WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 |

«В вой семье, их язык относится к ее северной группе и наиболее близок к ка­ рельскому, ижорскому и финскому. По данным переписи 1989 г., вепсов в России насчитывалось 12 142 человека. З ...»

-- [ Страница 1 ] --

ВЕПСЫ

епсы - один из народов, принадлежащих к прибалтийско-финской языко­

В вой семье, их язык относится к ее северной группе и наиболее близок к ка­

рельскому, ижорскому и финскому .

По данным переписи 1989 г., вепсов в России насчитывалось 12 142 человека .

З а пределами РСФСР жило 1199 вепсов. Вепсы не имеют единой этнической

территории, а расселены тремя группами. Северные, или шелтозерские вепсы

занимают юго-западное побережье Онежского озера, расположенное в преде­

лах Республики Карелия (5864 человека). Вторая группа - средние вепсы - жи­ вет на территории Ленинградской области, в верхнем течении рек Оять и Капша с их притоками (4273 человека). Третья, или южная группа вепсов живет в Вытегорском районе Вологодской области (728 человек) .

В Карелии большая часть вепсов живет в городах (3885 человек), около тре­ ти (2069 человек) - в сельской местности. Сельское население сосредоточено в созданной в 1996 г. Вепсской национальной волости. Она состоит из двух сель­ советов - Шелтозерского и Рыборецкого .

Вепсы в Ленинградской и Вологодской областях - в основном сельское на­ селение (соответственно 79% и 39%) .

Г Л А ВА 1

"ОТКРЫТИЕ " И ИЗУЧЕНИЕ ВЕПСОВ

В ДОРЕВОЛЮ ЦИОННОЙ РОССИИ*

ведения о племени (или области) весь уходят в далекое прошлое. П ер­ вые упоминания о веси находим у готского историка середины VI в .

Иордана, живш его в северной Италии* .

В своем труде “О происхожде­ нии и деяниях гетов” он называет в списке народов, якобы покоренных гот­ ским королем Германарихом в середине IV в., северное племя “васинабронки” (Vasinabronkas) (И ордан, 1960. С. 89)**. Комментатор Иордана Е.Ч. Скржинская перевела термин “васинабронки”, представив его, как “весь в местности А бронкас” (vas in Abronkas) (И ордан, 1960. С. 265). Польский историк X. Ловмяньский и академик Б.А. Рыбаков считали, что в термине “Абронкас” сле­ дует видеть искаженное название “Биармия” или “П ерм ь”***. Исходя из этого Б.А. Рыбаков полагал, что сочетание “васинабронки” следует переводить как “весь из Биармии”, “биармийская весь” или “весь-биармийцы” (Л овм яньский,

1985. С. 185; Ры баков, 1987. С. 33) .

Более подробные сведения о веси дал германский хронист второй половины XI в. Адам Бременский. Он был каноником в Бремене при архиепископе Адаль­ берте и возглавлял соборную школу этого города. В то время Гамбургско-Бременское архиепископство было самым большим в католическом мире и вклю ­ чало всю Скандинавию, Исландию и Гренландию. По выражению английского специалиста по географической науке средневековья К. Бизли, “Адальберт пре­ вратил Бремен в северный Рим, а свой двор сделал крупнейшим центром север­ ной науки” (Beazley, 1901. Р. 517). Поэтому Адам Бременский оказался в самом благоприятном положении для сбора сведений по географии и истории Север­ ных стран .

Его труд “Деяния епископов Гамбургской церкви”, написанный в 1073-1076 гг., состоит из четырех книг, последняя из которых посвящена геогра­ фии Севера (Райт, 1988. С. 109).

На основе данных, полученных, вероятно, от скандинавских мореплавателей, он пишет о северном племени вицци (Wizzi):

«Там есть также те, которые называются аланы или албаны, которые на их язы­ ке называются “вицци”, жесточайшие амброны... Они рождаются с седыми воло­ сами... Их родину охраняют собаки, если когда-либо приходится сражаться, они выстраивают из собак боевую линию...» (Латиноязычные источники..., 1989 .





С. 146). Сообщение Адама Бременского анализировалось многими учеными в со­ поставлении с другими источниками. Первым исследователем, отождествившим племя вицци или вису арабских источников с населением Белозерья, был академик Х.Д. Френ (1782-1851) (см.: Fren, 1823). Так же и финский этнолог И. Маннинен, считал, что слово “албаны” (albani), означающее в переводе с латыни “белое”, * Глава подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 01-01-49004 а/с .

** Н екоторые исследователи пытались связать с древней весью племена оссиев, упомянутых Плинием Старшим и Птолемеем Клавдием. В настоящее время это признано ошибочным (примеч. ред.) .

*** Полулегендарная страна северных финноязычных народов, известная по скандинавским источникам .

указывает на Белое озеро. Светлый цвет волос у взрослых, и особенно у детей племени весь (по данным антропологов белозерские вепсы относились к самой светлой по пигментации группе населения СССР), мог привести к мысли о том, то люди этого племени уже рождаются седыми. Термин “амброны” (ambroni), близ­ кий к “абронкас” у Иордана, вероятно, отзвук названия “Биармия”. Упоминание о большом количестве собак свидетельствует, видимо, о развитой у веси охоте на пушных зверей, а замечание об их свирепости в сражениях с врагами говорит, воз­ можно, о стычках с теми же скандинавами .

Еще одному средневековому хронисту Саксону Грамматику принадлежит труд “Деяния датчан” (“Gesta Danorum”), созданный на рубеже XII-XIII вв. Он представляет компиляцию мифологических, фольклорных, поэтических и ре­ альных сведений. В первой книге этого сочинения дан географический обзор Дании, Прибалтики, Скандинавии и сопредельных территорий, причем реаль­ ные ф акты перемежаются с вымыслом (Райт, 1988. С. 109). Саксон Грамматик упоминает в нем народ “висины” (visinnus), который историки идентифицируют с весью .

Множество упоминаний о веси содержится в сочинениях восточных авто­ ров. О ней писали персидский автор XIII в. Мухаммед ал-Ауфи, арабский гео­ граф XIII в. Иакут ибн Абдаллах ал-Багдади, космограф Закария ал-Казвини, путешественник XIV в. ибн Баттута, энциклопедист XII в. Ш араф аз Заман Та­ хир ал-Малвази, знаменитый хорезмский ученый-энциклопедист X-XI вв. Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни и др .

Но наибольший интерес представляют сведения о веси в сочинениях Ахме­ да ибн Фадлана и Абу Хамида ал-Гарнати, которые сами побывали в Булгаре на Волге. Секретарь посольства багдадского халифа в государстве Булгар Ахмед ибн Фадлан совершил путешествие по Волге в 921-922 гг. В своих записках он трижды упомянул о веси, называя ее со слов царя булгар “вису”. В первом слу­ чае ибн Фадлан сообщал: «Царь рассказал мне, что за его страною на расстоя­ нии трех месяцев пути есть народ, называемый вису. Ночь у них менее часа. Он сказал: “Я видел, что в этой стране во время восхода солнца все имеет красный цвет, как-то земля, горы и все, на что смотрит человек .

И восходит солнце, по величине подобное облаку, и краснота остается такой, пока солнце не достигнет высшей точки на небе”. Жители этой страны мне сообщили, что, подлинно, “ко­ гда бывает зима, то ночь делается по длине такой же, как летний день, а день делается таким коротким, как ночь...”». В этом отрывке легко узнать описание северных летних белых ночей и коротких зимних дней, и это ясно указывает на северное расселение племени “вису” (цит. по: Ковалевский, 1956. С. 135) .

