праведное, мти млтсва, прч та гдсн, мти праведнагослнца. – «Молитвою причащаюсь с господнею, солнце праведное, матери молитвою, причащаюсь господнею, матери праведного солнца»;

Хес, Свте истинныі да воизбранное воеводе. – «Христос, свет истинный да избранный воевода…»;

Даі мн, Гдси, доброі час, приведі м(н). Гдси, к анелскои чин, прч тоі Бцды в руки, матушки в срдце. – «Дай мне, Господи, с добрый час, приведи меня, Господи, к ангельской, пречистой Богородице в руки, матушке в сердце...»; 129 Пристани, Гди, пособи, Гди, блгсви м, Гдси, на добры дла. – «Пристань, Господи, пособи, Господи, благослови меня, Господи, на добрые дела…» .

Хес, Свте истинныі да воизбранное воеводе. – «Христос, свет истинный да избранный воевода…»;

Даі мн, Гдси, доброі час, приведі м(н). Гдси, к анелскои чин, прч тоі Бцды в руки, матушки в срдце. – «Дай мне, Господи, с добрый час, приведи меня, Господи, к ангельской, пречистой Богородице в руки, матушке в сердце...»;

Пристани, Гди, пособи, Гди, блгсви м, Гдси, на добры дла. – «Пристань, Господи, пособи, Господи, благослови меня, Господи, на добрые дела…» .

В осетинских ритуальных текстах также выделяются контактоустанавливающие обращения, однако в них просматривается отношение не только к Господу Богу:

1) к Богу: Табу дунескнг Стыр Хуыцаун! – «Мольба (просьба) к создателю мира Великому (Большому) Богу!»; Табу Н раттг, Не Сфлдисгн! – «Мольба давшему нас, создавшему нас!»; Иунг кадджын Хуыцау, де уазг н бакн! – «Единственно уважаемый (почетный) Бог, приюти нас!» .

2) к божествам: Хъуыдтгт-мит рстмгнг Уастырджи, табу дхицн! – «Дела-деяния направляющий Уастырджы, молим тебя!»; Хъуыддгт рауадзг, хъуыдддгт рстмгнг Уастырджи, табу дун! – «Дела начинающий, дела направляющий Уастырджи, молим тебя!»; Лгтыдзуар, баххуыс кн! – «Покровитель путников, помоги!»; Дагомы Мадизн табу! – «Мадизан Дагома, молим!»; Хоры Уациллайы хорзх! – «Св.Ильи, покровителя урожая, благословение!»; Аларды, табу дхицн! – «Аларды, молим тебя!» .

3) Ангелам и покровителям: здесь в большинстве случаев встречается слово бардуаг «повелитель» в сочетании с названием объекта – Бсты Бардуаг «повелитель мира (вселенной)», Срды Бардуаг «повелитель лета» (как вариант Срды здт м дауджыт «ангелы и духи лета»), Комы Бардуаг «покровитель ущелья», Зымджы Бардуаг «повелитель зимы» и др .

В фольклорных текстах зафиксировано обращение с местоимением мхи «мой, собственный», что, несомненно, дает представление о более близком отношении к Богу.

Так, в Нартовском эпосе мы часто сталкиваемся с таким обращением:

Хуыцутты Хуыцау, мхи Хуыцау, кд ма м истмн сфлдыстай, уд, афдзй-афдзм цы мит, цы къвда руаринаг сты, уыдон ахсв куыд руарой, стй зилг дымг, тухг уад куыд сыста, кд м уыцы ннтыст, уыцы фхъуинаг байсфид, м н зронд баззаид н хдзары (НК 258 стр.) – «Бог Богов, мой Бог, если ты меня еще зачем-то создал, то снег, дождь, что из года в год должны выпасть, пусть сегодня ночью выпадут, потом пусть крутящийся ветер, вихрящаяся вьюга чтоб поднялась, может, этот не по возрасту развитый, этот подросток исчезнет, и наш старик останется дома» .

Однако, с точки зрения лингвистической прагматики, для нас больший интерес представляет первая группа, где тексты составлены полностью на живом распознаваемом языке. Тексты, относимые нами к этой группе, находят наиболее активное употребление в силу доступности понимания, а значит, и практического применения. Несмотря на жесткую композиционную организацию, они при необходимости поддаются семантико-стилистической модификации .

Опуская атрибутику обрядовых действий, рассмотрим изложенные выше положения на примере текстов разносистемных языков с различным набором культурных кодов:

«Помоги, Господи, в моем торге, в менятельстве, в купле, в продаже: от злых, завистливых глаз, от порчи и разорения, от всякого зла наведения. Как пчелы к сладкому меду слетаются, так пусть и покупатели к моей лавке сбегаются, хвалят мой товар и берут, да еще не раз ко мне на порог придут. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Ныне и присно и во веки веков. Аминь» .

В приведенном тексте отсутствуют признаки лексических способов экспрессивизации текста. Механизмы воздействия опираются на стилистические приемы, которыми изобилует этот небольшой текст: перечисление созвучных слов (разорение, наведение, слетаются, сбегаются, берут, придут), за счет чего создается ритмичность текста; перечисление действий (слетаются сбегаются хвалят берут придут) или процессов (торг, менятельство, купля, продажа), выстраивающих динамику событий; развернутых сравнительных оборотов (Как пчелы к сладкому меду слетаются), обеспечивающих точное представление желаемой ситуации; эзотерические понятия (злой глаз, завистливый глаз, порча) и вербальные атрибуты религии (Господи, аминь и др.) .

Композиционно выявляется схематичность: установка действия, обращение, указание области деятельности, подлежащей изменению, описание желаемого результата, ключ и замок (Аминь), закрепляющий весь вербальный ритуал .

Сравним с осетинским ритуальным молитвенным текстом:

Хуыцау м Тутыр, баххуыс кнут. Уацилла! Хор дттг д м н хор м цардй бафсад. Уацилла хъздыг комы хуым куы кодта, Флвра галдарг куы уыдис, Майрм мыггаг тауг, Уастырджи брзондй куы касти, гъеуад цы хор рзадис, уыцы хор та дзылл-адмн, Хуыцау, рзайын кн!

–Цы курут, лппут?| – Хор, хор, хор! | – цы курут, лппут?| – Хор, хор, хор! | – Цы курут, лппут? |– Хор, хор, хор!

Хор м у цардй Хуыцау бафсадд! Оммен!

«Господь и Тутыр, помогите. Уацилла! Ты даруешь хлеб и насыть нас хлебом и жизнью. Когда Уацилла в богатом ущелье пахал, Фалвара стада держал, Мария (Марьям) зерно сеяла, Уастырджи с высот смотрел, хлеб, что вырос тогда, ниспошли народу-людям опять, Господи!

–Чего просите, юноши? /— Хлеба, хлеба, хлеба! / —Чего просите, юноши? / Хлеба, хлеба, хлеба! / – Чего просите, юноши?

/– Хлеба, хлеба, Хлеба!

Да насытит вас хлебом и жизнью Господь! Аминь!»

Как видим, оба приведенных текста композиционно мало отличаются друг от друга. Но жанровые различия и, главным образом, этнокультурные особенности не могли не отразиться в их содержании и выборе стилистических приемов. Если в первом тексте образ создается с опорой на природный факт, то во втором образ мифический. В первом тексте динамика событий достигается путем перечисления предстоящих действий, приводящих к желаемому результату, во втором же – с отсылкой к прошлому: перечисляются действия, опосредованно связанные с желаемым результатом. В обоих представленных текстах присутствует императивность, однако, в первом тексте она носит характер условно-предположительного допущения и рассредоточена по всей образной части жанровой конструкции, тогда как во втором она сконцентрирована в предложениях, расположенных в начале текста как установка, и в конце как закрепление этой установки .

В качестве завершающей части в обеих магических (ритуальных) формулах выступают обращения к высшим силам и слова

– «замок» (Аминь!, Да будет так!, Слово мое твердо!), которые «запечатывают» формулу .

Надо сказать, что заклятия и заговоры как ритуальная речь в осетинском были мало распространены и не характерны для народа, который ориентирован был, в первую очередь, на общественное мнение и не воспринимал себя вне социума, в отличие от русских традиционных текстов, среди которых мы находим ритуальные тексты рифмованные, почти поэтические.

