WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 |

«Владикавказского научного центра Российской академии наук и Правительства Республики Северная Осетия – Алания Л.Б. МОРГОЕВА ПАРЕМИИ И РЕЧЕВЫЕ ФОРМУЛЫ ОСЕТИНСКОГО ЯЗЫКА: ...»

-- [ Страница 1 ] --

Федеральное государственное бюджетное учреждение науки

Северо-Осетинский институт гуманитарных и социальных исследований им. В. И. Абаева

Владикавказского научного центра Российской академии наук и Правительства Республики

Северная Осетия – Алания

Л.Б. МОРГОЕВА

ПАРЕМИИ И РЕЧЕВЫЕ ФОРМУЛЫ

ОСЕТИНСКОГО ЯЗЫКА:

СЕМАНТИЧЕСКИЙ, ПРАГМАТИЧЕСКИЙ

И ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ

Вл ад икав каз 2 0 1 5 ББК 81(2РСев) М 79 Печатается по решению Учёного совета

СОИГСИ ВНЦ РАН и РСО-А

М 79 Моргоева Л.Б. Паремии и речевые формулы осетинского языка:

семантический, прагматический и этнолингвистический аспекты:

монография – Владикавказ: ИПЦ СОИГСИ ВНЦ РАН и РСО-А, 2015. – 162 с .

ISBN 978-5-91480-245-2

Рецензенты:

Е.Б.Бесолова, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник СОИГСИ ВНЦ РАН и РСО-А;

А.Ф. Кудзоева, кандидат филологических наук, доцент, зав. кафедры осетинского языка и литературы СОГУ Монография посвящена разноаспектному анализу устойчивых единиц осетинского языка — прежде всего, паремий и речевых формул .

С учетом достижений общих и частных исследований в области фразеологии и паремиологии определяются категориальные признаки жанрового разграничения устойчивых единиц различной степени спаянности .

Анализ способов функционирования паремий и речевых формул в речи позволяет выявить этнокультурные особенности и наиболее полно раскрыть их структурно-семантическое своеобразие .

Книга предназначена для филологов-специалистов и широкого круга читателей, кто интересуется пословицами, поговорками и речевыми формулами как явлением языка и культуры .

ББК 81(2РСев) © ИПЦ СОИГСИ ВНЦ РАН и РСО-А, 2015 .

ISBN 978-5-91480-245-2

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1. К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ УСТОЙЧИВЫХ

ЕДИНИЦ ЯЗЫКА. ОБЛАСТЬ РЕШАЕМЫХ ЗАДАЧ

1.1. Теоретические основы изучения устойчивых единиц .

История вопроса

1.2. Категориальные признаки фразеологических единиц .

Границы фразеологии

1.3. Взаимодействие и взаимопроникновение единиц фразеологии и паремиологии

1.4. Классификация устойчивых единиц .

Общность и противоречия

ГЛАВА 2. РЕКОНСТРУКЦИЯ СИСТЕМЫ УСТОЙЧИВЫХ ЕДИНИЦ

2.1. Стилистические коннотаты и когниции

2.2. Значение и роль образа в активизации механизмов речевого воздействия

2.3. Семантика и прагматика паремий и речевых формул................. 60

ГЛАВА 3. ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ИЗУЧЕНИЯ

РЕЧЕВЫХ ЖАНРОВ МАЛЫХ ФОРМ

3.1. Проблемы разграничения паремий

3.2. Содержание национально-культурных доминант в паремиях и речевых формулах

3.3. Репрезентация ценностно-смыслового пространства языка в паремиях и речевых формулах

3.4. Функциональная прагматика вербальных текстов ритуального характера

3.5. Роль паремий и речевых формул в организации традиционных текстов ритуальной направленности





ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

ВВЕДЕНИЕ

Устойчивый инвентарь языка, в том числе паремии и речевые формулы, как неотъемлемая часть любого языка, всегда привлекал внимание не только исследователей, но и самих носителей языка. Активное употребление его наблюдается не только в художественной литературе, но и в повседневном общении. Сфера употребления паремиологического фонда языка давно вышла за рамки художественного текста и постоянно находит применение в различных сферах общения и жанрах речи. Помимо стилистических и коммуникативных функций паремии выполняют аккумулятивную функцию в языке, что позволяет пробуждать этнокультурные фоновые знания, благодаря которым формируются стереотипы речевого поведения и правила культуры общения и речи .

Несмотря на многочисленные труды по фразеологии, основное внимание в них уделяется собственно фразеологизмам и отчасти паремиям. Речевые формулы же зачастую остаются вне поля зрения ученых или подвергаются лишь описательной характеристике. Между тем они активно внедряются в языковую коммуникацию не только в качестве ярких выразительных языковых средств, позволяющих достигать максимальной степени экспрессивности, но большинство из них являются самостоятельными речевыми актами, выполняющими те или иные прагматические задачи .

В этой связи огромный интерес представляет отражение национальной картины мира в паремиях и речевых формулах. Большинство речевых формул относят к паремиям, а последние, в свою очередь, рассматривались в системе фразеологии в широком ее понимании. Поэтому теоретические основы фразеологии, заложенные в работах Ш. Балли, В.В. Виноградова, Г.Л. Пермякова, В.Н. Телия, В.М. Мокиенко, А. Вежбицка, В.П. Жукова и других ученых, мы склонны рассматривать как теоретическую базу предлагаемого исследования .

В осетиноведении специальных исследований паремий и речевых формул не проводилось, однако упоминаются они в трудах таких известных ученых, как В.И. Абаев, Вс.Миллер, М. И Исаев, З.Б. Цаллагова и др. Вместе с тем, наряду с другими языковыми единицами паремии становятся объектом рассмотрения при изучении, отдельных вопросов стилистики и фразеологии .

Интерес к данной теме обусловлен современным состоянием языка, в том числе и осетинского, активным употреблением в речи устойчивых оборотов различных жанровых форм и различной степени спаянности, многие из которых из разряда фольклорных все чаще переходят в разряд языковых. Именно поэтому разработка новой концепции парадигмальных отношений фразеологических конструкций становится крайне актуальной .

В данном исследовании, вынесенном на суд читателей, устойчивые выражения различной степени спаянности и, главным образом, речевые формулы и паремии осетинского языка системно описаны и проанализированы с целью выявления их прагматических функций с опорой на этнолингвистическое осмысление их семантики .

ГЛАВА 1

К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ

ИЗУЧЕНИЯ УСТОЙЧИВЫХ ЕДИНИЦ ЯЗЫКА .

ОБЛАСТЬ РЕШАЕМЫХ ЗА ДАЧ

Изучением малых фольклорных жанров осетинского языка с точки зрения особенностей их стилистического использования в речи и тексте практически никто не занимался. Между тем этот невероятно многогранный, сложный и разноплановый по своей специфике и стилистическому наполнению фонд языка нуждается в проведении системной классификации малых фольклорных жанров осетинского языка и изучении их прагматических функций в тексте .

Общеизвестно, что способы и средства создания стилистически маркированного текста достаточно ярки и разнообразны .

Принадлежность его к тому или иному стилю определяется как раз присутствием в нем тех или иных языковых единиц. Использование малых фольклорных жанров в тексте стилистически ограничено, но в рамках своего распространения они выполняют особо значимую функцию и имеют мощный воздействующий заряд. Устное бытование фольклорных жанров освобождает их от стандартных условностей нормированного языка. Внутренняя же организация произведений народного творчества, их традиционность и структурная стабильность являются характерными признаками данного вида текстов .

Несмотря на живую передачу, активное проникновение в литературный язык и, в частности, в разговорный стиль, пословицы, поговорки и речевые формулы сохраняют четкие смысловые и языковые ритмы, одни и те же формульные фразы и эпитеты, образные выражения .

Стилистические возможности, которые раскрываются перед коммуникантами при использовании различных форм устойчивых конструкций, заставляют обратить более пристальное внимание лингвистов на них. Особенно актуальной является данная проблема в связи с тем, что стилистика осетинского языка находится на стадии становления и требует детального изучения принципов построения текстов разных стилей .

Стилистика со своими многочисленными явлениями, приемами, конкретными стилями и их жанровыми особенностями является очень сложной и вместе с тем привлекательной для исследователей отраслью языкознания. Изменения, происходящие в нашей жизни, находят свое отражение и в нашем общении, и, как следствие, в языке. Именно эти постоянные изменения в языке диктуют потребность в использовании новых средств выражения мысли, отношения и состояния и порождают необходимость всестороннего изучения способов употребления языковых средств и принципов построения текста. Сложность же самой проблемы, которая стоит на стыке различных отраслей знания, требует ее рассмотрения с использованием различных форм знаний .

Данный исследовательский проект направлен, главным образом, на разработку системного описания пословиц, поговорок, речевых формул, собственно фразеологизмов как различных типов класса устойчивых единиц; а также рассмотрение вопросов стилистического использования малых жанров фольклора в речи, их проникновение в литературный язык и разговорную речь, их адаптацию в нем и функционирование в тексте. Проведение лингвистического анализа собственно текстов паремий и речевых формул способствовало выявлению в них лексико-семантических особенностей и определению их прагматической направленности .

На наш взгляд, именно эти результаты, полученные в ходе исследования, должны послужить становлению и формированию наиболее полного представления как о самих формах устойчивости, так и об их лингвокультурологической природе и этнолингвистической составляющей .

Пожалуй, впервые в осетинском языке предпринята попытка представить малые жанры фольклора не только как элементы материальной и духовной культуры, как отражение каких-либо национальных реалий, некогда составлявших самобытность культуры, как отражение народных идеалов и коллективного народного опыта, но проведен тщательный лингвистический их анализ в разноаспектном плане, в том числе в плане их использования и функционирования в текстах разных стилей .

Рассмотрение случаев стилистического использования малых фольклорных жанров и изучение их прагматической направленности ставит перед исследователем ряд проблем .

С одной стороны, как единицы паремиологического и идеоматического склада, они находятся в ведении фольклора и в некоторой степени литературы, с другой – являются очень яркими выразительными средствами, мощными по своему эмоционально-экспрессивному заряду и весомыми в своей прагматической реализации, и потому успешно вовлекаемые в коммуникативный процесс, в рече-языковой акт .

Именно эти стилистические особенности различных форм устойчивых выражений разной степени спаянности и прагматической направленности пословиц, поговорок, речевых формул порождают оправданный интерес к ним исследователей-лингвистов .

Очевидно, что исследование столь сложных и многогранных единиц требует привлечений знаний из областей общего языкознания и стилистики, лингвостилистики, когнитивной лингвистики, прагмалингвистики и лексической и синтаксической семантики. Кроме того, для достижения наиболее оптимальных и достоверных результатов не представляется возможным обойтись без привлечения различных методов исследования, среди которых основными, на наш взгляд, должны быть метод лингвистического описания, психолингвистический, социолингвистический анализ и сопоставление .

Это даст возможность провести компаративный анализ исследуемого материала в осетинском и русском языках; выявить особенности их функционирования в языке и провести стилистическую дифференциацию и прагматическую классификацию, на основании рассмотрения и обобщения теоретической базы по данной проблематике, имеющейся в зарубежном, отечественном

– русском и осетинском – языкознании .

Методом сплошной выборки материала из различных источников, включая фольклорные тексты, художественные произведения и разговорную речь, а также путем обработки собранного полевого материала, должен быть составлен основной свод наиболее активно используемых устойчивых форм и речений с последующим многокомпонентным анализом для выявления семантико-стилистических различий фольклорных выражений осетинского языка .

Вместе с тем, проведение сравнительно-сопоставительного анализа репрезентации малых жанровых форм фольклора в живой и литературной речи позволит определить их лексико-семантические особенности и специфику их воздействия в разностилевых текстах, а также выявить их принципиальные различия с точки зрения когнитивного и прагмалингвистического подходов .

Анализ результатов проведенного исследования с целью определения стилистических особенностей использования фольклорных выражений и их функциональной природы позволит выстроить парадигму прагматических задач. Возможно также на базе полученных знаний определение параметров лингвостилистического описания фольклорных выражений осетинского языка с учетом их национальной специфики .

Помимо перечисленного, предполагается рассмотреть и представить наиболее адекватные способы перевода указанных фольклорных выражений с осетинского языка на русский и наоборот с сохранением их образно-выразительных и стилистических особенностей (найти способы передачи образа и выразительной силы исходного выражения средствами языка перевода). В последующем этот материал способствовал бы подготовке словарных текстов при разработке макета и составлении краткого словаря фольклорных выражений осетинского языка .

В работе предполагается изучить теоретические и методологические вопросы описания не только паремиологических единиц, но и фразеологии и ее единиц с экскурсом в историю проблемы. Это даст возможность серьезным образом пересмотреть лингвистический статус устойчивых форм языка и разработать классификацию системы этих единиц в осетинском языке. В этом отношении крайне необходимо рассмотреть и работы, посвященные исследованию фольклорных жанров и их литературоведческому и лингвистическому описанию .

Особо остро стоит вопрос о том, объектами изучения какой именно дисциплины рассматриваемые единицы являются, поскольку все они в основной своей массе функционально и стилистически подвижны и имеют в одинаковой степени языковые и фольклорные категориальные признаки. Их разноаспектный анализ, изучение условий и способов их употребления, выявление основных приемов их введения в создаваемый текст – все это поможет дать объективную характеристику исследуемым типам выражений и установить их особенности и прагматическую направленность .

Кроме того, планируется в дальнейшем создание компьютерной базы данных фольклорных выражений осетинского языка .

1.1. Теоретические основы изучения устойчивых единиц .

История вопроса Первые попытки отграничить стилистику как один из уровней исследования языка, а позднее как самостоятельную отрасль лингвистики, появились в начале 40-50 годов XX века в работах Г.О. Винокура, В.В. Виноградова, Л.В. Щербы .

Основополагающими стали также идеи, изложенные в работах Б.В. Томашевского, А.И. Смирнитского, В.А. Звегинцева, Ю.С. Степанова и др .

В начале 60-х годов появилась «Французская стилистика»

Ш. Балли в переводе с французского на русский язык, которая и по сей день не остается без внимания стилиста-языковеда. В настоящее время существует множество работ по стилистике, где под самыми различными ракурсами рассматривается сама стилистика и ее средства. При этом одни склонны выделять несколько подвидов стилистики: индивидуально-авторскую стилистику, практическую стилистику, функциональную стилистику и т.д .

Другие рассматривают ее исключительно как науку, изучающую употребление языковых средств. И в том, и в другом случае использование в речи малых жанровых форм фольклора как ярких выразительных средств признается, более того, указывается их значимость и весомость в процессе создания текста .

Вместе с тем, до настоящего времени нет достаточно полного специального научного исследования, посвященного стилистическим особенностям фольклорных высказываний осетинского языка, их функционированию и репрезентации в тексте. В действительности же данные выражения, будучи фольклорными жанрами, обладают коммуникативными свойствами художественного творчества и речи. Как языковое явление они свободно функционируют в речевом потоке, а как самостоятельные жанры являются текстами, имеющими самодовлеющее значение .

Бивалентность паремий, как речевых и одновременно фольклорных явлений, выдвигает проблему речевого и ситуативного контекста. Их свободная погруженность в речь, мобильность в сфере функционирования, обуславливает их реализацию и выполнение ими прагматической функции трансформации блоков культурной (исторической, эстетической и т.д.) информации .

Одной из основных функций языка фольклора и литературы является когнитивная (экспрессивная) функция, которая непосредственно связана со стилистикой. И если в современной русистике и зарубежном языкознании вопросы стилистики достаточно полно освещены, то осетинское языкознание не имеет такого объема специальных монографических работ по изучению стилистики и вовсе нет работ, посвященных лингвистическому анализу фольклорных текстов .

Стилистика осетинского языка находится на стадии становления. Не все стили в осетинском одинаково активно функционируют. Так, научный и официально-деловой стили по объективным причинам крайне слабо развиты. Публицистический стиль находится в более выгодном положении, поскольку он используется в СМИ и периодической печати и постоянно расширяет свои возможности. На их фоне художественный и разговорный стили достаточно полно представлены со всем своим многообразием стилистических средств и функциональных особенностей .

Отдельные вопросы общей стилистики осетинского языка изучались многими исследователями, в том числе современными, в работах которых прямо или косвенно затрагивались проблемы стилистики. Так, например, отдельным вопросам стилистики посвящены работы Т.А. Гуриева, Е.Б. Бесоловой, Р.Г. Цопановой, Ю.Д. Каражаева, А.Ф. Кудзоевой, Л.Б. Моргоевой и др .

К числу стилистических средств, несомненно, относятся и фразеологизмы, паремии, синтаксические конструкции, речевые формулы, иначе говоря – все выражения, тяготеющие к устойчивости .

В основной своей массе это выражения, сформировавшиеся на основе ярких образов, в том числе и образов с ярким этническим наполнением. Именно потому мы можем утверждать, что устойчивые выражения с разной степенью спаянности и характером функционально-семантического содержания всегда отражают кодовую систему национальной картины мира .

Известно, что фразеология является необычайно благодатной почвой для зарождения и функционирования экспрессивности. Фразеологизмы давно уже считают кристаллами, из которых складывается «неповторимое строение» национальной речи .

Сокровищницей языка, хранящей древнейшие слова, отжившие свой век грамматические формы и забракованные временем и литературной нормой синтаксические конструкции, называет фразеологию В.М. Мокиенко [см. Мокиенко, 2007, 24-26] .

Ввиду своей особой аккумулирующей функции, фразеология консервирует не только форму, но и содержание – национальные обычаи, поверья, исторические предания, образное видение мира, поэтому исследование собственно фразеологизмов и в широком понимании фразеологизированных выражений способствует лучшему пониманию культуры того или иного народа .

Многие ученые-лингвисты к фразеологизмам относят не только воспроизводимые в готовом виде словосочетания и предложения, в которых целостность значения доминирует над раздельностью составляющих компонентов – слов. К ним можно отнести и пословицы, поговорки, крылатые слова и выражения, клише и др .

Более того, справедливым будет, на наш взгляд, в рамках фразеологии рассматривать и речевые формулы .

В свое время Г.О. Винокур отмечал возникновение целого ряда «общепринятых речевых формул, канонизированных оборотов речи, закрепленных выражений, представляющих собой как бы застывшие результаты языкового творчества: восходя в каком-то конечном итоге к стилистическому усилию и творческому заданию, эти фиксированные выражения, эти заготовленные впрок афоризмы и «общеизвестные цитаты» лишены уже породившей их динамики стиля и получают значение как бы готовых «правил» речи на особые случаи жизни» [Винокур 2006, 145]. В определенной степени размытость границ фразеологии, в целом, не противоречит позиции Г.О. Винокура, согласно которой к фразеологии относятся, в том числе, и речевые формулы .

Тем не менее, природа содержания и структура устойчивых сочетаний, высказываний и фраз настолько сложна, что до настоящего времени нет абсолютно единого мнения по поводу их однозначной отнесенности к той или иной отрасли языкознания .

Исследователи языка до сих пор спорят о границах фразеологии и паремиологии. Но несмотря на это, абсолютно очевидно активное внедрение этого богатейшего пласта языка в нашу повседневность, широкое ее использование в речи. Именно поэтому проблема границ фразеологии и определение ее объектов является крайне важной и требующей детального изучения .

Вместе с тем, мы не вправе утверждать о совершенной неизученности фразеологии. Существуют фундаментальные труды видных ученых, заложивших основу как языкознанию в целом, так и данной отрасли в частности. Фразеология как лингвистическая дисциплина не только завоевала достаточно твердые позиции, но в ней появились такие самостоятельные разделы, как фразообразование, историческая, сравнительно-сопоставительная, диалектная фразеология и др., проводимые исследования не только приводят к решению проблем, но и ставят перед нами все новые актуальные вопросы .

Первые научные разработки русской фразеологии как самостоятельной лингвистической дисциплины были предложены известным акад. В.В. Виноградовым, труды которого по сей день остаются фундаментальными. В последующие годы было написано огромное количество работ, посвященных анализу стилистических функций фразеологизмов, их семантики, морфологии и синтаксису. Многие аспекты фразеологии довольно подробно изучены, в частности, семантика фразеологических оборотов, но даже при этом остается невыясненным вопрос о сущности фразеологического значения, не полностью выявлены лексико-семантические свойства компонентов, не определено соотношение лексического значения с фразеологическим .

1.2. Категориальные признаки фразеологических единиц .

Границы фразеологии При исследовании любого аспекта фразеологии в первую очередь следует начать, на наш взгляд, с уточнения понятия фразеологизма как категориальной единицы, его свойств и признаков, соотношения с другими единицами языковой системы, определения фразеологии как раздела языкознания и его границ и объектов, а также с уточнения определяющих категорий и понятий. По всем этим вопросам нет единого мнения. Выявление основных категориальных признаков фразеологизма повлекло за собой двоякое понимание объекта фразеологии – узкое и широкое. Границы то расширялись, то сужались в зависимости от того, какой признак тем или иным исследователем считался решающим. Так, разными авторами в качестве главного, дифференциального признака выдвигались: непереводимость на другие языки (Л.А. Булаховский, А.А. Реформатский), образность (А.И. Ефимов, В.Ф. Рудов, Ю.Р. Гепнер), воспроизводимость (Н.М. Шанский, С.Г. Гаврин, Л.И. Ройзензон), сочетаемость лексем и семем (М.М. Копыленко), внутрикомпонентные связи (В.Л. Архангельский), идиоматичность (А.И. Смирницкий), целостность номинации (О.С. Ахманова), характер отношения к действительности (Е.Н. Толикина), семантическая целостность (И.С. Топорцев), лексическая неделимость (Е.А. Иванникова) и т.д. [см. В.П. Жуков, А.В. Жуков 2006, 43] .

Многие исследователи в качестве главных категориальных признаков выделяют целый комплекс признаков. К примеру, А.М. Бабкин считал, что для фразеологизма характерны такие признаки, как смысловая целостность, устойчивость сочетания слов, переносное значение, экспрессивно-эмоциональная выразительность [Бабкин 1964]. А.И. Молотков же утверждает, что фразеологизм должен быть наделен лексическим значением, компонентным составом и грамматическим значением [Молотков 1977] .

Такое резкое и принципиальное расхождение во взглядах ученых объясняется тем, что фразеологизм как категориальная единица сложна и многогранна. Несомненным, на наш взгляд, остается то, что при определении фразеологизма уместно говорить не об одном дифференциальном признаке, а о целом комплексе, поскольку отдельный признак, взятый в качестве основного, может присутствовать не только во фразеологизме, но и в другой единице языковой системы. Однако комплексы признаков, обозначенные в качестве определяющих, также нуждаются в совершенствовании, поскольку при включении одного какого-либо признака, за пределами внимания остается другой, не менее важный, при том, что все признаки, бесспорно, относящиеся к фразеологизму. И здесь нет необходимости перечислять все существующие относительно дифференцирующего признака или их комплекса. Достаточно рассмотреть уже приведенные мнения, чтобы утвердиться в своем собственном .

Так, к примеру, непереводимость на другие языки не может являться основным, поскольку во многих языках существуют фразеологические сочетания абсолютно идентичные по смысловому содержанию и по форме: Бог (господь, аллах, черт, бес, шут) его (тебя, ее, вас, их) знает (русск.) – Хуыцау (хйрг) й (д, у, с) зонг (осет.). Выражение недоумения по поводу чего-либо.: «А бог его знает, барин, – сказал он, садясь на свое место, – воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится» (А.С. Пушкин. Капитанская дочка); Боже упаси

– Хуыцау бахизд; будь, что будет – цы уа, уый уд; в глазах темнеет – цстыт тарт кнынц; вешать (повесить) голову

– ср руадзын; в конце концов – ппын фстаг; во весь голос

– й хълсы дзаг; время от времени – рстгй-рстгм;

входить в долги – хсы бацуын; вывернуть наизнанку – зыгъуымм рафлдахын; зажимать рот – дзыхыл ныххцын; испустить дух – уд сисын; лицом к лицу – лгй-лгм, «лоб в лоб»

– ныхй-ныхм; любой ценой – цыфнды аргъй др (или цыфндый дар) и много др .

Образность, которая также выводится на первый план в качестве признака, присуща не только фразеологизмам, но и отдельным словам, употребленным в тексте в переносном значении, пословицам и поговоркам, в которых она является неотъемлемой частью, некоторым синтаксическим конструкциям. Поэтому, руководствуясь этим признаком, фразеология становится практически безграничной .

Относительно идиоматичности, можно сказать, что, традиционно понимая ее как смысловую неразложимость, она настолько сужает границы фразелогии, что из области фразеологии выпадают фразеологические единства, сочетания и другие виды устойчивых сочетаний, хрестоматийно относящиеся к фразеологии .

Тут следует оговорить, что в исследованиях по фразеологии большое внимание уделяется как раз уточнению понятий «идиоматичность» и «устойчивость», где нередко устойчивость сводится к воспроизводимости, простой повторяемости [Шанский 1069, 3], которую связывают с предсказуемостью компонентов на лексическом уровне [Копыленко 1973, 29], и понимают как ограничение в выборе «переменных» на лексическом, семантическом, морфологическом и синтаксическом уровнях [Архангельский 1964] .

Как видим, трудности возникают не только в определении границ фразеологии, но в определении и уточнении понимания самих определяющих категорий .

Характерно, что исследователи ограничиваются анализом наиболее употребительных, широко известных и почти хрестоматийных фразеологизмов, которые легко вписываются в ту или иную представленную трактовку. Как правило, берутся варианты фразеологизмов, встречающиеся в общеизвестных трудах и фундаментальных грамматиках разных лет. Поэтому совершенно очевидно, что одни и те же фразеологизмы кочуют из одной работы в другую. Между тем, при охватывании более широкого материала, становится ясным, что практически нет совершенных классификаций и систематизации фразеологических единиц в частности и объектов фразеологии как лингвистической дисциплины в целом .

Уточнение главных определяющих признаков фразеологизмов как единиц языка не случайно. Большинство из этих признаков в той или иной мере, пусть не в основной, но присутствуют и во многих других устойчивых сочетаниях и синтаксических конструкциях, речевых формулах. Поэтому возникает вполне логичный вопрос: следует ли относить к объектам фразеологии все типы сочетаний и конструкций, отвечающих основным признакам или комплексу признаков фразеологизмов, или все же это особый вид языковых единиц, не имеющий ничего общего с остальными устойчивыми соединениями и конструкциями?

При условии, что выдвигаемые признаки актуальны для всех типов устойчивых соединений, и предложенные определения универсальны, границы фразеологии значительно должны расшириться, и к объектам фразеологии тогда следует отнести не только собственно фразеологизмы, но устойчивые соединения, синтаксические конструкции устойчивого типа, речевые формулы, формулы этикетного содержания, коммуникемы, междометные выражения и малые жанры фольклорных текстов. При таком подходе фразеология как научная дисциплина требует серьезной переработки и жанрово-видовой систематизации ее объектов .

Если же в ведении фразеологии оставлять только собственно фразеологизмы, то возникает два вопроса: во-первых, принимать ли известные признаки, характеризующие фразеологизмы, с целым рядом оговорок и исключений или есть необходимость выявления других признаков, присущих исключительно собственно фразеологизмам; во-вторых, к какому разделу языкознания относить в этом случае остальные виды устойчивых соединений и синтаксических конструкций устойчивого типа, перечисленные выше?