Не менее интересен второй отрывок из записок ибн Фадлана: “У них много купцов, которые отправляются... в страну, называемую Вису, и привозят собо­ лей и черных лисиц...” (цит. по: Ковалевский, 1956. С. 138). Этот ф акт свиде­ тельствует о том, что охотничья добыча веси активно скупалась булгарскими купцами .

В третьем случае ибн Фадлан сообщает о появлении в государстве Булгар великана, приплывшего с Севера. Царь Булгар так рассказал об этом: “Я доста­ вил его (великана. - А.П.) в свое местопребывание и написал жителям страны Вису..., расспрашивая их о нем. Они же написали мне, извещая меня, что этот человек из числа йаджудж и маджудж (легендарные народы гог и магог, якобы запертые Александром Македонским на Севере стеной. Они живут от нас на расстоянии трех месяцев пути” (цит. по: Ковалевский, 1956. С. 138-139) .

Записи ибн Фадлана свидетельствуют о том, что между Булгаром и весью были не только тесные торговые, но и дипломатические контакты .

Сведения ибн Фадлана дополняются свидетельствами другого арабского пу­ тешественника Абу Хамида ал-Гарнати (иногда его называют также ал-Андалуси, т.е. “Андасусец”), побывавшего в Булгаре в середине 1130-х годов. В сво­ ем сочинении “Ясное изложение некоторых чудес Магриба или выборка воспо­ минаний о чудесах стран” ал-Гарнати писал: “А у него (Булгара. - А.П.) есть об­ ласть, жители которой платят харадж (здесь - налог, дань. - А.П.), между ними и Булгаром месяц пути, называют ее Вису... А день там летом 22 часа. И идут от них чрезвычайно хорошие шкурки бобров... А за Вису на море мраков есть область, известная под названием Йура” (Югра русских летописей, район При­ полярного Урала. - А.П.) (Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати..., 1971 .

С. 31-32). Здесь ал-Гарнати повторил и уточнил данные ибн Фадлана, дополнив их сведениями о зависимости веси от Булгара, выраженной, очевидно, в уплате дани мехами.

Далее ал-Гарнати сообщил подробности о торговле веси и булгар:

“...A эти мечи, которые привозят из стран ислама в Булгар, приносят большую прибыль. Затем булгарцы везут их в Вису, где водятся бобры. Затем жители Ви­ су везут их в Йуру, и ее жители покупают их за соболиные шкуры, и за неволь­ ниц и невольников. А каждому человеку, живущему там, нужен каждый год меч, чтобы бросить его в море м раков...” (Путешествие Абу Хамида ал-Гарна­ ти..., 1971. С. 31-34). Вероятно, так ал-Гарнати в искаженном виде описал мета­ ние гарпуна. В целом данный отрывок свидетельствует о веси как об обороти­ стых купцах, активно торговавших с соседями .

Ал-Гарнати описал и внешний вид веси, представителей которой он видел в Булгаре: “Я видел группу их в Булгаре во время зимы: красного цвета, с голу­ быми глазами, волосы у них белы, как лен, и в такой холод они носят льняные одежды. А на некоторых из них бывают шубы из превосходных шкурок бобров, мех этих бобров вывернут наружу. И пьют они ячменный напиток, кислый как уксус, он подходит им из-за горячести их темперамента, объясняющейся тем, что они едят бобровое и беличье мясо и мед” (Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати..., 1971. С. 34-35). Это описание еще раз подтверждает, что весь была вы­ носливыми охотниками, и в нем упоминается еще одно их занятие - добыча ди­ кого меда, или бортничество .

Неоднократно упоминает о веси и древнейшая дошедшая до нас русская ле­ топись “Повесть временных лет”. Ее первая редакция была составлена около 1110-1113 гг. монахом Киево-Печерского монастыря Нестором. Впервые Нес­ тор упомянул весь в самом начале своей летописи, среди народов, живущих “в земле Иафета, сына Н оя”: “В странах же И афета сидят русские, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь, мордва, заволочская чудь, пермь, печера, емь, угр а...” (Повесть временных лет, 1950. С. 206). Второй раз весь упомянута в “П о­ вести” среди данников Руси: “А вот другие народы, дающие дань Руси: чудь, ме­ ря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, ямь... - эти говорят на сво­ их языках, они —потомство Иафета, живущее в северных странах”. Немного раньше Нестор уточнил и район расселения веси: “А на Белоозере сидит весь” (Повесть временных лет, 1950. С. 209) .

В летописи есть и первое датированное упоминание о веси. Под 862 годом значится: «Сказали (варягам. - А П.) руси чудь, славяне, кривичи и весь: “Зем ­ ля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами”; “... и сел старший Рюрик в Новгороде, а другой - Синеус - на Белоозе­ ре, а третий —Трувор —в Изборске... Варяги в этих городах - находники, а ко­ ренное население в Новгороде - славяне..., в Белоозере - весь... и над теми все­ ми властвовал Рюрик”» (после смерти Трувора и Синеуса. - А.П.) (ПВЛ, 1950 .

С. 214— 215). Свидетельство 862 г. позволяет сделать вывод о немалой роли, ко­ торую играла весь в политической жизни Севера: она упоминается в числе на­ родов, участвовавших в призвании варягов, а Синеус избрал своей столицей именно племенной центр веси - Белоозеро .

Под 882 г. в “Повести временных лет” рассказано об участии веси в походе князя Олега, преемника Рюрика, на Киев: “Выступил в поход Олег, взяв с со­ бою много воинов: варягов, чудь, славян, мерю, весь, кривичей... и пришли к го­ рам Киевским” (Повесть временных лет, 1950. С. 216) .

Несомненно, что весь участвовала и в событиях 1071 г., когда произошло восстание в Ростовской земле, поднятое двумя волхвами (языческими жрецами) из Ярославля. Восстание было вызвано недородом и голодом. Восставшие под руководством волхвов шли вдоль по Волге, по погостам, убивая жен зажиточ­ ных крестьян и захватывая их продовольствие и имущество .

“И пришли они на Белоозеро, и было с ними 300 человек”, - сообщает далее летопись: “В это вре­ мя случилось Яну Вышатичу (знатному киевскому боярину. - А.П.), собирая дань, прийти на Белоозеро от князя Святослава; рассказали ему белозерцы, что два кудесника перебили уже много женщин по Волге и по Шексне и пришли сю­ да”. В происшедшей затем схватке воинов Яна Вышатича с восставшими пос­ ледние были разбиты и бежали в лес. Затем они были схвачены белозерцами и казнены по приказу Яна (Повесть временных лет, 1950. С. 317-319) .

Кроме упоминания веси в “Повести временных лет”, о ней говорится и в других древнерусских источниках. Так, в Воскресенской летописи XVI в., в со­ общении о принятии Русью христианства говорится о том, что князь Владимир крестил “и мерьску и кривическу весь, рекше белозерскую”. Здесь, очевидно, имеются в виду группы веси в областях, сопредельных с территорией расселе­ ния кривичей и мери .

В настоящем разделе не рассматривается вопрос о заволочской чуди, кото­ рую некоторые исследователи (Д.В. Бубрих, В.В. Пименов и др.) считали также весью, и о Биоармии, в состав которой, вероятно, также входила весь: это дис­ куссионные проблемы, требующие специального рассмотрения .

Письменные источники VI - начала XIII в. позволяют сделать вывод, что весь в то время была могучим племенем, хорошо известным во многих странах Западной Европы, мусульманского Востока и, естественно, Руси. В IX-XI вв .

весь принимала активное участие в политической и военной жизни Руси. Боль­ шое распространение у веси, по данным письменных источников, получили охо­ та на пушных зверей и торговля с сопредельными народами. Так состоялось первое знакомство с вепсами народов Запада, Востока и Руси .