К примеру:

«Золото, золото, сыпься ко мне, как горох в закрома, как зерна ячменя на гумно, как рожь в току. Золото, золото, липни к моим рукам, как мушки к меду, как бабочки к свету, как травка к солнцу. Золото, золото, сыпься в мои карманы без счету, без меры горстями и пригоршнями. Золото, золото, со мной как лес с водой, как соловей с весной, как роса с травой. Я не торгаш-моргаш, я купец-молодец. Продаю с честью, вешаю с избытком, меряю с присыпком, режу с прибавком, лью с остатком. Будь в моем амбаре клад да лад, без разорения, без пригара, во все дни моего прогара (?)»;

или:

«Меняю пустоту, размениваю маету, забирай себе застой, а мой товар не простой, а мой товар золотой, всем он нравится, все у меня ладится. Все с моим товаром, а я с барышом и наваром. Аминь»; «Мать-пшеница, ты кормишь и млад и стар, и нищих и бар. От зерна даешь и десять, пятнадцать и двадцать. Дай и мне, Божьей рабе, деньгам зародиться, как этой пшенице. Как она днем и ночью растет, с голоду умереть не дает, так пусть и деньги мои растут, и меня кормят. Господи, благослови, во имя Отца, и Сына и Святого Духа. Аминь, Аминь, Аминь» .

Приведенные тексты являются яркими иллюстрациями к схематической раскладке, описанной нами выше, которые демонстрируют основные особенности построения славянских ритуальных текстов. Примечательно, что во всех них наблюдается стремление к созданию именно ритмического текста, используются созвучные логико-смысловые синонимы без счету – без меры, горстями – пригоршнями, с избытком – с присыпком – с прибавком – с остатком, или рифмованные пары клад – лад, пригора – прогара, товаром- наваром, нравится – ладится. И все это построено на высокой степени образности .

Схожую структуру текстов заговора отмечали многие фольклористы, указывая при этом на ее неизменность как одно из важнейших условий его функционирования [Кагаров 1981, 70] .

Основными частями, которые выделяют фольклористы, являются зачин, эпическая часть, лирическая часть, мистические имена и заключительные слова (по Е.Г. Кагарову), или зачин, эпическая и императивная части, закрепка (по П. Аникину) [там же, 72-76;

103-112] .

В то же время, исследователи сибирских заговоров отмечают, что заговоры, которые широко использовались знахарями, строго сохраняли целостность текста, однако, по сведениям П.А. Городцова, «особенность многих наговорных формул такова, что они допускют изменения центральной части наговоров, в которой содержится… императив, приказ, или же прошение и моление…, изменение это состоит в зависимости от предмета наговора и в соответствии его… При этом построение и конструкция фраз… зависит от усмотрения самого знахаря или его уменья» [Городцов 1924, 66] .

Схожей «свободой» наделены осетинские молитвенные тексты, которые так же строятся по усмотрению их произносящего и зависят от повода, ситуации и других экстралингвистических факторов .

При наличии общих структурных компонентов и соблюдении жанровых канонов построения ритуальных текстов, осетинские тексты соответствующих жанров отличаются и имеют собственный арсенал языковых и стилистических средств. Ритмичность осетинских текстов достигается в основном за счет повторов лексических или синтаксических .

Например: Й, Хуыцау, табу дун! Хуыцау, мыггагм хстг с фкн, хрфырт хстг с фкн, крдг м фсалау мхцц куыд уой. Цы стггаг цуы, уый каркау – бдулджын, арсау – хъбулджын, бласау – уидагджын, бинонт та – адджын, кадджын! «О, Всевышний, слава тебе! Породни их на долгие века, породни их до появления племянников, чтоб переплелись они (две фамилии) подобно траве и мху (осоке, сухой траве). Потомство от них чтоб было как курица с цыплятами, как медведица с детенышами, как дерево с корнями, а семья благостной и славной!» .

Наиболее распространенной является краткая форма молитвы, содержащая лишь начальную часть описанной структуры, то есть обращение + просьба: Хоры Уацилла, н сыгъдг хойраг нын куывдты, чындзхсвты хринаг фкн! – «Св. Илья, покровитель урожая, позволь нам нашу чистую пищу (урожай) употребить на свадьбах и кувдах!»; Фосы Флвра, н фосы мурт нын цотхал фкн! – «Фалвара, покровитель скота, преумножь крупицы нашего скота (немногочисленный наш скот)!»; хсвы Бардуаг, хрзфынт нын фенын кн! – «Повелитель Ночи, дай нам увидеть благие (хорошие) сны!» и др .

Как видим, в этих формулах образно-описательная часть опущена. Глубокое знание и понимание национальной культуры оказываются необходимыми условиями, обеспечивающими способность правильного построения молитвенных текстов с соблюдением всех канонов и создания соответствующих образов для наиболее эффективного воздействия выстраиваемого текста на слушателей, и как результат – правильного ритуального посыла .

Сравним более распространенные варианты схожих формул:

а) образно характеризующие обращения + просьба: Сырх Аларды, д чъылдымм дын н сыгъдг кувингтй сызгърин тбгъты кувдзыстм, рмст нм де ргом макуы раздах! – «Красный Аларды, на золотых подносах посвящать тебе наши чистые приподношения будем, молясь твоей спине, только не поворачивайся к нам лицом!»; Уларвы тызмг Елиа, арвнрды м тркъвдаты бардуаг д м н арвы фыдхй бахиз!

– «Грозный Елиа Небес, ты повелитель гроз и ливней, да огради нас от гнева небес!»; Фрнджын-брнджын Мыкалгабыр, бркдт дттг бардуаг д, м н хидгуыстй н алы хдзары др бркад куыд уа, уый брц арфгонд н фкн! – «Благостно-ответственный Мыкалгабыр, ты покровитель, дарующий изобилие, да вознагради нас настолько, чтоб в каждом нашем доме было изобилие от нашего тяжелого труда (букв .

«потного труда»)!»; Сыгъдджыт уарзаг Аларды, сыгъдг кувингт дын кндзыстм, м нын н сывллтты н фыдбылызй ныууадз! – «Чистоту любящий Аларды, чистые приподношения тебе будем готовить, да оставь наших детей без беды (несчастья, зла)!»; Лппуты лггнг, байргты бхгнг хъбатыр Уастырджи, н рзгт, н кстрт – де уазг! – «Доблестный Уастырджи, делающий из мальчиков мужчин, из жеребенка коня, наши подрастающие, наши младшие – твои гости (в знач .

«тебе вверены»)!»; Хрзмблг Уастырджи, фыдцст м н фыдкъахй бахиз! – «Приносящий счастье Уастырджи, огради нас от дурного глаза и дурной ноги (дурного встречного)!» .

б) развернутые описательно-образные обороты с эвфемистическим содержанием + несколько просьб:

Фосы Флвра, фосуарзон н фкн! Д фосы иу ср нын рт бакн, рт сры – фараст, м дын афдзы дргъы кувинагн буц нывндт хсдзыстм! – «Фалвара скота, сделай нас любящими скот! Голову одного из твоего скота преврати в три, три головы – в девять, и в течение года в качестве подношений будем приносить благородные явства!»

Фосы Флвра, фосуарзон н фкн! Д фосы дзугтм срдй, зымгй нзивгй зилдзыстм, м н н уазджы хаим урсаг, сой хъуаг ма фкн! – «Фалвара скота, сделай нас любящими скот! За стадами твоего скота и летом и зимой без устали будем ухаживать, не обдели нас вместе с нашим гостем (букв. «частичкой гостя») молочным и жирным!»

Бсты Бардуаг, хохй быдырм нын срдй, зымгй н фосы хизнт, н хуымы зххыт, н хосы уыгрднт нывыл уадз, м дын бурфззджы хорты, фосты сртй хсны куывдт кндзыстм! – «Покровитель Мира, от гор нам до равнин, зимой и летом наши пастбища, наши посевные поля, наши сенокосные луга сохраняй в порядке, и будем тебе урожаем желтой осени, головами скота справлять общинные кувды!» … Дунейы Бардуаг, дуне сабыр уадз, кусг-фллойгнг адмн с фыдбылызт сфт куыд уой, с цардамндт тыхджын, уыйбрц арфгонд фкн! – «Покровитель Вселенной, сохраняй (оставляй) вселенную в спокойствии, чтоб беды (несчастья) работающих-трудящихся людей исчезали, судьбы счастливыми были (счастья сильными), да ниспошли столько благ!»

Ныхасы Уастырджи, ирон ныхасы фарн цудын ма бауадз!