Разнородность и разноплановость устойчивых соединений и синтаксических конструкций не мешает им иметь практически одни и те же признаки и выполнять схожие функциональные нагрузки .

Конечно, можно сослаться на то, что речевые формулы и этикетные выражение больше относятся к фольклору и ничего общего с фразеологией не имеют, а междометные выражения естественным образом – к междометиям. И такой подход, действительно, никак не противоречит пониманию фразеологии в узком смысле. Широкое и узкое понимание объекта фразеологии в науке уже давно бытует, но и в этом вопросе исследователи не сходятся в едином мнении .

«Границей фразеологизма на уровне словосочетания, – пишет В.П. Жуков, – служит фразеологическое сочетание, а на уровне предложения – пословицы, поговорки и крылатые выражения» .

[Жуков.., 2006, 15]. Надо полагать, что это широкое понимание фразеологизма. Но почему, в таком случае, в ведение этой области знания попадают не все жанры фольклора, соответствующие характеризующим признакам фразеологизма, а лишь некоторые из них? Ответ, как нам кажется, лежит на поверхности. В виду слабой разработанности и недостаточной теоретической базы по исследованию других жанров, полностью или частично отвечающих функциональным и характеризующим признакам фразеологизма, большинство ученых старается не указывать на их отношение к той или иной отрасли знания. Те исследования, которые проводятся, чаще всего затрагивают функционально-стилистический, семантико-синтаксический аспекты, и авторы не особо останавливаются на вопросе их принадлежности к какой-либо области знания, тем более не проводят жанрового разграничения .

Но, все же, интерес исследователей к выражениям устойчивого характера не ослабевает, а, наоборот, постоянно возрастает .

Этому способствует их активное внедрение практически во все стили речи. Образы и эмоции, метафора и оценка вышли за пределы художественной литературы и разговорного стиля: в последние десятилетия их присутствие наблюдается даже в официально-деловой речи, иногда – в научной. Кроме того, именно эти категории являются основными рычагами механизмов возникновения устойчивых выражений – фразеологизмов .

Интерес к фразеологии и устойчивым выражениям не ограничивается отдельными монографическими работами и статьями:

создаются словари и появляются целые научные школы, разрабатывающие это направление. «Словарь русского речевого этикета»

под авторством А.Г. Балакай, Словарь «Эмоционально-экспрессивные обороты живой речи», составленный В.Ю. Меликяном на основе ряда трудов, посвященных этой теме, стали серьезным вкладом в отечественную фразеологию. Под руководством В.Ю. Меликяна разрабатывались «Системный и функциональный аспекты интерпретации фразеосинтаксических схем с опорным компонентом-вопросительным словом (на материале испанского языка)» [Меликян 2007], «Фразеосинтаксические схемы с опорным компонентом – местоимением: язык и речь» [Панкова 2007] и другие проблемы фразеологии .

Попытки обойти прямое указание на причастность к фразеологии вынуждают авторов вводить новые термины и условные обозначения для называния устойчивых выражений. Так, к примеру, упомянутый выше В.Ю. Меликян склонен называть коммуникемами нечленимые предложения с непонятийной семантикой (пр: ну и ну!, как бы не так!, какой разговор!, черта с два!, елки-палки! и т.д.) [см. Меликян 2001]. С.В. Андреева вводит термин коммуникативы-местоимения для обозначения «выражений утверждения или отрицания», выражения типа Ах! Ох!

трактуются ею как звуковые жесты, «выражения эмоционального отношения и реакций» типа Ну и дела! – коммуникативы, а речевые формулы типа Счастливого пути! – гибридные коммуникативы [Андреева 2006, 105]. Д.Н. Шмелев называет фразеосхемами синтаксические конструкции, построенные с испольванием вопросительно-относительных слов (Да где уж нам!, Куда там!, Мне-то что! и под.) [Шмелев 2006, 132-136]. Попытки И.А. Шаронова определить статус подобных выражений приводят к тому, что они рассматриваются в числе междометий [см. Шаронов 2008] .

Мы не случайно привели в пример работы, посвященные исследованию не фразеологизмов, а выражений, в которых авторы усматривают устойчивый характер и склонны их соотносить с фразеологией. Во всех этих работах в качестве исследуемого материала выступают выражения практически одного порядка .

Иными словами, то, что в одном источнике трактуется как фразеосхема, в другом – междометие; то, что общепринято называть речевой этикетной формулой, у другого автора – гибридный коммуникатив. При таком разнообразии терминологических обозначений трудно сразу понять, что речь идет практически об одном и том же. Существование всех этих терминов-обозначений отчасти оправдывает лишь то, что исследования носят разноаспектный характер. Однако это ничуть не способствует лучшему пониманию границ фразеологии. Бесспорно одно: авторы всех приведенных работ, к которым мы еще вернемся, правы в том, что рассматриваемый ими материал носит в той или иной степени устойчивый характер. Некоторые авторы, правда, решаются отнести схожие выражения, пусть не к самой фразеологии, но к ее подсистеме .

Существуют и выражения, наиболее приближенные к фразеологии, но также остающиеся за ее пределами – это речевые формулы этикетного и бытового характера, носящие отпечаток того или иного этноса. Их также снисходительно принимает фольклор. Но возникает вопрос: отчего объектами фразеологии становятся малые жанры фольклора – пословицы и поговорки, а речевые формулы остаются без лингвистического статуса при очевидном сходстве их функциональной природы и явном пересечении их категориальных признаков?

В рамках данного исследования предполагается рассмотреть семантику и прагматику паремий и речевых формул, а также предложить их анализ в равной степени, как периферийных единиц фразеологии, так и паремиологии.

Такой подход продиктован самой природой рассматриваемых единиц, которые занимают промежуточное положение между единицами языка и фольклора:

относясь и к языку, и к фольклору одновременно, они, соответственно, становятся объектами изучения, как лингвистики, так и фольклора .

При таком подходе вполне логично будет дать характеристику означенным языковым явлениям и с точки зрения фразеологии, и с точки зрения паремиологии. Вместе с тем, мы не видим особой необходимости подробного рассмотрения собственно фразеологизмов, поскольку их изученность на данном этапе развития лингвистической науки не оставляет сомнений в плане их отношения к фразеологии, но, тем не менее, они будут рассмотрены как базовая часть в ее системе .

Фразеологические обороты в основной своей массе синтаксически представлены словосочетаниями и являются соответствиями лексических единиц, поддаются морфологическому определению и имеют лексические синонимы и семантические соответствия. Следовательно, выражать они могут либо действия, либо признак, либо качество, образованное на основе метафорического осмысления. В других типах устойчивых выражений, имеющих структуру законченного предложения, посредством особых форм синтаксического построения передается не одна, а две и более содержательные категории, а значит, мы имеем предикативную основу, тяготеющую к сюжету. В особых случаях это может быть двух-, трехуровневый сюжетный план. В разграничении таких сложных форм устойчивых выражений зачастую возникают сложности .

1.3. Взаимодействие и взаимопроникновение единиц фразеологии и паремиологии Вполне закономерно, что чем меньше спаянность компонентов выражения, тем уязвимее оно в плане сохранения своего статусного определения. Языковые единицы с относительно конкретной и устоявшейся семантикой давно нашли свое место в иерархической системе фразеологии. Что же касается, к примеру, речевых формул, имеющих достаточно своеобразную специфику во всех отношениях, то определение их лингвистического статуса осложняется их семантической многомерностью и стилистической многоплановостью .

В то же время в современных исследованиях предлагается достаточно гибкая классификация устойчивых оборотов, которая позволяет поставить под сомнение и статус собственно фразеологизмов, которые до настоящего времени включались во фразеологическую систему языка и являлись объектами изучения фразеологии. Если отталкиваться от классификации фразеологических оборотов, предложенной В.В. Виноградовым, то с уверенностью можно сказать, что на данном этапе, пожалуй, только фразеологические сращения и единства могут сохранять свой статус фразеологизмов и оставаться объектами фразеологии. Остальные же жанровые группы и виды устойчивых выражений могут быть подвергнуты критическому анализу в плане их причастности/непричастности к фразеологии .

Тем не менее, собственно фразеологические обороты и их разновидности достаточно изучены, и их пересмотру мы не будем уделять особо пристального внимания. Гораздо актуальнее вопрос рассмотрения и определения статуса паремий и речевых формул. В этом плане нас интересуют некоторые виды устойчивых единиц, в том числе и отдельные типы речевых формул, которые могут состоять из нескольких самостоятельных предложений, семантически неразложимых и неотделимых друг от друга; те случаи, когда необходимо говорить не о высказывании, соотносимом с одним завершенным синтаксическим целым, а о группе синтаксических единиц, представляющих одно неразложимое целое .

До настоящего времени речевые формулы относились к фольклору, являлись одной из жанровых разновидностей «малых»

фольклорных жанров. Но с развитием отраслей филологических знаний, и лингвистики в частности, все более сомнительным становится их однозначная принадлежность к одному из фольклорных жанров. Не являются они и в полной мере этикетными выражениями. Скорее всего, это как раз тот уникальный случай, когда языковые единицы обладают признаками практически всех языковых единиц .

В контексте вышеизложенной проблематики нас интересуют, в первую очередь, паремии и речевые формулы как формы устойчивых конструкций .

Пословицы и поговорки включаются в систему фразеологии учеными, придерживающимися широкого понимания фразеологии. Но относительно недавно появилось отдельное направление в филологии, которое как раз изучает собственно пословицы и поговорки, и в рамках которого они называются паремиями. Следовательно, паремии как «малые» формы фольклорных жанров становятся объектами исследования не только фразеологов, но и фольклористов, а также паремиологов. Подобный интерес к данным выражениям обусловлен высокой степенью их выразительности и широким диапазоном экспрессивных оттенков. Но, к сожалению, специальные комплексные исследования, посвященные изучению интересующих нас выражений, отсутствуют, в том числе и в осетинском языке .

Среди наиболее известных работ по данной проблематике наше внимание привлекли работы известного паремиолога Г.Л. Пермякова [1988]. Серьезное и детальное изучение паремий позволило ему дать достаточно четкую характеристику и вывести разноплановые классификации пословиц и поговорок. Надо сказать, что наряду с пословицами и поговорками ученый в свою классификацию включает и остальные формы кратких изречений (именно так он их называет в своих трудах), но фактическому анализу в работах подверглись лишь пословицы и поговорки .

Несмотря на упрощенное изложение материала и, главным образом, упрощенное представление схем и таблиц (о чем предупреждает и сам автор), неоспорим его серьезный вклад в отечественную филологию. Относясь к работам признанного автора как к основополагающим, но не завершенным и не окончательным, мы убеждены в том, что исследовательские результаты Г.Л. Пермякова могут послужить серьезной базой для дальнейших изысканий, поскольку такой многоплановый и разноуровневый пласт требует комплексного, планомерного и детального изучения .

Итак, интересующие нас выражения устойчивого характера Г.Л. Пермяков называет «разного рода языковыми клише» [Пермяков 1988, 79-80]. Различные по типу, характеру построения, функциональным возможностям, стилистическим функциям, и, наконец, по синтаксическим конструкциям, не совсем верно и приемлемо было бы обозначать их, на наш взгляд, одним термином, тем более, что этот термин не передает смысла и полного языкового содержания каждого из всех, включаемых в этот круг, типов высказываний, хотя бы на том основании, что эти выражения относятся к совершенно разным жанрам, различным по характеру функционирования их в речи. К тому же внутри контекста они также выполняют разные функции и роли: заместительную, диалогическую, этикетную, формальную и т.д. Скажем, такие формы, как анекдоты, загадки, задачи, басни, кумулятивные сказки и пр., больше относятся к фольклору и лишь могут представлять для лингвиста интерес в качестве богатейшего источника фольклорного и этнографического материала. Такого типа устойчивые выражения требуют определенной языковой ситуации и участников этой ситуации. Для свободного воспроизведения текстов перечисленных жанров необходим благоприятный речевой фон, иначе выражение или речевая единица не смогут раскрыть в макроконтексте всего своего потенциала. Употребление его в речи будет напрасным, а ситуационно-речевые цели, думаем, не будут достигнуты .

Совсем иначе обстоит дело с другими формами устойчивых выражений – пословицами, поговорками, проклятиями, благопожеланиями, поздравлениями, клятвами и др. И тут определяющим фактором выступают жанровые особенности и их различия .

Компактные по форме и максимально образные по содержанию, перечисленные жанры высказываний не требуют определенной речевой ситуации и не имеют строго определенных целеустановочных признаков: они достаточно легко внедряются в текст, адаптируются в нем и бытуют (если это письменный текст); совершенно свободно вплетаются, так же, как и отдельно взятые слова, в общую речевую ткань спонтанного текста; их присутствие в речи/тексте не отвлекает внимания от основного содержания и не влечет за собой смену предмета речи .

Условно говоря, для того, чтобы использовать в речи, скажем, анекдот или загадку, нужна соответствующая и речевая, и коммуникативная обстановка. Причем необходимость в такой обстановке для таких жанров выше, чем для других форм устойчивых выражений. Кроме того, необходима не только конкретная ситуация, но и определенный настрой коммуникантов, предрасположенных к восприятию именно анекдота .

Трудно представить ситуацию, когда анекдот или загадка используются в «непредвиденных» и «непредсказуемых» ситуациях и условиях. Такого рода формы устойчивых выражений и жанров требуют неспешного, уравновешенного эмоционального состояния, и, по меньшей мере, благоприятно настроенного на продолжительное и неспешное общение и беседу. Ведь совершенно неуместно включать в свою речь (текст) анекдот или загадку при обсуждении какого-либо важного вопроса/проблемы, или вне соответствующей для этого речевой ситуации. Совсем в иной речевой обстановке и языковой ситуации, в ином эмоциональном состоянии воспроизводятся речевые формулы проклятия, благопожелания, поздравления и другие формы «малых» жанров фольклора .

Ранее упомянутая классификация типов клише, предложенная Г.Л. Пермяковым, выстроенная с учетом их величины и сложности, применима исключительно в фольклоре, поскольку включает в себя жанрово и стилистически разноплановые единицы. В эту систему под общим обозначением «клише» включены как слова всех степеней сложности, так и фразеологические обороты. Весьма сложно давать хоть сколько-нибудь серьезную лингвистическую оценку этой классификации, потому как нет никаких комментарий и пояснений к такому выстраиванию иерархии представленных клише. Мы склонны считать классификацию условной, так как, по Г.Л. Пермякову, основным объектом являются паремии (имеются в виду только пословицы и поговорки. – Моргоева). Со своей стороны, должны отметить, что эта классификация оправдывает себя лишь в том случае, если она служит для демонстрации и трактовки жанрового разнообразия типов клише в соотношении с областями знания [см. Пермяков 1988] .

Пословицы и поговорки, ставшие основным объектом исследований ученого, принципиально не разграничиваются и по большей части обозначаются общим термином «паремия», что позволяет нам относить выдвигаемые положения и выводы автора и к остальным типам «клише», включенным в классификационную схему. Такой подход, на наш взгляд, не совсем эффективен для понимания и полного представления функциональной природы каждого типа клише в отдельности. Кроме того, смущает и сам термин «клише», избранный для обозначения означенных типов устойчивых выражений .

Понятие «клише» (как и понятие «речевые штампы»), по нашему мнению, больше соотносимо с устоявшимися формулировками и словосочетаниями, широко используемыми в официально-деловом стиле речи и реже в публицистике. Поскольку одно из значений слова «клише» сводится к обозначению шаблонного выражения, избитой мысли, то оно как нельзя лучше подходит для терминообозначения таких формулировок, как «принять к сведению», «вынести на всеобщее обсуждение», «согласно штатному расписанию», «в режиме реального времени», «в рабочем порядке» и др., но совершенно не отражает сути внутренних процессов коннотативных смыслов паремий. Такая, незначительная, на первый взгляд, неточность – довольно распространенное явление. К примеру, в специальных справочниках предлагают выделять газетные, научные, канцелярские и фольклорные клише, к их разновидностям относить и формулы речевого этикета, афоризмы, фразеологизмы, крылатые слова, некоторые лозунги, цитаты [Культура … 2003, 241] .

Трудно согласиться с такой терминологической трактовкой, поскольку все перечисленные типы устойчивых выражений в качестве основного общего признака имеют только устойчивость .

В действительности же из перечисленных типов устойчивых единиц к языковым клише мы предлагаем относить лишь канцелярские, научные и газетные устойчивые формулировки, а также некоторые лозунги, автоматизирующие процесс воспроизведения, облегчающие процесс коммуникации с целью экономии усилий, мыслительной энергии и времени как для говорящего (пишущего), так и для слушающего (читающего). Что же касается остальных типов, относимых к видам клише, то они таковыми не являются, поскольку у них иные прагматические задачи и функциональные нагрузки, никоим образом не направленные на экономию усилий и мыслительной энергии. Наоборот, они активизируют мыслительную деятельность, создавая (пусть даже на фоне закрепленных за ними устоявшихся значений) новые смыслы и новое восприятие. Кроме того, они являются изобразительными средствами, украшающими нашу речь, чего нельзя сказать о действительных клише .

Именно поэтому, на основании вышеизложенного, мы считаем, что пословицы, поговорки, речевые формулы, а также некоторые формы этикетного общения и обращения необходимо рассматривать как самостоятельный блок устойчивого фонда языка с собственно культурными кодами, отражающими национальную картину мира .

Однако, трудность разграничения устойчивых выражений и паремий заключается не только в их классификации и общем терминообозначении .

Авторы современного учебного пособия на основании кратко изложенных рассуждений в разделе «Паремиология» приходят к выводу, что «фразеологизмы, паремии и афоризмы – это разновидности устойчивых выражений, каждая из которых характеризуется своим набором структурных, семантических и функциональных особенностей» [Алиференко, Семененко 2009, 243]. Следовательно, данное определение дает основание все разновидности относить к одной отрасли знания (науки о языке) или разделу языкознания. Общность функционально-семантических признаков точно подмечена. Если до сих пор мы в основном сталкивались с утверждениями о том, что пословицы и поговорки одновременно относятся и к фразеологии, и к паремиологии (налицо широкое понимание фразеологии), то из их определения следует, что фразеологизмы относятся лишь к паремиологии. Это достаточно новая версия понимания объектов исследования паремиологии как науки. Однако, наряду с этим определением, там же находим пояснение узкого понимания паремий, из которого следует, что таковыми считаются только пословицы и поговорки, и объясняется это тем, что «именно они выполняют функцию «нравоучения» и могут претендовать на статус выразителей «народной мудрости» [там же]. Возникает вопрос: что же тогда относится к объектам паремиологии в широком его понимании, если необоснованным, по их мнению, считается включение в его состав присловий, скоро- (чисто-) говорок, прибауток, загадок, поверий, суеверий, примет и т.д., которые встречаются у большинства авторов старых рукописных и печатных сборников (И.В. Паус, В.Н. Татищев, А.И. Богданов, П. Симони, В.И. Даль, И.М. Снегирев и др.) .

Паремиологический фонд русского языка представляет собой «совокупность различных по времени происхождения и различных по степени востребованности в современной речевой практике народных изречений, различающихся структурными и семантическими особенностями и объединенных рядом специфических признаков, прежде всего, таких, как естественность происхождения, устойчивость и воспроизведение в речи в тот или иной исторический период. Кроме того, паремиологический фонд русского языка является областью отражения, хранения и трансляции культурных ценностей народа» [Алиференко, 2009, 247] .

Как видим, теоретический материал в упомянутом учебном пособии, выбранном нами в качестве примера в случайном порядке, противоречив и неоднозначен, что крайне усложняет понимание собственно авторской позиции на предмет и объект как фразеологии, так и паремиологии. С одной стороны, пословицы и поговорки являются основными объектами изучения паремиологии, с другой – они традиционно рассматриваются как часть фразеологического фонда. В узком понимании паремиология, по мнению авторов, изучает только пословицы и поговорки, а другие виды устойчивых выражений отграничиваются как не относящиеся к этой науке, хотя в то же время ими называются «основными разновидностями» паремий. Следовательно, должны быть и другие разновидности, однако о них даже не упоминается .

К сожалению, подобного рода логические несоответствия и расхождения в теоретических положениях нередки. В частности, крайне размытыми оказываются признаки, критерии, особенности, которые приводятся как характеризующие тот или иной тип устойчивых выражений, а функционально-стилистическое описание пословиц и поговорок, приводимое во многих источниках, одинаково успешно может относиться и к ряду других (если не ко всем!) типов и жанров устойчивых выражений. Так, определение паремиологического фонда, цитируемое несколько ранее, в равной степени подходит и к другим фольклорным жанрам «малой»

формы – загадкам, речевым формулам различного характера, присловьям, прибауткам и прочим. Отсутствие последовательного системного описания, четко характеризующего каждый тип в отдельности и позволяющего любое высказывание идентифицировать без затруднений, серьезным образом осложняет становление лингвистической теории и изучение частных проблем фразеологии и паремиологии .

Анализируемое издание является сравнительно новым и потому отражает современное состояние данной проблематики .

Однако, справедливости ради, заметим, что это одна из немногих работ, где вообще рассматривается эта область языкознания .

В более ранних трудах отечественных фразеологов крайне редко встречается исследовательский анализ пословиц и поговорок как объектов фразеологии в широком понимании, или же как объектов паремиологии. В основном авторы ограничиваются лишь указанием на общеизвестные признаки, такие, как «выразительность», «лаконичность высказывания назидательного характера», «интонационная завершенность», «воспроизводимость» и т.д., в качестве их функциональных особенностей выделяя аккумулятивную, прагматическую и когнитивную функции .

Между тем, сомнению не подлежит тот факт, что перечисленные признаки и функции являются характеризующими в равной степени как собственно фразеологизмы, так и большинство разновидностей «малых» форм фольклорных жанров. Вопрос в другом: по каким тогда признакам и критериям исследователи проводят их разграничение и определяют объекты изучения фразеологии и паремиологии?

Немалые трудности в разграничении рассматриваемых единиц создают и современные исследователи, которые, опираясь на труды некоторых языковедов, допускают разночтения, влекущие за собой разнообразие толкований и трактовок как теоретических положений, так и самих выражений. В частности, спорность относительно жанра поговорки, прямо или косвенно высказываемая в отдельных работах, по нашему мнению, надумана, а предложение по ее упразднению (исключению) как самостоятельной единицы языка и фольклора сомнительно, что вытекает, как нам кажется, от изначально неверной трактовки как самого вида устойчивых выражений, так и определения отличительных особенностей поговорок, дифференцирующих их от пословиц. Нередки также случаи, когда отдельные теоретические искажения подкрепляются случайно выбранными цитатами из общего контекста. К примеру, поговорка, наравне с пословицей, называется паремией и относится к объектам паремиологии, с другой стороны, она приравнивается или сближается с фразеологической единицей (ФЕ). Более того, с ссылкой на авторитетность ряда исследователей, высказывается мнение об отсутствии необходимости в поговорке как отдельном виде высказываний, как самостоятельной формы устойчивых единиц, поскольку, по их мнению, последняя зачастую является аналогом фразеологизма. Между тем варианты поговорок, приводимых в качестве подтверждения правоты подобных выводов и умозаключений, весьма сомнительны (рука набита, глаз наметан, не нам чета, не лыком шит и т.д.) [см. Алиференко… 2009, 244], поскольку во «Фразеологическом словаре русского языка» под редакцией А.И. Молоткова они представлены как собственно фразеологизмы [ФСРЯ 1986] .

С учетом подмеченных нами отдельных недочетов, касающихся некоторых ФЕ и словаря в целом [см. Моргоева 2013], мы не подвергаем сомнению отнесение вышеприведенных вариантов устойчивых выражений именно к числу ФЕ, поскольку они полностью отвечают тем категориальным признакам, которые выдвигаются автором словаря в теоретических положениях. Категориальные признаки ФЕ – целостность, семантическая неразложимость, неделимость, грамматическая соотнесенность со словом и воспроизводимость – присутствуют в приведенных примерах, а значит, не должно возникать никаких сомнений по поводу их лингвистического статуса как ФЕ .

Мнение ученых о сходстве и сближении поговорок с фразеологизмами, высказанное в середине прошлого столетия (М.А. Рыбникова, И.М. Снегирев, В.П. Аникин), разделяется некоторыми современными исследователями, в том числе и упомянутыми нами авторами учебного пособия по фразеологии и паремиологии .

Встречаются и явные искажения научной позиции. Речь идет о предложении В.И. Жукова относительно возможности «упразднения термина «поговорка» как аналога фразеологизма» [Алиференко… 2009, 246]. В.И. Жуков, напротив, указывает на самобытность и отличие пословиц и поговорок от фразеологизмов, объясняя это тем, что «пословицы и поговорки отличаются как от фразеологизмов, так и от крылатых выражений. От фразеологизмов пословицы и поговорки отличаются в структурно-грамматическом отношении: они представляют собой законченное предложение. В основе их целостного смыслового содержания лежат не понятия, а суждения. Поэтому пословицы и поговорки не могут быть носителями фразеологического значения, которое присуще фразеологизмам; смысл их может быть передан только предложением (нередко развернутым), тогда как значение фразеологизма передается словом или словосочетанием» [Жуков 2000, 9]. Что касается непосредственно самого предложения об упразднении поговорки, то в цитируемом источнике говорится, что «во избежание терминологической путаницы можно, по нашему мнению, или упразднить термин «поговорки» как аналог фразеологизмов, или по-новому его осмыслить. Думается, что этот термин упразднять нецелесообразно» (курсив наш. – Моргоева) [см. там же] .

Следовательно, надо признать факт искаженной трактовки сути самого цитируемого высказывания, который приводит к неверным выводам, направляющим по ложному теоретическому пути. На современном этапе развития лингвистической науки отождествление поговорки и фразеологизма, на наш взгляд, недопустимо, тем более, что в качестве примеров поговорок предлагаются собственно фразеологизмы .

Мы полностью исключаем возможность упразднения поговорок как особых форм народных изречений и абсолютную идентичность их с собственно фразеологизмами, поскольку, несмотря на отсутствие четкого понимания принципов разграничения пословиц и поговорок, существует осознание их разности в лингвистическом, фольклорном, этнолингвистическом и других пониманиях, и важности каждой из них как самостоятельной единицы. Ведь очевидно, что между ними существуют принципиальные различия, равно как и то, что они максимально близки друг к другу как никакие другие формы кратких устойчивых единиц .

Совершенно понятно, что близкое жанровое родство происхождения и форма, а также сходство функционально-стилистических особенностей не всегда позволяет провести четкое разграничение между схожими выражениями. Но именно по этой причине необходима классификационная система различных типов устойчивых выражений, разработанная с учетом их отличительных признаков; должны быть приняты во внимание их целеустановочные, жанрово-композиционные, функционально-семантические и другие особенности, благодаря которым возможно было бы без особых затруднений составить их дефиницию .