В эпоху раннего средневековья весь приняла участие в формировании ка­ рельской народности, а также частично растворилась среди славянского населе­ ния. Упоминания о ней исчезают из письменных источников. В начале XIX в. су­ ществовало даже мнение, что весь вообще уже исчезла из числа народов России .

Так, Н.М. Карамзин писал в примечаниях к первому тому своей “Истории Госу­ дарства Российского”: “Весь, Меря, Мурома, наконец обратились в Славян” (Карамзин, 1989. С. 98) .

Вновь стало известно о вепсах благодаря академику А. Шёгрену* (подроб­ нее см.: Branch, 1973. Р. 291). В 1824 г., в ходе путешествия “для исследования обитающих в России народов финского племени” он посетил Олонецкую губер­ нию. В отчете о своем путешествии А. Шёгрен назвал вепсов “чудью” и описал * В русских документах Шёгрен писал себя Андреем Михайловичем, и эти инициалы стоят пе­ ред его фамилией в публикациях на русском языке .

это так: “...я открыл особое племя, доселе вовсе неизвестное ученым, и тем бо­ лее заслуживающее внимания, что оно и поныне у соседственных россиян име­ нуется чудью. Сия чудь говорит особым наречием, приметно отличающимся от смежного олонецко-карельского; ибо сходствуя по существу своему с соседственным финско-карельским, оно приближается к южному главному наречию финнов” (Шёгрен, 1829. С. 100) .

В конце 1826 г. А. Шёгрен вновь обратился к изучению вепсов. В своем от­ чете он писал о том, как путешествовал, что побывал “в исходе декабря чрез Олонец, Лодейное поле и лежащую к югу от сего последнего, уже в 1824, но только мельком мною посещенную чудскую область, поверяя и распространяя дорогою свои идеи об отношении олонецких карелов и чуди как к финнам вооб­ ще, так и к более известным мне теперь племенам лапландским. В древнем Белозерске... я также против чаяния нашел мало письменных документов...и сле­ дов к пояснению встречающейся у Нестора веси, народа, коего потомки еще по­ ныне существуют в так называемой чуди, но с каждым годом более исчезаю­ щем, сливаясь с главною массою российского населения” (Шёгрен, 1829 .

С. 110-111) .

В мае 1828 г. в поисках остатков веси А. Шёгрен прибыл из Вологды в Ч е­ реповец. Здесь его тоже ждало разочарование: “Хотя область сия некогда при­ надлежала веси, но я во всем уезде не нашел между русскими жителями никаких других следов сего народа, кроме некоторых названий мест и селений”. Свою чудь неутомимый исследователь все же отыскал в июне 1828 г. в пограничных с Олонецкой губернией волостях Тихвинского уезда Новгородской губернии. В отчете он писал об этом: “Также в Тихвинском уезде есть... на границах О ло­ нецкой губернии большое число первоначальных финнов или так называемой чуди, населявшей некогда всю тамошнюю страну, как сие и поныне видно из на­ званий мест” (Шёгрен, 1829. С. 194) .

Итак, в 1824— 1829 гг., в ходе ряда путешествий, предпринятых основателем российского финно-угроведения А. Шёгреном “для исследования обитающихся в России народов финского племени”, он “открыл” вепсов. А. Шёгрен выявил че­ тыре компактные группы их расселения (около Белоозера, Тихвина, Лодейного поля и Вытегры) и в статье, опубликованной в 1828 г. в газете “Або Tidningar”, определил их численность между 10 и 16 тыс. человек. Позднее, в одной из ста­ тей 1832 г. он оценил численность вепсов в 21 тыс. человек (Branch, 1973. Р. 83) .

Вопрос о численности нерусских народов Северо-Западной России на осно­ ве документальных материалов впервые поставил и пытался решить академик П.И. Кёппен*. В марте 1840 г. он послал от имени Академии наук отношение к олонецкому губернатору Х.Х. Повало-Швейковскому** с предложением вы ­ слать в Академию наук сведения “касательно числа инородцев, т.е. всех вообще нерусских жителей Олонецкой губернии”***. Через полгода, в конце декабря Академия наук получила ответ, что “в Олонецкой губернии инородческих селе­ ний и инородцев не имеется”. Академику П.И. Кёппену пришлось вновь напра­ влять олонецкому губернатору отношение с просьбой представить требуемые * О П.И. Кёппене (1793-1864) см.: Токарев, 1966. С. 218-2119. Анализ сведений П.И. Кёппена о вепсах см.: В ы ск о чк о в, 1989. С. 126; Haltsonen, 1968 .

** Х.Х. Повало-Швейковский занимал пост олонецкого гражданского губернатора с января 1840 г. по июнь 1848 г .

*** Здесь и далее цитируются документы из архивного дела “По отношению Петербургской Академии наук о доставлении сведений касательно нерусских жителей губернии” (Н А РК .

Ф. 1. Оп. 36. Д. 67/26. Л. 1-101 об.) .

Т а б ли ц а 1*

–  –  –

сведения, поскольку “как, однако же, известно, что в Олонецкой губернии, кро­ ме русских, обитают и олончане, и финны, и карелы, и чудь, а вероятно, и цы­ гане”. После этого губернатору Олонецкой губернии уже ничего не оставалось, как отдать распоряжение провести перепись нерусского населения губернии. В сельской местности ее проводили земские суды через становых приставов, а в городах - городничие .

Переписью шелтозерских вепсов (во всех документах они проходят как “чудь”) занимались горнозаводские чиновники, так как все крестьяне Петроза­ водского уезда были приписаны к Олонецким горным заводам. Собранные по Петрозаводскому уезду материалы были хорошего качества, так как горные офицеры по образованности и деловым качествам значительно превосходили уездных и даже губернских чиновников. К отношению от 27 июня 1840 г., под­ писанному горным начальником Н.Ф. Бутеневым, был приложен очень ценный документ “Сведения о проживающих в Петрозаводском уезде инородцах с пока­ занием их вероисповедания”, который и содержал сведения о шелтозерских веп­ сах. Эти сведения приведены полностью в табл. 1 .

Относительно вероисповедания и места жительства большинства вепсов было сказано, что почти все они православные и “живут в своих селениях”. Б ы ­ ло также отмечено распространение среди вепсов старообрядчества, но старо­ обрядцев названо лишь несколько человек: 1 крестьянин деревни Гришинской Ш елтозерского общества был филипповцем (радикальный толк беспоповщи­ ны), 1 крестьянин и 2 крестьянки деревни Григорьевской Рыборецкого общест­ ва были даниловцами (умеренные беспоповцы), а 3 крестьянки деревни Карповской того же общества не только принадлежали к даниловскому толку, но и по­ стоянно жили в Даниловском старообрядческом монастыре, находившемся в верховьях р. Выг, в Повенецком уезде .

Петрозаводский земский суд также представил 9 августа 1846 г. губернато­ ру рапорт и при нем “Сведения о проживающих в первом стане Петрозаводско­ го уезда инородцах с показанием их вероисповедания”, составленные становым приставом Янковским (данные о численности и расселении вепсов у Н.Ф. Бутенева и Янковского практически полностью совпадают) .

Янковский попытался при этом охарактеризовать подведомственное ему вепсское население: “Обей оные племена, корелы и чудь, происходят издревле от племени финского, которое в самой древности при переселении с юга заняло пространство ныне населяемое, и потому корелы и чудь в самом языке мало ме­ жду собою различествуют, так что одно племя может понимать другое...чуд­ ское племя занимает пространство собственно в одной только Рыборецкой во­ лости и населено полосою к реке Свири, оттуда Лодейнопольским уездом к ре­ ке Ояти, продолжается чрез Новгородскую губернию к Псковской, к озеру Пейпус, где в окружности оного главная колыбель чудского племени, отчего озеро Пейпус иначе называемо Чудским” (НА РК. Ф. 1. Оп. 36. Д. 67/26 .