Д бынты дыуурдм цугй н рстаг хъуыдытн вдисн фу! Д ном дын цмй ссарм, уымй ахъаз бакн! – «Уастырджи Слова, не дай пошатнутся благодати осетинского слова! Под тобой проходим, будь свидетелем наших праведных помыслов! Помоги тем, чем мы могли бы вспомнить твое имя!» .

Все приведенные молитвенные формулы могут выступать в качестве кратких разовых молитвенных текстов или же стать составной частью обширной молитвы в ритуальном действе .

Итак, даже на предварительном этапе рассмотрения ритуальных текстов становится понятным и очевидным, что система выстраивания образов, а также композиционное построение отличны друг от друга и продиктованы культурными особенностями каждого этноса; что мотивация и прагматическая установка обнаруживают явные сходства .

Однако, рассмотренные тексты останутся всего лишь текстами без человеческого осознания и мышления (говорящего и собеседника), поскольку они предназначены для восприятия и обработки человеческим сознанием. Специфика самих текстов такова, что они способствуют вхождению в необходимое психологическое состояние, при котором достигается наиболее яркое представление передаваемых образов. Очевидно, такое состояние вполне можно назвать самогипнозом или самовнушением .

Схожее состояние наблюдается и в случае с проклятиями .

Отправным моментом этого состояния, предположительно, является обращение к высшим силам, поскольку авторитет их не подлежит сомнению и преклонение этим авторитетам заложено в каждом индивиде на генетическом уровне, вне зависимости от вероисповедания или его отсутствия .

При таком ракурсе рассмотрения проблемы участия мышления в создании образов и значимость создаваемых образов в восприятии созданных текстов бесспорны. Следовательно, лингвистическими факторами активизации речевого воздействия являются, в первую очередь, яркий образ и всевозможные доступные стилистические приемы, усиливающие это воздействие. В устном их воспроизведении к ним добавляются фонетические и акустические возможности, регулирующие интенсивность, тональность и силу воспроизводимого текста. Все это оказывается чрезвычайно важным для ритуальных и обрядовых текстов различной направленности, поскольку в основном они все направлены на получение результата, не предполагающего никаких усилий и участия коммуникантов. Единственным проявлением их участия можно считать актуализацию созданных и воспроизводимых текстов .

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подведем итоги работы, а также обозначим перспективы изложенного здесь подхода к исследованию устойчивых выражений осетинского языка .

Задачи, поставленные перед нами, решались с опорой на осетинский и русский языковой материал, поскольку именно с привлечением разносистемных языков, по нашему мнению, возможно было бы достижение наиболее объективных результатов .

Исследование позволило определить стилистические особенности фольклорных выражений и функциональную природу их прагматических задач .

Основной вопрос, который мы ставили перед собой в данном исследовании, является вопрос о границах фразеологии, для решения которого необходимо было определить: 1) все ли устойчивые выражения являются фразеологическими, и правомерно ли такое их определение с точки зрения грамматики;

2) являются ли они объектами рассмотрения фразеологии как отрасли знания или целесообразно формирование нового научного направления .

Главным и достаточно веским аргументом в пользу их включения в состав фразеологии является их языковая мобильность и весьма активное употребление в речи. Это стало основной причиной включения в поле нашего рассмотрения не только выражений, соответствующих основным категориальным признакам фразеологизма, которых, кстати, немало, и состав их не закреплен и неоднозначен, но и всех жанровых единиц, имеющих способность органично вплетаться в текст, не нарушая его целостности, и способствующих в той или иной мере информативному обогащению и раскрытию сути выражаемого смысла, предусмотренного основным текстом .

Аккумулятивная функция языка позволяет закреплять в устойчивых выражениях не только форму, но и содержание

– национальные обычаи, поверья, исторические предания, образное видение мира, поэтому исследование фразеологизированных выражений всех типов способствует лучшему постижению культуры любого народа. Изучение устойчивого фонда языка в прагматическом и этнолингвистическом ракурсе требует широкого понимания объектов фразеологии, поэтому паремии и речевые формулы осетинского языка, занимающие промежуточное положение между единицами языка и фольклора (причем, с обеих сторон являющиеся их периферийными единицами), также были вовлечены в объем исследуемого материала .

Мы определили, что, несмотря на разность жанрово-коммуникативных установок, все рассматриваемые в работе выражения (собственно фразеологические обороты, паремии и речевые формулы), которые мы характеризуем как разные типы выражений одного порядка, имеют ряд общих критериев – устойчивость, воспроизводимость, образность, сложность адекватного перевода .

Определение степени семантической спаянности устойчивых выражений, на основе которой строится их групповое разграничение, стало в известной мере достаточно затруднительным. Причиной таких затруднений явилось то, что внушительная часть лексики осетинского языка, так же, как и весь фразеофонд языка, в своем значении содержит яркую образность и переносные смыслы. В связи с этим отдельные лексемы, на первый взгляд, имеющие одно прямое значение, оказались глубоко концептуальными понятиями, не поддающимися однозначному толкованию и переводу .

Наравне с отдельными лексемами к языковым единицам относятся и комплексы слов (идиомы), которые также имеют семантическое соответствие с конкретным понятием и состоянием; они также формируют конкретные образы, с той лишь разницей, что комплексы слов создают ситуационный образ, обработка которого приводит к смысловому значению отдельной лексемы. Так происходит взаимообратный процесс. И если слова с предметным обозначением (условно обозначим их как «простые») ограничиваются соотношением с реальной действительностью, то более сложные понятийно-терминологические образы являются практически абсолютным подобием устойчивых выражений (ФЕ), но с обратным механизмом восприятия .

Схематически понятие воспринимается через установленный абстрактный образ, выстраиваемый посредством комплекса лексических единиц, а устойчивое выражение (ФЕ) через восприятие и обработку созданного образа рождает понятие. Таким образом, по нашему мнению, происходит в языке закрепление и сохранение собственно лексических единиц и устойчивых словосочетаний (ФЕ): когда лексико-фразеологические единицы приобретают, фиксируют и сохраняют посредством создаваемых образов свои предметно-логические значения .

Основная часть устойчивых выражений имеет в основе своей образ, появившийся вследствие метафоризации. Описательные образы, заключенные в сравнительные обороты, в последующем закрепляются в языке для называния действий, состояний, процессов, но уже в виде устойчивых сочетаний .

В последующем эти образы имеют свободное хождение между всеми типами устойчивых выражений, приспосабливаясь к структурной организации конкретного текста или жанра .

Ввиду близкого родства жанрового происхождения и формы, а также сходства функционально-стилистических особенностей, не всегда представляется возможным проведение четкого разграничения между схожими выражениями. Вместе с тем, возможна разработка классификационной системы различных типов устойчивых выражений, составленная на основе отличительных признаков (целеустановочных, жанрово-композиционных, функционально-семантических и других особенностей), благодаря которым возможно будет без особых затруднений составить их дефиницию. Но это совсем не говорит о нашем намерении необоснованно притеснять или игнорировать уже существующие классификации данных языковых единиц и не принимать во внимание существующие труды видных ученых. Напротив, пристальное внимание к этим трудам и с позиций современного понимания, и с учетом современного состояния и функционирования устойчивого инвентаря языковых единиц в речи способствовало пересмотру признанных классификаций и определению различных форм, типов и жанров устойчивых выражений с различной степенью спаянности .

Такой подход к исследованию рассматриваемых выражений дал возможность по-новому взглянуть на устоявшиеся положения и теорию, и, как следствие, на сам объект исследования .

В силу своей сложной организации устойчивые обороты всех рассмотренных типов представляют собой синтаксические конструкции, все возможные способы экспрессивной реализации которых наиболее полно раскрываются в тексте .

При этом любое малейшее «отклонение» от привычной формы использования устойчивого выражения вызывает реакцию адресата речи. В этом случае, наряду с образностью и выразительностью, характерных для всех рассматриваемых единиц, активизируется и синтаксическая контекстно-стилистическая экспрессия. Взаимодействуя с эмоционально-оценочным содержанием устойчивой единицы, они сообща воздействуют на объект речи, тем самым достигая прагматических целей. В нашем случае речь идет о таком использовании ФЕ, паремий и речевых формул, при котором намеренно нарушается привычная форма с целью создания наиболее эффективной в эмоциональном плане ситуации в тексте .

Понятно, что не всякое высказывание может иметь предельную степень воздействия, и не каждое слово внутри рассматриваемых текстов является экспрессивным, метафоричным или обладает каким-либо сверхзвуковым устроением. Такими свойствами в полной мере обладают фольклорные тексты .