Установлено, что пословица имеет, как правило, два смысла, два плана содержания, а поговорка один. Это означает, что пословица имеет прямой и переносный смыслы, которые могут взаимодействовать или выступать в качестве актуальных смыслов по очереди. Поговорка же, напротив, имеет только один прямой смысл и вполне успешно при этом используется в тех же речевых условиях и с теми же функциями. Между тем, понимание пословицы как объекта филологии известно, и оно часто встречается в соответствующих источниках. Напротив, понятийное определение термина «поговорка» встречается редко, хотя неразрывность и тесная взаимосвязь этих двух понятий общеизвестна и понятна .

Таким образом, наша позиция заключается в необходимости разграничения пословиц, поговорок, крылатых слов и выражений как отдельных видов устойчивых выражений (образований) и как межуровневых и междисциплинарных единиц языка. Вершиной этой пирамиды под названием «устойчивые выражения», конечно, будут фразеологизмы как единицы, более жестко соблюдающие основные категориальные признаки устойчивости .

1.4. Классификация устойчивых единиц. Общность и противоречия

«К сожалению, жизнь людей не проста, и если мы хотим изучить жизнь, – а язык есть кусочек жизни людей, – то это не может быть просто и схематично. Всякое упрощение, схематизация грозит разойтись с жизнью, а главное, перестает учить наблюдать жизнь и ее факты, перестает учить вдумываться в ее факты» [Щерба 2007, 99]. Слова академика Л.В. Щербы приведены в надежде, что они наиболее полно объяснят наше стремление исследовать устойчивые выражения всех упомянутых типов и получить в результате единую возможную картину под названием «фразеология» .

Мы не раз упоминали о спорности не только объектов фразеологии, но и спорности характеристик, определяющих данную языковую единицу. Для дальнейшего исследования необходимо подробнее остановиться на самом определении фразеологизма как языковой единицы и на характеризующих его признаках .

Так, в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» под редакцией В.Н. Ярцевой фразеологизм определяется как «общее название семантически связанных сочетаний слов и предложений, которые, в отличие от сходных с ними по форме синтаксических структур, не производятся в соответствии с общими закономерностями выбора и комбинации слов при организации высказывания, а воспроизводятся в речи в фиксированном соотношении семантической структуры и определенного лексико-грамматического состава» [ЛЭС 1990, 559]. Такое понимание фразеологизма вполне отвечает нашему пониманию и представлению об этой единице языка, поэтому не видим необходимости оспаривать его, приводя другие определения. Но помимо общего определения поясняется, что этот термин «обозначает несколько семантически разнородных типов сочетаний: идиомы, характеризующиеся переосмыслением их лексико-грамматического состава и обладающие целостной номинативной функцией, … к ним примыкают сочетания-фразеосхемы, в которых переосмыслены синтаксическое строение и определенная часть лексического состава, а остальная часть заполняется в контексте» [см. там же]. Здесь нужно подметить, что автор данной словарной статьи В.Н. Телия использует понятие фразеосхема несколько в иной трактовке, нежели его предлагает ранее упомянутый Д.Н. Шмелев. Это еще один повод говорить не только о различных терминах для обозначения одного и того же явления, но и о различном понимании одних и тех же терминов .

Мы неоднократно еще столкнемся с проблемами терминологического характера, которые будут препятствовать объективному представлению всей системы фразеологии, которую выстроить намерены в нашем исследовании. Появление новых терминов и обозначений, несомненно, является свидетельством развития для любой отрасли науки. Необходимость в новой терминологии возникает при достижении новых открытий или переосмыслении ранее известных фактов. Говоря о Знаковой Модели Природы, нужно понимать, что от качества знаковой системы зависит характер дальнейшего научного творчества .

Чем сильнее научная традиция в данном языке, тем больше процент научных понятий, имеющих понятное одинаковое оформление. В этом смысле можно говорить о НКМ (национальной научной картине мира) [см. Корнилов 2011, 43-47] «Если сознательно не заниматься терминами, ученые в конце концов перестанут понимать друг друга. Форма языка оказывается отнюдь не безразличной к содержанию самой науки» [см. Будагов 1972, 43] .

«Традиционные термины часто сковывают мышление исследователей и могут стать препятствием для плодотворных изысканий .

Правда, раз навсегда установленная терминология, в которой значение каждого термина хорошо известно каждому читателю, представляет огромные преимущества; однако если в соответствии с установленной терминологией употребляются одни и те же термины, но значение каждого из них бывает различным в зависимости от обстоятельств или индивидуальных привычек разных авторов, то становится необходимым решить, какое значение лучше всего придать этим терминам, или же ввести новые термины, свободные от двусмысленности» [Есперсен 2002, 393]. Определение наиболее точного и в то же время оптимально подходящего термина очень важная задача и, конечно, этот процесс не должен проходить без учета и аналитического осмысления уже существующих терминологических определений. В ходе нашего исследования мы надеемся прийти к каким-либо приемлемым результатам .

Продолжая анализировать определение фразеологизма, приведенного выше, и отталкиваясь от него, необходимо заметить, что, считаясь основным и закрепленным академическим словарем, оно допускает введение в раздел фразеологии не только собственно фразеологизмы, но и пословично-поговорочный фонд языка, и такие устойчивые выражения, которые принято условно называть речевыми формулами и междометными выражениями .

Итак, в задачи нашего исследования входит анализ устойчивых выражений разного типа и степени спаянности и определение их причастности/непричастности к фразеологической системе языка .

В качестве основных и универсальных признаков фразеологизма принято называть семантическую транспозицию, устойчивость и воспроизводимость. Исходя из этого, вслед за В.В. Виноградовым, большинство ученых выделяют 4 типа фразеологизмов: сращения, единства, сочетания и выражения .

Фразеологические сращения, определяются как идиомы, утратившие мотивировку общего значения, в состав которых, как правило, входит компонент, вышедший из употребления. В качестве примеров сращений чаще всего встречаются «бить баклуши», «попасть впросак», «валять дурака», «собаку съесть», «у черта на куличках» и др. Понятно, что при таком ограниченном количестве вариантов сращений трудно вырисовывается общая картина об объеме и характере сращений, равно как и понятны оговорки авторов об ограниченности технических рамок исследования. Существуют, конечно, исследования, посвященные этимологии отдельных сращений, но речь идет не о них, а о том, что исследователи вопросов фразеологии могли бы разнообразить свой иллюстративный материал, избегая хрестоматийных вариантов. По всей видимости, никто не берет на себя ответственность расширять круг приводимых сращений, тем более, что даже в авторитетном «Фразеологическом словаре русского языка» под редакцией А.И. Молоткова не наблюдается никаких разделений по степени спаянности компонентов ФЕ [ФСРЯ, 1986]. Таким образом, классификация В.В. Виноградова, являясь базовой, остается формальной, условной, поскольку не прибегают к нему и авторы монографических работ по исследованию фразеологизмов .

По мнению В.В. Виноградова, «основным признаком сращения является его семантическая неделимость, абсолютная невыводимость значений целого из компонентов. Фразеологическое сращение представляет собою семантическую единицу, однородную со словом, лишенным внутренней формы. Оно не есть ни произведение, ни сумма семантических элементов. Оно – химическое соединение каких-то растворившихся и с точки зрения современного языка аморфных лексических частей. При этом семантической неразложимости целого иногда сопутствует сохранение внешних грамматических границ между частями фразеологического сращения. Это своеобразный след былой лексической расчлененности словосочетания» [http://slovari.ru/default.aspxлs=0&p=5310&0a0=26#s004, 31.01.12] .

В своем историко-этимологическом очерке «Образы русской речи» В.М. Мокиенко понимает фразеологизм «традиционно

– как сочетание слов, обладающее относительной устойчивостью, воспроизводимостью в готовом виде, экспрессивностью и целостными значениями» [2007, 6], исключая из фразеологии пословицы, устойчивые составные термины, номенклатуры и цитаты, но признавая их в качестве источника. Автор, рассуждая об идеоматике, наделяет ее двойной индивидуальностью:

как явление современного литературного языка и как отражение каких-либо национальных реалий. Под общим названием оборота скрывается определение как раз фразеологических сращений как самостоятельных осколков некогда активной модели, со временем утративших актуальность. Совершенно очевидно, что это определение относится именно к сращениям, т.е. идиомам, но таковыми напрямую не называются. Вместе с тем, большинство рассматриваемых в книге оборотов являются идиомами по определению, но по непонятным причинам в самом тексте не называются ни идиомами, ни сращениями: «с первого абцуга», «мозги набекрень»*, «ваззни с три кусы»*, «растекаться мыслию по древу»*, «отправиться восвояси»*, «дотла»*, «ни зги не видно», «идти насмарку», «быть на чеку»*, «на карачки», «на корточки», «тютелька в тютельку», «забить козла»*, «наговорить сорок бочек арестантов»*, «ни богу свечка, ни черту кочерга» и т.д. В такой ситуации трудно определить, склонен ли автор отождествлять термины «фразеологизм» и «идиома», или он действительно посвятил свое исследование только одной группе оборотов – фразеологическим сращениям .

Мы не ставим перед собой цели определить, относятся ли приведенные выше выражения к сращениям или нет, дабы не искажать научную позицию автора. Заметим лишь, что не все фразеологизмы, подвергнутые историко-этимологическому исследованию в указанном исследовании и отмеченные нами звездочками, включены во «Фразеологический словарь русского языка» под редакцией А.И. Молоткова .

Нас можно было бы обвинить в излишней придирчивости к терминам, если бы в современной науке не наблюдался факт «свободного хождения» многочисленных терминологических обозначений, грозящий привести к ложным умозаключениям и нарушению всей системы фразеологии. Достаточно только взять в качестве примера термин «идиома», чтобы наглядно продемонстрировать правоту наших слов. Так, в упрощенном варианте под идиомой подразумевается устойчивое сочетание языковых единиц, значение которого не совпадает со значением составляющих его единиц. Между тем во многих источниках, в том числе и современных электронных справочниках и словарях, в качестве синонима этого термина приводят и вариант «идиом», что совершенно недопустимо, потому как это абсолютно другой термин, и сходство их ограничивается омонимичностью .

В действительности же термин «идиом» «Лингвистический энциклопедический словарь» трактует как общий термин для обозначения различных языковых образований, и используется в тех случаях, когда определение точного лингвистического статуса языкового образования затруднено, или когда такое определение несущественно в рамках решаемой задачи [см. ЛЭС 1990, 171]. Более того, в словарной статье предупреждают, что «термин «идиом» не следует смешивать с термином «и д и о м а», относящимся к фразеологии» [там же]. В то же время, в этом же словаре отсутствует словарная статья на слово «идиома» .

Четкое разъяснение встречаем в «Современном русском языке», где к определению сращений дается примечание, что «фразеологические сращения по-другому называются идиомами (гр .

Idima – свойственное только данному языку неразложимое словосочетание, от греч. idios – своеобразный)» [см. http://www.hi-edu .

ru/e-books/xbook107/01/part-011.htm] .

Фразеологические единства в «Лингвистическом энциклопедическом словаре», так же, как и сращения, называются идиомами, с той разницей, что они сохраняют прозрачную внутреннюю форму: «сидеть на мели», «стреляный воробей», «кот наплакал»

[ЛЭС 1990, 559] .

Между тем, это другой тип устойчивых, тесных фразеологических групп, где в результате слияния значений лексических компонентов возникает мотивированность целостного значения .

Они также семантически неделимы и являются выражением единого, целостного значения, но, по справедливо подмеченному определению В.В. Виноградова, «если в тесной фразеологической группе сохранились хотя бы слабые признаки семантической раздельности компонентов, если есть хотя бы глухой намек на мотивировку общего значения, то о сращении говорить уже трудно» [http://slovari.ru/default.aspx?s=0&p=5310&0a0=26#s004, 31.01.12] .

Следовательно, если это разные фразеологические группы, то было бы справедливым сохранить различия и на уровне терминологического обозначения во избежание излишней путаницы .

Итак, основное отличие фразеологических единств от сращений состоит в том, что значение всего фразеологизма тесно связано с пониманием потенциального смысла слов, входящих в его состав, что являет собой внутренний образный стержень всей фразы. Поэтому фразеологические единства легко расшифровываются как образные выражения, компоненты которых имеют конкретное значение и зачастую экспрессивную окраску .

Стилистика этой группы фразеологизмов разнообразна – от разговорно-фамильярных выражений («держать камень за пазухой», «выносить сор из избы», «последняя спица в колеснице», «плясать под чужую дудку», «без ножа зарезать», «чесать языком»

и т.д.) до литературно-книжных («плыть по течению», «Аннибалова клятва», «вносить свой вклад», «золотая середина» и.д.) .

О категории образности мы еще будем говорить, поскольку считаем ее едва ли не основополагающей в образовании и возникновении устойчивых выражений .

Фразеологические сочетания представляют собой в большинстве своем сочетания двух и более слов с устоявшейся и нередко стертой метафорической основой: поле деятельности, зло (зависть, гнев, смех, страх) берет, оказывать помощь и т.д. Такого рода сочетания давно вышли за рамки художественного стиля и публицистики, и большинство из них активно используется в деловой и научной речи. Их проникновение в более сдержанные и официальные сферы общения существенно снижает их эмоционально-экспрессивную значимость в общей системе устойчивого инвентаря языка, но освежает некоторую сухость и сдержанность самих стилей, в которых они нашли свое применение .

С этой точки зрения составные названия-термины можно считать ответвлениями или видами фразеологических сочетаний, с той лишь разницей, что те, в свою очередь, являются исключительно языковым арсеналом деловой и научной речи и, наоборот, вторичной является для них почва литературы, публицистики и разговорной речи .

К примеру, составные термины: воротник Стокса, грудная жаба, заячья губа, волчья пасть, анютины глазки, адамово яблоко, мать-и-мачеха, большая медведица, млечный путь и т.д. В осетинском языке в качестве составных терминов могут выступать сочетания мыды бындз «пчела» (букв. муха меда), армы тъпн «ладонь» (букв. плоскость руки), арвы смн «Полярная звезда»(букв. ось неба), рфны фд «Млечный путь» (букв. след Арфана, сказочного коня), какон сындз «терн, терновник», тала блас «молодое деревцо», хтг низ «хроническая болезнь», хъисын фндыр «скрипка» (букв. струнная гармонь), мйм булкъ «редиска» (букв. месячная редька) и др. Здесь следует оговорить, что не все сочетания осетинского языка признаются как составные термины. Поскольку большинство из них выражают значение одного понятия, возникает вопрос о слитном или раздельном написании многих из них. Между тем значительная часть осетинской лексики имеет как раз образную основу. И это одна из малоизученных областей осетинской лексики, которая также находится на стадии разработки, поскольку теснейшим образом соприкасается с нашей проблематикой .

Возвращаясь к теме исследования, продолжим рассмотрение следующей группы. Фразеологические выражения, называемые еще устойчивыми фразами, в ЛЭС определяются как предложения с переосмысленным составом, и в качестве примера приводится поговорка «не имей сто рублей, а имей сто друзей» .

Термин «фразеологические выражения» недостаточно корректен в данном случае, ибо он может обозначать не только фразеологизмы определенной степени спаянности, но и все устойчивые выражения. Но там, где упоминание о фразеологических единицах и устойчивых выражениях носит не основной, косвенный, дополнительный или второстепенный характер, это позволительно, тогда как совершенно неприемлемо такого рода обобщение в работах, где центральным объектом рассмотрения являются именно единицы фразеологического уровня. В этом отношении более приемлем термин «фразеологические сочетания», который сужает круг обозначаемых единиц и определяет фразеологические единицы, которые, будучи построенными по продуктивной модели, не обладают в отличие от единства полной семантической слитностью; они отличаются от свободного сочетания лишь тем, что опорное слово в них употребляется в несвободном, фразеологически связанном значении, т.е. в таком значении, которое реализуется только в сочетании с данным набором лексических единиц [см. Ахманова 1966] .

Таким образом, фразеологические группы, представленные в традиционной классификации В.В. Виноградова, приняты как базовые и существенно доработаны последующими исследователями-лингвистами. Однако, четвертая группа, обозначенная как «Фразеологические выражения» дает широкий простор для возможного включения в состав фразеологии остальных типов выражений, не имеющих отношение к сращениям, единствам и сочетаниям, т.е. собственно фразеологизмам, но обладающих некоторыми характеризующими признаками последних. Как раз на этом основании, по нашему мнению, ученый мир разделился на сторонников широкого понимания фразеологии, т.е. включения в его границы все или большинство выражений устойчивого характера, и сторонников узкого понимания фразеологии, признающих в качестве объектов фразеологии исключительно идеоматические выражения .

ГЛАВА 2

РЕКОНСТРУКЦИЯ СИСТЕМЫ УСТОЙЧИВЫХ ЕДИНИЦ

2.1. Стилистические коннотаты и когниции Устойчивые обороты языка выполняют яркую когнитивную и прагматическую функции. В этом отношении единицы с немотивированной семантикой и высокой степенью семантической спаянности имеют большую эффективность .

Фактическое разграничение сращений и единств вызывает определенные трудности. Принято называть сращениями те единицы, в которых при упоминании одного (чаще «центрального») компонента или одной половины фразеологической единицы носитель языка может без труда продолжить ее до конца (завершить), например: у черта на куличках, ни зги не видно, лясы точить, попасть впросак и другие. В осетинском языке таких фразеологических оборотов с «наивысшей степенью слитности» [Шанский, 1969, с.80] немного, но все они, в основном, являются носителями сильного эмоционального заряда: рхъцм йыл н хъцы (лууы) «кого-нибудь сильно любить»; й гаччы сбадти» «вошел в свое русло»;

й чемы нй» «не в духе»; хи ныххуы кнын» «замкнуться, опустить голову и молчать» и др., или русские идиомы: почить в бозе

– «умереть»; кануть в лету – «бесследно исчезнуть» (ФСРЯ) .

Многие из представителей этой группы фразеологических единиц совершенно непереводимы, что создает немалые трудности в передаче заложенного в них коннотативного (эмоциально-оценочного) смысла с осетинского языка на другой .

В структурно-семантическом плане идиомы (в классическом их понимании) представлены глагольными сочетаниями: улныхты сисын «настойчиво пристать», «тормошить» (по Абаеву В.);

апп-уппы сисын» «поднять на уши»; ныйичъи уын» «пристать как банный лист»; додой д ср» «горе твоей голове»; уды быцъынг скъуынын (схауын)» «терпения нет»; ахъуытты кнын»

«прогнать прочь» и др .

Выразительность и внутренние коннотативные смыслы многих фразеологизмов находятся в «замороженном», «застывшем»

виде. Полную силу сочетание приобретает в контексте, в речи .

В этом плане интересно наблюдать за «поведением» некоторых сращений, которые в речи могут вести себя двояко, т. е. экспрессивность фразеологического оборота может изменить свой «заряд» с «плюсового» на «минусовый» и наоборот, в зависимости от окружающих его лексических компонентов.

Сравним варианты использования фразеологического оборота улныхты сисын:

Д улныхты м цы систай?» «Что ты ко мне пристал?»

Д улныхты м систай м м рахс-бахс кодтай .

(Брытъиаты Е.) «Ты взял меня на руки и носил туда-сюда» (перевод Абаева В.И.) .

Во втором случае фразеологизм приобретает иное, нехарактерное для этого действия, оценочное значение. Такое необычное употребление идиомы придает всему предложению своеобразную оценочность. Нередко сращения подвергаются авторской трансформации (хотя сама природа сращений как бы не допускает этого). Скажем, фразеологический оборот уды быцъынг схауы является сращением, так как слово уды быцъынг неотделимо от слова схауы, оно не употребляется в отдельно взятом виде .

При этом встречается использование другой формы этого глагола – сцйхауд (букв. «чуть не выскочило»), или другой глагол – скъуыны (букв. «рветься») .

Й уды быцъынг скъуыны Долат фстаг рстг Налхъуытйы йхим раздахыныл (Мамсыраты Д.) «Из кожи вон лезет Долат последнее время, чтобы Налкуту к себе вернуть» .

Сравним: Стй, цыма й уды быцъынг сцйхауд, уый хуызн хърй бст й срыл систа (Цграты М.) «Он закричал так, как будто душа собиралась выскочить из него» .

Здесь использованы различные варианты глаголов, и все же это сочетание является сращением, но за счет такой вариативности, авторской трансформации достигается обновление и актуализация этой идиомы .

Идеоматический оборот уд рдуй наргдр сси «душа стала тоньше волоска» часто встречается в устной речи и художественной литературе и обозначает состояние человека, измученного переживаниями или другими действиями, но при этом не утрачивает своей силы. Он также подвергается авторским преобразованиям, которые не следует путать с вариантами одного и того же фразеологического оборота. Оборот, имеющий варианты, не может быть сращением, как им в нашем случае является фразеологический оборот уд рдуй наргдр сси. Речь идет о наложении двух фразеологических оборотов друг на друга, т.е. их частей, для достижения нового эмоционально-экспрессивного эффекта. К примеру, фразеологические обороты взаг стнг (букв. «язык истончился») и уже известное уд рдуй наргдр сси, в результате контаминации (замены компонентов фразеологических оборотов) образуют новое сочетание: взаг рдуй наргдр сси – буквально «язык истончился тоньше волоска». Подобная замена – явление разовое, встречается в отдельном авторском тексте и является лишь способом достижения нового усилительного эффекта и не закрепляется в языке .

Такие новообразования мотивированы стремлением достичь необходимые прагматические установки, так как значения обоих исходных фразеологических оборотов присутствуют во вновь образованном сочетании .

Ныр м нхън мй къахихсыд бадн. М взаг рдуй наргдр сси… (Цграты М.) «Я к нему целый месяц ноги истоптала. Язык мой истончился сильнее волоска» .

В данном контексте менее слабый компонент стнг (из сочетания взаг стнг) заменяется более образным сравнением из другого фразеологического оборота. В результате реципиент вместе с первым компонентом вновь образованного сочетания мысленно восстанавливает фразеологический оборот, частью которого это слово является, а вместе с остальной частью восстанавливается и второй фразеологический оборот .

Благодаря подобной контаминации достигается экспрессивность даже при использовании не столь сильных по степени воздействия фразеологических оборотов. По схожему принципу построено и сочетание с гаччы нал уыдысты: К примеру, Фл адм цыма с гаччы нал уыдысты, с хъус дардтой иууылдр мнм (Токаты А.) «Но люди будто не в своей тарелке были, все следили за мной» .

Использованные в данном случае фразеологические обороты гаччы сбадын» «войти в свое русло» и чемы н увын (уын)»

«быть не в духе», с присоединением соответствующих частей компонентов создают новые коннотативные смыслы .

В этом плане более сильными являются, скажем, фразеологические сращения кърттй цъула не ‘ппрста, фхты хост (ны) ккнын и другие, которые имея высокую степень метафоричности и экспрессивности, практически не подвергаются какой-либо трансформации и остаются целостными высокообразными сочетаниями: м цы, гр дзбх лппу у, саджы фисынтыл амад, кцы чызг й н бауарздзн? (Токаты А.) «Ну и что, слишком даже он красив, как Аполлон, какая девушка не полюбит его?». Царды пптт фадттм рксгй, уый др Алиханй бир рвдздр н уыд, фл фосн батригъд кнын й фсонырхджы др никуы рцыд. (Боциты Б.) «Учитывая все жизненные обстоятельства, он ничем не отличался от Алихана, но пожалеть скотину ему никогда и в голову не приходило»; Ме унгт мын цыма фхты хост ныккодтой, уыййау дн. (дзург ныхасй) «Как будто мое тело толкли в ступе» («Я себя чувствую истолченной в ступе»); Стй уазг дн м мын уыцы хатыр бакнут у дыуу др, – кърттй цъула не’ппрста Мусс (Цграты М.) «Притом я – гость, и ради этого мне простите, – не поддавался Мусса» .

В ряде идиоматических сочетаний прослеживается схожий принцип построения, основанный на наличии в них стержневого слова в родительном падеже (часто назывного характера, или имя собственное), которое становится объектом сравнения в речи: Габанты хардзй или Гахайы хардзй – «за счет Габановых», «за счет Гаха» (за чужой счет), имена собственные Габант и Гаха являются носителями экспрессивного содержания, незаметного на первый взгляд. К этому ряду относятся и фразеологизмы Кокойты куит «собаки Кокоевых», Сечъынаты хйрг «черт Секинаевых», Джызлы хъомгс «Гизельский пастух» и т.д. То же, скажем, что и в русском: Шарашкина контора, Филькина грамота, показать Кузькину мать, Тришкин кафтан и др .

Вероятно, с этими именами собственными соотносились некоторые определенные события, случаи, жизненные ситуации, оставшиеся в сознании очевидцев, как нечто поразившее и удивившее или возмутившее их и закрепившееся в языке в качестве устойчивого сочетания. Об истории появления таких сочетаний мы сегодня можем только предполагать и догадываться. К примеру, по непроверенным данным о сочетании Габанты хардзй мы располагаем информацией, что, предположительно, Габановы были большой и знатной богатой фамилией. Иные подробности о возникновении этого фразеологизма нам неизвестны, однако значение его выводимо из самого сочетания. По его подобию существует и другой, синонимичный ему, фразеологизм Гахайы хардзй, имеющий такое же значение. Суанг ма наст др раластой, се ‘ппт др Габанты хардзй (Цграты М.) «Вплоть до тыквы (все) вывезли, все даром» .

При сравнении двух представленных идиом, становится очевидным, что, несмотря на их синонимичность, наличие в каждом из них отличных друг от друга коннотативных смыслов и подсмыслов, обеспечивает их самобытность и самостоятельность .

Схожим эффектом воздействия обладают практически все фразеологические сочетания с именами собственными: Хъазийы хъазт «игра Кази», Гакъайы топпыхос «гакайский порох», мгайы руды ад «вкус кишок бекаса», Хъарсы фидар басттын «проломить Карскую крепость» и др. Неизвестность упомянутых в них объектов Хъази, Гакъа, мга и других не только не снижает, наоборот, стабильно сохраняет создаваемую эмоциональную оценку, заключающуюся в идиомах. Иначе говоря, мы не знаем, кто такой Хъази, и что у него за игры были, однако совершенно очевидно, что это не имеет положительного содержания .

Сокращенные формы имен собственных, нередко отыменные прозвища, поддерживают создаваемую тональность неодобрения, что часто встречается в проклятиях Хъазийы хъаст фкн!

«Пусть твоя игра будет игрою Хъази!» (т.е. «плохо кончающаяся игра» у Миллера), Темырцн флдыст фу! «Будь ты посвящен Темырцу!» (Тут имеется в виду посвящение как особый обряд, проводимый над объектами, предметами в знак последующей принадлежности усопшему) .

С этой точки зрения интересен и другой фразеологический оборот Мгайы руды ад кны, который Вс. Миллер перевел как «вкус кишок бекаса» (цы хринаг мгайы руды ад кны – «эта пища имеет вкус кишок бекаса») и уточняет в скобках (столь же неприятно). Слово мга в этимологическом словаре В. Абаева означает бекас – птица редкой породы (см. словари М. Фасмера 1996, В. Даля 1995). Надо полагать, немногим известен вкус этой редкой птицы (тем более вкус ее внутренностей!), однако выражение закрепилось как фразеологизм именно со значением неприятного вкуса, также его трактует и Всеволод Миллер. Еще один фразеологизмом Гакъайы топпыхос «гакайский порох», «мифический быстро вспыхивающий порох» (перевод по Вс.Миллеру) .