Л. 61 об.). Данные, собранные летом 1846 г., только в январе 1850 г. были отпра­ влены олонецким вице-губернатором в Академию наук (НА РК. Ф. 1. Оп. 36 .

Д. 67/26. Л. 99об. - 100 об.) .

Лодейнопольский земский суд в рапорте от 3 октября 1846 г. доложил губер­ натору, что “в Лодейнопольском уезде олончан же, карел, чуди и чухонцев не состоит”(НА РК. Ф. 1. Оп. 36. Д. 67/26. Л. 81). Олонецкий земский суд в рапор­ те от 17 августа 1846 г. указал на небольшую группу карел, в 1366 человек (686 мужчин и 680 женщин), уроженцев Олонецкого уезда, постоянно здесь обита­ ющих и православного вероисповедания, которые “говорят нечистым корельским языком с примесью чудских слов” (НА РК. Ф. 1. Оп. 36. Д. 67/26. Л. 64 об.) .

Вероятно, здесь имеются в виду карелы-людики. Известно, что А.Ю. Шёгрен считал людиков северной ветвью вепсов, а самым северным вепсским поселени­ ем называл Тивдию (Branch, 1973. Р. 85-86). Из других уездов никаких сведений о вепсах не поступило .

Таким образом, сведения о карелах, вепсах и финнах, собранные летом 1846 г., представляют первую достоверную перепись финноязычного населения Олонецкой губернии .

Весьма важным вкладом в изучение финноязычного населения в Европей­ ской России был труд П. Кёппена “Об этнографической карте Европейской России”. Он был издан в 1849 г. на немецком и в 1852 г. на русском языках (.Кдрреп, 1849, Кёппен, 1852). Среди народов, численность которых он пытался установить для этой работы, были также чудь и карелы. О происхождении ис­ пользованных сведений было сказано: “Показаниями о жилищах и числе чуди и карелов в Петрозаводском уезде Олонецкой губернии я обязан г. начальнику штаба Корпуса горных инженеров генерал-майору В.Е. Самарскому-Быховцу .

По всем прочим уездам сведения об инородцах я...получил от г. управляющего тамошнею палатою государственных имуществ. Проверка этих сведений доны­ не еще продолжается при содействии г. лектора карельского языка в Олонец­ кой духовной семинарии В.В. Ильинского” (Кёппен, 1852. С. 11-12). Вепсов П.И. Кёппен называл “чудь в тесном смысле” или “чухари”. По его данным, чу­ ди (чухарей) насчитывалось в Новгородской губернии - 7067 и в Олонецкой гу­ бернии - 8550 душ обоего пола, а всего - 15617 душ. Относительно чуди

П.И. Кёппен, со ссылкой на Ш ёгрена, сделал два примечания, первое:

“А.Ю. Шёгрен эту чудь признает как бы первобытными финнами, называя ее “Urfinnen”. В Олонецкой губернии, равно как и в Белозерском уезде Новгород­ ской губернии, их именуют “чухарями”, и второе: “К карелам в тесном смысле г. Шёгрен причисляет и олончан, то есть чудь, обитающую в Олонецком уезде” (Кёппен, 1852. С. 16). Здесь речь идет об упоминавшихся выше карелах-людиках. В ведомостях П.И. Кёппена эта чудь —“олончане” не выделялась, а входи­ ла в число карел. Все данные о численности нерусских народов П.И. Кёппен приводил по сведениям, относившимся “преимущественно ко времени 8-й на­ родной переписи 1834 года” (Кёппен, 1852. С. 34) .

Таким образом, можно считать, что П.И. Кёппен не использовал данные пе­ реписи нерусского населения Олонецкой губернии 1846-1850 гг., вероятно, изза ее неполноты или неточности. Но это не лишает эту перепись значения, так как она содержит статистику финноязычного населения по волостям и включа­ ет массу интересных деталей, зафиксированных за полвека до знаменитой пере­ писи 1897 г .

В заключение можно сказать, что вопреки представлениям ученых XIX в .

обрусение вепсов не привело к их скорейшему исчезновению. По переписи 1897 г., в России проживало 25,6 тыс. чуди (вепсов), в том числе в Олонецкой гу­ бернии 15,7 тыс. человек .

Продолжалось и их изучение. Так, в 1913 г. в Петербурге был опубликован “Русско-чудский словарь...” П.К. Успенского (Успенский, 1913). Его состави­ тель, Павел Константинович Успенский (1882-1941), родился и вырос в вепс­ ском селе Рыбрека, в русской семье. Его детство прошло среди вепсов. В 1898-1901 гг. П.К. Успенский закончил Гатчинскую учительскую семинарию и затем преподавал в сельской школе в Важинах. Именно там он составил свой русско-чудский словарь. В июне 1908 г. вопрос об издании словаря уже подни­ мался на третьем съезде инспекторов народных училищ Олонецкой губернии .

Издание словаря П.К. Успенского было наиболее значительным достижением в краеведческом изучении вепсов в начале XX в .

ГЛАВА 2

–  –  –

а территории Межозерья (земли между озерами Ладожским, Онежским и Н Белым) на рубеже нашей эры и в последующее тысячелетие протекали сложные и во многом скрытые от нас процессы формирования финноязыч­ ных народов, имена которых появились в письменных источниках лишь в I тыся­ челетии н.э. Археологические памятники, связываемые с летописной весью, пред­ ставлены тремя группами и расположены в трех частях этого региона: Юго-Западном Белозерье, Восточном Прионежье и Юго-Восточном Приладожье .

В Ю го-Западном Белозерье, отличающемся разнотипными погребальны­ ми памятниками и поселениями, в результате раскопок А.Н. Баш енькина был выявлен значительный материал для периода с рубежа нашей эры по XIII в .

При этом выяснилось, что районы рек Суды и Чагодощи различаются по ф орме могильников, ритуалам захоронений и по материальной культуре, что свидетельствует, очевидно, о том, что они оставлены разноэтничным населе­ нием. Памятники бассейна р. Чагодощи принадлежали, видимо, верхневолж­ ским кривичам, поскольку в погребальном обряде и инвентаре прослежива­ ются общие черты с псковско-новгородской и смоленско-полоцкой группами кривичей. В районе р. Суды с рубежа нашей эры, напротив, существовала культура, созданная финноязычным населением. Она представлена грунто­ выми могильниками с трупосожжениями и так называемыми домиками мерт­ вых в виде прямоугольных в плане дерево-земляных сооружений, окружен­ ных ровиками и тож е содержащих остатки трупосожжений. К настоящему времени известно уже около полутора десятков таких памятников (на реках Суде, Чагодоще, Колпи и в Ю го-Восточном Приладожье) (М акаров, 1990 .

С. 23. Рис. 4). Н ет сомнений, что погребальный обряд и инвентарь этих памят­ ников можно связывать с летописной весью и считать этот район с VI в. цен­ тром ее формирования. Н а рубеже I— тысячелетий здесь появляются кур­ II ганные могильники, близкие аналогичным памятникам Ю го-Восточного Приладожья. Кроме того, р. Суда и ее притоки входят в ареал вепсской топо­ нимии и здесь же расселена часть современных вепсов (Баш енъкин, 1986;

1989). Все это позволяет выделять особую группу судской веси .

В Восточном Прионежье в древностях конца IX-третьей четверти X в. от­ четливо прослеживаются юго-восточные (волго-окские и пермские) и западные (прибалтийско-финские с примесью славянских и скандинавских вещей) куль­ турные элементы, но в конце X-XI в. отмечается существенное увеличение сла­ вянского и прибалтийско-финского компонентов .