Богатейший фонд устойчивых выражений и фольклорных речений сохранил огромное количество рече-языковых знаков, происхождение и существование которых находится в тесной взаимосвязи с бытом и повседневным укладом осетина, что в свою очередь, выстраивается с учетом морально-нравственных норм, формируемых с опорой на миропонимание и мировоззрение народа. В этой связи значительная часть устойчивых выражений требует определенных фоновых знаний для их правильного понимания и полного проникновения в суть смыслового содержания .

Прежде все это относится к ритуальным речевым жанрам, представляющим собой веками отточенные тексты с гармонично выстроенным звуковым ладом, точным смысловым содержанием и четким композиционным построением .

Слова и фразы в составе таких текстов обладают особой, почти поэтической, ритмикой, поддерживающей смысловые отношения между составляющими компонентами. При этом четко соблюдается общая композиционная динамика с характерными для каждого жанрового текста ключевыми точками .

В письменном тексте звуковая ритмика замещается символизмом языковых знаков, исторически закрепленным за ними и хранящимся в генетической памяти человека .

Следует учитывать, что культурные представления народа формируют поверья, обычаи, нравы, и именно они оказываются определяющим фактором формирования круга возможных опасностей, в числе которых недобрые пожелания или проклятия, несчастные случаи, умышленный или нечаянный негатив или злословие, дурной глаз, гнев богов, потусторонних сил, нечисти или покойников. Исходя из этого, для каждого соответствующего случая существуют свои формулы, направленные на конкретный вид ограждения. Каждый случай использования рассматриваемых формул имеет разную прагматическую направленность, но всегда является результатом предельной степени внимания коммуникантов друг к другу и соучастия в передаваемых событиях .

Строгая мотивированность и идиоматичность ритуальных выражений не допускает особых изменений и трансформаций внутри самой формулы. Это продиктовано самим функциональным назначением формулы, которая призвана в первую очередь ограждать .

Объектами ограждения, как правило, выступает сам говорящий, собеседник, оба коммуниканта (говорящий и собеседник), коммуниканты вместе с группой третьих лиц. Под третьими лицами обычно подразумеваются или напрямую называются дети и ближайшие родственники, приближенные или просто присутствующие при диалоге .

На основании проведенного анализа можно утверждать, что важность и значимость абсолютного большинства формул безусловна и в большой степени отражает культурные представления и духовное мировоззрение каждого народа, в частности осетин. Кроме того, активное употребление этих формул в современной повседневной речевой практике дает нам основание относить их к самостоятельным языковым единицам и закрепить за ними статус устойчивых выражений, обладающих рядом категориальных признаков, характеризующих фразеологизированные выражения: устойчивость, идеоматичность, цельнооформленность, нечленимость, мотивированность, воспроизводимость, образность (вторичная) и др .

Практически все ритуальные тексты представляют собой косвенные речевые акты. В них создается потенциальная ситуация, в которой подразумеваемому адресату речи отводится воздействующая функция, причем с известной долей свободной интерпретации в рамках означенной направленности .

В них не содержатся и не могут содержаться рассуждения, а только явные или скрытые утверждения, потому мы склонны характеризовать все речевые формулы, в том числе и молитвенные, как речевые акты, а именно – как иллокутивные акты .

Однако особый способ и форма адресации усложняют анализ ритуальных текстов с позиций иллокутивных актов: вместо привычного языкового общения, при котором говорящий пытается сообщить своему слушателю посредством подведения его к опознанию своего намерения сообщить именно то, что имелось им в виду, в рассматриваемых текстах адресатом иллокутивного акта являются высшие силы, а адресатами эмоционально-психологического воздействия – присутствующие, так называемые косвенные адресаты .

Проведенное исследование ритуальных текстов традиционных молитв позволило выделить принципиальные отличия от других жанровых форм. В первую очередь, это фиксированная композиционная оформленность, выраженная в строгой последовательности упоминаемых адресатов, в обязательных коллективных возгласах, завершающих адресацию каждой отдельной просьбы и дробящих весь текст на отдельные структурно-семантические части – модули. Внутри каждого модуля, как правило, присутствует прямой или косвенный иллокутивный акт, нередко выражаемый через создание образов, легко распознаваемых благодаря этнокультурным фоновым знаниям .

Такой принцип модульной организации традиционных текстов позволяет каждой модульной части при необходимости выступать как самостоятельное текстовое произведение в жанровой форме благопожелания, функционального приветствия или прощания .

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

1. Абаев В.И. Мимео-изобразительные слова в осетинском языке. – Труды Института языкознания. – М.: Изд-во АН СССР,

1956. Т. VI .

2. Ажеж Клод. Человек говорящий: Вклад лингвистики в гуманитарные науки: Пер. с фр. – М.: Удиториал УРСС, 2006 .

3. Азнаурова Э.С. Очерки по стилистике слова. – Ташкент, 1973 .

4. Алексеев А.Я. Стилистическая информация языкового знака // Филологические науки, 1982, №1 .

5. Алефиренко Н.Ф., Семененко Н.Н. Фразеология и паремиология. Учебное пособие. – М.: Флинта; Наука, 2009 .

6. Амосова Н.Н. Основы английской фразеологии. – Л.: Издво ЛГУ, 1963 .

7. Андреева С.В. Речевые единицы устной русской речи: система, зоны употребления, функции. Под ред. О.Б. Сиротининой .

2-е изд., испр. – М.: КомКнига, 2006 .

8. Аникин В.П. русские народные пословицы, поговорки, загадки и детский фольклор. М., 1957

9. Апресян В.Ю., Апресян Ю.Д. Метафора в семантическом представлении эмоций. // Вопросы языкознания. – 1993. – №3 .

10. Арнольд И.В. Интерпретация художественного текста:

типы выдвижения и проблема экспрессивности. – В кн.: Экспрессивные средства английского языка. – Л., 1975 .

11. Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл. Логико-семантические проблемы. – М.: Наука, 1976 .

12. Арутюнова Н.Д. К проблеме функциональных типов лексического значения. – В кн.: Аспекты семантических исследований. – М.: Наука, 1980 .

13. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений. Оценка, событие, факт. – М., 1988 .

14. Арутюнова Н.Д. Метафора // Языкознание. Большой энциклопедический словарь. – М., 1998 .

15. Архангельский В.Л. Устойчивые фразы в современном русском языке. – Ростов-на-Дону, 1964 .

16. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. – М., 1966 .

17. Апресян Ю.Д. Лексическая семантика. (Семантические средства языка). – М.: Наука, 1974 .

18. Ахутина Т.В. Порождение речи: нейролингвистический анализ синтаксиса. – М.: Изд-во АКИ, 2008 .

19. Бабкин А.М. Лексикографическая разработка русской фразеологии. – М.; Л., 1964 .

20. Багаев Н.К. Современный осетинский язык: Учебное пособие для вузов. – Орджоникидзе, 1965. – Ч.1 .

21. Балакай А.Г. Словарь русского речевого этикета: 2-е изд., доп. – М.: АСТ-ПРЕСС, 2001 .

22. Баранов Д.Н., Добровольский Д.О. Аспекты теории фразеологии. – М.: Знак, 2008 .

23. Барлас Л.Г. Об отношении стилистической окраски и эмоциональных оттенков слова к его лексическому значению. – В кн.: Вопросы лексики и фразеологии современного русского языка. – Ростов-на-Дону, 1968 .

24. Бельчиков Ю.А. Лексическая стилистика. – М., 1977 .

25. Балли Ш. Французская стилистика. / Пер. с фр. К.А. Долинина, под ред. Е.Г. Эдкинда, вступит. ст. Г.А. Будагова. – М.:

Иностранная литература, 1961 .

26. Бабенко Л.Г. Лексические средства обозначения эмоций в русском языке. – Свердловск, 1989 .

27. Белянин В.П. Основы психолингвистической диагностики: модели мира в литературе. – М., 2000 .

28. Бенвенист Э. Общая лингвистика. / Пер. с фр., под ред. с вступит. ст. и комментариями Ю.С. Степанова. – М.: Прогресс, 1974 .

29. Берлизон С.Б. Компаративные фразеологические единицы

– средство выражения экспрессии и эмоциональной оценки. (На материале современного английского языка). – В кн.: Проблемы семасиологии и лингвостилистики. – Рязань, 1973. – Вып.1. – Ч.1 .