Здесь грамматическая форма определительного слова Гакъайы стоит в родительном падеже единственного числа и имеет явные признаки имени собственного. Следовательно, должно было бы переводиться как «порох Гака». А для обозначения «гакайский»

должна быть использована форма гакъайаг топпыхос .

Предполагаемые формы перевода продиктованы грамматическим построением самого сочетания, но не исключается вариант местного употребления, поскольку это все же выражения, тяготеющие к фольклорным. Кроме того, в контексте нашего исследования это не столь принципиально важно. Основным выводом, вытекающим из анализа вышеприведенных фразеологических единиц, является то, что во всех них присутствует семантический компонет неопределенности, неизвестности объекта, с которым сравнивается или соотносится что-либо (Гакъайы, мгайы, Гахайы, Темырц. Габанты). Этот фактор «неизвестности» в фразеологических оборотах особо значим при создании экспрессивности в тексте и является основным признаком при классификации сращений. Именно этот семантический компонент позволяет относить эти фразеологические обороты к идиомам, поскольку слова Гакъайы, Гахайы, Мгайы, Габанты, будучи потенциально именами собственными, являются стержневыми, фразообразующими .

Несколько иначе обстоит дело с выражением Хъарсы фидар басттын, который также можно отнести к идеоматическим оборотам, с той лишь разницей, что в нем присутствует «неизвестный» нам компонент Хъарс. Неизвестность эта достаточно условная, поскольку связана с историческими событиями – взятием Карской крепости, то есть лексема Хъарс относится к разряду историзмов. Ничи йм ксы, д хорзхй, цыма Хъарсы фидар басаста (Цграты М.) «Смотри-ка на него, как будто крепость Карса проломил». Основное семантическое толкование этого фразеологизма – характеристика человека, ведущего себя неоправданно высокомерно, человека, сделавшего что-либо нехорошее и не чувствующего стыда и сожаления за это .

В идеоматических выражениях такого порядка легко усматриваются отголоски устного народного творчества или осколки фольклорных текстов – преданий, легенд, сказаний, притч. Это вполне согласуется с мнением Снегирева относительно происхождения пословиц и поговорок, которые, по его мнению, являются ничем иным, как усеченными формами притч, а именно – центральной частью, содержащей основную мораль всей притчи .

С другой стороны, идиомы с именами собственными близки к крылатым выражениям, поскольку взяты из других текстов, знание которых существенно облегчает понимание этих «осколочных» фраз. Этот фактор ничуть не отрицает и не ставит под сомнение их отнесенность к собственно фразеологизмам, поскольку внушительная часть фразеологических единиц, скажем, русского языка, происходит из мифологии и Библии: Авгиевы конюшни, нить Ариадны, Вавилонское столпотворение, Адамово яблоко, кающаяся Магдалина и др .

В работе, посвященной осетинской фразеологии, М.И. Исаев к сращениям предлагал также относить парные слова типа гурй-гурм «по пятам, неотступно», уыци-уыци «загадка» (из Уый цы у? Уый цы у? «Что это? Что это?»); составные глаголы ахъуытты кнын «удалить, выдворить», акуиты кнын «выгнать»; глагольные фразеологизмы удн нал уын «дойти до белого каления, изнемогать» [Исаев 1964]. В этом случае мы не разделяем позицию автора, поскольку усматриваем в такой классификации целый ряд сомнительных моментов .

Обобщая сказанное выше, можно сделать вывод, что функцию экспрессивов фразеологические сращения способны выполнять в некотором роде, в том числе и благодаря их относительной «неизвестности», присущей всем сращениям (идиомам) .

Не меняя семантики всего фразеологизма, лишь усиливается ее экспрессивное восприятие, допускается некоторая вольность и самостоятельность в трактовке сращений, что собственно и является прагматикой .

Большинство фразеологических единиц легко расшифровываются как образные выражения, то есть они обладают свойствами потенциальной образности. В большей части это бывают выражения, состоящие из слов конкретного значения, имеющие заметную экспрессивную окраску [см. Виноградов 1947]. При этом «чем больше компоненты фразеологизма теряют собственно словесные свойства, тем целостнее значение фразеологизма и, наоборот. Эта закономерность не знает отклонений» [Жуков 1978, 15] .

В осетинском языке в качестве означенных выражений выступают фразеологизмы: удй арт цгъдын «из кожи вон лезть»

(букв. душой огонь разжигать); уд йе муд рцудзн «прийти в себя»; сры хъуынт арц слууыдысты «волосы дыбом встали»; быны хър рауадзын «разорить»; зххы бикъ, комы дгъл «пуп земли» и т.д .

Другим немаловажным выводом является то, что основная трудность при изучении фразеологических единиц осетинского языка заключается в их разграничении на группы по степени их семантической спаянности. Причиной таких затруднений становится то, что не только фразеофонд языка, но и внушительная часть осетинской лексики в своем значении содержит яркую образность и переносные смыслы .

2.2. Значение и роль образа в активизации механизмов речевого воздействия Неоднозначность и необычность категории образности в лингвистической теории, в частности во фразеологии отмечалась не раз. Известные ученые А.М. Бабкин, В.М. Мокиенко, Ю.А. Гвоздарев, А.И. Федоров, Д.О. Добровольский рассматривали категорию образности и фразеологический образ, именно ее считая существенным признаком фразеологизма .

Отдельные ученые особый интерес к образности фразем связывают с такими бесспорными категориями фразем, как экспрессивность, эмоциональность, оценочность, коннотативность [Алефиренко, Семененко, 2009]. «Однако в русистике еще не получила удовлетворительного объяснения взаимосвязь этих категорий, не выявлена роль фразеологического образа в формировании языковой картины мира» [там же, 45]. Если речь идет о взаимосвязи категорий между собой, то она вполне очевидна и заключается в том, что коннотативные смыслы, содержащиеся в языковых единицах, в том числе и фразеологических, влекут за собой змоциональность и оценочность, результатом чего и становится экспрессивное воздействие этих самых языковых единиц на адресата. Таким образом, экспрессивность является результатом эмоциональности, образности, оценочности [см. об этом Моргоева 2009] .

Но, как уже было сказано выше, образность свойственна не только фразеологическим выражениям, но и большинству лексем с назывной и понятийной семантикой. Возьмем, к примеру, осетинские слова лггадхъом «способный уважить», рстзрд «с правдивым сердцем», астуцджындз «центральный столп», тныскъуыд «с разорванным животом», лппулг «молодой мужчина», хдзардарг «кормилец семьи», гомср «с непокрытой головой», гуырвидауц «стройный, с тонкой талией», къахврн «ступенька», насхафн «терка (для тыквы)» и огромное количество других слов, которые переводятся на русский язык словосочетаниями, а сам принцип их образования основан на образном сравнении .

Современные исследователи, так или иначе соприкасающиеся с вопросами когнитивной лингвистики и прагматики, наряду с другими вопросами совершенно справедливо и обоснованно так же обращают свое внимание и на категорию образности, которая в процессе мышления играет важную роль. Категория образности является обязательной составляющей понятия экспрессивности .

Кроме того, при ее непосредственном участии формируются и закрепляются устойчивые выражения, высказывания и речевые формулы .

При решении интересующих нас механизмов на разных стадиях исследования возникает ряд вопросов, без рассмотрения которых дальнейшее продвижение в исследовании становится затруднительным и в некотором смысле невозможным. Именно потому считаем необходимым обращение и к исследованиям в различных направлениях науки .

Работ, посвященных лингвистическим категориям, косвенно соотносящимся и связанным с образностью, большое количество. Многие явления, такие, как полисемия и метафора, также основываются на образности. Во всех работах одной из основных является мысль о том, что за любым словом и устойчивым словосочетанием (т.е фразеологизмом как семантическим эквивалентом лексической единицы) стоит образ или метафора как проявление образа .

Известно, что ни одно из существенно значимых речевых произведений или текстов не обходится без создания одного, ряда или комплекса образов .

Вместе с тем давать научное определение понятию «образ»

крайне сложно, поскольку оно имеет широкий спектр значений и стилистических оттенков, но не является термином в строгом своем значении. Тем не менее, это важная и неотъемлемая составляющая процесса мышления .

Гораздо чаще встречаются слова «образность», «образный», которые также имеют широкий спектр значений. В основном они используются для характеристики красочности, наглядности и живости изображения, и выступают как неотъемлемый признак всякого вида искусства, как форма преобразования и демонстрации с позиций эстетических идеалов .

Изображение как раз подразумевает не что иное, как образ, благодаря которому возникает образность .

В более узком понимании «образность» чаще встречается в сочетании «образность речи», создаваемая определенным набором лексических, фонетических и грамматических средств языка, а также искусным использованием синонимов, антонимов, омонимов экспрессивной лексики и фразеологии. Если узкое понимание образности понятно и знакомо, то осмысление образности в широком смысле граничит с философскими рассуждениями .

С позиций философии, только человек наделен способностью творить, а значит, создавать образы. Созданный образ способен существовать и жить в пространстве (в частности, в языке) до тех пор, пока он удерживается в сознании, пока его способны представлять своей мыслью отдельный человек или люди. Подтверждением этому могут служить образы, сохраненные в языке в виде афоризмов, устойчивых выражений, фразеологизмов, ранее созданные в литературном или отдельном языковом творчестве .

Исходя из этого, образность в речи/тексте понимается нами как результат творческого процесса вследствие возникновения образов. С другой стороны, это как раз та красочность, наглядность, живость изображения, которая впоследствии находит свое отражение в искусстве, творчестве, живописи и, наконец, что для нас самое важное, в речи и тексте .

Общеизвестно, что слово как языковой знак имеет самостоятельное значение, которое соотносится с конкретным образом, с отдельным фактом объективной действительности. Каждое слово посредством соответствующих образов пробуждает представления о предмете, явлении и т.д. Объективное, прямое, точное соответствие слова с обозначаемым предметом и явлением и т.д. традиционно называется денотативным значением слова, дополнительные же смыслы, приобретаемые словом в результате метафорического пересмысления – коннотативными смыслами .

Таким образом, и прямые и переносные смыслы являются результатом возникновения или создания конкретного образа, будь то образ, соотносимый с реальным объектом, или образ, возникший в результате образно-ассоциативного осмысления .

К примеру, «мама» и «мать» являются словами с одинаковым смысловым наполнением. Различие в их толковании состоит в том, что «мама» – это мать – (разг., употр. обычно при обращении детей к матери), а «мать» – это женщина по отношению к ее детям, самка по отношению к ее детенышам. На основании этих толкований мы будем рассматривать их как максимально приближенные идентификаты (заметим, не синонимы, а именно полные эквиваленты). Более того, значение одного слова вполне соотносимо и приемлемо для другого: оба слова могут использоваться как для обозначения женщины по отношению к ее детям, так и в качестве обращения. Следовательно, это понятийно-смысловые эквиваленты .

Логично было бы тогда предположить, что идентификаты с одинаковым денотативным наполнением должны порождать одинаковый ассоциативный ряд. В действительности же образы, соотносимые с реальной действительностью, у этих слов разные .

При том, что нет явных коннотативных наполнений в сравниваемых словах, образы, соотносимые с этими словами, имеют не всегда четкие, но различные выражения. На стереотипный образ, соотносимый со словом, накладываются субъективные образные представления .

Наглядным подтверждением нашей мысли могут служить многочисленные самоучители, где излюбленным методом в начальной стадии изучения иностранного языка является так называемое изучение «по картинкам», когда читателю предлагают изображение с соответствующим лексическим обозначением на изучаемом языке. И здесь следует обратить внимание на то, что одни и те же слова, обозначающие простые предметы в разных самоучителях, изображаются неодинаково. Это как раз и есть результат возникновения у различных людей разных понятийных образов .

Процесс передачи информации в картинках существенно усложняется, когда речь идет о понятиях, действиях, явлениях, поскольку их объяснение требует уже более сложных рисованных изображений, а точнее мини-ситуаций. Не случайно изучение «по картинкам» применимо только на начальной стадии обучения иностранному языку .

Значение слова, называющее предмет или явление, претерпевает ряд изменений, которые сводятся к тому, что вещественное содержание наименования суживается, уступает место единичному представлению со множеством конкретных черт [Пражский, 1967, 454] .

Из общего числа лексических единиц наиболее сложными являются слова, не столько называющие реальные предметы, объекты, и даже не те, что называют явления, а те, что называют какие-либо понятия, поскольку для понимания и трактовки последних необходим комплекс образов. Этим и объясняется наличие в языке терминов, понятий, идиом, сложных вербальных кодов культуры и т.д .

Наравне с отдельными лексемами к языковым единицам относятся и комплексы слов (идиомы), которые также имеют семантическое соответствие с конкретным понятием и состоянием;

они также формируют конкретные образы, с той лишь разницей, что комплексы слов создают ситуационный образ, обработка которого приводит к смысловому значению отдельной лексемы .

Так происходит взаимообратный процесс. И если слова с предметным обозначением (условно обозначим их как «простые») ограничиваются соотношением с реальной действительностью, то более сложные понятийно-терминологические образы являются практически абсолютным подобием устойчивых выражений (ФЕ), но с обратным механизмом восприятия. Схематически понятие воспринимается через установленный абстрактный образ, выстраиваемый посредством комплекса лексических единиц, а устойчивое выражение (ФЕ) через восприятие и обработку созданного образа рождает понятие. Таким образом, по нашему мнению, происходит в языке закрепление и сохранение собственно лексических единиц и устойчивых словосочетаний (ФЕ): когда лексико-фразеологические единицы приобретают, фиксируют и сохраняют посредством создаваемых образов свои предметно-логические значения .

Вместе с тем, специфика устойчивых выражений, на наш взгляд, отлична от собственно лексических единиц .

«Простые» образы возникают, как правило, при восприятии так называемых знаменательных частей речи. Оговорим, что междометиям также нельзя отказать в наличии образов. Междометие как часть речи, лишенная смыслового значения в традиционном его понимании, в контексте нашего исследования тоже порождает образ, но не фиксированный, как в знаменательных словах, а с подвижными понятийными представлениями. Междометие только указывает на диапазон каких-либо чувств и эмоциональных состояний, и в каждом конкретном случае их может быть не одно, а несколько. Окончательный характер эмоционального состояния и степень его интенсивности определяется коммуникантом. При этом не исключен факт несовпадения качества, степени и интенсивности образов, создаваемых передающей и воспринимающей сторонами. Особенно интересными и содержательными в этом плане оказываются производные междометия и выражения междометного значения типа: схожие Куынн стй!, Уд цы! «Как бы не так», «Еще чего», «Как же»; Марадз згъай..! «Поди-ка, скажи..», Куынн ма! «А как же», Гнн нй! «Деваться некуда»

и подобные .

Ассоциативный ряд каждого слова с логико-смысловым содержанием имеет свой набор образов, соотносимых с известными реалиями, доступными для понимания каждого индивида. Общение коммуникантов с разным уровнем и степенью понимания объективной реальности и разным уровнем интеллектуального наполнения (в том числе и различия культурные, возрастные, социальные и пр.) дают некоторую погрешность в совпадении восприятия и обработки реципиентом информации, созданной и выраженной собеседником .

Создание, обработка, восприятие и анализ полученной информации являются основными этапами процесса мышления, которое до настоящего времени является малоизученным явлением, хотя механизмы этого процесса интересуют не только лингвистов, но и психологов, физиологов, нейролингвистов. Появление таких смежных научных направлений, как нейролингвистика, психолингвистика, этнолингвистика является результатом признания того, что изучение процессов мышления вряд ли возможно без обращения к вербальному уровню, к языку. Понятно, что перспективы полного решения проблемы весьма отдаленные, а наши теоретические рассуждения носят, в известной мере, гипотетический характер и служат условной расстановкой основных акцентов процессов мышления и создания информации, подлежащей дальнейшему распознаванию и активации .

Еще В. Матезиус противопоставлял языковое, т.е. внеконтекстное, словарное значение слова и его «актуальное значение», считая, что «выразительная гибкость языка обуславливается двумя факторами. С одной стороны, мы не выражали языком действительности непосредственно, а всегда приводим ее к упрощенной форме, которая более пригодна для выражения, а с другой стороны, мы используем при языковом выражении удивительные системы взаимносвязанных знаков языка» [Матезиус 1967, 444] .

Схожую мысль высказывали в свое время Е.Д. Поливанов [1968, 296] и Л.С. Выготский [1982, 335-336] .

Удивительность системной связи языковых знаков объясняется преображением этих самых знаков в речевом высказывании, которое происходит вследствие взаимодействия словарного состава языка, служащего базой для назывных, номинативных актов и моделей предложений, составляющих базу для синтагматических, фразообразующих актов. «Из этих «кирпичиков» строится конкретное высказывание, содержательная сторона которого образует смысловую структуру, не равную сумме значений отдельных входящих языковых элементов» [Ахутина 2008, 27] .

Следовательно, включаясь в смысловую структуру высказывания, языковые единицы (значения слов или модели предложения) специфическим образом актуализируются. Именно эту «специфику» крайне трудно понять, логически последовательно описать и объяснить .

В современной теоретической лингвистике специфику актуализации языковых единиц пытаются объяснить с привлечением различных областей знаний и смежных дисциплин, в том числе нейролингвистики, занимающейся процессами мышления, а также созданием искусственного интеллекта на основе изучения мыслительных процессов человека [Шамис 2006] .

Понятно, что мыслительные процессы невозможны без знаний языка .

Грандиозность взаимосвязи языка и мышления становится особенно очевидной, если не упускать из виду различия между понятиями языковой способности и языка. «Один из наиболее многообещающих, но пока не использованных путей (вероятно, потому, что он требует солидной подготовки как в области лингвистики, так и в области нейрологии) – это изучение тех механизмов работы мозга, которые делают возможной коммуникацию»

[Ажеж 2006, 24] .

Каждая из форм языка (устная и письменная) имеют свои особенности, и соотношение между ними служит предметом давних непрекращающихся разногласий .

Условно говоря, устная речь всегда мотивирована и включена в ситуацию (синкретична). Присутствие слушателя, опора на внеречевой контекст, интонацию, жест позволяют собеседникам понимать друг друга с полуслова. Говорящий опускает психологическое подлежащее, известное из ситуации или предыдущей реплики и говорит лишь психологическое сказуемое. Так, в обстановке ожидания трамвая на остановке «идет», «наш», «наконец-то» составляют психологическое сказуемое к известному собеседникам подразумеваемому психологическому подлежащему .

Говорящий может позволить себе чисто предикативные высказывания, потому что возможность переспроса, уточнения со стороны слушающего избавляют говорящего от необходимости специально заботиться о понятности речи [Выготский 1982, 238] .

Письменная речь, наоборот, требует постоянные заботы о понятийности сообщения для читателя, поэтому она не допускает пропусков, возможных в устной речи. И психологическое подлежащее и психологическое сказуемое здесь должны быть выражены. Отсутствие общей ситуации и непосредственного контакта с собеседником делает необходимым внутреннее воспроизведение адресата, его интериоризацию .

Постоянная необходимость становиться на позицию слушающего заставляет говорящего воссоздавать ситуацию, при которой необходимо продумывание специального отбора слов, их последовательности для композиционной организации монолога .

Очевидная сложность письменной речи вызывает необходимость предварительного продумывания, мысленного черновика .

«Этот мысленный черновик письменной речи и есть внутренняя речь. Роль внутреннего черновика эта речь играет не только при письме, но и в устной речи» [Выготский 1982, 341] .

Учитывая особенности письменной и устной форм языка, последнюю условно можно назвать речью явной, предназначенной для всех участников речевой ситуации, даже если адресат один из участников. Письменная же речь имеет, как правило, одного адресата или ограниченный круг адресатов, потому она в некотором роде приватна. В отдельных случаях допустима и непреднамеренная адресация, когда знакомство с письменным текстом происходит без ведома составителя текста. Таким образом, при устной речи случайная адресация сводится к минимуму .

Исключительность соблюдения строгой адресации наблюдается в воспроизведении ритуальных текстов и некоторых видов речевых формул. В частности, молитвенные тексты, заклятия, проклятия, реже отдельные формы благопожеланий, оградительные формулы. Во-первых, содержание этих текстов по ряду признаков обладает высокой концентрацией «магической» силы, а их прагматическая направленность строго мотивирована целевой установкой, что практически полностью исключает случайность «попадания» .

Во-вторых, исключение случайной адресации контролируется обоими коммуникантами: говорящим почти всегда означивается объект воздействия, а слушающим, в свою очередь, при необходимости используется оградительная формула. К примеру, если говорящим произносится проклятие, налагаемое не на собеседника, то собеседник произносит оградительную формулу [Моргоева 2014, 1127]; при произнесении же благопожеланий или молитвенных формул, как правило, собеседник использует ответное пожелание иумйагй! «взаимно, всем нам» или Арфгонд у! «Будь благословен!» для вовлечения в поле потенциального вербального воздействия большего количества людей .

Несколько иначе обстоит дело с заклятиями, заговорами, которые в принципе не могут иметь реального адресата. Эти тексты обычно бывают обращены к природе, божествам, духам, и потому их речевое воспроизведение является частью ритуала .

Примечательна особенность в плане предпочтения устного или письменного форм воспроизведения так называемых ритуальных текстов. Молитвы, благопожелания, проклятия, клятвы и угрозы предполагают устное речевое оформление. Напротив, заклятия, заговоры, некоторые молитвенные формулы оформляются преимущественно письменно, а в некоторых случаях сопровождаются их устным дублированием. Это отнюдь не случайно, потому как со времен своего возникновения письму придавалась мифическая таинственность, отголоски которой сохраняются и по сей день .

Издавна письмо – это орудие власти. Воздействие письма еще сильнее, если оно окутано тайной. На ранних этапах становления и развития письма в силу объективных причин любое изображение языковых знаков могло и воспринималось как некое таинство. Скажем, у ацтеков знание письменности, столь же смешанного и сложного характера, что и египетская, было распространено исключительно среди жрецов и знатных особ;

«письменность ацтеков, находясь на полпути между пиктографией и фонетизмом на этапе идеографии, сохраняла изотерический характер, как и само знание в обществе с развитой иерархией» [Ажеж 2006, 73]. В то же время у китайцев на протяжении почти тысячелетия письмо использовалось исключительно в ритуальной и магической функциях .

В свете изложенного выше, становится ясным, что и письменная речь и звучащая имеют свои особенности и рычаги воздействия на адресата. Особо это относится к ритуальным речевым жанрам, представляющим собой веками отточенные тексты с гармонично выстроенным звуковым ладом, точным смысловым содержанием и четким композиционным построением .

Слова и фразы в составе таких текстов обладают особой, почти поэтической, ритмикой, поддерживающей смысловые отношений между составляющими компонентами. При этом четко соблюдается общая композиционная динамика с характерными для каждого жанрового текста особыми ключевыми точками. В письменном тексте звуковая ритмика замещается символизмом языковых знаков, исторически закрепленным за ними и хранящимся в генетической памяти человека .

Понятно, что не всякое слово или высказывание может иметь предельную степень воздействия, и не каждое слово внутри рассматриваемых текстов является экспрессивным, метафоричным или обладает каким-либо сверхзвуковым устроением. Большинство рассматриваемых текстов содержат нейтральные, с точки зрения стилистики, слова. Основной упор в них делается на созвучие лексических компонентов, обеспечивающее ритмичность, а также на последовательность точных образов, как правило, с применением некоторого ряда сравнительных оборотов, задающих динамический тон всему тексту .

2.3. Семантика и прагматика паремий и речевых формул

В рамках поставленных перед нами задач исследования экспрессивного воздействия устойчивых выражений на объект речи (реципиента), необходимо обратиться к фразеологической стилистике, которая занимается изучением стилистических свойств ФЕ. Сходство функциональной природы и прагматических задач поможет нам на базе фразеологической стилистики изучить стилистику и прагматику паремий и речевых формул .

Поскольку фразеологизм как сложное и противоречивое явление занимает в структуре языка промежуточное (межуровневое) положение между словом (единицей лексико-семантического яруса) и словосочетанием (единицей синтаксического яруса), то он обладает качествами и свойствами тех и других единиц. В свою очередь, на фоне явного сходства и пересечения категориальных признаков паремии и речевые формулы занимают такое же промежуточное положение между словосочетанием и предложением (микротекстом). На изоморфность по отношению друг к другу указывает и Г.Л. Пермяков, когда сопоставляет слова, фразеологические обороты и паремии по существенным языковым признакам [1988, 250] .

Двойственность природы фразеологизмов подмечена и В.И .

Кодуховым, который считает, что «с одной стороны, возникая из сочетания слов, они образуют своеобразное, устойчивое сочетание, а с другой стороны, они обладают единым значением, функционируя, как и обычные номинативные единицы – лексемы» [1974, 147]. Как единицы лексико-семантического уровня фразеологизмы обладают высоким уровнем содержания коннотационных смыслов. «Под фразеологической коннотацией мы понимаем возникший в результате переосмысления аспект значения фразеологической единицы, содержащей экспрессивный, эмотивный и функционально-стилистический компоненты вместе или раздельно, а также эмотивное значение междометий» [Кунин 1983, 44] .

Важнейшим результатом взаимодействия коннотативных компонентов является экспрессивность, обусловленная образностью, интенсивностью выразительности слова или фразеологизма, благодаря которым достигаются основные прагматические цели. Как правило, коннотативные смыслы, имеющиеся во фразеологизмах (также, как и в словах), выходят за рамки своей языковой единицы и распределяют свои импульсы по всему контексту, создавая определенный эмоциональный настрой: вдза, уый нырткк ардм рбаирвзт, уд мын м пакъуы азгъалид (Цграты М.) «Ведь, если сейчас он сюда попадет, то он мне мои перья повыщипывает»; Цы хынджылг скърут? М къухт мын цмн сбастат? ргвдинаг фыс уын, миййаг, куы н дн. Хъадамант мыл цы сврдтат… (Цграты М.) «Что вы дурака валяете? Зачем мне руки связали? Я же вам не жертвенный баран. Что вы на меня наставили ружья?»; Уд та арахъхъй й тыппырт куы суадзид, кд ын иу чысыл фенцондр уаид (Джиоты. Х.) «А то бы аракой душу отвел, может, немного бы полегчало (лучше бы стало)». В основной своей массе эмоциональность фразеологических оборотов и их воздействие на реципиента достаточно предсказуемы и потому не столь эффективны с точки зрения прагматики, и для усиления и увеличения этой эффективности основным способом становится непривычное использование уже знакомых нам фразеологизмов. Так появляются дополнительные коннотаты .

Приобретать дополнительные коннотаты способны также паремии и речевые формулы. Наложение коннотативных смыслов происходит, в том числе, и за счет субъективного восприятия реципиентом каждого конкретного устойчивого выражения. Однако паремии и речевые формулы, при наличии большого количества общих функциональных признаков и видимом сходстве, все же отличаются друг от друга своей прагматической направленностью и различной степенью этнокультурного наполнения. И если в случае с паремиями, под которыми на данный момент принято понимать пословицы и поговорки, в равной мере со словами и фразеологическими оборотами возможна синонимия, антонимия и реже омонимия, то в случае с речевыми формулами эти процессы не так активно проявляются, хотя и не исключены .