Наиболее значимы по результатам раскопки, проведенные у д. Васютино на р. Мегре, у истока Шексны из Белого озера и южнее, у поселения Крутик. Пос­ леднее поселение - яркий памятник дославянской культуры второй половины IX-последней трети X в. н.э .

Весская принадлежность Крутика четко выражена во всем облике матери­ альной культуры - лепной керамике, украшениях женского костюма, орудиях труда и быта. Славянский же элемент в культуре Крутика ощущается слабо, по­ скольку поселение уже прекратило свое существование в то время, когда про­ никновение славян в Белозерье еще только начиналось .

К арт а 9. Ареал приладожских курганов (составлена С .

И. Кочкуркиной) а - одиночные курганы; группы курганов: 6 - до 10, в - до 20, г - до 40, д - свыше 40, е - Сясьское городи­ ще, ж - селище, з - клады, и - сопки; 1-126 - номера памятников: 1 - Красная Заря, 2 - Сясьское городи­ ще, 3 - селище на р. Сясь, 4 - Городище, 5 - Чемихино, 6 - Овинцево, 7 - Липная Горка 1,8 - Липная Гор­ ка 2, 9 - Новоандреево, 10 - Овино, 11 - Горбиничи, 12 - Горелуха, 13 - Ильино, 14 - Галично, 15 - Рядань, 16 - НоВосельск, 17 - Большой Двор, 18 - Кургалово, 19 - Татарово, 20 - Вялгозеро, 21 - Шахново, 22 - Подбережье, 23 - Михалево, 24 - Ганьково, 25 - Витуй, 26 - Капшинский погост, 27 - Грузино, 28 —Виногора, 29 —Олончана, 30 —Орехово, 31 — Бечугино, 32 —Пирозеро, 33 —Дмитровка, 34 —Ребовичи, О постройках Крутика можно сказать, что они были наземными, срубными и возводились на подсыпке из глины; обогревались открытыми очагами, кото­ рые использовались и в производственных целях. Здесь на местной болотной руде развивалось металлургическое производство. Мастера Крутика владели сложными приемами выделки высококачественных сталей, методами проковки и сварки чередующихся полос железа и стали (“техника пакета”). Литейное де­ ло основывалось на привозном сырье (Голубева, Кочкуркина, 1991. С. 39, 70-71) .

Активно развивались также и домашние ремесла, обработка кости, дерева, шерсти, прядение, ткачество, гончарное и камнерезное дело .

П амятники X I-X III вв. в Восточном П рионежье представлены многочис­ ленными селищами, откры ты м и поселениями и грунтовыми могильниками (курганов мало). Здесь сложилась своеобразная культура на основе синтеза славянского и прибалтийско-финского компонентов. Для нее характерны специфические женские славяно-финские украшения и керамический комп­ лекс, сохранивший некоторы е ф орм ы и орнаменты, свойственные белозер­ ской веси. Однако, как отмечено Н.А. М акаровым, финские элем енты в культуре Прионеж ья нельзя рассматривать как прямое продолжение культу­ ры белозерской веси. Они уже сами по себе не однородны (одни принадле­ ж ат прибалтийско-финскому кругу древностей, другие - восточнофинскому) и связаны с культурными заимствованиями и адаптационными процессами .

Существенное воздействие оказал на культуру белозерской веси славянский компонент, принесенный двумя колонизационными потоками: новгородским и ростово-суздальским, последний в X II-X III вв. был преобладающ им (М ака­ р о в, 1984). В итоге культура Восточного Прионежья “сближается с древне­ русской, превращ аясь по существу в один из ее локальны х вариантов” (М акаров, 1990. С. 125-128) .

Культура Восточного Прионежья в Х-ХШ вв., при наличии определенного сходства керамических комплексов и женских украшений, в целом отличалась от Юго-Западного Белозерья и по форме памятников, и по их содержанию .

Она была отлична и от третьего района расселения веси, которым считает­ ся Юго-Восточное Приладожье. Хотя эта территория как ареал веси в летопи­ сях не упоминается, но в пользу этой гипотезы говорят лингвистические и топо­ нимические материалы. Подтверждается она и тем, что потомки веси - совре­ менные вепсы - до сих пор живут в этом регионе. То обстоятельство, что архео­ логические памятники Белозерья и Приладожья далеко не идентичны, дало осКумбита, 36 - Рочевщина, 37 - Усть-Рыбежно, 38 - Нововесь, 39 - Балдино, 40 - Новая, 41 - Сязнега, 42 - Колголема, 43 - Вихмязь, 44 - Кучевский ручей, 45 - Кирилино, 46 - Щепняк, 47 - Костино, 48 - Подъелье, 49 - Царевщина, 50 - Леоново, 51 - Середка, 52 - Вахрушево, 53 - Саньково, 54 - Пяхта, 55 - Заборовье, 56 - Новое село, 57 - Горка, 58 - Островок, 59 - Заозерье, 60 - Залющик, 61 - Вяльгино, 62 - Фили­ на Гора, 63 - Крючково, 64 - Огурцово, 65 - Нагавичино, 66 - Мельница, 67 - Монино, 68 - Ригачево, 69 - Часовенская, 70 - Щекотовичи, 71 - Заборовье, 72 - Наволок, 73 - Новинка, 74 - Шуйга, 75 - Погоре­ лец, 76 - Шугозеро, 77 - Кузнецы-Чалых, 78 - Новинка, 79 - Никольское, 80 - Горка, 81 - Карлуха, 82 - Каменка, 83 - Шангеничи, 84 - Мергино, 85 - Шириничи, 86 - Акулова Гора, 87 - Яровщина, 88 - Кургино, 89 - Никоновщина, 90 - Китебра, 91 - Валданица, 92 - Суббочиницы, 93 - Игокиничи, 94 - Алеховщина, 95 - Гайгово, 96 - Нюбиничи, 97 - Кяргино-Гарняки, 98 - Кяргино-Круглицы, 99 - Мустиничи, 100 - Нижнее Подборье, 101 - Верхнее Подборье, 102 - Ефремково, 103 - Винницы, 104 - Ручьи, 105 - Лодейное Поле (три клада), 106 - Пиркинское, 107 - Свирьстрой (два клада), 108 - Подъяндебское, 109 - Озерки, 110 - Мандроги, 111 - Гомала, 112 - Горка, 113 - Теркула, 114 - Гиттойла, 115 - Капшойла, 116 - Ребойл, 117 - Мергойла, 118 - Видлица, 119 - Чимаева Гора, 120 - Исаково, 121 - Большие Горы, 122 - Петрозаводск, 123 - Сандал, 124 - Кокорино, 125 - Падмозеро, 126 - Челмужи Рис. 84. Поселение Крутик. Предметы ювелирного и косторезного ремесел и литейного производства 1 —рукоять шила; 2,3 —гребни; 4,5 —подвески; 6,7 —льячки; 8— —гребни; 9 —бляха от конской сбруи;

11, 14 - шумящие подвески; 12 - пряслице из рога; 13, 17 - трапециевидные подвески; 15 - обломок пряжки; 16 - фрагмент подвески конька нование некоторы м исследователям предположить, что эти территории заселены различными группами прибалтийско-финского населения: чудью и ве­ сью .

В Юго-Восточном Приладожье памятники эпохи железа и первого тысяче­ летия представлены редкими и бедными, притом почти не изученными находка­ ми. Прямые связи с последующей, ярко выраженной и своеобразной курганной культурой пока не устанавливаются .

Древности эпохи Х-ХШ вв. однородны и представлены курганами. Ареал приладожской курганной культуры включал Юго-Восточное Приладожье и район Прионежья с бассейнами рек Сяси, Тихвинки, Воронежки, Паши, Капши, Ояти, Свири, Олонки, Тулоксы, Видлицы, а также северное побережье Онеж­ ского озера. В целом здесь раскопано более 700 насыпей в 149 группах. Суще­ ствуют еще около 750 неисследованных курганов, сопок и некоторых других па­ мятников .