30. Берлизон С.Б. Стилистический анализ значения фразеологических единиц и методы его исследования. – В кн.: Проблемы семасиологии и лингвостилистики. – Рязань, 1975. – Вып.2 .

31. Берлизон С.Б. Специфика семантики фразеологических единиц и роль структурных компонентов в ее определении. – В кн.: Семантическая структура слова и фразеологизма. – Рязань, 1980 .

32. Бесолова Е.Б. Язык и обряд: Похоронно-поминальная обрядность осетин в аспекте ее текстуально-вербального выражения. – Владикавказ: ИПО СОИГСИ, 2008 .

33. Блинова О.И. Образность как категория лексикологии. – В кн.: Экспрессивность лексики и фразеологии. – Новосибирск, 1983 .

34. Блэк Макс. Метафора // Теория метафоры. Пер.М. А .

Дмитровской – М., 1990 .

35. Блумфилд Л. Язык. – М.: Прогресс, 1968 .

36. Борботько В.Г. Принципы формирования дискурса: От психолингвистики к лингвосинергетике. – М.: КомКнига, 2007 .

37. Будагов Р.А. Терминология и семиотика. // Вестник МГУ №5, 1972. С.27-68 .

38. Будагов Р.А. Человек и его язык. – М.: Изд-во МГУ, 1974 .

39. Вакуров В.Н. Основы стилистики фразеологических единиц (на материале советского фельетона). – М.: Изд-во МГУ, 1983а .

40. Вакуров В.Н. Экспрессивность фразеологических единиц. – В кн.: Вопросы стилистики. – М.: Изд-во МГУ, 1983б .

41. Валгина Н.С., Розенталь Д.Э., Фомина М.И. http://www .

hi-edu.ru/e-books/xbook107/01/part-011.htm (Дата публикации 17.10.2002. Дата обновления 28.06.2003) .

42. Васильев Л.Н. К вопросу об экспрессивности и экспрессивных средствах (на материале славянских языков). – В кн.: Славянский филологический сборник. – Уфа, 1962. – Вып. 9. – №3 .

43. Виноградов В.В. Русский язык (грамматическое учение о слове). – 2-е изд. М., 1972 .

44. Виноградов В.В. Основные типы лексических значений слова. – В кн.: Виноградов В.В. Избранные труды. Лексикология и лексикография. – М.: Наука, 1977 .

45. Виноградов В.В. Русский язык. http://slovari.ru/default .

aspx?s=0&p=5310&0a0=26#s004 (Свидетельство о регистрации в средствах массовой информации: Эл № ФС 77-20427 от 3.03.2005) .

46. Виноградова В.Н. Стилистический аспект русского словообразования. – М.: Наука, 1984 .

47. Виноградова В.Н. Стилистические средства словообразования. – В кн.: Стилистические исследования (на материале современного русского языка). – М., 1972 .

48. Винокур Т.Г. Закономерности стилистического использования языковых единиц. – М.: Наука, 1980 .

49. Винокур Т.Г. О содержании некоторых стилистических понятий. – В кн.: Стилистические исследования (на материале современного русского языка). – М., 1972 .

50. Винокур Г.О. Культура языка / Предисл. Л.П. Крысина. – М.: КомКнига, 2006 .

51. Вольф Е.М. Варьирование в оценочных структурах. – В кн.: Семантическое и формальное варьирование. – М.: Наука, 1979. – С. 273-294 .

52. Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки. – М.: Наука, 1985 .

53. Вольф Е.М. Метафора и оценка. – В кн.: Метафора в языке и тексте. / Отв. ред. В.Н. Телия. – М.: Наука, 1988 .

54. Выгодский Л.С. Мышление и речь. – М.-Л.,

55. Выготский Л.С. Собрание сочинений в 6-ти томах. – М., 1982-1984. – Том 2 .

56. Габараев Н.Я. Фразеологические обороты осетинского языка, выражающие пожелания различного характера // Известия ЮОНИИ. – Сталинир, 1960. – Вып.10 .

57. Гагкаев К.Е. Из области стилистики и семантики осетинского языка // Известия СОНИИ. – Орджоникидзе, 1962. – Т. 23 .

– Вып.1 .

58. Гагкаев К.Е. Структура слова в русском и осетинском языках. – В кн.: Осетинская филология (Ирон филологи). – Орджоникидзе, 1984 .

59. Гийом Г. Принципы теоретической лингвистики. Сборник неизданных текстов, подготовленный Под руководством и предисловием Рока Валена.: Пер. с фр. / Общ. ред., послесл. и коммент .

Л.М. Скрелиной. – М.: Едитореал УРСС, 2004 .

60. Головин Б.Г. Основы культуры речи. – М., 1980 .

61. Грамматика осетинского языка. / Под ред. Г.С. Ахвледиани. – Орджоникидзе, 1963. – Т 1 .

62. Галкина-Федорук Е.М. Об экспрессивности и эмоциональности в языке: Сборник статей по языкознанию. – М., 1958 .

63. Говердовский В.И. История понятия коннотации // Филологические науки, 1979. – №2 .

64. Городцов П.А. Сибирская язва // Записки Тюменского общества научного изучения местного края. Тюмень, 1924 .

65. Горшков А.И. Русская стилистика: Учеб. пособие. – М.:

«Издательство АСТ», 2001 .

66. Гридин В.Н. Семантика эмоционально-экспрессивных средств языка. – В кн.: Психолингвистические проблемы семантики. – М.: Наука, 1983 .

67. Гутман Е.Н., Черемисина М.И. Использование определений для выявления семантики зоохарактеристик. – В кн.: Актуальные проблемы лексикологии и словообразования. – Новосибирск, 1974. – Вып.3 .

68. Гумбольдт В. Язык и философия культуры. – М., 1985 .

69. Дементьев В.В. Фатические речевые жанры // Вопросы языкознания. – 1999. – № 1 .

70. Дементьев В.В. Непрямая коммуникация. – М.: Гиозис, 2006 .

71. Серль Дж.Р. Косвенные речевые акты. – В кн.: Новое в зарубежной лингвистике. – М., 1987 .

72. Девкин В.Д. Немецкая разговорная речь. Синтаксис и лексика. – М., 1979 .

73. Дзадзиев А.Б., Дзуцев Х.В., Караев С.М. Этнография и мифология осетин. Краткий словарь. – Владикавказ. 1994 .

74. Дзодзыккаты З.Б., Бесолты Е.Б. Ирон фразеологизмт уырыссаг тлмацты. – В кн.: Проблемы осетинского языкознания. – Орджоникидзе, 1984 .

75. Дзаттиати Г.П. Заметки о художественном стиле осетинского литературного языка. // Известия ЮОНИИ. – 1980. – Вып.25 .

76. Дзаттиати Г.П. Некоторые вопросы художественного стиля осетинского литературного языка // Известия ЮОНИИ. – 1981 .

– Вып.26 .

77. Дзодзикова З.Б., Каражаев Ю.Д. Основные типы экспрессивов осетинского языка и средства их образования. – В кн.: Проблемы осетинского языкознания. – Орджоникидзе, 1987. – Вып.2 .

78. Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка // Новое в лингвистике. – М., 1960. – Вып. 1 .

79. Емельянова О.Н. Метафора /Культура русской речи: Энциклопедический словарь-справочник/Под ред. Л.Ю. Иванова, А.П. Сковородникова, Е.Н. Ширяева и др. – М.: Флинта: Наука, 2003 .

80. Есперсен О. Философия грамматики. Изд. 2-е, стереотипное. Пер. с англ. / Общ. ред. и предисловие Б.А. Ильиша. – М.:

Едиториал УРСС, 2002 .

81. Жельвис В.И. Поле брани. Сквернословие как социальная проблема. – М., 1997 .

82. Живая традиция заговора Сибири: сакрально-ритуальный дискурс знахарской практики / Под ред. И.С. Карабулатовой. – СПб.: Алетейа, 2010 .

83. Жоль К.К. Мысль. Слово. Метафора. Проблема семантики в философском освещении. – Киев: Наукова думка, 1984 .

84. Жуков В.П. Словарь русских пословиц и поговорок. – М.:

«Русский язык», 2000 .

85. Жуков В.П., Жуков А.В. Русская фразеология: Учеб. пособие. – М.: Высшая школа, 2006 .

86. Зыкова И.В. Способы конструирования гендера в английской фразеологии. – М.: Едиториал УРСС, 2003 .

87. Иванова Т.Б. Категория акцентности (функциональная семантико-стилистическая) // Стилистический энциклопедический словарь русского языка. – М., 2003 .