Устойчивые обороты всех рассматриваемых типов в силу своей сложной организации представляют собой, в том числе, и синтаксические конструкции. И как единицы синтаксиса, они наиболее полно раскрываются в тексте. Там же раскрываются все возможные способы их экспрессивной реализации, которых при тщательном изучении оказывается немало. При этом любое малейшее «отклонение» от привычной формы использования устойчивого выражения вызывает реакцию адресата речи .

В этом случае, наряду с образностью и выразительностью, характерных для всех рассматриваемых единиц, активизируется и синтаксическая контекстно-стилистическая экспрессия. Взаимодействуя с эмоционально-оценочным содержанием устойчивой единицы, они сообща воздействуют на объект речи, тем самым достигая прагматических целей. В данном случае речь идет о тех случаях использования ФЕ, паремий и речевых формул, когда намеренно нарушается привычная форма с целью создания наиболее эффективной в эмоциональном плане ситуации в тексте .

Для этих целей используются различные способы. Наиболее активное применение находит в них местоимение, к примеру, как дополнительный свободный компонент, включенный в ФЕ, и занимающий относительно него как препозиционное расположение, так и постпозиционное, а иногда и внутри ФЕ: М быны хър мын рауагъта, хуыцау ыл й бллх свра, – тыхсти Доме. (Джиоты Х.) «Пустил меня по миру, чтоб бог на него свою беду возложил, – мучился Доме»; Фондз фсымрн с сыст топпы хър кны (Хъайтыхъты А.) «У пяти братьев вошь дает звук оружейного залпа» (употребляется в значении «бедный»);

«н ду й къбр й хъуыры нал цуы», – й бур цсты хаут с мидбынаты скафыдысты, афтмй ралхурдта Хамби. (Цграты М.) «Без тебя ему кусок в горло не лезет, – выпалил Хамби, и его желтые ресницы заплясали на месте» .

В процессе внутритекстовой адаптации компонентов ФЕ, в известной степени, могут участвовать не только личные указательные местоимения,, но и некоторые другие внедряющиеся лексические единицы. Машин й удй арт куыд цагъта, разм-фстм куыд кодта, уым каст. (Цграты М.) «(Он) смотрел, как машина из кожи вон лезет, двигается вперед-назад»;

н уый др мын бир хъыцъыдтт бадардта. Уадз м й гккуыри схауа. (Джиоты Х.) «И так он мне много крови попортил. Пусть его душа (ящерица) выпрыгнет»; Хъуырман др нырма чъыллиппыт кны, фл тагъд й гаччы абаддзн (Джиоты Х.) «Курман тоже еще брыкается, но скоро в своей тарелке окажется» .

Из приведенных примеров следует, что в целях наибольшей эффективности воздействия на читателя фразеологизм может быть разбит на части и распределен по всему предложению. В этом случае он уже не будет восприниматься как нечто «инородное», взятое извне, а станет частью всего высказывания, органично вплетенного в текст. Этот эффект усиливается при использовании сразу нескольких фразеологизмов (пусть даже разных по степени своей спаянности (слитности)). Бтйы рахизынн ма з иу фрз зонын, фл стыр тригъддаг фыдбылызы тссй м сры хъуынт арц слууынц, м зрд цъх арты судзы м ме’взаг н тасы комы арынджы, у ме‘фсымр! (Беджызаты Ч.) «Для выхода Бата я еще знаю одно средство, но, боясь большого греха, мои волосы дыбом встают, мое сердце в синем пламени горит, и мой язык не поворачивается, о мой брат!» .

Указание на субъект действия перед каждым из фразеологизмов придает некоторую интенсивность в том плане, что эти действия поочередно или одновременно происходят с одним человеком, на что указывает свободный компонент м. Алы хъинц, алы сыбыртм др-иу м зрд ныссххтт ласта, м сры хъуынт хъамылау слууыдысты. (Токаты А.) «От каждого скрипа, каждого шороха мое сердце в пятки уходило, мои волосы вставали словно камыш» .

Помимо приведенных способов употребления местоимений и экспрессивной значимости их присутствия в тексте, в речевых формулах осетинского языка местоимения могут выполнять очень важную активизирующую функцию. В речевых формулах они содержат конкретную адресацию и приводят в действие весь механизм, заключенный в образы, которые без адресующих местоимений нейтрализуются. К примеру: Туджы къвда дыл рцуд «Пусть снизойдут на тебя ливни крови», Хуыцау дыл й цхрт ркалд «Пусть господь обрушит на тебя свои угли (огненные)», Куыройы фыдт д феууарднт «Пусть измолотят тебя жернова мельницы», М дзбхт дын марг фестнт «Мое хорошее пусть отравой тебе станет» и др .

К другому виду (способу) использования фразеологизма в качестве экспрессивного средства можно отнести его намеренное переиначивание путем включения в него отрицательного элемента: никуы «никогда», ма «не», н «не». Афт йм ксы, цыма иу къуырим др й уд йе’муд не’рцаудзн. (Джиоты Х.) «Ему кажется, что и за неделю он не придет в себя. (букв. его душа в душу не придет)»; Хъазты адмм кастн м д н бауырндзн, кд м зрдйы тугт н ныккалдысты. Дзбх фсивд дзы рмбырд (Цграты М.) «Смотрел я на людей (танцующих), и ты не поверишь, если мое сердце кровью не обливалось. Хорошая молодежь там собралась» .

Подобные изменения исходного варианта положительно сказываются на восприятии всего контекста, и потому не могут трактоваться как нарушения в классическом своем понимании .

Так, в первом случае отрицание указывает на отрицание самого действия, а во втором случае отрицание н «не» вместе со словом кд «если», напротив, усиливает положительность действия, оказывая на читателя экспрессивное воздействие. Подобная «адаптация» фразеологизма встречается очень часто и в самых разнообразных вариациях. Несмотря на всевозможные способы трансформирования, фразеологизм не только не утрачивает своих признаков, но приобретает дополнительные стилистически окрашенные формы реализации и остается легко узнаваемым .

Особенности форм ФЕ предопределяют наличие у фразеологизма различных форм употребления его в речи [Молотков, 1986]. Каждая из таких форм имеет свою экспрессивную окраску, как, скажем, в сар мын й хдзар (къона, ср) кны «горе его дому (очагу, голове)» – последний компонент имеет три варианта употребления, где хдзар «дом», къона «очаг», ср «голова» (в значении жизнь) объединены одним смыслом, то есть «то, что дорого каждому человеку». Иначе говоря, ФЕ, изменяя свою форму, стремится сохранить образное эмоционально-оценочное и экспрессивное содержание. Подобная вариантность позволяет использовать даже в небольшом контексте варианты одного и того же фразеологизма и достичь при этом высокого экспрессивного эффекта, превратив это использование в стилистический прием, некое обыгрывание текста: «Иу ма дзы уддр ныууагътаиккат уым! Уыцы куыдзы хъвдынн… з ын уддр. Сар мын й хдзар кны, – хърт кодта Мхци. – ниу дзы мн та цы куыйты рын тилы, урт цъайы кй ног усим фбгъдулг кодта, уый йын къамбец куы аргвста!» – «Гъем дун др уый загъдуа, цы гуыбынниз д лмары, цы лбурдтыт кныс хъамалвстй, хабар н бамбаргй! – схърт йыл кодтой лгт» (Токаты А.); «Хоть бы один оставили! Этому собачьему отродью… я ему все равно! Он у меня бедным будет, – кричал Махци. – А мне-то что за дело (букв. какая собачья болезнь меня трясет), вон чья новая невеста в колодце с ним барахталась, тот ему бычка зарезал!» «Вот в том-то и дело, какое тебе дело (букв .

какая брюшная болезнь тебя выдавливает), что ты кидаешься, разодевшись с иголочки, ничего не поняв!» .

В этом небольшом контексте встречается ранее упомянутый фразеологизм сар д хдзар кны и представлены два варианта просторечного выражения цы гуыбынниз д лмары и цы куыйты рын д тилы, имеющих одинаковый смысл, одинаковое значение и разные, но одинаково сильные эмоциональные характеристики. Это различие достигается при замене стержневого компонента [см. Жуков 1978] на другой, семантически или эмоционально близкий компонент. Соответственно, появляются семантические или эмоциональные нюансы в высказывании .

Сравним, скажем, варианты одного и того же фразеологизма, представленного в последнем примере цы гуыбынниз д лмары «какая брюшная болезнь тебя выдавливает» и цы куыйты рын д тилы «какая собачья болезнь тебя трясет» в значении «какое тебе дело», в которых большую экспрессивную нагрузку выполняют стержневые компоненты, и именно они меняют оттенки, о которых мы говорили: лмарын «выдавливать», тилын «трясти»

обозначают разные действия, и применительно к человеку весьма неприятные, и в этом смысле они являются синонимами, то есть при использовании одного из представленных компонентов меняется создаваемый образ и эмоциональные ощущения, а смысловое содержание сохраняется. Однако встречаются и незначительные отступления и в смысловом содержании, когда фразеологизм используется не столько в смысле «какое мне дело», сколько в значении «что меня заставляло», при этом сохраняется и первоначальный смысл. ниу м цы гуыбынниз лмрста зарынм, адмн мбисонды зараг дын куы н уыдтн, мыййаг. (Токаты А.) «Впрочем, какая брюшная болезнь меня заставляла петь, если я не величайший певец» .

В ряде случаев ФЕ, построенные по моделям синтаксических параллелизмов, где компоненты усиливают или дополняют друг друга посредством соединительного союза м «и»: здт м дауджит «ангелы и дуаги» (?), арвы хин м зххы клн «небесная хитрость и земная порча», залты мит м нусы цъити «небывалый снегопад» (букв. заловский снег и вечный глетчер), зилг знгой м смпрчъи «бедно, неряшливо одетый человек» (букв. со свороченными ноговицами и стоптанными чувяками), способны усиливать силу воздействия. И в этом плане большей эффективности достигают парные словосочетания и фразы, в которых пары в определенной степени синонимичны, дополняют или усиливают друг друга [см. Исаев 1964, 67]. Особенность таких конструкций в том, что пары в отдельно взятом виде не всегда являются фразеологизмами.

Такие единицы часто подводятся к одной схеме, то есть в них первое слово первой пары повторяется в виде первого слова второй пары: д хъуын, д хъис «с пухом, с перьями», д мыст, д уаллон «с мышью, с червем» (оба в значении «с потрохами»), н мард, н дзуар «без мертвеца, без ангела», ндр хист, ндр хъыллист «ни тебе поминок, ни тебе писка» и другие, которые могут выглядеть следующим образом:

д … д.., ндр … ндр.., н … н… Чрезвычайно важен именно повтор компонентов, усиливающий выразительность и экспрессивность всего фразеологизма. Подобные синтаксические параллелизмы могут быть как синонимическими (д … д.., й … й…), так и строиться на противопоставлении (ндр … ндр.., н … н…).:Уд ын й нырткк мах хсарим д мыст, д уаллон иннрдм афлдахдзыстм… (Цграты М.) «Тогда мы сейчас с Ахсаром его с потрохами (мышами, червями) в другую сторону перевернем…»; Ндр хист, ндр хъыллист – бакалдтой с зппазы м алчи йхицн сбадти й фрныг хдзары. (Беджызаты Ч.) «Ни поминок, ни визга – закинули их в склеп, и каждый сел себе в своем доме» .

Подобные сочетания и синтаксические схемы встречаются и в речевых формулах М мгуыртй др фхърз м фнт «И моими бедами страдай и стенай», Пысырайау фсудз м фдуд «Подобно крапиве гори и зуди», Батай м баруай «Зачахни и иссохни», Басудз м бафнык у «Сгори и испепелись», Тона м взонай фцр «Хищениями и потерями (?) проживай», Тыхст м уырыдй фцр «В тревоге и суете (?) проживай» и ряд других .

Из приведенных примеров фразеологических единиц и речевых формул совершенно явно просматривается сходство структурного построения логико-смысловой части и содержащихся в них образов, что является еще одним подтверждением их общей природы происхождения и семантико-стилистического родства .

Еще одной формой организации устойчивых выражений, на которую хочется обратить внимание, это некоторые фраземы сравнительного характера. Они трудноотличимы от свободных сравнительных оборотов, схожи «с простыми сравнениями, в которых два явления сближаются по какому-то общему у них признаку» [Розенталь 1998, 357]. Отличие состоит в том, что последние возникают в процессе речи и являются продуктом речемыслительной деятельности говорящего (или автора текста) в момент речи и имеют эффект спонтанности, тогда как фразеологизмы подобного характера находятся в языке в готовом виде .

При этом следует отметить также, что, несмотря на свою «незакрепленность» в языке, они не лишены прагматического содержания. Такие фразеологизмы построены на основе сравнения, и хотя образы, создаваемые ими, знакомы, равно как и сама форма преподнесения, интерес к ним не пропадает. М фыдбылызт д хай, кд мм, гогыз бындзм куы кса, уый каст цы ныккодтай… (Цграты М.) «Мои напасти (несчастья) пусть будут твои; что уставился на меня, как индюк на муху»; Кд й хър никуы скодта, уддр ратх-батхй куыдзы фллад бакны .

(Цграты М.) «Если даже не признается, все равно от беготни устает как собака» .

В приведенных примерах гогыз бындзм куыд кса, уыййау

– «смотреть как индюк на муху» – синонимичен русскому выражению «как баран на новые ворота» и используется в том же значении «недоуменно, не понимая смотреть на что-то, кого-то» .

А сочетание куыдзы фллад бакны – «устать как собака» – является полностью идентичным по форме и содержанию своему русскому переводу .

Сравнительные обороты встречаются и в речевых формулах:

Ичъынайы калмау улуыл цы баззайай, ахм бон дыл акнд «Пусть настигнет тебя такая участь, чтоб подобно змее Ичъына на земле остаться (в значении «стать бессмертным»)»; Карчы цъиуау цъипп-цъипгнг фцу «Чтоб прожил ты попискивая, подобно куриному цыпленку»; Клхы галау д къхт макуы сраст кн «Чтоб не выпрямить тебе ноги, подобно быку, скользящему на льду»; ртыскнй цфау дыл дыгай цфт мблд «Пусть обрушиваются на тебя двойные удары, подобно ударам кочергой»; Баст куыдзау фниу «Чтоб скулил ты, подобно собаке на привязи». Во всех этих формулах проклятий используются образные сравнения, которые можно встретить в собственно фразеологизмах и пословицах. Отметим, что формулам благопожеланий несвойственна синтаксическая конструкция сравнений с использованием уподобительного падежа в образной части, но характерна для проклятий .

Немалая часть устойчивых выражений имеет в основе своей образ, появившийся вследствие метафоризации. Описательный образ, заключенный в сравнительный оборот, в последующем закрепляется в языке для называния действий, состояний, процессов, но уже в виде устойчивого сочетания. Это довольно распространенный способ образования устойчивых выражений разных типов. В некотором смысле многие из них можно отнести к выражениям со стертой когнитивной направленностью. Так, в сочетании къхт (цъх) арт уадзынц «ноги горят (синим) пламенем» – компонент къхт употреблен в своем прямом значении и называет часть человеческого тела, но, соседствуя с образным описанием арт уадзын «испускать жар», определяющее их состояние, становится устойчивым сочетанием, так как ощущения в ногах, испытываемые человеком при усталости, сравниваются с жаром, пеклом. Став устойчивым, сочетание приобретает постоянное значение «усталости ног». Иными словами, механизм восприятия работает следующим образом: вначале для правильного истолкования выражения необходимо включать в предложение своеобразное «объяснение» метафорического сочетания къхт арт уадзынц фыр рыстй (фыр флладй) – «ноги горят от боли (от усталости)», где «объяснение» помогает точно представить причину, образ и характер действия. Со временем выражение приобретает необходимые для фразеологизма признаки, и необходимость в подобном «объяснении» отпадает. На этой стадии становится возможным использование сочетания не опасаясь, что оно будет неправильно истолковано, так как значение «усталости» укрепилось в образном къхт арт уадзынц. Значение сочетания (цъах) арт уадзын несколько меняется, находясь в контексте выражений фыр мстй цъах арт уадзын – «синим пламенем гореть от злости» или дзурын мондагй цъх арт уадзын – «синим пламенем гореть от нетерпения поговорить». Например: Мнн др м къхт арт уадзынц. Унгтыл уззау цыдр й тых й бонй уырдыгм нцайы. (Цграты М..) «У меня тоже ноги горят (ср. ноги гудят – къхт ниуынц). На тело тяжелое «что-то» изо всех сил давит» .

Подобное явление Ричардс объясняет тем, что в процессе метафоризации участвуют «две мысли о двух различных вещах». Причем, эти мысли, возникая одновременно, выражаются с помощью одного слова или речения, значение которых есть результат их взаимодействия» [Richards 1965, 90]. Именно результат подобного взаимодействия является основным моментом в достижении экспрессии речи: новая форма – новое значение фразеологического сочетания. Афонм с хид къоппй кй клы, уый тыххй уын ард хрын. (Цграты. М.) «Я вам клянусь, что к этому часу с них семь потов сошло (пот градом льет)»; Рафлдхти сыл с дуне. Майрмыхъом рмбырдысты. Хъайсын нал ары йхицн бынат… (Санаты У.) «Мир на них обрушился (в значении «случилось что-то страшное, непоправимое»). Собрались у Майрамуко. Кайсын места себе не находит»; Цыма н ацы хъуы уый рцрын кодта, уый хуызн й риумбрц лгрды. Хъуыддаг й км н уа, уым др й фындз фтъыссы. (Цграты М.) «Как будто он нас поселил в этом селе, прет во всю грудь. Сует свой нос даже там, где нет ему дела» .

Наличие «связанного» и «свободного» компонентов [Шанский 1969, 92] позволяет сочетания поделить условно на фразеологические группы с общим компонентом, в качестве которого будет выступать слово со «свободным» употреблением. «Такое деление не принципиально и лишь поможет нам несколько упорядочить процесс нашего рассмотрения. Но ни «свободный», ни «связанный» компоненты в отдельно взятом виде никакого отношения не имеют к экспрессивности. Воздействие на реципиента оказывается благодаря синтезу всех имеющихся факторов. И чем больше мы имеем таких факторов, тем сильнее, эффективнее воздействие» [см. Моргоева 2009] .

Следует отметить, однако, что в качестве общего компонента часто в устойчивых оборотах выступают слова, обозначающие части человеческого тела: зрд «сердце», цстыт «глаза», масты дзкъул «желчный пузырь» и другие, но сочетания, компонентами которых они являются, могут быть синонимичными и различными. Кроме того, они также могут быть отнесены к категории «стертых» ФЕ в виду своей слабой экспрессивной нагрузки .

В таких ФЕ, как правило, коннотативные функции выполняет вторая (зависимая, связанная) часть. Она зачастую выражает значение с эмоционально-оценочным содержанием: Афтмй Црай Фризты куы федта, уд ыл й цстыт бандгъта .

(Беджызаты Ч.) «Таким образом, когда Царай увидел Фаризат, то вонзил (букв. приклеил) в нее свои глаза» (соответствие русскому «пялить глаза»); Стй иуахмы й цстыт физонгм ныццавта, иу крдихй дзы фелвста цыдр… (Джиоты Х.) «И в один момент он уперся глазами (букв. воткнул, вперил глаза) в шашлык, и схватил один кусочек…»; Уый мм, й цстыт хъултт кнгй, рбакасти… (Джиоты Х.) «Он на меня посмотрел, меча искры из глаз… (букв. помутив свои глаза)»; Злинйн др исты амал кндзыстм, згъг, мын лгъст систой. Й хистр чызг й цстыт доны разылдта, афтмй й фыдм бауырдыг. «Уговаривали меня, мол, с Залиной тоже что-нибудь решим. Ее старшая дочь с глазами на мокром месте пристала к отцу» .

С точки зрения образования и функционирования подобные сочетания ничем не отличаются от остальных сочетаний подобного типа, с той лишь разницей, что по силе и прагматической эффективности они намного уступают более «свежим» образованиям подобного типа. Тем не менее, они относятся к фразеологическим экспрессивам, и экспрессивность им придают глаголы с собственным коннотативным содержанием, а при использовании в несвойственном для них контексте приобретают метафорическое значение и способность создавать образ .

Лексические компоненты сочетаний, в отличие от других устойчивых оборотов, отличаются меньшей спаянностью и сохраняют собственный состав коннотативных и денотативных смыслов, вместе с тем, становясь компонентом фразеологического сочетания, распространяют свои коннотативные смыслы на соседние лексические единицы, тогда как денотативный остается в неизменном состоянии .

«Идеосемантика осетинского зрд поистине необъятна, – писал В.И. Абаев. – Она выходит далеко за пределы анатомии и физиологии и включает также психическую сферу – все, что, скажем, в русском обозначается словом «душа»: не только разнообразные эмоциональные, но даже интеллектуальные состояния и проявления, сознание, память». И, далее, «почти все, что природа возложила на мозг и нервы, язык возложил на «сердце». Отсюда множество устойчивых сочетаний и сложных слов с участием зрд» [ИЭСОЯ т.4,. 300] .

Многие сочетания со словом зрд от частого использования «нейтрализовались». Зрд хцц кны «тошнит» (букв. сердце мешается); зрд лхнын – «угождать, задабривать» (букв .

покупать сердце); зрд врын «обнадеживать» (букв. сердце класть); зрд дарын «надеяться» (букв. сердце носить) и т.д .

Однако среди них можно встретить яркие варианты сочетаний:

м зрд йм н райы «не лежит душа (сердце) к нему»; м зрд дзы сцх «я натерпелась от него (мое сердце позеленело от него)» зрдйы тыппырт суадзын «высказать наболевшее»

и др .

Группа фразеологических сочетаний с компонентом зрд также крайне распространена, что говорит о чрезвычайной продуктивности самой лексемы зрд. Стй васт м зрд ныссххтт кодта (Цграты М.) «Потом внезапно сердце мое оборвалось (букв. сердце захлестнулось)»; Ныр хрзбон у! лгъитын д, м зрд н тры. Цр дхицн! (Барахъты Г.) «Сейчас прощай! Проклинать тебя сердце не лежит (букв. сердце не гонит). Живи себе!» (Использование вместо нейтрального глагола н комы «не хочет»,глагола н тры «не гонит» в том же значении придает большую экспрессию всему сочетанию; существует синоним – зрд н згъы – «у меня нет желания»); Алы дидинджы змлдм м зрд къпп кодта (Цграты М.) .

«Каждое движение цветка заставляло мое сердце замирать»; Й зрд-иу цы срмыгътаид, м цы н бакодтаид, ахм ын н уыди (Беджызаты Ч.). «Не было такого, чего бы его сердце не захотело (букв. «не взорвало» в значении «захотеть; решить») и «чего бы он не сделал») .

Образы с этим же словом встречаются и в проклятиях: Д зрд атонд! «Пусть разорвется твое сердце»; Д зрдйы дуар макуы байгом уд! «Пусть не откроется никогда твое сердце»; Д зрд д знгй сау талынг фхсс! «Чтоб пронес ты свое сердце в кромешной тьме от своего потомства» .

В благопожеланиях: Н зрдтм хур ныкксд! «Пусть проникнет в наши сердца солнце»; У зрдты фндиаг цард уын Хуыцауы цст бауарзд! «Пусть пожертвует для вас Всевышний жизни, желаемой вашими сердцами»; мвынгй у зрдт у крдзийыл макуы мацмй бахуднт! «Пусть ваши сердца никогда ничем не будут разочарованы друг в друге от совместного проживания»; Бабайы зрд д барухс уд! «Да возрадуется сердце деда от тебя».; Парахат зрдй фцр!

«Проживи с открытым и широким сердцем» .

В ласкательных выражениях: М зрд! «Сердце мое», М зрдйы уидаг (цджындз)! «Корень (столп) моего сердца!», ироничное М зрдйы глбу! «Бабочка моего сердца!» и под .

К разряду особо продуктивных в образовании устойчивых сочетаний относится и лексема цсгом «лицо», о чем говорит большое количество ФЕ, которые мы находим в осетинском языке: цсгом бахрын «обнаглеть (букв. съесть лицо)»; цсгом батрын «нагло осмелиться (букв. загнать лицо)»; цсгом фесафын «стать бессовестным (букв. потерять лицо)». Или в тексте: м згъы уд йхицн: «Цй, м сау цсгом сыхалон, м йм мхдг баундон». (Нарты кадджыт) «И говорит тогда себе: «Давай свое бессовестное (черное) лицо развяжу и сама осмелюсь». В данном случае экспрессию сочетания усиливает эпитет сау – «черный», имеющий так же, как и слово зрд, широкий диапазон значений» … и входит в состав множества сложных слов и сочетаний [см. ИЭСОЯ]. Й цсгом ныддардта, м хур, м марадз-згъай, кд басаст! (Сечъынаты Л.) «Выставил свое лицо (нагло уставился), дорогой, и хоть бы признался!» (+ особое синтаксическое построение предложения и экспрессивная частица); У н цсгом бахрм, н зронд мад, куыд ма рбацыдыстм д цурм!… (Санаты У.) «Лучше б нам съесть свое лицо, наша старая мать, как мы еще посмели подойти к тебе!».

Лексемы цсгом «лицо», цст «глаз (-а)» также активно используются в речевых формулах благопожеланий: Адмы цст дын хуыздрт бауарзд! «Да возжелают для тебя люди самое лучшее»; Адмы цстй хызт у! «Да будешь ты огражден от глаз людских»; Н уарзондзинады цстй н ксын кнд Дунескнг! «Пусть заставляет нас Создатель смотреть глазами, наполненными любовью»; Райгуырн бст д цсты гагуыйау фхъахъхън! «Береги Отчизну как зеницу ока»; проклятиях:

Д цсгом дыл батайд м баруайд! «Пусть иссохнет и скорежится на тебе твое лицо»; Д цсгомыл куыдзы туг ныкклд!

«Пусть прольется на твое лицо собачья кровь» .

Исходя из наших наблюдений, фразеологические сочетания более свободны в своих стилистико-синтаксических возможностях, и потому художественные образы, создаваемые с их участием, и экспрессивность сохраняют, и способны создавать новые образы. Кроме того, наблюдается тенденция гармоничного переплетения собственно фразеологизмов с другими выражениями афористического жанра, а также трансформация выражений из одного жанра в другой .

Не меньше число устойчивых выражений, образованных с использованием лексем со значением «смеяться», «улыбаться», многие из которых не находят эквивалентов в русском языке, однако все они имеют образ и при буквальном переводе способны, несмотря на абсурдность, сохранять экспрессию. Чызг худгй бакъцл (Цграты М.). «Девушка смеялась до упаду (букв .

от смеха сделалась палкой)»; И более образные описательные выражения: Мах Къруим бадм фндаггрон нартхоры м худгй улгомм афлдхтыстм. Къру зххыл ныддлгом м хуылф хлд кодта, стй сыстади (Токаты А.). «Мы с Кару сидели у обочины в кукурузе и со смеху попадали. Кару валялся на земле и лопался от смеха, потом встал»; рраби … йхи ирхфста м худгй тъпп хауди Зондабийыл, дхи удхарй цы марыс, згъг (Цгъойты Х.). «Арраби … развлекал себя и лопался со смеху над Зондаби, что, мол, ты себя мучаешь» .