Погребальная обрядность, обнаруженная здесь при раскопках, представля­ ет сложное и многообразное явление. Она характеризуется, с одной стороны, комплексом общих черт, что позволяет рассматривать курганную приладожскую культуру как целостное явление, а с другой - множеством вариаций в кон­ струкции насыпей, в деталях погребальных ритуалов и составе их инвентаря (.Назаренко, 1983). Погребение начиналось с подготовки ровной площадки, на которой устраивали очаг (костер). Останки умерших - сожженные и несожжен­ ные - укладывались по разные стороны от очага: женские - в западной части, мужские - в восточной, с положением преимущественно на спине, головой на юг или с некоторым отклонением в сторону; в парадной одежде. На прогорев­ ший костер/очаг ставили кухонный инвентарь: котел с цепью для подвешива­ ния, сковороду, сковородник, лопатку, горшки, и потом насыпался курган. Но полный набор перечисленного инвентаря редок, чаще это лишь один или не­ сколько из названных предметов. Более того, очаги и кострища, которые при­ дают исключительное своеобразие приладожской культуре, на самом деле встречены примерно лишь в трети раскопанных курганов Юго-Восточного Приладожья и Прионежья .

В ранних, как правило, крупных по размерам курганах конца 1Х-начала XI в., расположенных главным образом в центральной части Приладожья, пре­ обладает обряд трупосожжения. Трупоположения немногочисленны и ориенти­ рованы по всем странам света. Отмечены два погребения в ладье, остатки бере­ сты на погребениях, захоронения сожженных лошадей, погребение собаки .

В северной группе (Челмужи) появляются первые погребения в срубах. К скан­ динавским и финско-скандинавским отнесено 30 погребений .

В многочисленной группе курганов XI-XII вв., занимающей большую по сравнению с предыдущей группой территорию, преобладают трупоположения с южной ориентировкой умерших. Появляются могильные ямы. На южной гра­ нице ареала приладожской культуры, в славянских насыпях отмечены срубы, гробы, следы от деревянных могильных сооружений .

Курганы в южной части Карелии по рекам Олонке, Тулоксе и Видлице, а также некоторые насыпи на р .

Ояти отличаются своеобразием погребальной обрядности, что позволило в свое время В.И. Равдоникасу выделить особый видлицкий тип. В невысоких, расплывчатых насыпях располагались оригиналь­ ной формы гробовища с выступающими концами: северные и южные бревна длиннее западных и восточных. В одних случаях они сделаны из досок, в дру­ гих - из балок, иногда с деревянными крышками. Умершие укладывались в них головой на юг, с некоторым отклонением к западу и востоку .

Об изменении погребальной обрядности в XI-XIII вв. свидетельствуют ма­ лочисленные группы курганов на Олонецком перешейке. Умершие погребены в могильных ямах и деревянных сооружениях: гробовищах, срубах, колодах, и ориентированы на запад и восток. В XIII в. курганы как форма погребальных памятников исчезают .

Богатейш ий археологический материал приладожских курганов - это в основном погребальный инвентарь, что существенно ограничивает возмож ­ ности реконструкции социально-экономических отношений приладожского общества .

Косвенным свидетельством развитого местного железоделательного произ­ водства могут служить два оятских кургана, насыпанных из шлака, а о кузнеч­ ном и ювелирном ремесле говорит наличие бракованных железных и бронзо­ вых изделий. Изделия из металла не отличаются от аналогичных древнерусских ни формой, ни технологическими приемами (технология трехслойного пакета, вварка стального лезвия в железную основу, торцовая наварка стального лезвия на железную основу). Высокий уровень кузнечного ремесла у приладожского населения был достигнут, очевидно, в результате контактов с ладожскими мас­ терами (Хом ут ова, 1985. С. 207-217) .

Инструментов литейного и ю велирного производства не найдено, про­ дукция ж е ю велирного ремесла разнообразна и многочисленна. Больш ей ча­ стью она представлена женскими предметами украшения. В Х -начале XI в .

это западноевропейского производства гривны из бронзы, реж е —из серебра и ж елеза. Разнообразные глазчаты е бусы, в основном привозные, встреча­ лись на всей территории приладожской культуры, но особенно их много в курганах на р. Ояти. Б ронзовы е бусы-”ф лакончики”, напротив, не являю тся предметом импорта, и они наиболее характерны для населения, живш его по р. Ояти. В погребениях конца Х -середины XIII в. отмечено обилие золото- и серебростеклянных, разнообразны х по ф орме бус, аналогичных изделиям из древнерусских памятников .

Скандинавского происхождения овально-выпуклые фибулы X в., скрепляв­ шие женскую одежду на плечах, получили широкое распространение не только среди населения Скандинавии, Финляндии, Прибалтики, Центральной Европы, но и на территории России, в том числе и в памятниках Приладожья. Традиция носить парные фибулы сохранилась у населения Приладожья и тогда, когда скандинавские фибулы вышли из употребления .

Особо следует отметить массовые находки разнообразных подвесок, ко­ торы е характерны для прибалтийско-финского населения. У приладожского населения это были зоо- и орнитоморфные: пластинчатые подвески, изобра­ жаю щ ие четвероногое животное с коротким загнутым хвостом, пластинча­ ты е, в виде гуся и утки и полые птицевидные с привесками в виде лапок водо­ плавающей птицы.

Больш ую коллекцию составляют коньковые подвески:

пластинчатые литы е изображения, гак называемые коньки смоленского ти­ па, найдены в основном в погребениях XI в.; полые коньковые шумящие под­ вески датируются ХП-ХШ вв .

Б ронзовы е спиральки наиболее характерны для нагрудных украшений оятских курганов и челмужского, где они найдены с обрывками ткани. Б рон­ зовые клю чи-амулеты, обнаруженные в курганах р.Ояти, за пределами этой культуры крайне редки. Их носили женщины на груди или на поясе, иногда по 3— клю чей в одном комплекте. С памятниками Северо-Западной и СевероВосточной Руси связано появление в Приладожье ложек-амулетов, а такж е крестиков различных типов (XI-XII вв.) и реш етчатых подвесок (XII-XIII вв.) .

Весьма распространенными украшениями были бронзовые бубенчики ш аро­ видной и грушевидной формы с крестовидной прорезью, характерны е для многих древнерусских памятников .

С середины XI в. в обиход входят различные типы височных колец, которые имели распространение на обширных пространствах Руси. Появление их на рас­ сматриваемой территории связано частью с приходом славян, частью - с подра­ жанием славянским изделиям .

При раскопках курганов извлечены остатки шерстяных, льняных и коноп­ ляных тканей. Шерстяной текстиль представлен грубыми тканями с нитками не­ равномерной толщины и тонкими кустарными сукнами со следами начеса. Приладожские ткани по одним признакам близки к текстилю финских могильников Волго-Окского междуречья, по другим - к тканям могильников прибалтийских финнов, по третьим - латгальских могильников и ладожским, но в целом пред­ ставляют собой своеобразное явление (Давидан, 1989. С. 316-336) .

Обнаружены фрагм енты ш елковых тканей, как среднеазиатского, так и византийского происхождения, ш елковы е золоты е ленты сложного полотня­ ного переплетения, с орнаментом в виде плетенки такж е византийского про­ исхождения. Фрагментарность остатков текстиля, к сожалению, не позволя­ ет реконструировать покрой и детали одежды (подробнее см.: гл. 7 “Одежда” раздела “Вепсы” настоящего издания), но определить набор украшений для женского костюма на разных этапах приладожской культуры можно. Это весьма существенно, поскольку они, с одной стороны, служат этноопределяющим элементом, с другой - хорошо отраж аю т культурные связи и внешние воздействия .