88. Иванов Л.Ю. Текст научной дискуссии: дейксис и оценка .

– М., 2003 .

89. Изард И. Эмоции человека. – М., 1980 .

90. Исаев М.И. Очерки по фразеологии осетинского языка. – Орджоникидзе, 1964 .

91. Кабакова Г.И. О жанровых трансформациях хулительных формул (на румынском материале) // Этнолингвистика текста .

Семиотика малых форм фольклора. Тезисы и предварительные материалы к симпозиуму. – М., 1988 .

92. Кагаров Е.Г. Словесные элементы обряда // Из истории русской советской фольклористики. – Л., 1981 .

93. Каражаев Ю.Д., Джусоева К.Г. Прагматическая направленность синтаксической экспрессии. – В кн.: Проблемы экспрессивной стилистики / Отв. ред. Т.Г. Хазагеров, Н.М. Чмыхова, Л.В. Баскакова, Н.В. Текучева. – Изд-во Ростов. ун-та, 1987 .

94. Киселева Л.А. Вопросы теории речевого воздействия. – Л., 1978 .

95. Кожина М.Н. О языковой и речевой экспрессии и ее экстралингвистическом обосновании. – В кн.: Проблемы экспрессивной стилистики. / Отв. ред. Т.Г. Хазагеров, Н.М. Чмыхова, Л.В. Баскакова, Н.В. Текучева. – Изд-во Ростов. ун-та, 1987 .

96. Кожина М.Н. Стилистика русского языка. – М., 1983 .

97. Колшанский Г.В. Контекстная семантика. – М.: Наука, 1980 .

98. Колшанский Г.В. Соотношение субъективных и объективных факторов в языке. – М.:КомКнига, 2005 .

99. Комлев Н.Г. Слово в речи. Денотативные аспекты. – М.:

Едиториал УРСС, 2003 .

100. Копыленко М.М. Сочетаемость лексем в русском языке .

– М., 1973 .

101. Корнилов О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. М.: КДУ, 2011 .

102. Коссек Н.В. Интенсив как экспрессивно-стилистическое средство в рассказах К.Г. Паустовского // Язык и стиль произведений В.П. Катаева, К.Г. Паустовского, и Л.И. Славина: Сб.науч. тр. – Одесса, 1987 .

103. Кудзоева А.Ф. Об экспрессивном порядке слов в осетинском языке. – В кн.: Лингвистические этюды. – Владикавказ, 2000. – Вып.6 .

104. Культура русской речи. Энциклопедический словарь-справочник. М.: Флинта, Наука, 2003 .

105. Кунин А.В. Основные понятия стилистики в области фразеологии. – В межвузовск. науч. сб.: Структура лингвистики и ее основные категории. – Пермь, 1983 .

106. Купина Н.А., Скорнякова М.Ф. Коннотативность в семантической группе названий лица. – В кн.: Классы слов и их взаимодействие. – Свердловск, 1979 .

107. Кырлежев А.И. Новая философская энциклопедия // Под ред. В.С. Стернина. – М.: Мысль, 2001. Том II .

108. Лайонз Джон. Введение в теоретическую лингвистику (перевод с английского). – М., 1978 .

109. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем: пер. с англ./ Под ред. И с предисл. А.Н. Баранова. – М.: Едиториал УРСС, 2004 .

110. Латина О.В. Идиомы и экспрессивная функция языка. –

В кн.: Человеческий фактор в языке: языковые механизмы экспрессивности / Инс-т языкознания; отв. ред. В.Н. Телия. – М.:

Наука, 1991 .

111. Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. – М.: Смысл;

СПб.: Лань, 2003 .

112. Леонова А.В. Реализация семантического признака контролируемости / неконтролируемости в ситуации речевого воздействия (на материале русских заклинаний-проклятий) // Картина мира: язык, литература, культура: Сб. научных статей. – Бийск:

РИО БПГУ им.В.В. Шукшина, 2005 .

113. Литвин Ф.А. Экспрессивность текста и экспрессивность слова. – В кн.: Проблемы экспрессивной стилистики. /Отв. ред .

Т.Г. Хазагеров, Н.М. Чмыхова, Л.В. Баскакова, Н.В. Текучева. – Изд-во Ростовск. ун-та, 1987 .

114. Лосев А.Ф. Проблемы художественного стиля. – Киев, 1994 .

115. Маслова В.А. Введение в когнитивную лингвистику:

учеб.пособие. – М.: Флинта: Наука, 2007 .

116. Матвеева Т.В. Оценочная внутренняя форма как средство экспрессивности. – В кн.: Этимологические исследования .

– Свердловск, 1981 .

117. Матвеева Т.В. К проблеме лексических повторов. – В кн.:

Экспрессивность на разных уровнях языка. – Новосибирск, 1984 .

118. Матвеева Т.В., Учебный словарь: русский язык. Культура речи, стилистика, риторика. – М., 2003 .

119. Матезиус В. Язык и стиль // Сб. статей: Пражский лингвистический кружок / Сост., ред. и предисл. Н.А. Кондрашова. – М.: Прогресс, 1967 .

120. Меликян В.Ю. Эмоционально-экспрессивные обороты живой речи. Словарь. – М.: Изд-ва «Флинта», «Наука», 2001 .

121. Мокиенко В.М. Славянская фразеология. – М., 1989 .

122. Мокиенко В.М. Образы русской речи: историко-этимологические очерки фразеологии. – М.: Флинта: Наука, 2007 .

123. Молотков А.И. Основы фразеологии русского языка. – Л., 1977 .

124. Молотков А.И. Фразеологизмы речевого языка и принципы их лексикографического описания // Всупит.статья к Фразеологическому словарю русского языка. – М.: Русский язык, 1986 .

125. Моргоева Л.Б. Субъективное в языке и речи: природа, содержание, выражение. Владикавказ, РИО СОИГСИ, 2008 .

126. Моргоева Л.Б. К вопросу о границах фразеологии // Современные проблемы науки и образования. – 2013. – № 3;

URL: http://www.science-education.ru/109-9355 (дата обращения:

13.06.2013) .

127. Моргоева Л.Б. Формулы-обереги как особый тип устойчивых выражений // «Фундаментальные исследования». – № 9 (часть 5), 2014. – С. 1126-1130 .

128. Мягкова Е.Ю. Эмоциональная нагрузка слова: опыт психолингвистические исследования. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1990 .

129. Опарина Е.О. Концептуальная метафора. – В кн.: Метафора в языке и тексте / Отв. ред. В.Н. Телия – М.: Наука, 1988 .

130. Павлова Н.М. О соотношении понятий «экспрессивность» и «эмоциональность» и об уточнении их лингвистической сущности. – В кн.: Проблемы экспрессивной стилистики / Отв .

ред. Т.Г. Хазагеров, Н.М. Чмыхова, Л.В. Баскакова, Н.В. Текучева. – Изд-во Ростовск. ун-та, 1987 .

131. Панкова В.В. Фразеосинтаксические схемы с опорным компонентом-местоимением: язык и речь (на материале русского языка) / Автореферат на соискание ученой степени к.фил.наук. – Ростов-на-Дону, 2007 .

132 Пермяков Г.Л. Основы структурной паремиологии, – М., 1988 .

133. Петрищева Е.Ф. Лексика и фразеология в авторском повествовании от 1-го лица. – В кн.: Языковые процессы современной русской художественной литературы. Проза. – М.: Наука, 1977 .

134. Петрищева Е.Ф. Стиль и стилистические средства (обзор взглядов лингвистов). – В кн.: Стилистические исследования .

/ Отв. ред. В.Д. Левин. На материале современного русского языка. – М., 1972 .

135. Пешковский А.М. Принципы и приемы стилистического анализа и оценки художественной прозы // Ars poetica. – М., 1927 .

– Вып. 1 .

136. Поливанов Е.Д. Статьи по общему языкознанию. – М., 1968 .

137. Потапова Р.К., Потапов В.В. Язык, речь, личность. – М., 2006 .

138. Пражский лингвистический кружок. – М., 1967 .

139. Реформатский А.А. Лингвистика и поэтика / Отв. ред .

Г.В. Степанов. – М.: Наука, 1987 .

140. Розенталь Д.Э., Голуб И.Б., Теленкова М.А. Современный русский язык. – М., 1991 .

141. Рыбникова М.А. Русская поговорка. Избранные труды. – М., 1958 .