Все вышеизложенное дает основание сделать вывод о тенденции устойчивых выражений образовывать в некотором роде семантические поля, что сближает их с самостоятельными лексическими единицами языка .

Отрицательная оценка выражается при возникновении фразеологических экспрессивов, когда компоненты оборота с самостоятельным нейтральным значением образуют выражение разговорного или просторечного употребления. Скажем: м йын н дндгт ныззыхъхъыргнгй салам радтн нй? Цм йм бахудт? (Джиоты Х.) «А что, не оскалив зубы, нельзя было поздороваться? Зачем ему улыбалась?»; Сылгоймаг хъуам й дндгт зыхъхъырй ма дара. (Джиоты Х.) «Женщина не должна держать зубы раскрытыми». Как видно из примеров, возможно двоякое понимание выражения дндгт ныззыхъхъыр кнын «оскалить зубы», и оба значения оценочного характера .

В одном случае «оскалить зубы» выступает как неудачно, неискренне улыбнуться (т. е. способ действия), в другом как отрицательная оценка, осуждение самого действия .

Таким образом, особенностью представленных сочетаний является их лексический состав, вернее, коннотативное содержание лексических единиц подобных сочетаний. Это означает, что последние, как правило, состоят из двух частей с разными полюсами, одна из которых указывает на состояние, испытываемое человеком (тъпп хауын «лопаться», хуылфхлд кнын «разрывать внутренности», фехлын «разваливаться», улгомм флдхын «повалиться» и др.), а другая – на причину, вызвавшую это состояние. Сама по себе лексическая единица, обозначаемая причину, не эмоциональна (более того, даже нейтральна), а часть, указывающая на состояние человека, имеет отрицательную коннотацию .

Обе части в сочетании создают тот образ, то сочетание, которое впоследствии используется как достаточно сильное экспрессивное средство языка. Кстати сказать, как и многие сочетания данной группы, они поддаются некоторой схематизации, то есть первая часть может выступать как переменная (слово нейтральное указывает на причину и может быть заменено на другое: мстй

– «от злости», фыр зыдй – «от жадности», худгй – «от смеха», фыр мтй – «от переживания» и др.) и вторая часть – константа (тъпп хауын – «разрываться» – часть, указывающая на само состояние), эмоционально-оценочное содержание которого остается постоянным [см. Моргоева 2009] .

Эти константные части могут стать семантической основой для создания речевых формул соответствующей жанру прагматики: Тпп хауг фцр! «Проживай (свою жизнь) лопаясь» .

Исследование показало, чем слабее семантическая спаянность между компонентами ФЕ, тем они самостоятельнее, потому более подвижны, а значит, больше подвержены возможному моделированию и образованию новых фразеологических конструкций, так как каждая из единиц сочетания может быть компонентом ряда других фразеологических сочетаний. Следовательно, при таком механизме функционирования они способны образовывать семантические поля со сходным значением и различными стилистическими оттенками. Сравним, к примеру, рассмотренный выше ряд сочетаний со словом худгй и ряд сочетаний со словом тъпп хауын (кнын), входящие в состав отдельного фразеологического союза худгй тъпп хауын (кнын) .

Итак, устойчивые обороты с ослабленными внутрикомпонентными связями наиболее удобны для создания экспрессивных конструкций, сущность которых заключается в семантической противоположности компонентов. К примеру, выражение хуыцауы лгъыст – «проклятый богом», который отнесен М.И .

Исаевым к бранным выражениям [1964, 44], может нести и положительную информацию, когда рядом ставится «носитель» положительного качества: Н уле – зронд лг, зарынм хуыцауы лхъыст Тели. (Токаты А.) «Чуть выше нас (по местности) – старик Тели, искусно поющий (проклятый богом петь)». Смысловое и прагматическое значение оборота в данном контексте легко прочитывается, из чего следует, что «проклятие бога» может быть не только плохим, но и благим. В этом случае хуыцауы лгъыст «проклятие бога» приравнивается к значению «дар божий» .

Экспрессивность возникла в результате присоединения нового, присущего другому выражению, значения. В вариантах хуыцауы лгъыст «проклятие бога», хуыцауы лвар «дар божий», несомненно, правильнее было бы считать умение петь даром божьим, нежели проклятием. Но, бесспорно, большей экспрессией выражение будет обладать и приобретет элемент иронии, если это умение назвать «проклятием бога». К тому же, здесь присутствует и элемент этновосприятия мира, жизненных ценностей. Кроме видимого значения, в этом выражении содержится еще и закодированная информация благопожелания. Это означает, что выбор подобной конструкции не случаен, поскольку, называя какие-либо положительные качества, способности человека проклятием божьим, желают (ему) в качестве проклятия божьего иметь только те, которые воспринимаются как дар. Это чрезвычайно интересный и довольно-таки распространенный стилистический прием построения речи в осетинском языке. Объясняется такой прием различного рода экстралингвистическими и этнолингвистическими соотношениями, основным из которых в том числе, является сдержанность в выражении положительных эмоций, характеристик и оценок .

Надо отметить, что сдержанность эта ни в коем случае не может быть связана ни с чем иным, как с табуированностью, связанной с запретом огласки положительных качеств конкретного человека. Своего рода оберег от дурного глаза. Как ни странно, эта мотивация вынуждает говорящего облачать положительные качества в форму «недостатков». В то же время, с лингвистической точки зрения, выражение зарынм хуыцауы лхъыст выглядит гораздо эффектнее и стилистически выигрышнее «правильного»

выражения зарынм курдиатджын. Этот стилистический прием замещения используется в живой речи, литературе, когда непосредственно формула проклятия сопровождается дополнительной частью «..уый дын м хуыздр арф» или «.. уыцы амонд д уд». Таким образом, национальная специфика культурного поведения осетин увеличивает арсенал стилистических возможностей создания оригинальных экспрессивных текстов .

Итак, основной вопрос, который мы ставили перед собой в данном исследовании, вопрос о границах фразеологии, для решения которого необходимо было определить: 1) являются ли вышеперечисленные устойчивые выражения фразеологическими, и правомерно ли такое их определение с точки зрения грамматики;

2) являются ли они объектами рассмотрения фразеологии как отрасли знания или целесообразно формирование нового научного направления .

Главным и достаточно веским аргументов в пользу их включения в состав фразеологии является их языковая мобильность и довольно активное употребление в речи. Именно это стало основной причиной включения в поле нашего рассмотрения не только выражений, соответствующих основным категориальным признакам фразеологизма, которых, кстати, немало, и состав их не закреплен и не однозначен, но и, главным образом, все жанровые единицы, имеющие способность органично вплетаться в текст, не нарушая его целостности и способствующие в той или иной мере информативно обогатить и раскрыть суть выражаемого смысла, предусмотренного основным текстом .

Из рассмотренных примеров наблюдается очевидное родство собственно фразеологизмов, паремий и речевых формул. Однако этого недостаточно, чтоб все типы устойчивых выражений отнести к одной общей лингвистической категории. Главным образом, это их общая природа возникновения, основанная на образной метафоризации явлений объективной действительности. Эти образы имеют свободное хождение между всеми типами устойчивых выражений, приспосабливаясь к структурной организации конкретного текста или жанра. Между тем в ходе исследования обнаруживаются не только сходства, но и различия, которые также требуют более пристального к себе внимания .

Итак, вполне закономерно, что чем меньше спаянность компонентов выражения, тем уязвимее оно в плане сохранения своего статусного определения. Языковые единицы с относительно четкой конкретной и устоявшейся семантикой давно нашли свое место в иерархии языковых единиц. Что касается, к примеру, речевых формул, имеющих достаточно своеобразную специфику во всех отношениях, то определение их лингвистического статуса осложняется их семантической многомерностью и стилистической многоплановостью. В то же время, сомнительным может оказаться и статус так называемых фразеологических единиц, которые до настоящего времени включались во фразеологическую систему языка и являлись объектами изучения фразеологии .

Это совсем не говорит о нашем намерении необоснованно притеснять или игнорировать уже существующие классификации данных языковых единиц и не принимать во внимание существующие труды видных ученых. Однако мы намерены обратить свое пристальное внимание на эти труды и с позиций современного понимания и с учетом современного состояния и функционирования устойчивого инвентаря языковых единиц в речи, пересмотреть признанные классификации и определения различных форм, типов и жанров устойчивых выражений с различной степенью спаянности. Мы полагаем, что такой подход к исследованию рассматриваемых выражений, возможно, поможет нам по-новому взглянуть на устоявшиеся положения и теорию и, как следствие, на сам объект исследования .

ГЛАВА 3

ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ИЗУЧЕНИЯ

РЕЧЕВЫХ ЖАНРОВ МАЛЫХ ФОРМ

–  –  –

Помимо устойчивых оборотов живой речи, которых традиционно рассматривают в разделе фразеологии, в нее же и включаются некоторыми учеными и пословицы и поговорки, которые как языковые единицы являются краткими ритмически организованными, устойчивыми в речевом обиходе изречениями назидательного характера, в которых заложен многовековой опыт народа .

Именно по этой причине они могут быть включены в число афористических жанров, легко входят в текст и чувствуют себя там свободно. Многие ученые причисляли пословицы и поговорки к афористическому жанру (Рыбникова М.А. 1958, Цаллагова З.Б .

1993 и др.), справедливо считая их народной мудростью .

Вопрос разграничения пословиц и поговорок стоит не менее остро вопроса об определении раздела науки о языке, к сфере которого они относятся. И хотя в настоящее время и появилось много сторонников рассмотрения их в отведенной для них самостоятельной области знания – паремиологии, – все же, по-прежнему, собственно фразеологизмы и паремии (то есть пословицы и поговорки) рассматриваются как части единого целого. В подтверждение нашим словам многочисленные труды исследователей, в которых в качестве отдельных частей, глав или разделов упоминаются и те и другие типы устойчивых выражений. Это говорит о многочисленных точках соприкосновения и большом количестве общих моментов в стилистическом, функциональном, прагматическом, этнолингвистическом и других планах, учитывая которые невозможно четкое и кардинальное отграничение одних типов устойчивых выражений от других .

Мы не единственные, кого завораживает и волнует природа возникновения, формирование и функционирование устойчивых единиц языка. Уже в 1848 году был издан очередной сборник пословиц и притч, собранных и обработанных И. Снегиревым. В своем предисловии автор сборника писал: «Чем больше я вникал в этот, столь разносторонний и столь многосложный предмет, обнимающий внешнюю и внутреннюю жизнь народа, тем больше убеждался в необходимости возможно-полнаго собрания и отчетливого издания текста русских пословиц и притчей» [Снегирев, 1848] .

Уже само название сборника говорит о том, что автор усматривал определенное родство между пословицами и притчами и ставил перед собой задачу их возможного разграничения и сохранения их первозданной формы и содержания. Однако, столкнувшись с огромным массивом разнородного и разнопланового речевого наследия, И. Снегирев осознавал всю сложность обработки материала и признавал, что «совершенно полный (сборник) не возможен по бесчисленному множеству и разнообразию пословиц, живущих в русском народе. Многия из них таяться в разных его слоях, в некоторых семействах, и высказываются только в редких случаях жизни, пред лицом событий» [Снегирев 1848, 4]. Еще тогда были подмечены стилистические свойства пословиц, их способность к вариативности и трансформации, способность к перефразированию и изменению исходной семантики, и, что важно, подмечена их синтаксическая подвижность и умение адаптироваться к текстам с различной прагматикой и влиять на эти тексты существенным образом .

Не осталась незамеченной и двойственная природа значения большинства пословиц и поговорок, в которых отражены исконные верования, заветные обряды, стародавние обычаи и нравы .

Именно эти особенности, подмеченные столетия назад, находятся теперь под пристальным вниманием современных ученых, исследующих языковые реалии, в которых «таятся живые семена мыслей и чувствований, где еще не изгладились следы некогда существовавших и теперь существующих нравов, обычаев и заветных поверьев народа» [там же, 6] .

Снегирев глубоко прочувствовал природу и суть устойчивых выражений, о которых во вводной части «Обозрение пословиц»

своего сборника писал с такой нежностью: «Жизнь человечества и народов мы читаем в памятниках их бытия, но одни безгласные камни, тленные хартии не могут передать нам задушевных его мыслей, заветных верований и преданий. Есть еще неписанные, не изваянные из мрамора и металла, но живущие, бессмертные памятники души и сердца народов, которые преемственно переходят от одного поколения к другому в песне, сказках и пословицах. Это умственное наследство досталось народам из тех патриархальных времен, когда устами праведных и мудрых говорила сама вековечная правда и непреложная истина, когда одна с обязательной силой указывала необходимое, должное и возможное, а другая открывала ему действительное и подлинное в жизни. Сие заповеди истины и правды, обратившиеся в житейскую мудрость, усвоились человечеству и народности в виде пословиц, кои заключали в себя судьбы его….. Кажется, нигде столь резко и ярко не высказывается внешняя и внутренняя жизнь народов всеми ея проявлениями, как в пословицах, в кои облекаются ее дух, ум и характер. Летучее слово, проникнутое и одухотворенное живущей мыслию, получает самобытность и вековечность. … Этот живой голос, по сущности столь внятный сердцу человеческому, столь согласный с его совестью и умом, раздается от начала мира во всех племенах и языках, в их жизни и пословицах. Он живет с народом и переживает их» [там же, 10] .

Сложно переоценить значимость столь точной характеристики и тонкого понимания сущностной природы устойчивых выражений, которым дает характеристику автор. Вместе с тем, понимая разноплановость во всех отношениях и считая основной целью своей работы классификацию этих выражений, он, тем не менее, пользуется термином «пословицы», что, на наш взгляд, трактуется как условное название и совершенно не умаляет значимость проделанной им работы .

Надо сказать, что в более поздних работах ставились такие же цели, подмечались эти же особенности, однако устойчивые выражения поддавались только тематической классификации .

Мы намеренно обходим термин «пословица», поскольку считаем, что долгое время под этим термином понимались устойчивые выражения, отличающиеся по типу, структуре, композиции и, наконец, по коммуникативной и прагматической направленности .

Так, к примеру, в известном сборнике В.

Даля «Пословицы русского народа» среди общего массива народного наследия, мы находим не только явные пословицы и поговорки, но и выражения с прозрачной коммуникативно-прагматической направленностью, характерной для других типов класса устойчивых выражений:

1. Разбейся кувшин, пролейся вода, пропади моя беда!; Зашивай горе в тряпичку! Завей горе веревочкой!; Отвяжись, худая жизнь, привяжись, хорошая! – являются осколками полнотекстовых заклинаний .

2. Поклонись да облизнись! Облизнись, да домой воротись!;

Утаи, Боже, так, чтобы и черт не узнал!; Господи, прости! В чужую клеть пусти. Пособи нагрести, а и вынести! – являются краткими формами заговоров .

3. Типун бы тебе на язык!: Провались он в тартараты, провались бы сквозь землю!; Чтоб тебя лихая болесть взяла!; Трястись бы тебе лихоманкой!; Чтоб тебя свело да скорчило, повело да покоробило!; Перекосило бы тебя с угла на угол, да с уха на ухо!;

В поле бы тебе лебеды, да в дом три беды!; Чтоб тебе ни дна, ни покрышки! и т.д. – являются прямыми проклятиями .

4. Дай Бог счастливо день дневать и ночь ночевать!; Дай Боже, чтобы все было гоже!; Дай бог в честь да в радость!; Сколько в поле пеньков, столько бы вам сынков, а сколько кочек, столько б дочек!; Чтоб дал вам Господь, всякое б доброе так лилось (как вылитая рюмка вина)!; Дай тебе Господи, с нашей руки куль муки! И т.д. – относятся к формулам благопожелания .

5. Дай Бог носить не переносить, возить не перевозить! (при счете денег); Дай Бог износить (обнову), да лучше нажить!; Благослови Бог встать, а ляжем мы сами!; Хошь роди, да подай!

Вынь да положь! – выражения с узкой прагматической направленностью .

6. Царство небесное, вечный покой, вечная память!; Дай Бог, чтоб земля на нем легким пухом лежала!; Дай бог легко в земле лежать, в очи Христа видать!; Упокой, Господи, душеньку, прими, земля косточки!; Костями не шевели! Мир праху, костям покой! и т.д. – являются остаточными формами ритуальных формул .

7. Типун тебе на язык!; В добрый час молвить, в худой промолчать!; Не за хлебом-солью будет сказано!; Не к ночи будь помянуто!; Не слушай хороминка!; Не слушай избушка-Хороминка!; Оборони Бог!; Пронеси Господи!; Приходи вчера! – являются оградительными формулами .

8. Небо в овчинку покажется!; Запоешь ты у меня не ту песенку!; Не пей кума, дарового вина, дороже купленного обойдется!;

Не поминай бани: есть веники и для тебя!; Камня на камне не оставлю!; Я из тебя все кишки повытереблю!; Ты у меня кровью своей умоешься! Кровавыми слезами восплачешься!; Сам наг пойду, а тебя без рубахи пущу!; Свою голову положу, да твою-то с плеч снесу! и др. – относятся к угрозам [см. Даль, 2000] .

Приведенный перечень групп устойчивых выражений, вычлененных из общего объема русских пословиц, утверждает нас во мнении, что, будучи завуалированными под общим названием «пословицы», в действительности относятся к различным типам единиц класса устойчивых выражений .

По всей вероятности, всеобщее атеистическое мировоззрение заставляло ученых закрывать глаза на этнокультурную составляющую всего устойчивого фонда, а именно на отражение в них явных отголосков верований и религиозных представлений народа .

Однако проблема отграничения пословиц от поговорок и других жанров фольклорной афористики являлась актуальной и оставалась нерешенной .

По сей день вопрос о разграничении пословиц и поговорок остается важной проблемой, над решением которой начали задумываться еще в 60-х годах прошлого столетия. Несмотря на то, что он не был вопросом первостепенной важности, не коснуться его не могут специалисты по фразеологии. Интересует он и нас, но в аспекте семантико-стилистическом и функциональном, то есть с позиций определения их прагматических и когнитивных особенностей, поскольку они, в явной или скрытой форме, существуют практически всегда .

Известно, что собственно фразеологизмы в основной своей массе синтаксически представлены словосочетаниями и являются соответствиями лексических единиц, поддаются морфологическому определению и имеют лексические синонимы и семантические соответствия. Следовательно, выражать они могут либо действия, либо признак, либо качество, образованное на основе метафорического осмысления. В рамках нашего исследования такие сочетания мы предлагаем называть «условно-номинативными» выражениями класса устойчивых выражений .

В остальных типах устойчивых выражений, имеющих структуру законченного предложения, посредством особых форм синтаксического построения передается не одна, а две и более содержательные категории, а значит, мы имеем предикативную основу, тяготеющую к сюжету. В особых случаях это может быть двух-, трехуровневый сюжетный план. К таковым следует относить пословицы, поговорки, речевые формулы различной прагматической направленности. В большинстве случаев такие выражения являются прямыми речевыми актами. Другие выступают как системно организованные комплексы формул. В разграничении именно этих сложных форм устойчивых выражений зачастую возникают трудности .

Сложность эта связана с различием структурных признаков, относимых к разным типам изречений. Хотя, при всем многообразии паремиологических форм, количество наиболее существенных признаков, формирующих структурную типологию паремий ограничивается всего шестью парами .

3.2. Содержание национально-культурных доминант в паремиях и речевых формулах Этнокультурные ценности народа находят свое непременное отражение в языке, который, благодаря своей аккумулятивной функции, обеспечивает сохранение и последующую передачу базовых основ мировоззрения и миропонимания конкретного народа, так как в рамках конкретного языка происходит концептуализация свода представлений о мире как отражения определённого способа его восприятия и кодировки .

Различного рода устойчивые единицы, веками отточенные народом, как нельзя лучше отображают систему взглядов, установленных и принимаемых носителями языка, и со временем обретают статус своеобразной коллективной философии. Наиболее значимые ценностные категории обладают способностью приобретать концептуальное значение, формируя особый свод непреложных правил с возможной систематизацией; и если «любая единица лексической системы несёт информацию о восприятии мира носителем языка» [Березович 2007, 239], то паремии и речевые формулы содержат информацию о культурных кодах народа .

В осетинском языке основной единицей, хранящей и отображающей все этнокультурные особенности, является сложная номинативная единица (устойчивое выражение), в которой закодирована история, быт, обычаи и нравы народа .

В основной своей массе все устойчивые выражения, вне зависимости от семантической спаянности компонентов их составляющих, вне зависимости от прагматической направленности и жанровых особенностей, в осетинском языке имеют одно общее название – мбисндт. Под это определение попадают пословицы и поговорки, речевые формулы различной прагматики, этикетные выражения и образные речения. В повседневном речевом употреблении это понятие используется также и для наименования басни, притчи, а также в значении «чудо». Любой источник народной мысли, нравоучительное высказывание, поучительная мысль, – одним словом, всё, что доносит до нас народную мудрость, попадает под название мбисонд. В исключительных случаях можно наблюдать и употребление этого слова и в значении «необыкновенного происшествия»: Иратаманй нырм хм мбисонд нма рцыд – «Со времен возникновения мира (Иристона) такого чуда еще не случалось» (Здесь и далее использованы паремии из сборников, составленных К.Ц. Гутиевым [1976] и И.Х. Айларовым [2006]); или несчастного случая, трагической истории, участи; сравним, в оградительных формулах: Йе `мбисонд йхи уд! – «Пусть участь (его) останется его (участью)!», или выражение Гъер мбисонд н кодтай! – «Ну вот, мог же переборщить, навлечь на себя ужасное происшествие (трагедию, горе)!» (разговорное); порою встречается и в значении прилагательного с семантикой «удивительный», «бедовый»; сравним поговорку: мбисонд Тохт уыдысты, фл с мыггаг др нал ис. – «Удивительные (бедовые) Тоховы были, но и фамилии их даже нет (не осталось)»; в значении наречия с семантикой «очень», «удивительно»: мбисонды фидыд кодта;

и другие. Как лингвистический термин мбисонд используется для обозначения пословиц и поговорок, реже – басни .

Примечательно, что при такой широте понятийного спектра термин мбисонд всегда сохраняет семантический компонент нравоучения, назидания, который становится едва ли не основным коннотативным значением для него .

Восприятие большинства устойчивых выражений в осетинском языке как непреложных правил, особенно тех, в которых в качестве компонентов – значимые нравственные ценности, идёт с опорой на это базовое значение .

Фразеологизм мбисондн (куы) баззад! – «Осталась, остался в памяти людей (как доброе или недоброе имя); сохранилось (дошло до нас) как мбисонд!», которое часто предшествует собственно паремии, характеризует последнюю именно как мораль или назидание .

Выражение «Иу мбисонд (та) ма ахм уыд (у) …» – «Еще одно чудо такое (было) …», как правило, выступает в качестве своеобразного зачина, за которым следует притча и небольшой текст басенного типа. Но и в этом случае, на наш взгляд, сохраняются смысловые коннотации нравственных канонов и традиционных устоев .

Все нравственные устои, регулирующие поведение осетина в обществе и участвующие в становлении и формировании его как личности, так или иначе, отражены в паремиологических выражениях. Изучение паремий и речевых формул дает возможность представить и воссоздать ясную картину системы ценностей и морально-нравственных ориентиров, на которые на протяжении многих веков опирается осетинский народ .

Достаточно рассмотреть несколько ключевых понятий системы культурных ценностей осетин, с помощью которых моделируется картина мира, чтобы уже иметь общее представление о степени важности паремий в формировании личности и сохранении языка и культуры .

Помимо общих ценностных категорий, присутствующих практически в каждой национальной культуре, в осетинской особо значимое место занимают такие, как гъдау, фарн, фтк, нымд, брц, кад, рад, фсарм, цыт и другие ценности, к которым необходимо стремиться, соблюдать их всегда и во всем. Понимание и трактовка этих слов выходит за рамки односложного значения. И причина тут не только в появлении дополнительных контекстных значений, а именно в широте охвата жизненно важных сфер деятельности и бытия человека, в которых требуется необходимое присутствие этих качеств .

Скажем, слово гъдау, несмотря на зафиксированные в словарях значения (1.закон, обычай, традиция; 2. порядок, правило;

3. дисциплина, поведение; 4. приличие; 5. нрав), тем не менее, отражает все эти значения одновременно и сразу, и в то же время стоит выше всех них .

гъдау м фтк фрсй-фрстм цуынц ( – *крдзийы агурынц, – *иу фарныл хцынц) «закон и порядок бок о бок идут (*друг друга ищут; *за одно благоденствие держатся)»;

гъдаун – кад м рад (*брц м хыгъд; *бынат м афон; *хрзт м хрдзт) – «для обычая, традиции – уважение и порядок (*мера и счёт; *место и время; *блага и расходы)»;

гъдау км и, фарн др уым и (*бркад др уым и; * цыт др уым и) – «где гъдау, там и мир (благоденствие) (*и изобилие там; *там и почёт)»;

Адймагн йе`гъдау й уагыл зыны «нрав человека виден по его поведению»;

гъдау кй н баурома, уый фсн рхыс др н бауромдзн – «кого приличие не остановит, того и железная цепь не удержит» .

Как видим, термин гъдау каждый раз обнаруживает всё новые смысловые оттенки и в то же время раскрывает и расширяет семантику соседних слов с культурно-ценностным значением .

Так, слова кад и цыт в словарях имеют почти полное совпадение значений, поскольку оба переводятся как «почёт», «уважение», «слава». В значениях слов брц и хыгъд также наблюдаются семантические пересечения, поскольку брц – «мера», «количество», «численность», а хыгъд – «счёт», «учёт», «вычисление» .

Естественно, что в рамках одного устойчивого выражения такое семантическое дублирование и повтор исключены. Специфика самого жанра «пословицы и поговорки» диктует высокую степень концентрации смыслового наполнения и в значительной мере характер назидания, граничащего с аксиоматичностью .

Следовательно, мы вынуждены признать очевидное расхождение между словарными трактовками и значениями, исходящими из самих паремий .

Такое расхождение объясняется тем, что лексикографическое описание слова предлагает, как правило, наиболее употребительное значение, общепринятую трактовку, исходящую из современных жизненных реалий, в то время как паремии являются источником получения иного, более глубинного, осмысления этих понятий, становящихся в контексте паремий философскими .

Понятие гъдау, на наш взгляд, помимо перечисленных значений, содержит в себе остальные категории по отдельности и в то же время является совокупностью всех этих критериев. В этом аспекте пословицы и поговорки – тот ценный источник, который раскрывает глубинные смыслы означенных категорий, несущих нравственный посыл, а значит, их знание и понимание способствует постижению и сохранению конкретного языка и культуры в целом .

Другим немаловажным моментом является изучение культурно-значимых концептов. Это те слова, которые, в отличие от ранее представленной группы, вовсе не находят прямого соответствия в других языках, поскольку отображают явления и понятия, не свойственные другим культурам. Они, как правило, объясняются описательно или, в стремлении найти хоть какое-то приближенное соответствие, скажем, в русском языке, даётся их дословный перевод (в случае со сложными словами) или наиболее близкий по смыслу. В обоих случаях при переводе утрачиваются тончайшие смыслы, культурно-свойственные лишь для этноса .