В женский комплект украшений X в. входили: гривна, ожерелья из бус, пар­ ные овально-выпуклые фибулы, скреплявшие одежду на уровне ключиц. В цен­ тре, на груди располагалась трилистная или щитообразная фибула скандинав­ ского происхождения. К парным фибулам на плечах на длинных спиральках или цепочках подвешивались изделия, изображающие уточек, животных, а также бубенчики, бусы-”флакончики”, ножи в ножнах, гребни с костяными орнамен­ тированными накладками. На руках носили ладьевидные браслеты. Сочетание западноевропейских и местных украшений - характерная особенность женской одежды X в., особенно для населения р. Ояти .

В XI в. многие западно- и североевропейские вещи исчезают. Вместо овальных двускорлупных фибул ш ироко используются кольцевидные за­ стежки со спирально скрученными концами. Появляются сложные нагруд­ ные украшения с подвесками в виде животных и птиц. Например, одна из ж и­ тельниц на р. Ояти носила на каждом виске по два билонных кольца с завит­ ком на одном из концов, на шее - низку из разноцветных стеклянных, золо­ ченых и посеребренных бус и бисера. Чуть ниже ключицы, на правой сторо­ не груди прикреплялось сложное украшение, состоявшее из кольцеобразной застежки с прикрепленной к ней бронзовой цепочкой из тройных и двойных колечек длиной 24 см, на конце которой висели крестик и коническая подве­ ска. Н а левой стороне такж е крепилась застежка со спирально свернутыми, орнаментированными концами, цепочки из тройных колечек длиной в 20 см и подвешенными к ней трубчатым игольником, клыком животного с просвер­ ленным отверстием и копоушкой .

Ещ е один гарнитур свисал с правой сторо­ ны пояса: орнаментированное поясное кольцо, семь спиралей (длиной 34-37 см), каждая из которы х заканчивалась подвеской: конической пронизкой, шумящей подвеской-уточкой (3), ключом-амулетом (2), односторонним гребнем с орнаментированными накладками .

В ХП-ХШ вв. набор женских украшений был иной. Женщина, погребенная в одном из курганов на р. Ояти, носила семь височных колец, в два ряда по три кольца, а под ними - седьмое. Они скреплялись кожаным ремешком на затылке .

На шее - ожерелье из голубых стеклянных бусин и решетчатой билонной подве­ ски. Набор украшений дополняли застежка с завитками, пластинчатая ажурная коньковая подвеска и подвеска “конь на змее”, бубенчик с прорезью, орнаменти­ рованный пластинчатый браслет. Украшения висели на шерстяных шнурах .

Сопровождающий мужские погребения инвентарь скуден. Оружие (мечи, наконечники копий, боевые топоры) в основном приходится на погребения X в .

В мужских захоронениях XI-XII вв. присутствуют топор, который обычно ис­ пользовался в хозяйственных целях, нож, кресало. К мужскому костюму отно­ сятся фибулы со спирально скрученными концами, застегивающие ворот руба­ хи, поясные кольца и пряжки .

Лесные и речные богатства края с древнейших времен стимулировали раз­ витие охоты и рыболовства. В погребениях обнаружены кости промысловых животных - кабана, лося, медведя, росомахи, зайца, лисицы и др., а также птиц .

Встречены кусочки меха медведя, белки и хорька .

Наличие в некоторых насыпях соломы свидетельствует о занятии населения земледелием. Развивалось и животноводство, что подтверждают найденные ко­ сти домашних животных: коров, лошадей, овец, свиней, и предметы хозяйствен­ ного назначения (ботало, удила и т.д.). Развивались промыслы, обработка дере­ ва, камня, кости, ткачество, гончарство .

Восстановлению конкретных исторических условий, в которых находилось население Приладожья, способствовало археологическое изучение соседних территорий, главным образом Ладоги и ее округи. В IX-начале XI в. Ладога бы­ ла мощной крепостью, цветущим торговым и ремесленным центром, с которым в основном и установились экономические, политические и культурные конта­ кты Приладожья, о чем свидетельствуют археологические материалы. Связи с Ладогой обусловили серьезные изменения в жизни населения - разрушались родо-племенные устои, объединение некоторых групп населения происходило на другой основе .

В XI в. Север и в том числе Приладожье стали осваивать новгородцы. В кур­ ганах, особенно вблизи административных и культурных центров, появляются славянские и христианские элементы, возникают кладбища при церквах. Сосре­ доточенные на южной границе приладожской культуры курганы ХП-ХШ вв .

оставлены в подавляющем большинстве славянским населением. В глубинных частях Приладожья к началу XIII в. население отходит от курганной погребаль­ ной обрядности и здесь появляются грунтовые кладбища - “жальники”, намо­ гильные каменные кресты и т.д .

Однако славянское освоение края не означало коренного изменения этниче­ ского состава населения (М уллонен, 1985. С. 184-185) .

Об этнической принадлежности населения, оставившего приладожские кур­ ганы, много спорили, но в конце концов пришли к заключению, что в основной своей массе оно было прибалтийско-финского происхождения и в небольшом числе - скандинавского; позднее появились и славяне .

Своеобразие погребального обряда и оригинальность инвентаря курганных памятников по р. Ояти позволяют нам говорить об особой этнической группе населения. Уже в X в. в погребальной традиции местного населения проявляют­ ся такие черты, как завертывание кальцинированных костей и вещей в бересту, покрытие покойного берестой и посыпание кальцинированными костями, а также специфические вещи, характеризующие особую этническую принадлеж­ ность умерших. Это прежде всего бусы-”флакончики”, кресала с бронзовыми рукоятями, подвески, изображающие оленя или лося, прорезные и полые под­ вески-уточки. В погребениях X-XI вв. в набор таких предметов добавляются бронзовые ключи-амулеты, двойные бронзовые пронизки, пластинчатые кре­ сала. Как и ранее, на очагах и кострищах встречались слабо обожженные, спе­ циально приготовленные для похоронного ритуала лепные сосуды. В более поздних курганах обнаруживаются также свертки из бересты с остатками кре­ мации и вещами. Появляются срубы и могильные ямы, захоронение отдельных черепов и более или менее отчетливые следы жертвоприношений и насильст­ венной смерти .

На наш взгляд, бесспорно веси принадлежали курганы р. Ояти, хотя не ис­ ключается весская принадлежность и других насыпей. Этот вывод хорошо сог­ ласуется с результатами лингво-топонимических изысканий (см. гл. 3 раздела “Вепсы” настоящего издания). Курганы Олонецкого перешейка и некоторые оятские памятники мы связываем с предками карел-ливвиков. Вопрос о проис­ хождении, формировании и развитии карел-ливвиков и карел-людиков еще на­ ходится в стадии исследования. Предполагается, что ливвиковский диалект сформировался в результате взаимодействия вепсской и карельской речи при наибольшей активности последней. Во всяком случае вепсский субстрат присут­ ствует в южнокарельских диалектах, что дает основание считать весь одной из первых этнических общностей, заселивших Олонецкий перешеек .

Итак, отличия в материальной культуре трех групп археологических памят­ ников, расположенных в Юго-Западном Белозерье, Восточном Прионежье и Юго-Восточном Приладожье, свидетельствуют о принадлежности их различным этнографическим группам вепсской народности: белозерской, судской и приладожской. Для населения каждой из них характерны определенные типы памятни­ ков, различающиеся геополитическое положение, культурные влияния, специфи­ ческие этнические процессы, которые и придали своеобразие их материальной культуре .

ГЛАВА 3

ТЕРРИТОРИЯ РАССЕЛЕНИЯ И ЭТНОНИМЫ ВЕПСОВ В X IX -X X вв .