142. Рыбникова М.А. Русские пословицы и поговорки. – М., 1961 .

143. Савина Т.Б. Понятие гендера и проблемы становления гендерологии // http: //www. dgu.ru / philosophy/index. Htm .

144. Сакиева Р.С. Уровни языка и эмоциональность // Тр .

Тбил. ун-та, 1984. – Т. 245. – Сер. Языкознание. – № 8 .

145. Сахарный Л.В. Введение в психолингвистику. – Л., 1989 .

146. Седакова И.А. Структура и семантика болгарских проклятий (постановка проблемы) / Этнолингвистика текста. Семиотика малых форм фольклора. Тезисы и предварительные материалы к симпозиуму. – М., 1988 .

147. Серль Дж.Р. Что такое речевой акт? // Зарубежная лингвистика. II: Пер. с англ. / Общ. ред. В.А. Звегинцева, Б.А .

Успенского, Б.Ю. Городецкого. – М.: Издательская группа «Прогресс», 2002 .

148. Сковородников А.П., Копнина Г.А. Образность / Выразительные средства русского языка и речевые ошибки и недочеты / Под ред. А.П. Сковородникова. – М.: Флинта: Наука, 2005 .

149. Скребнев Ю.М. Экспрессивная стилистика и лингвистика субъязыков // Проблемы экспрессивной стилистики. – Вып. 2 .

– Ростов н/Д: Изд-во Ростовского ун-та, 1992 .

150. Смирницкий А.И. Лексикология английского языка. – М., 1956 .

151. Снегирев И. Русския народныя пословицы и притчи. – М., Университетская типография, 1948 .

152. Степанов Ю.С. Французская стилистика (в сравнении с русской): Учебное пособие. – М.: КомКнига, 2006 .

153. Стернин И.А. О трех видах экспрессивности слова. – В кн.: Структура лингвостилистики и ее основные категории: Межвузовск. науч. сб. ст. – Пермь, 1983 .

154. Стернин И.А. Экспрессивность лексики и фразеологии .

– М., 1983 .

155. Стернин И.А. Оценочность слова в языке и речи. – В кн.:

Исследования по семантике / Системно-функциональное описание и преподавание языка. Межвуз. науч. сб. – Уфа, 1990 .

156. Стернин И.А. Лексическое значение слова в речи. – Воронеж: Изд-во Воронежск. ун-та, 1985 .

157. Телия В.Н. Типы языковых значений. – М., 1981 .

158. Телия В.Н. Метафора как проявление принципа антропоцентризма в естественном языке // Язык и логическая теория .

– М., 1987а .

159. Телия В.Н. Семантическая структура фразеологизмовидиом и принципы их фразеографической обработки // Фразеологизм и его лексикографическая обработка. – Минск, 1987б .

160. Телия В.Н. Метафора и его роль в создании языковой картины мира // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. – М., 1988б .

161. Телия В.Н. Метафора как модель смыслопроизводства и ее экспрессивно-оценочная функция. – В кн.: Метафора в языке и тексте / Отв. ред. В.Н. Телия. – М.: Наука, 1988а .

162. Телия В.Н. Экспрессивность как проявление субъективного фактора в языке и ее прагматическая ориентация. – В кн.:

Человеческий фактор в языке: Языковые механизмы экспрессивности / Отв.ред. В.Н. Телия. – М., 1991б .

163. Телия В.Н. Механизмы экспрессивной окраски языковых единиц. – В кн.: Человеческий фактор в языке: языковые механизмы экспрессивности / Отв. ред. В.Н. Телия. – М.: Наука, 1991а .

164. Техов Ф.Д. Выражение обращения и вежливости в осетинском языке. – В кн.: Осетинская филология (Ирон филологи) .

– Орджоникидзе, 1984 .

165. Толстая С.М. Вербальные ритуалы в славянской народной культуре // Логический анализ языка. Язык речевых действий. – М., 1994 .

166. Федоров А.И. Сибирская диалектная фразеология. – Новосибирск: Наука, 1980 .

167. Федоров А.И. Образная речь. – Новосибирск: Наука, 1985 .

168. Федосюк М.Ю. Исследование средств речевого воздействия и теория жанров речи. – В кн.: Жанры речи. – Саратов, 1997 .

169. Фортунатов Ф.Ф. Сравнительное языковедение// Фортунатов Ф.Ф. Избранные труды. – М.: Учпедгиз, 1956. Т.1 .

170. Фразеологический словарь русского языка. (Под ред .

А.И. Молоткова.) – 4-е изд., стереотип. – М.: Рус.яз., 1986 .

171. Хазагеров Т.Г. К вопросу о классификации экспрессивных средств (Изобразительные схемы). – В кн.: Проблемы экспрессивной стилистики / Отв. ред. Т.Г. Хазагеров и др. – Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 1987 .

172. Хазагеров Т.Г. Экспрессивный стиль как основная категория экспрессивной стилистики. – В кн.: Проблемы экспрессивной стилистики. / Под. ред. Т.Г. Хазагерова. – Ростов-на-Дону:

Изд-во Ростовского ун-та, 1996. – Вып.3 .

173. Харченко В.К. Разграничение оценочности, образности, экспрессивности, эмоциональности // Русский язык в школе. – 1976. – №3 .

174. Харченко В.К. Экспрессивное словоупотребление и контекст. – В кн.: Вопросы структуры предложения. – Ульяновск, 1983 .

175. Химик В.В. К соотношению понятий экспрессивности, модальности, персональности. – В кн.: Проблемы экспрессивной стилистики / Отв. ред. Т.Г. Хазагеров, Н.М. Чмыхова, Л.В. Баскакова, Н.В. Текучева. – Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского унта, 1987 .

176. Хомский Н. Синтаксические структуры // В сб.: «Новое в лингвистике». М., 1962. Вып. II .

177. Ортега-и-Гассет Хосе. Две главные метафоры / www .

metaphor.ru

178. Хомский Н. Язык и мышление. – М.: Изд-во МГУ, 1972 .

179. Хубецова З.Р. Осетинские клятвенные формулы. – В кн.:

Вопросы осетинского языкознания. – Орджоникидзе, 1977. –Т.32 .

180. Цаллагова З.Б. Афористические жанры осетинского фольклора. – Владикавказ, 1993 .

181. Цопанова Р.Г. Вербальное поведение осетин. – В кн.: Национальные отношения и межнациональные конфликты. – Владикавказ, 1997 .

182. Цопанты Р.Г. Аивадон уацмысы лингвистон анализ. – В кн.: Ирон ныхасы культура. – Орджоникидзе, 1989 .

183. Человеческий фактор в языке: Языковые механизмы экспрессивности. / Ин-т языкознания, отв.ред. В.Н. Телия. – М.: Наука, 1991 .

184. Черданцева Т.З. Метафора и символ во фразеологических единицах. – В кн.: Метафора в языке и тексте / Отв. ред .

В.Н. Телия. – М.: Наука, 1988 .

185. Шаваева М.О. Этнокультура как многофункциональная система взаимодействия. Автореф. дис.... канд. филос. наук. Ростов-на-Дону. 2004 .

186. Шамис А.Л. Пути моделирования мышления: Активные синергические нейронные сети, мышление и творчество, формальные модели поведения и «распознавания с пониманием». – М.: КомКнига, 2006 .

187. Шанский Н.М. Фразеология современного русского языка. – М., 1969 .

188. Шаронов И.А. Междометия в речи, тексте и словаре. – М.: РГГУ, 2008 .

189. Шаховский В.И. Проблемы разграничения экспрессивности и эмотивности как семантической категории лингвостилистики. – В кн.: Проблемы семасиологиии и лингвостилистики. – Рязань, 1975. – Вып.2 .

190. Шаховский В.И. О лингвистике коннотации. – В кн.:

Семантико-системные отношения в лексике германских и романских языков. Исследования по романо-германскому языкознанию. – Волгоград, 1979. – Вып.9 .

191. Шаховский В.И. Эмоционально-оценочно-образная категория словарных знаков. – В кн.: Актуальные проблемы лексикологии и словообразования. – Новосибирск, 1980. – Вып.9 .

192. Шаховский В.И. Лексикография и коннотативная семантика. – В кн.: Лексические и грамматические компоненты в семантике языкового знака. – Воронеж, 1983 .

193. Шаховский В.И. Типы значений эмотивной лексики // Вопросы языкознания. – 1994. – №1 .

194. Шмелев Д.Н. Проблемы семантического анализа (на материале русского языка). АН СССР, Ин-т русского языка. – М.:

Наука, 1973 .