К примеру, национально-маркированные слова хистр – «старший» и кстр – «младший» являются вполне понятными и легко переводимыми. В то же время эти слова являются и этнографическими понятиями, поскольку содержат в своем значении несравнимо большую нагрузку, чем просто указание на возраст относительно чего-либо. Русское младший понимается как «более молодой сравнительно с кем|чем-нибудь» [ТСРЯ 1996, 281], а слово старший трактуется как «раньше других родившийся или появившийся, имеющий сравнительно с кем|чем-нибудь больше лет» [там же, 490]. Сохраняя эти же толкования, в осетинском сознании хистр и кстр почти всегда воспринимаются как понятия, указывающие на социальный статус как в общем, так и применительно к конкретному человеку в определенной ситуации .

И статус старшего, и статус младшего требуют соблюдения соответствующих норм поведения, социальных обязательств, непременно сопряженных с традициями и национальной культурой .

Соответствие статусу (и того и другого!) характеризует человека, достойного уважения и признания. Несоответствие – наоборот .

Примечательно и то, что этими статусами, главным образом, наделены мужчины .

Нечто схожее мы находим в работе О.А. Корнилова, который сообщает, что «в китайской культуре существует феномен чрезвычайно уважительного, почтительного отношения к людям старшего возраста и к умершим предкам. Это почтительное отношение, очевидно, можно даже назвать культом, а уж считать китайской культурно-этнической доминантой – вне всякого сомнения» [Корнилов 2011, 180] .

Пониманию всей глубины семантики рассматриваемых слов и широты охвата их употребления способствуют многочисленные паремии осетинского языка, свидетельствующие о значимости соблюдения градации «старший | младший»:

Бынаты хистр м кстр чи н зоны, уый с фндагыл др н зоны. – «Кто на месте (в значении «дома») не видит разницы между старшим и младшим, тот и в пути (в значении «вне дома») её не видит»; Хистр – зондамонг, кстр – гъдаухссг. – «Старший – наставник (учитель), младший – последователь (букв. несущий гъдау)»; Хистрн – кад, кстрн – рад. – «Старшему – почёт, младшему – порядок (свой черёд)»; Хистрм цы кстр н хъусы, уый йхицн фыдбылыз у. – «Тот младший, который не прислушивается к старшему, себе вредит (букв .

является злом)»; Хистрн кстр й ныфс у, србахъуыды сахат та й тых. – «Для старшего младший – его надежда, а в нужное время – его сила»; Кстрт хистртй хуыздр куын цуой, уд мыггаг сфтм цуы – «Если младшие не будут становиться лучше старших, то фамилия (род) вымирает»;

Кстр – рдиаг, хистр – бараг – «Младший – ошибающийся, старший – прощающий». Хистриуг м кстриуг фндагыл др хъуынц. – «Умение руководить и отдавать долг вежливости и в дороге необходимо». В этом выражении хистриуг и кстриуг являются именными частями составных глаголов, которые в данном высказывании опускаются. Таким образом, они выступают функциональными понятиями в контексте, где кстриуг имеет значение «исполнение обязанностей младшего перед старшими», соответственно, хистриуг – «руководство, верховенство старшего» .

Указание на нормы застольного этикета находим в выражениях:

Дон куыд-кстрй нуазынц. – «Воду пьют, начиная с младшего»; Кусарты ср н хистр н фхрынц. – «Голову жертвенного животного без старшего не следует есть»; Хистрн – брзй, кстрн – сгуы. – «Старшему – шею, младшему – голень» (имеются в виду части жертвенного животного) .

Поведенческий этикет отражен в выражениях:

Кстрн хистры разй дзурыны фтк нй. – «Младшему вперед старшего говорить не следует»; Кстрн й хс

– хистрм хъусын. – «Долг младшего – слушать старшего»;

Хистр дзуры, кстр хъусы. – «Старший говорит, младший слушает»; Кстр хъырнг у, хистр та – зарг. – «Младший

– подпевающий, а старший – поющий»; Гал дон аназы, род их асдры. – «Бык воду выпивает, телёнок лёд облизывает» .

Из приведенных примеров возможен ложный вывод о том, что функции младших заключаются только в «прислуживании»

старшим. Самобытность и уникальность культуры часто не находят соответствия в других культурах, в том числе и в лексике, поэтому не всегда перевод отражает всех тонкостей смысла .

Ясность вносят сами же паремии. Скажем: Кстриуг кадн чи исы, уый лгъыстаг кны. – «Кто прислуживание младших расценивает как почести, подвергает себя проклятиям». Из этого выражения исходит, что кстриуг кнын не является «наказанием бесправных», а есть яркий показатель достойного воспитания и уважительного отношения младшего по отношению к старшему. В дополнение еще пример: Кстрй тынгдр фсрмы хъуы. – «Стыдиться больше нужно младшего (в знач. быть более деликатным)»; Хорз кстр – хистр, взр хистр – кстр .

– «Хороший младший – старший, плохой старший – младший» .

Как видим, в мировоззрении осетин уважение и признание получает только достойный, независимо от своего возраста .

Важность и значимость градации старший | младший отражена и в молитвенных формулах и пожеланиях: С ср н къах ма уд, с къах н ср! – «Пусть их голова не будет без ног, их ноги без головы!» .

Еще одной немаловажной частью лексики являются архаизмы, которые в большом количестве присутствуют в малых фольклорных жанрах. В условиях глобализации, интеграции и прочих современных процессов родной язык уходит на второй план, не находя своего активного применения по объективным причинам .

Поэтому активный лексикон языка стремительно теряет свои единицы, которые попадают в разряд архаизмов. Вместе с тем надо признать, что процесс этот вполне обратимый, поскольку богатейший паремиологический фонд языка в силу своей устойчивости и другим характеризующим признакам не подвержен столь активной трансформации и изменению: слова, однажды вошедшие в состав устойчивого выражения, уже не могут быть исключены из него. Это означает, что изучение паремий и речевых формул, в том числе и содержащих устаревшие слова, архаизмы и историзмы, пробуждают интерес не только к отдельным словам внутри выражения, но и к самим выражениям народной мудрости, значение которой очень трудно переоценить .

Так, к примеру, семантика слова фрк, отсутствующего в словарях, подлежит восстановлению (хоть и приблизительному) только благодаря отдельным выражениям, в котором оно сохранилось: Амондджынм къодахы цфй др фрк хауы. – «Счастливому (удачливому) и от удара по бревну выпадает большой кусок (условно говоря, нечто большее, чем щепка, скол – клинообразный кусок)» .

Слова, не нашедшие отражение в словарях в силу своей сложной этносемантики, сохранились паремиях и речевых формулах:

Д ныхыдзуары фыст цы ‘рцыди, уый – д цсгом. – «Что на лбу (условно: на перекрестье лба) написано, это – твое лицо»; Ныхыдзуар алчи й мады гуыбынй рахссы. – «Ныхыдзуар (то, что «предначертанo судьбой») каждый из чрева матери выносит»; Й мадлон взаг цглон взагй чи баивы, уый вййы нмард м ндзуар, нарт м нкъона. – «Кто променял родной язык на чужеродный, тот остаётся без покойников и без святых, без огня и без очага» .

Трудность перевода представленных выражений очевидна, и возникает она по причине особой семантики отдельных слов. Вот почему ни один из способов перевода не дает возможности безболезненно, не нарушая плана выражения и плана содержания, переложить содержание высказывания на другой язык. Слова нмард и ндзуар в своем значении содержат сложные культурные коннотации, отражающие «интерпретацию денотативного или образно мотивированного, квазиденотативного аспектов значения в категориях культуры» [Телия 1996, 114]. Вторая пара слов нарт и нкъона с помощью префикса н-, указывая на отсутствие ценностных категорий, направляет нас на правильное восприятие предыдущей пары слов – нмард и ндзуар .

Таким образом, вся глубина семантики выражения раскрывается лишь в оригинальном варианте. Более того, особую значимость выражение приобретает только для носителей той культуры, для которой рассматриваемые языковые концепты являются культурными доминантами .

Трудно не согласиться с утверждением В. А Масловой о том, что «цивилизация позволила создать мощные силы уничтожения самого человека, его порабощения, а гуманитарные науки пока не способны его спасти, ибо не обладают достаточными познаниями, чтобы понять человека и сделать совершенным его поведение» [Маслова 2004, 113]. Однако признавать полное бессилие гуманитарных наук по части «спасения» человека было бы преждевременным: они способны вывести на поверхность давно забытые слова с содержанием ценностно-нравственных компонентова, из которых соткана национальная языковая картина мира .

Представленные группы паремий – это небольшая часть всего богатейшего фонда осетинского языка, который хранит в себе специфическую концептуальную лексику, отражающую национальное языковое сознание, и без её постижения невозможно сохранение языка самого и вместе с ним культурных традиций этноса. Активное употребление в повседневной речевой практике пословиц и поговорок способствует возвращению в активный лексикон национально-маркированных слов, незаслуженно и преждевременно отошедших в пассивный состав языка, в том числе и архаизмов; способствует раскрытию всего возможного диапазона значений и вариантов употребления. Естественно, это несомненный положительный фактор развития и сохранения родного языка как высшей ценности любого этноса .

3.3. Репрезентация ценностно-смыслового пространства языка в паремиях и речевых формулах По стилю и форме паремии максимально приближены к разговорной или книжной речи, поэтому в структурном плане могут практически не выделяться из текста. При этом буквальные или переносные смыслы, которыми отличаются пословицы, сохраняют свою целостность и не теряют своей значимости и силы .

По своему синтаксическому строению пословицы, в отличие от устойчивых оборотов, имеют форму законченного предложения и в тексте могут встречаться как самостоятельные предложения. Сравним: Тагъд дон фурды н сфы «Быстрая река в море не теряется»; Дыргъ й афоныл ргъд кны «Плод (фрукт) в свое время созревает»; Трхъусы тас куы бацуы, згъорын уд байдайы «Когда заяц напуган, только тогда начинает мчаться»;

Хцаг галн й сыкъа стты. «У бодливого быка рог ломается»; Хдзар чи н сарзта, уый афт нхълы, цджындзт бынй ссыдысты. «Кто не построил дом, тот думает, что сваи сами выросли»; и в тексте: Зноны знаг абон лымнн зын ссарн у. (Санаты У.) «Вчерашнего врага сегодня трудно найти в друзьях»; Донласт хуылыдзй нал фтрсы. (Цграты М.) «Промокший насквозь не боится воды»; Хатыр бакн, фл мауал чъеппыт кн фндаг д знгй: зххы тымбылг далыс ну,

– н й алвындзын. (Сечъынаты Л.) «Прости, но не отрезай больше дорогу своей ногой: земной шар не овечка, ее не пострижешь»; Мнгн н фзгъынц: хуынчъыт мигнны дон н лууы, кдм фнды й фхс. (Боциты Б.) «Не зря говорят: в дырявой посуде вода не держится, куда ее не неси»; Млдзыгн й сфт куы ‘рцуы, базырт йыл уд баззайы. (Хъайтыхъты. А.) «Когда муравью наступает конец (смерть), тогда у него вырастают крылья»; Халоны фдыл бацу м д фаджысм бахона. (Токаты А.) «За вороной пойди, и она приведет тебя к навозу». То же, что и в русском: Утопили мыши кота в помойной яме, да мертвого. (ПРЯ); Два медведя в одной берлоге не уживутся. (ПРЯ) .

В этих примерах афористичность пословиц действительно наглядно представлена, а их эмоционально-экспрессивный потенциал сохраняется неизменным и распространяет на ближайшие предложения лишь импульсы. Вместе с тем, достаточно нарушить целостность паремии и вставить, скажем, слово фл «но», соединяющее пословицу с предшествующим предложением и таким образом представляющим данную пословицу как его логическое продолжение, и прагматическое влияние пословицы на соседние синтаксические конструкции усиливается. К примеру, варианты: Фл амонд сапоны фынчы глбуй улдай ну. (Хъайтыхъты А.) «Но счастье ни что иное, как мыльный пузырь»; Фл фыдбылыз фыдбылызы къдзилыл баст у, м хурт. Тыхджыны фыдбылызй та дыхы ср судзаг вййы .

(Беджызаты Ч.) «Но беда привязана к хвосту беды, мои родные .

А от беды сильного страдает голова слабого». В первом случае пословица уже не является обособленной единицей. Благодаря союзу фл она начинает функционировать в тексте, т.е. происходит процесс «растворения» для создания нового экспрессивного прочтения, а во втором примере помимо союза, еще и обращение .

Далее следует предложение, органично связанное с предыдущим и в некоторой степени раскрывающее суть первого. При этом достаточно трудно определить, то ли вторая часть также является пословицей, то ли это высокообразное выражение, построенное по модели пословицы. Во всех рассмотренных случаях особенность синтаксических конструкций наделяет текст определенной эмоциональностью и прагматикой .

Вообще паремии при всей своей завершенности в смысловом отношении необычайно гибки в плане адаптации в тексте. Вероятно поэтому они, являясь памятниками устного народного творчества, в когнитивном и прагматическом планах тесно связаны с фразеологическими образованиями и имеют схожие функции .

Особенно употребительны они в художественных произведениях и разговорной речи: Ирвзг акнм, ндр бон цуы м фарн йем хссы. (Цграты М.) «Нам бы спастись, а там день приходит и счастье с собой приносит»; О лдар, тагъд дон фурды не ‘ййафы, цмн тагъд кныс? (Хъайтыхъты А.) «О алдар, быстрая река моря не догоняет, зачем спешишь?»; Уадз м ацы хатт крцн йе ‘мпъузн йхицй уа. (Цграты М.) «Пусть на этот раз заплатка для шубы будет из нее самой» .

Не нарушая собственной образности и целостности, пословицы способны выступать как полноправные члены предложения, что продемонстрировано в вышеприведенных вариантах употребления. Окружающие контекстные синтаксические конструкции обеспечивают им уместность и мотивированность их использования и в некоторой степени их раскрытие. Вместе с тем «раскрытие» пословицы не ограничивается пределами одного предложения, в котором она присутствует. В этом процессе может участвовать и последующее, а иногда и предшествующее предложение .

Иными словами, возможное раскрытие смысла пословицы может быть заложено в соседних предложениях. Например: Зынг згъынй ком н судзы, м хо! Кд ма исты фрз зоныс Бтйы рахизынн, уд й згъ. (Беджызаты Ч.) «От слова «огонь» рот не загорится, сестра! Если еще знаешь какое-нибудь средство, чтоб вывести Бата, то скажи»; Флуу, уый нырма ног чындз у, ног цъылын мрзаг вййы. Йе ‘фсрт нма суагъта. (Токаты А.) «Подожди, она еще новая невестка, новая метла хорошо метет. Еще не распустила свой язык (букв. челюсти)» .

В последнем предложении, где находится сама пословица, проводится параллель: ног чындз – ног цъылын (новая невестка

– новая метла), что уже может быть «ключом к разгадке», объяснением смысла пословицы, но в следующем предложении раскрывается тот смысл, который заложен в эту пословицу самим говорящим, кстати, отличный от того, что чаще всего в него вкладывается. Другими словами, в основном пословица ног цъылын мрзаг вййы «новая метла хорошо метет» вызывает ассоциации с трудом, работой, какой-либо деятельностью, но в данном случае в нее заложен дополнительный смысл: испытание трудом новой снохи, новая сноха на первых порах старается угождать. И тогда экспрессивным будет не только способ использования пословицы, но и дополнительные смыслы, появившиеся в тексте [см .

Моргоева 2009] .

По сути, наши попытки проанализировать приведенное выражение есть не что иное, как начало этнолингвистического анализа. К такому подходу подталкивает сама специфика этих выражений, и, вероятно, это стремление объяснить и раскрыть смысл выражения движет и авторами как устных (разговорных), так и художественных текстов, в произведениях которых они встречаются, когда они именно таким образом составляют и структурно оформляют предложения. Так называемая «расшифровка» может присутствовать, а может нет. Однако если говорить о стилистике синтаксического построения предложений с содержанием паремий, то надо сказать, что особо закрепленного за ней места нет, т.е. «расшифровка» может находиться и перед (анафора) и после (катафора), и даже по обе стороны (анафоро-катафорическая позиция) пословицы. Выбор той или иной позиции в контексте предложения меняет стилистические функции пословиц, меняется и их прагматическая направленность. Рассмотрим сказанное на примере: Афтмй лппу балг ис дыуу хдзары ‘хсн фыдбтты. Мгуыры уныг тагъд гал кны. (Токаты А.) «Так мальчик возмужал между двух домов в трудностях. Теленок бедняка быстро становится бычком». Здесь пословица выполняет обобщающую функцию сказанного и выступает в роли своеобразного философски оформленного вывода, а также выражает отношение самого автора к излагаемому. Иное расположение изменит эмоциональную обстановку, поменяет расстановку прагматических акцентов. Ср.: Фл арв нрг куыд кны, цвг афт н кны. Хънт дзбхгнг – рстг – й куыст бакодта. Сидзргсы уазал зрдм хур й мидбыл бахудт м ртфсын кодта… Уалынм йм фарн др бакуывта, м дзы зарды хър райхъуыст. (Хъайтыхъты А.) «Но небо (гром) не так сильно бьет, как гремит. Лекарь ран – время – сделал свое дело. Холодному сердцу вдовы (матери сирот) улыбнулось солнце и согрело его… Потом и счастье им поклонилось, и из дома стали слышны песни». (Что соответствует русскому: не так страшен волк, как его малюют). В данном блоке примеров пословица, предшествуя основному содержанию, выполняет роль своеобразного эпиграфа, который затем раскрывается с помощью метафорических описаний происходящего. Как самостоятельно организованная конструкция, пословица далее раскрывается с помощью метафорических сочетаний хур й мидбылты бахудт зрдм «солнце улыбнулось сердцу», фарн бакуывта «счастье поклонилось», рстг й куыст бакодта «время сделало свое дело», которые усиливают, поднимают планку экспрессивности в тексте. Ясно, что поиски различных форм построения текста приводят к раскрытию новых, подчас неожиданных, смысловых оттенков как самой паремии, использованной в тексте, так, порой, и всего произведения .

При ином расположении паремии в тексте она может оказаться окруженной раскрывающими и объясняющими ее элементами и, естественно, приобретет иное звучание. Ср.: Мнм ахм фнд ис: змнтг адм залиаг калм сты, Чермен та й ср у уыцы калмн. Калм срй марын хъуы! м ныффнд кодтой Тлаттаты уздтт Чермены Ксгм асайын, цмй й уым амарой. (Санаты У.) «У меня такое желание: бунтовщики – это ядовитая змея, а Чермен – голова этой змеи. Змею надо убивать с головы! И порешили князья Тулатовых увлечь Чермена в Кабарду, чтоб его там убили». В представленных конструкциях дается полное описание ситуации в пословице с последующим изложением повода, собственно причины употребления паремии .

Пословица, разбивая описание действий, повышает, усиливает эмоциональный тон текста, создавая определенную атмосферу накала событий и эмоций .

Вместе с тем, мы можем наблюдать, как паремиологические высказывания способны очень органично вплетаться в текст, не разрушая своей целостности и индивидуальности. Каждый из вариантов синтаксического построения текста имеет очень тонкие, но все же значимые стилистические особенности, так как, находясь в разных позициях относительно других предложений или частей предложения, выполняет разные функциональные оттенки, решающие разные прагматические задачи .

Надо сказать, что всякое использование паремий, помимо прагматических установок и функциональных возможностей, обязательно обеспечивает текст достаточной степенью экспрессивности. Используемые единицы стремятся к органичному вживанию в текст, что им успешно удается в текстах талантливых авторов. Вместе с тем, их образность намного выше обычного строя речи, их целостность намного устойчивее, и они всегда остаются яркими вкраплениями, экспрессивными элементами нашей (и устной и письменной) речи .

Структурно-композиционные принципы оформления паремий нередко ложатся в основу создания подобных авторских образований афористического толка. Пословичное построение в таких случаях затрудняет определение статуса выражения – то ли это пословица, то ли это образно-выразительное высказывание .

В любом случае это признак художественного мастерства автора. К примеру: Уым тыхджын мыггаджы уазг схи бакодтой, с кой др куыннуал рыхъуыстаид а бстм, фл адймагн й фыдбылыз й фсхъус бады м й ннхълджы цвы. (Беджызаты Ч.) «Там они вошли бы под опеку сильной фамилии, чтобы о них не было слышно в этих краях, но несчастье стережет человека (букв. сидит за ухом человека) и бьет его внезапно» .

Такого рода построения условно можно назвать псевдопаремиями, и это не мешает им занять достойное место среди пословиц, когда они, как в случае с приведенным выше примером, отвечают всем критериям пословицы. Сказительный характер повествования, в который облачено само упоминаемое выражение, лишь усиливает этот эффект «народности» .

Особенно распространенным способом вживания паремий в контекст является их передача в виде косвенной речи. Происходит это при помощи частицы дам «мол», «дескать», сочетания кйдр загъдау «как говорится», «как кто-то сказал» и других способов передачи чьих-то слов. Ср.: Кард галы мард астыгъта м, дам, й къдзилыл асаст. Цй фест, ххст ма мн ацы хдзар абрг кнм, – бадомдта урсзачъе лг. (Хъайтыхъты А.) «Нож бычью тушку освежевал, говорят, и у хвоста поломался. Ну, вставай, заодно еще вот этот дом навестим, – потребовал белобородый старец»; Чидр, дам, йхицн сир кнын н зыдта, афтмй кмндр дзыкка кнын амыдта. (Цграты М.) «Кто-то, говорят, себе кашу не мог сварить, а другого учил мамалыгу варить»; Кйдр загъдау, куырис сыгъд, м йыл бттн худт. (Цграты М.) «Как говорится, сноп горел, а веревка над ним смеялась»; Иу, дам, хсты (быдыры) уыд, инн та йын й кой кодта. «Один на войне (поле битвы) был, а другой рассказывал (о подвигах)»; О, м буц кстрт, цы нымт цгъдай, уый хъуынджындр кны, фзгъынц. Улладжырй кард м топпы дзыхй н фыдлт др никуы ницы рамбылдтой. (Хъайтыхъты А.) «О, мои дорогие младшие, сукно, которое взбиваешь, становится пышней (ворсистей), говорят. Из Алагирского ущелья с помощью ножа (кинжала) и ружья наши предки никогда ничего не выигрывали»; Цв, дхи загъдау, биргъыл мгуыры бон куы акны, уд куыдзы бын др атулы .

Крдзи нцой куын рбалуум, уд нын н къдзилтыл арт бандзардзысты. (Цграты М.) «Бей, как ты говорил, когда волку некуда деваться, то он и под собакой валяется. Если не будем держаться друг за друга, то нам могут поджечь хвосты» .

Надо сказать, что облачение паремии в форму косвенной речи не только распространенный, но и эффектный способ передачи назидательной мудрости (будь то народной или авторской) и создания национального колорита в повествовании .

Синтаксическое построение паремий также имеет свои особенности. В частности, для них характерно построение по схематической модели: кд…, уд… «когда.., тогда…»; или км…, уым… «где.., там..», что также прагматически оправдано: Гъа, кд цфй н млыс, уд дын уый та рхуыст, згъг, нын н хуымтыл цхгрм гутон руагътой. (Цграты М.) «На тебе, если от удара не умираешь, то вот тебе пинок, сказав, пустили по нашим полям плуг». К подобному структурному моделированию склонны и речевые формулы различной прагматической направленности .

В синтаксических конструкциях подобного типа высказывание выражено двумя частями, как правило, неравноправными и неравноценными в плане экспрессивного и прагматического наполнения: первая часть не представляет собой никакого интереса без своей «половины», поскольку во второй части находится суть всего высказывания. Первая часть особо не обременена какими-либо коннотативными смыслами; все прагматические нагрузки и жанровые функции возложены на вторую часть. Вместе с тем, обе части в таких конструкциях дополняют друг друга и представляют интерес только в тесной взаимосвязи .

Для создания большей экспрессии и художественного накала в тексте возможны синтаксические параллели таких конструкций, одна из которых будет пословицей, а другая «расшифровкой», построенной по той же синтаксической модели. Км мыл бандзрстай, уым мын ххст ма пиллонм др бакс, – суадоны был йхи руагъта Асбе. – Км м ракъахтай, уым, мыййаг, улдай ныхст куы кнон, уддр-иу мын с ныххатыр кн. (Цграты М.) «Где уж ты меня поджег, там посмотри заодно, как я буду гореть, – опустился у родника Асабе, – Где ты меня вывел на разговор, там уж прости, если вдруг скажу что-то лишнее». (Ср. Симды бацыдт, уд дзы симын хъуы. «Вступил в симд, тогда танцуй») .

Одна и та же пословица может встречаться в различных трансформациях, где она каждый раз будет раскрывать иную грань своей выразительности и обнаруживать иные прагматические возможности. К примеру, исходный вариант пословицы мсыг хи дурй хлы «башня от собственного камня распадается» встречается в нескольких вариантах: Н мсыг йхи дурй ма фехалм (Цграты М.) «Не разрушим нашу башню своим же камнем (призыв)»; Бадилат нын н мсыг нхи дурй фехалыныл рагй архайынц. Фл н ныхас ныронг крдзиуыл куыд бадти, афт куы бада, уд, м хур акнат, н буц кстрт, н мыды къусы към никуы бахаудзн. (Хъайтыхъты А.) «Бадилаевы давно стараются разрушить нашу башню нашим же камнем. Но если мы будем понимать друг друга, как и прежде (букв. наше слово также будет садиться друг на друга), мои дорогие младшие, то в нашу медовую чашу никогда не попадет волосок» .

В первом примере при помощи изменения формы глагола и элемента отрицания ма, отсутствующего в исходном варианте, достигается не только смысловая трансформация, но и общее значение призыва к действию. Во втором же примере сконцентрирован целый комплекс средств достижения экспрессии в тексте: местоимение н «наш» (свободный компонент), замена компонента на другую форму (вместо хи «свой» нхи «наш»); изменение формы глагола, в дополнение к этому комплексу сразу два устойчивых оборота со следующего предложения. Все эти приемы тесно взаимодействуют и работают как отлично налаженный механизм, создают яркие образы и ситуации, и достигают максимально высоких результатов воздействия .

Всякое нарушение границ привычности, предсказуемости в той или иной мере влечет за собой проявление экспрессивности, связанное с иным использованием языковых единиц. Любое отклонение от обычного привлекает внимание как к необычному .

К примеру, пословица дзрг хъуы – рувас лдар «в безлюдном селе – алдаром лиса» является привычным и известным выражением, но стоит внести некоторые изменения в расстановке акцентов, и выражение преображается, приобретая новые стилистические грани. Например, выражение Цуылн, дзраг бсты хатгай рувас др вййы лдар … (Цграты М.) «А почему нет, в безлюдном месте иногда (временами) и лиса бывает алдаром (начальником)» (то же, что и русское: нанималась лиса на птичий двор беречь от коршуна) изменяет форму, изменяет стилистическое оформление, появляются добавочные смыслы .

Таким образом, пословица, вне контекста звучащая как утверждение, где сама форма выраженной мысли указывает на ее «неоспоримость», в приведенном примере сохраняет смысл пословицы, но вместе с тем, ставит это утверждение под сомнение, а именно аксиоматичность высказывания. Это придает некоторый налет комичности, ироничности высказыванию-утверждению, а сама форма изложения становится контекстуальным экспрессивным стилистическим приемом .

Надо сказать, что устойчивые обороты, сочетания и выражения, а также паремии и речевые формулы имеют огромный потенциал стилистических возможностей в силу своей специфики, что, собственно, мы и попытались продемонстрировать в данном исследовании. Однако паремиями принято считать не только пословицы, но и поговорки .

На протяжении всей истории изучения устойчивых выражений относительно поговорок высказывалось различное мнение, и не всегда однозначное. Одни исследователи не проводили между пословицами и поговорками никакого разграничения, ни теоретического, ни практического; другие же, проводя разграничение теоретическое, никак не демонстрировали это на практике наглядно. Между тем, с позиций нашего видения, поговорка является самостоятельной формой устойчивых образований народного жанра .

Даже на основании определения довольно общего характера, поговорка, в отличие от пословицы, являющейся высказыванием назидательного характера и имеющей два плана выражения

– прямой и переносный, имеет лишь единственный, как правило, прямой, план содержания. Но, что особо хочется отметить, содержит аксиоматический характер высказывания .

Однако, в силу иной целевой направленности нашего исследования, мы не стали вдаваться в детали различных подходов и учений в данном вопросе .

В отличие от пословиц, поговорки в художественном тексте очень редко встречаются в отдельно оформленном виде как самостоятельные предложения, хотя синтаксическая структура позволяет им выступать в роли таковых. Поговорки в основном «вплетаются» в основное содержание текста, к примеру, посредством частицы дам «мол». Если наличие этой частицы в пословице является дополнительным стилистическим приемом вживания в основной текст, то для поговорки она едва ли не характеризующий признак. Сравним, скажем, варианты: Хдзаргнгй, дам, калм й хуынкъм лидзы. (Токаты А.) «От человека, строящего дом, говорят, змея уползает (убегает) в свою нору» и Хдзаргнгй калм й хуынкъм лидзы. «От человека, строящего дом, змея уползает в свою нору» .

В первом предложении с присутствием частицы выражение выступает скорее не как передача слов одного человека, а как слова, сказанные многими и ставшие истиной, народной мудростью .

Напротив, без частицы выражение приобретает характер обычного, ничем не примечательного утверждения, вызывающего возможные сомнения и требующего, в некотором смысле, обоснованные пояснения. Аналогичной раскладке можно подвергнуть и выражение: Хдзарм, дам, гас мыст ма рхс, уыййедтм алцыдр хорз. (Токаты А.) «В дом, говорят, живую мышь не принеси, а остальное все хорошо» .

Синоним этой поговорки – хдзарм уз нй «домой тяжести нет» не содержит частицы дам, но все же является поговоркой. Следовательно, наличие частицы дам не всегда является характеризующим признаком поговорки, не влечет она за собой и появление поговорки. Кроме того, как мы уже сказали, она характерна и для пословиц. Однако частицу дам можно рассматривать как добавочный компонент, способствующий закреплению выражения в речи и приобретению им устойчивого характера. Частица дам, будучи единицей, используемой для передачи чьих-то слов, в некоторых случаях становится неотъемлемой частью пословицы или поговорки, поэтому чаще всего последние используются говорящим только с этой частицей .

При этом особой логико-смысловой нагрузки она не несет, но поддерживает общий эмоциональный фон поговорки. В этом случае высказывание воспринимается как усеченный вариант притчи: Иу сауджын, дам, абазийыл аргъуыдта, инн сомыл .

м, дам, абазийыл чи аргъуыдта, уый тынг схъздыг. Сомыл чи аргъуыдта, уый та сыдй амард (Цгъойты Х.). – Один священник, говорят, крестил за двадцать копеек, другой – за рубль .

И, говорят, тот, кто крестил за 20 копеек, очень разбогател. Тот, кто крестил за рубль, с голоду помер» .

В таких «развернутых» пословицах прослеживается действительно очевидная связь последовательного образования поговорки от притчи. О таком переходе из одного жанра в другой говорится в дореволюционном сборнике «Русских народных пословиц и притч»: Как многие притчи и басни сократились в пословицы (Есть притча короче воробьиного носа), так равно последния развиты в баснях и притчах и вошли в состав народных песен»

[Снегирев 1848, 29] .

В действительности же не всегда представляется возможным определить, первоисточником выражения является притча или схожая с ним пословица или поговорка. Однако, существование «развернутого» выражения и схожего с ним краткого речения говорит о том, что и пословицы и поговорки являются осколками притч, с той лишь разницей, что пословицы в таких соответствиях представляют собой предельно сжатую мораль всего высказывания, а поговорка – какая-либо ярко запоминающаяся часть «развернутого» выражения .

Рассмотрим для утверждения нашей мысли несколько соответствующих примеров:

Кйдр хъум, дам, уалдзджы дзывылдар ргм тахти, м уым нхълм ксгй н хуымгондй баззадысты. – «В чье-то село, говорят, весенняя синица запаздывала с прилетом, и в ее ожидании остались без пашни». Схожее с ним отдельное выражение Дзывылдар уалдзггнг ну. «Синица не приближает (не создает) весну» в логико-смысловом отношении совершенно оправданно могло бы выступать как итог, моральная часть предыдущего «развернутого» выражения. Следовательно, это пословица по типу осколочного образования .

Другой пример: Кусартгнджыт, згъы, цалынм къуымых кард цыргъ кодтой, удм цыргъ взаг галы ср ахауын кодта. «Убойщики, говорят, пока затачивали тупой нож, острый язык отсек голову быка, предназначенного для заклания». Краткая форма – Цыргъ взаг цыргъ кардй – крдагдр. «Острый язык острее острого ножа» .

Урцц, дам, фараст взаджы зыдта, фл й иуахмы цргс куы рсырдтыт кодта, уд дзы йхи взаг др байрох м удй фстм «былдыхъ-былдыхъ» кны. «Перепелка знала девять языков, но как однажды ее орел погонял, так она позабыла и свой язык и с тех пор «бильдыкает». Осколочное образование – Урцц былдыхъхъй зары. «Песня перепелки «бильдыканьем» (звукоподражательное)» .

Хъддаг хуы, згъы, тулдзы гыркъот куы фхордта, уд ын й уидгт бындзарй къахын райдыдта, м йм дзгъындзг улбласй дзуры: «н уидгтй блас бахуыскъ уыдзни, м ма инн аз та цы бахрдзын?!» – «Инн аз др та исты уыдзни!» – нмтй загъта фсст хуы м уидгт къахта дарддр. «Кабан (дикая свинья), говорят, когда наелась дубовыми желудями, то начала выкапывать корни у основания, и сорока с дерева к ней обращается: «Без корней дерево высохнет, и что ты будешь есть в следующем году?!» – «В следующем году опять что-нибудь будет!» – беззаботно ответил сытый кабан и продолжил выкапывать корни дальше». По всей вероятности, от этой притчи откололась фраза Исты та уыдзни «Что-нибудь опять будет..», используемая в качестве поговорки .

В отличие от предыдущих примеров, данная поговорка не содержит ни образа, ни конкретики, и все же носит универсальный и аксиоматичный характер утверждения .

Иу хъубсты фосджынт, згъы, сусны твды донгуырны с нымтт хсадтой, мгуырт та уыдоны хынцм с иударон ерджен плзт доны удстой. «Скотоводы одного селения, говорят, в июльскую жару в роднике свои бурки (войлок) стирали, а бедняки, по их примеру, свои повседневные накидки из рогожи отмачивали» .

Как видим, родство притчи с пословицей и поговоркой достаточно четко прослеживается, что в некотором роде оправдывает их общее название мбисндт в осетинском языке. Кроме всего прочего, означенная частица дам в них достаточно привычна, но в то же время не несет никакой особой смысловой нагрузки, а лишь является прагматико-стилистическим средством. Это не исключает возможности замены ее на другие способы передачи косвенной речи, такими, как куыд фзгъынц «как говорится», кйдар загъдау «как говаривали», згъы «говорит», которые имеют схожие функции в тексте .

В некоторых поговорках можно наблюдать определенный принцип построения, когда поговорки вплетаются в текст по определенным схемам, моделям. Условно их можно продемонстрировать таким образом: Х + У, где Х – субъект действия, а У

– само действие, поговорка: Адмы цы н бафнда, м цы н сараздзысты! (Цграты М.) «Чего бы люди не захотели, и чего они не сделают (добьются)». При этом субъект действия может быть изменен, скажем вместо адм «люди» на ду «тебе» или другой субъект. Однако исключать его полностью из высказывания нельзя, поскольку в этом случае разрушается вся конструкция. Следовательно, она является «переменной» частью поговорки. Скажем: Лппуйы цы бафнда, м цы н сараздзн? «Что парень захочет и чего не сделает?». В качестве «переменной»

может быть любое существительное или местоимение, обозначающее одушевленный предмет, способный производить действия, который бы не нарушал логико-смысловую структуру поговорки .

Поговорка может обходиться без указания субъекта действия, когда субъект обозначен в соседних предложениях и его можно определить по контексту: Мныл мрдтй улдай хур др н ксы. Цы д фнды, уый кн. Д бхджынт улей, д фистджыт та длей. Мн йеддм мачи фесфд, фл й «‘мбар: фыд лг м фыд бон бир н хссынц. Д базырт цыбырдр куы дарис, уд мм хуыздр ксы… (Боц.Б., 28) «Для меня и солнце не светит, все равно что в аду. Делай, что хочешь .

Твои конные сверху, твои пешие снизу. Пусть, кроме меня, никто не пропадет, только знай: злой (дурной, плохой) человек и злой день не долго держатся»;Иу цалдр къулбадджы нм ис, м, дардй баксгй, зды къалиут. нуый та лгн й дыуу цсты астуй й фындз фелвасдзысты… (Цграты М.) «Есть у нас несколько шалопаев и издалека настоящие ангелы .

А так человеку между его глаз нос вырвут». Здесь субъекты действия названы в предыдущем предложении, а сама поговорка находится в следующем. Кроме того, предыдущий пример относится как раз к категории переходных выражений, когда уже не совсем поговорка, но еще и не пословица. В логико-смысловом отношении подобное «дробление» поговорки позволяет продлить эффект экспрессивного воздействия. Части «дробления» могут располагаться не только в соседних предложениях, «дробление»

может происходить и внутри одного предложения. Например: Н н хъуынц Бадилат, хрды др м уырдыджы др, н см цум! (Хъайтыхъты А.) «Не нужны нам Бадилаты ни на подъеме (ни как сотрапезники), ни на спуске (ни как прислужники), не идем мы к ним». Здесь объект действия Бадилат также является «переменной» лексической единицей, необходимой для полноты высказывания, и может быть заменена другим нарицательным существительным или местоимением. В переводе дополнительно приведены омонимичные формы перевода соответствующих слов. Интересно, что между собой слова-омонимы состоят в антонимических отношениях, то есть могут сохранять основное стержневое значение поговорки. И если допустить факт возможной вторичной трактовки, то можно говорить о наслоении двух планов содержания, причем оба прямого смысла, в результате чего мы имеем более четкое представление о механизмах функционирования паремий .

Иногда поговорка настолько вживается в текст, что ее трудно бывает сразу «найти»; она может быть окружена и объяснениями, и причинами, и следствием. Например: Хъорот с уазджы срыл куынн рахцыдаиккой, фл адм крдзийн взр куыд сты, хорз др афт сты, дыуу мыггаджы хсн бацыдысты, м с фыдбылызй баиргъвтой. (Беджызаты Ч.) «Как бы Короевы не заступились за своего гостя, но люди по отношению друг к другу как злы, так и добры, и они встали между двумя фамилиями и спасли (выручили) их от (из) беды» .

Поговорка, вклиненная в центр повествования, нисколько не нарушает строя предложения, и помимо стилистических и эстетических функций, придает тексту сказительный характер.

Сравним ранее представленный вариант с вариантом без поговорки:

Хъорот с уазджы срыл куынн рахъызыдаиккой, фл адм дыуу мыггаджы хсн бацыдысты, м с фыдбылызй баиргъвтой. «Короевы, конечно, заступились за своего гостя, но люди стали между двумя фамилиями и уберегли их от несчастья» .

Как видим, здесь наблюдается заметное уменьшение экспрессивности, которую создает поговорка. Сама же поговорка может структурно видоизменяться согласно смыслу высказывания. Это значит, что в данном случае рассматриваемая поговорка имеет два варианта: Адм крдзийн хорз куыд сты, взр др афт сты и Адм крдзийн взр куыд сты, хорз др афт сты, в которых основными доминирующими единицами являются хорз

– взр «хороший – плохой» (в первом случае) и взр – хорз

– во втором. Кажущаяся равноправность этих конструкций ошибочна и обманчива. В таких построениях вторая часть будет подчеркнуто доминирующей, т. е. качество (хорз или взр), которое мы хотим подчеркнуть, на которое хотим обратить внимание, мы должны поместить во второй части, чтобы сохранить смысловую и экспрессивную функции [см. Моргоева 2009] .

Надо сказать, не все поговорки одноплановы. Различают еще «ряд пословично-поговорочных выражений, сочетающих в себе особенности пословиц и поговорок». [ЛЭС 1990, 379]. Суть такого деления заключается в том, что часть слов в составе таких выражений употребляется в прямом значении, а часть семантически переосмысливается, то есть подвергается метафоризации .

Как правило, это могут быть действительные или потенциальные фразеологизмы. Однако, несмотря на присутствие в них метафоры, они все же остаются поговорками по своей природе употребления. Их также сопровождает текст как неотъемлемая часть создания экспрессивности: Чидр хрг уасынн куыд дардта, афт й фермйы кдм дарынм хъавут? (Цграты М.) «Как кто-то ишака для икания держал, так до каких пор собираетесь его (ее) держать на ферме?». В данном случае субъект действия обозначен неопределенным местоимением чидр «кто-то», который, как уже было сказано, указывает на существование факта как такового. К нему добавляется метафорический образ, и поговорка становится выразительным, экспрессивным средством. В качестве усилительного приема для достижения более сильного воздействия наблюдается использование поговорочно-пословичных синонимов в одном предложении (контексте). Скажем: лдары кой хъды бын, ви, дам, взр й койм цуы, фзгъынц?! (Хъайтыхъты А.) «Упоминание об алдаре в лесу, или, мол, плохой появляется при его упоминании, говорят?!». При этом можно встретить уже известную нам частицу дам и смысловой эквивалент фзгъынц (глагол в настоящем времени), указывающие на повторяемость этой поговорки, а следовательно, на неоспоримость. В самих поговорочных единицах содержится оценка происходящего, а синоним ее еще усиливает, в некоторой степени раскрывая и уточняя смысл, заложенный в первой поговорке. Таким образом, если первая поговорка нам не совсем знакома и понятна, то вторая дает оценку (взр «плохой») и первой, и второй части, ориентируя нас в смысловой направленности текста .

Возможности паремий иногда непредсказуемы. Так, привлекают внимание случаи так называемого, «осколочного» употребления поговорки, свойственное, в основном, в живой речи разговорного стиля, когда сама форма общения предполагает компактное изложение информации и усеченные формы. К примеру:

– Куыд д? // – Ницы мын у. Дзидза хрын. (Токаты А.) «- Как ты? // – Ничего. Мясо ем» .

Ответная реплика в этом случае может восприниматься в обоих смыслах – буквальном и переносном. И все же, учитывая ситуацию происхождения данных реплик (имеются в виду фоновые знания, речевая ситуация и прочее), буквальное восприятие становится невозможным, ввиду абсурдности ситуации, если только диалог не за столом, но и в этом случае уместнее было бы еще включить одно слово, и тогда реплика выглядела бы так: ницы мын у, мн дзидза хрын. Однако это всего лишь допустимые варианты, и к тексту цитируемого источника не имеют отношения. Потому остается переносное, метафорическое значение, что является наиболее предпочтительным вариантом, при котором сразу в сознании восстанавливается вся поговорка целиком – Д дзыхыл хц м дзидза храй. «Держи язык за зубами, чтобы мясо есть». Здесь классический случай из разряда пословично-поговорочных единиц, когда часть слов находится в прямом значении, а другая часть в переносном. Причем в речи использована вторая метафоричная часть, так как если бы была использована первая часть, то выражение выглядело бы очень унылым, обыденным: – Куыд д?// – Ницы мын у, м дзыхыл хцын. Метафорическая составляющая восполняет в сознании полностью поговорку, и она начинает незримо присутствовать. Происходит условное приравнивание частей поговорки: говоря дзидза хрын «ем мясо», подразумевается м дзыхыл хцын «держу язык за зубами», то есть первое выступает как следствие второго .

Анализируя вышеприведенный пример, захватим более расширенный текст, из которого становится понятно, что рассматриваемая усеченная форма поговорки является ответным продолжением другой поговорки Кй урдоны бадай, уый зарг кн «В чьей повозке сидишь, песню того и пой», соотносимая с русским ФЕ «держать язык за зубами» в значении «молчать»

или «говорить то, что от тебя ждут»: – Кд м нал уадзыс, уд д иу хъуыддагй бафрсдзынн. Згъ ма, Тасой, кй урдоны фбадыс, дзухдр уый зарг фкныс? // – дзухдр. // – Гъы, м цы?// – Ницы мын у. Дзидза хрын. // – Гъе, уд ды дзидза хр. (Токаты А.) «Если ты от меня не отстаешь, то про одно дело я тебя спрошу. Скажи-ка, Тасой, всегда ты поешь песню того, в чьей арбе сидишь? // – Всегда. // – Ну и что? // – Ничего. Мясо ем .

// – Ну, тогда ты ешь мясо» .

Таким образом, ничем не приметный на первый взгляд ответ «Мясо ем» является ни чем иным, как усеченной формой поговорки Д дзыхыл хц м дзидза храй! «держи язык за зубами, чтоб мясо есть!» .

Изложенное не следует воспринимать как отрицание общепринятого утверждения об экспрессивности пословиц и поговорок .

Напротив, это необычайно богатый пласт языка, на основе которого строятся высокообразные ситуации, создаются все новые и новые эмоциональные ощущения. Для нас важен механизм появления новых эмоциональных ощущений. Экспрессивность требует новых «изобретений» (и интерпретаций), чтобы быть эффективной, выполнять свои функции, достигать экспрессивных целей .

Итак, резюмируя вышерассмотренные случаи, отметим следующее. Паремии как языковой материал обладают выразительно-изобразительной энергией, эмоционально-оценочным компонентом, что само по себе выступает как экспрессивное средство и имеет четкую прагматическую направленность. Для вживания и адаптации паремий в тексте привлекаются различные способы оформления текста с их участием, как синтаксические, так и стилистические. Любое умелое употребление паремий и других форм устойчивых выражений вносит в текст новые оттенки и смысловые нюансы, раскрывает новые возможности этой уникальной формы народного творчества .

3.4. Функциональная прагматика вербальных текстов ритуального характера Богатейший фонд устойчивых выражений и фольклорных речений сохранил огромное количество рече-языковых знаков, происхождение и существование которых находится в тесной взаимосвязи с бытом и повседневным укладом осетина, что, в свою очередь, выстраивается с учетом морально-нравственных норм, формируемых с опорой на миропонимание и мировоззрение народа. В этой связи значительная часть устойчивых выражений требует определенных фоновых знаний для их правильного понимания и полного проникновения в суть смыслового содержания .

Интересно в этой связи выявление прагматических особенностей речевых формул, используемых в качестве вербальных оберегов, и определение их языкового статуса .

С опорой на материалы текстов словарных статей, паремиологических сборников и отдельных исследований, посвященных данной проблематике, рассмотрены практически все устойчивые единицы осетинского и русского языков с интересующей нас прагматической направленностью в условиях их практического применения .

При сравнении и сопоставлении жанровых текстов русского и осетинского языков определены основные функционально-семантические и прагматические особенности употребления данных формул, подтверждающие их особый статус в составе устойчивых выражений .



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«ББК81.2 С 12 САФОНОВА Наталья Валентиновна МЕНТАЛЬНАЯ И ЯЗЫКОВАЯ РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ КОНЦЕПТА БЛАГО/ДОБРО В РУССКОМ ЯЗЫКОВОМ СОЗНАНИИ Специальность 10.02.01 —русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук ТАМБОВ 2004 Работа выполнена в Тамбовском государств...»

«БАЙ ЯН ПОЭТИКА РУССКОГО ХАРАКТЕРА В ТВОРЧЕСТВЕ А.И. СОЛЖЕНИЦЫНА 1950-1960-Х ГОДОВ Специальность 10.01.01 – Русская литература ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор Сорокина На...»

«Nowa Polityka Wschodnia 2018, nr 1(16) ISSN 2084-3291 DOI: 10.15804/npw20181608 s. 125–138 www.czasopisma.marszalek.com.pl/pl/10-15804/npw И л ь а с Г. Га м И д о в Бакинский славянский университет O некоторых особенностях категории утверждения...»

«Лю Гопин ЯЗЫКОВЫЕ ТРАДИЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ПРОЗЕ: КОМПОЗИЦИОННОЕ РАЗВЁРТЫВАНИЕ ТЕКСТА Специальность 10.02.01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Архангельск – 2014 Работа выполнена в научно-исследовательской лаборатории "Интерпретация текста" федерального государственного бюджетно...»

«ЯКОВЛЕВА Елена Сергеевна ОСОБЕННОСТИ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ С КОМПОНЕНТОМ-ЗООНИМОМ (на материале китайского и английского языков) Специальность 10.02.19 – теория языка ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель – доктор филологических наук, профессор Багана Жеро...»

«Перцева Вера Геннадьевна АНГЛОЯЗЫЧНЫЕ СЛОВАРИ ЯЗЫКА ПОЛИТИКОВ И ФИЛОСОФОВ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛОВАРЕЙ ЦИТАТ И ПОСЛОВИЦ) Специальность 10.02.04 – Германские языки Диссертация на соискание учёной степени кандидата...»

«МАРТЫНЕНКО Ирина Станиславовна СПЕЦИФИКА КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ЯЗЫКА В АНГЛОЯЗЫЧНОМ И РУССКОЯЗЫЧНОМ ДИСКУРСАХ В данной статье анализируются особенности концептуализации русского и английского языков в сознании их носителей на основе рекуррентных метафорических выраж...»

«СОЦИОЛОГИЯ УДК 316:811 © Т. Е. ВОДОВАТОВА, 2018 Самарский университет государственного управления "Международный институт рынка" (Университет "МИР"), Россия E-mail: vodovatovaimi@mail.ru ОЦЕНОЧНОСТЬ КАК СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ КА...»

«УДК 811.511.142 : 811.511.25 : 81'367.335.2 : 81'367.4 Н. Б. Кошкарёва " „ – —. ‡‚‡, 8, ‚·р, —, 630090 ‚·р „‰‡р‚ ‚р. р„‚‡, 2, ‚·р, —, 630090 E-mail: koshkar_nb@mail.ru ОТРАЖЕНИЕ КАК ВИД ПОДЧИНИТЕЛЬНОЙ СВЯЗИ В ЯЗЫКАХ С ВЕРШИННЫМ МАРКИРОВАНИЕМ (НА МАТЕРИАЛЕ ХАНТЫЙСКОГО...»

«Вестник 3 МГГУ им. М.А. Шолохова Sholokhov Moscow State University for the Humanities ФилолоГические нАУки Москва вестник УДК800 московского ISSN1992-6375 государственного гуманитарного университета 3.2014 им. м.а. Шолохова Издаетсяс2002...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО" Кафедра русского языка, речевой коммуникации и русского как иностранного Ирония и способы её...»

«Мясников Илья Юрьевич ЖАНРЫ РЕЧИ В ДИСКУРСЕ ПЕРИОДИЧЕСКОГО ИЗДАНИЯ: СПЕЦИФИКА ДИСКУРСА И ОПИСАТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ РЕЧЕВОГО ЖАНРА 10.02.01 – русский язык Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Томск, 2005 Работа выполнена на кафедре ру...»

«Министерство образования Московской области ГОУ ВО МО "Государственный социально-гуманитарный университет" Анатолий Кулагин СЛОВНО СЕМЬ ЗАВЕТНЫХ СТРУН. Статьи о бардах, и не только о них Коломна УДК 821.161.1 Рекомендовано к изданию ББК 83.3(2=Рус)7 редакционно-из...»

«Вестник ТвГУ. Серия Филология. 2017. № 4. С. 193–196. Вестник ТвГУ. Серия Филология. 2017. № 4. УДК 81'26 НАУЧНЫЙ СТИЛЬ КАК ОБЪЕКТ ПРЕДПЕРЕВОДЧЕСКОГО АНАЛИЗА М.С. Иванова Военная академия воздушно-космичес...»

«Раевская Марина Михайловна У^Т\ О ИСПАНСКИЙ ЯЗЫК XVI XVII ВВ. И ИСПАНСКОЕ ЯЗЫКОВОЕ СОЗНАНИЕ: ВЗАИМОСВЯЗЬ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ Специальность 10.02.05 романские языки Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук Москва 200? Диссертация выполнена на кафедре испанского языка факультета иностранных языков и рег...»

«Ронкина Наталья Михайловна ИРОНИЧЕСКИЕ ПОЭМЫ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА И ПУШКИНСКАЯ ТРАДИЦИЯ ("САШКА", "ТАМБОВСКАЯ КАЗНАЧЕЙША", "СКАЗКА ДЛЯ ДЕТЕЙ") Специальность 10.01.01. Русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой сте...»

«Глава 1. Семантика медийного слова 1.1. Аспекты лексико-семантической информации в значении слова В современной лингвистике слово рассматривается в трёх взаимосвязанных ракурсах: семантическом, структурном и функциональном. В...»

«Манянин Павел Андреевич АРГУМЕНТАТИВНО–СИНТАКСИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ГАЗЕТНОГО РЕКЛАМНОГО ТЕКСТА: КОММУНИКАТИВНЫЙ АСПЕКТ (на материале рекламы недвижимости и риэлторских услуг) Специальность 10.02.01 – русский язык Диссертация на соискание учёной степе...»

«КОММУНИКАТИВНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ * 2018 * № 3 (17) Редакционная коллегия Editorial Staff Главный редактор Editor-in-Chief д-р филол. наук, проф. Prof. O.S . Issers О.С. Иссерс (Омск, Россия) (Omsk, Russia) д-р философии, проф. Ph.D. R. Anderson Р. Андерсон (Лос-Ан...»

«Саттарова Алсу Мансуровна СОВРЕМЕННАЯ ТАТАРСКАЯ ДРАМАТУРГИЯ: 1985-2000 ГГ. (КОНЦЕПЦИЯ ЭПОХИ И ГЕРОЯ) 10.01.02 Литература народов Российской Федерации (татарская литература) АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Казань 2004 Рабо...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.