195. Шмелев Д.Н. Очерки по семасиологии русского языка .

– М., 1964а .

196. Шмелев Д.Н. Синтаксическая членимость высказывания в современном русском языке. – Изд. 2-е. стереотипное. – М.:

КомКнига, 2006 .

197. Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность .

Изд.3-е. – М.: КомКнига, 2007 .

198. Яранцев Р.И. Словарь справочник по русской фразеологии. М. «Русский язык», 1985 .

199. Liebrucks Bruno. Sprache und Bewubtsein. Bd. 2, «Wilhelm von Humboldt». – Frankfurt am Main, 1965 .

200. Lakoff G. The Invariance Hypothesis: Is

Abstract

Reason Based on Image-Schemas? // Cognitive Linguistics / 1990. №1. Р.54 .

201. Glass L. He says, she says. Closing the communication gap between sexes. – London, 1992 .

ИСТОЧНИКИ

1. мбалты Цоцко. Уацмыст. – Дзуджыхъу, 1991 .

2. Барахъты Гино. Бстырсугъд, – Дзуджыхъу, 1991 .

3. Беджызаты Чермен. Хъуылаты Созырыхъо. Уацмыст .

Дзуджыхъу, 1995 .

4. Брытъиаты Елбыздыхъо. Уацмыст (1-аг том). – Орджоникидзе, 1981 .

5. Джиоты Хазби. Хыртт-мыртт мм нй. (радзырд) – Орджоникидзе, 1970 .

6. ИЭСОЯ – Абаев В.И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. I-IV тт. 1958 (654с.), 1973 (448 с.), 1979 (359 с.), 1989 (326 с.) .

7. Коцойты Арсен. Уацмыст. Дзуджыхъу, 1991 .

8. Мамсыраты Дбе. Царды къпхнтыл (роман, радзырдт)

– Орджоникидзе, 1988 .

9. Нарты кадджыт, Дзуджыхъу, 1996 .

10. Сечъынаты Ладемыр. Артдзст (радзырдт м повестт). Орджоникидзе, 1981 .

11. Сечъынаты Ладемыр. Улладжыраг хабртт: Алагирские картины сборник рассказов на осетинском языке. – Орджоникидзе, 1963 .

12. Сечъынаты Ладемыр. «Мады хъстыт» // Мах дуг. – №42001 .

13. Боциты Барон. Саст рхас Орджоникидзе: Изд-во Ир, 1973 .

14. Памятники народного творчества (северных) осетин, I, 1925; II, 1927; III, 1928; IV, 1930. – Владикавказ .

15. Токаты Асх. Ме ‘мблццтт (Уацмысты мбырдгонд) .

Орджоникидзе, 1971 .

16. Цграты Максим. Н фехъуыстон ма згъ. Орджоникидзе, 1963 .

17. Царухъаты Алыксандр. зынм д цг зонын (радзырдт). Орджоникидзе, 1967 .

18. Хъайтыхъты Азмт. Зынаргъ дур (таургът). – Орджоникидзе, 1984 .

19. Памятники Юго-Осетинского народного творчества, I, 1929; II, 1929; III, 1930. – Цхинвал .

20. Ирон куывдтыт. (Тосты за здравие) / Составители Тменова Дз., Агнаев Г. – Владикавказ, 2005 .

21. Ирон диссгт м мбисндт / Сост. И. Айларов, Р. Гаджинова, Р. Кцоева. – Владикавказ, 2006 .

22. Ирон мбисндт (Осетинские пословицы и поговорки) .

/ Сост. К.Ц. Гутиев. – Орджоникидзе: Ир, 1976 .

–  –  –

МОРГОЕВА ЛАРИСА БАТРАЗОВНА

ПАРЕМИИ И РЕЧЕВЫЕ ФОРМУЛЫ ОСЕТИНСКОГО ЯЗЫКА:

СЕМАНТИЧЕСКИЙ, ПРАГМАТИЧЕСКИЙ И ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ

–  –  –

Издательско-полиграфический центр СОИГСИ ВНЦ РАН и РСО-А 362040, РСО-Алания, г. Владикавказ, пр. Мира, 10 e-mail: rio-soigsi@mail.ru

–  –  –



Pages:     | 1 ||



Похожие работы:

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСК...»

«Медведева Нигина Абдурахимовна АНАЛИЗ ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ СЛОВ (КОМПОЗИТОВ) С ОБЩИМ КОМПОНЕНТОМ ФИТНЕС В данной статье проводится классификация лексико-семантической группы слов, объединенных общей семой фитнес (всего выявлено 13 групп). Наше исследован...»

«Электронный научно-образовательный журнал ВГСПУ "Грани познания". №5(19). Декабрь 2012 www.grani.vspu.ru и.В. БуйЛенКо (Волгоград) лексико-семаНтические объедиНеНия слов Излагаются основы теории полевых структур в языке, отмечаются основные характеристики поля, а также классификации поля. Большое внимани...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований Русское географическое общество г. Санкт-Петербург ПРОГРАММА XXХ Всероссийского диалектологического совещания Лексический атлас русских народных говоров – 2014 (3–4 февраля 2014 года) и Картографического семинара (5 февраля 2014 года) I. ПРОГРАММА СОВЕЩАНИЯ 3 фе...»

«МИНИСТЕРСТВО НАУКИ И ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" ПРОБЛЕМЫ ФИЛОЛОГИИ ГЛАЗАМИ МОЛОДЫХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ Материалы конференции студентов, аспирантов и молодых учены...»

«МАРТЫНЕНКО Ирина Станиславовна СПЕЦИФИКА КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ЯЗЫКА В АНГЛОЯЗЫЧНОМ И РУССКОЯЗЫЧНОМ ДИСКУРСАХ В данной статье анализируются особенности концептуализации русского и английского языков в сознании их носителей на основе рекуррентных метафорических выражений в англоязычном...»

«Е. С. Унучек, А. И. Шевелева. Безглагольный императив в свете концептуальной грамматики УДК 81’367 DOI 10.23951/1609-624X-2018-7-25-32 БЕЗГЛАГОЛЬНЫЙ ИМПЕРАТИВ В СВЕТЕ КОНЦЕПТУАЛЬНОЙ ГРАММАТИКИ (НА МАТЕРИАЛЕ АНГЛОЯЗЫЧНОГО РЕКЛАМНОГО ДИСКУРСА) Е. С. Унучек, А. И. Шевелева Дальневосточный фе...»

«Паутова Ульяна Владимировна КОНЦЕПТЫ "МУШКАРАЦ" ‘МУЖЧИНА’ И "ЖЕНА" ‘ЖЕНЩИНА’ В СЕРБОХОРВАТСКОМ ЯЗЫКЕ Специальность 10.02.03 – Славянские языки АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических...»

«Киров, 2017 г. Лист согласования рабочей программы по дисциплине (модулю) Иностранный язык (английский) наименование дисциплины (модуля) Дополнительная Английский язык, уровень А2 (General English, Preобщеобразователь i...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ НАУЧНЫЙ СОВЕТ РАН ПО КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ, СРАВНИТЕЛЬНОМУ ИЗУЧЕНИЮ ЯЗЫКОВ И ЛИТЕРАТУР ISSN 2306-9015 ИНДОЕВРОПЕЙСКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ И КЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОЛОГИЯ – XIX Мат...»

«Государственное автономное образовательное учреждение СМК МГИИТ высшего образования города Москвы ЕВЯ.0.30.08.2016 МОСКОВСКИЙ Г ОС У ДА Р СТ В Е Н НЫ Й И НС Т ИТ УТ И Н ДУ С Т Р И И Т У Р ИЗ М А ИМ Е Н И Ю.А. СЕНКЕВИЧА Ли...»

«АНДРИПОЛЬСКАЯ Анна Сергеевна Формирование общественных ценностных представлений в медиатекстах Профиль магистратуры – "Профессиональная речевая коммуникация в массмедиа" МАГИСТЕРСКАЯ ДИССЕРТАЦИЯ Научный руководитель – доктор филологических наук, профессор кафедры медиалингвистики Н. С. Цветова Вх. №от Секретарь...»

«Данный текст был найден в архивах Машинного фонда русского языка. Он первоначально создавался как отчет отдела Машинного фонда русского языка, отражавший состояние Машинного фонда на конец 2000 года. Позднее некоторые его разделы перерабатывались для публикации на сайте Машинного фонда. Так,...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.