ерритория расселения. В настоящее время вепсы расселены тремя основ­ ными группами на территории Межозерья - между Ладожским, Онеж­ ским и Белым озерами. Одна группа северных (или прионежских) вепсов живет на юго-западном побережье Онежского озера, при устьях впадающих в него небольших рек, вторая - в верховьях южных притоков Свири и в северном Белозерье, третья - в верховьях р. Лидь .

В прошлом вепсский ареал был значительно обширнее. Древняя весь сфор­ мировалась, как позволяют считать археологические и лингвистические мате­ риалы, на территории южного Приладожья. Позже, в I тысячелетии н.э. вслед­ ствие продвижения на Север славян весь была оттеснена в восточном направле­ нии (Седов, 1997; Itkonen Т. /., 1983) .

Для реконструкции древнего вепсского ареала немалую роль играют топо­ нимические данные, которые нами рассматриваются подробнее .

Один из ранних этапов формирования вепсской территории можно устано­ вить по ареалу наименований поселений с суффиксом -L (Rahkoil, Mul’jeil, Haragal, Karhil, Pecoil и т.д.), которые достаточно последовательно передаются на русский язык в Присвирье и Обонежье названиями, оформленными суффик­ сом -ичи/-ицы (Рахковичи, Мульевичи, Харагиничи, Каргиничи, Печеницы и т.д.). Эта топонимическая модель с общими прибалтийско-финскими истоками проявляется уже в самом раннем из известных документов, касающихся терри­ тории юго-восточного Приладожья - в приписке к Уставу Ярослава “О мостех” XIII в. При этом, видимо, уже к XIV в. L-модель утрачивает продуктивность в означенном вепсском ареале (М уллонен, 1996). Для установления хронологии данного топонимического типа существенно такж е то обстоятельство, что его границы в значительной степени коррелируют с археологическим ареалом кур­ ганов юго-восточного Приладожья начала II тысячелетия. При этом совпадение ареалов происходит не только в юго-восточном Приладожье - на реках Ояти, Капше, Паше и в среднем Посвирье, но и в маргинальных ареалах: в северном Обонежье (Кайбиницы, Кургеницы, Койкиницы, Тайгиничи, Типиницы, Пижиничи), в Водлозерье (Рахкойла, Керкола, Кургила и др.) (М уллонен, 1996), а так­ же в верховьях р. Лидь, где в последние годы обнаружены курганы приладожского типа (Башенъкин, 1994) .

Ареал названной модели свидетельствует о том, что на ранних этапах инте­ ресы вепсов были связаны с юго-восточным Приладожьем, а также водными путями, ведущими из Обонежья на север - в Беломорье и на северо-восток - по р. Водле за восточные пределы Обонежья, где определенное вепсское топони­ мическое наследие обнаруживается, в частности, в Кенозерье, в низовьях р. Онеги и районах, расположенных к западу от нее (Матвеев, 1979. С. 6-8) .

Знаменательно в этой связи отсутствие L-овой топонимии вдоль водного пути из Онежского озера в Белое и в целом на Онежско-Белозерском водораз­ деле, за восточными пределами Присвирья. Это обстоятельство на фоне отно­ сительно хорошей сохранности в этом районе неприбалтийско-финской суб­ стратной топонимии и лексики можно рассматривать как следствие в целом бо­ лее позднего проникновения вепсов в этот район, чем в Присвирье. При этом вепсское освоение, очевидно, не носило здесь массового характера, и вепсская топонимия не перекрыла предшествующий субстрат. Следует добавить, что ре­ гион Белозерья и Онежско-Белозерский водораздел насыщены гидронимами неприбалтийско-финского происхождения, причем ареалы этих гидронимов не выходят на запад, за пределы Свирско-Белозерского водораздела. Это разреш а­ ет предположить, что продвижению вепсов на восток, в Белозерье, препятство­ вало некое местное население, возможно, с верхневолжскими истоками .

Из тех ареалов, которые входят в территорию современного вепсского рассе­ ления, еще один - это вепсское Прионежье, ареал расселения северных вепсов также, видимо, был освоен позже Присвирья и водных путей, ведущих из Обонежья в Беломорье и Заволочье. К такому выводу на основе анализа материалов писцовых книг Обонежской пятины XV-XVI вв. пришел В.В. Пименов: он счита­ ет, что вепсское освоение юго-западного побережья Онежского озера началось не ранее XIV в. (Пименов, 1965). Видимо, это объясняется тем, что ландшафтно­ географические особенности этой территории - скалистое побережье Онежско­ го озера, водораздельные болота и малоплодородие почв - не благоприятны для ведения земледелия, в отличие от более западных районов Онежско-Ладожского (Олонецкого) перешейка, освоенных вепсами значительно раньше. В принципе это согласуется с отсутствием здесь ойкономии L-ового типа. Однако подтвер­ ждением былого вепсского присутствия в западных районах перешейка служит бесспорный вепсский субстрат в ливвиковском, и особенно в людиковском, диа­ лектах карельского языка, распространенных сейчас на Олонецком перешейке .

Карельское население, продвигавшееся на эту территорию из северо-западного Приладожья начиная с XIII столетия, постепенно поглотило вепсов (Бубрих, 1947 .

С. 37). Следует отметить, что особенно значительная роль в проникновении веп­ сов из Присвирья на север принадлежала р. Важинке: именно по ней идет людиковско-ливвиковская граница на южном участке. Карельское языковое воздейст­ вие, распространявшееся с верховьев р. Шуи на восток вниз по реке, заметно сла­ бее в ее низовьях. Это происходит, видимо, потому, что здесь столкнулись два раз­ личных потока освоения территории. Первый поток шел из карельского Прила­ дожья, вниз по Шуе к Онежскому озеру, а второй - из вепсского Присвирья, по северному притоку Свири - Важинке и южному притоку Шуи - Святреке и затем к Онежскому озеру. Очевидно, на втором пути вепсское воздействие продолжало ощущаться и после того, как началось освоение Олонецкого перешейка карела­ ми. Именно вепсская миграция и могла служить своего рода препятствием для ровного и поступательного карельского продвижения вниз по Шуе, что и отрази­ лось в формировании людиковского языкового ареала. Существование описанно­ го водного пути со Свири через Важинку и Святреку в бассейн Шуи подтвержда­ ется вепсскими топонимическими моделями, сохраняющимися вдоль этого пути (Орфинский, Гришина, Муллонен, 1997) .

Экспансия карел на восток, на территорию Олонецкого перешейка, заста­ вила вепсов, отступавших из Присвирья на север под натиском древнерусской колонизации, двинуться на обойденную ими прежде территорию юго-западного побережья Онежского озера. Освоение Прионежья проходило, с одной сторо­ ны, с верховий р. Ивины, с другой - непосредственно вдоль побережья Онеж­ ского озера. На это косвенным образом указывает вхождение данной террито­ рии в состав двух средневековых погостов Обонежской пятины - Остречинского и Мегорского, связь административных центров которых с вепсским Прионежьем осуществлялась по названным выше водным путям (М уллонен, 1994 .

С. 128-129) .

Исторические судьбы вепсов определялись во многом тем, что древнерусская колонизация Севера в значительной степени проходила по водным путям, уже ос­ военным вепсами, и вслед за вепсами. Это закономерно вело к ассимиляции вепс­ ского населения, осевшего вдоль водных путей, и к вытеснению его на верховья рек и водоразделы. Есть определенные основания утверждать, что границы адми­ нистративных образований, складывавшиеся на ранних этапах древнерусской го­ сударственности, восходили к более ранним территориальным подразделениям местного вепсского населения. Границы погостов Обонежской пятины, к приме­ ру, во многих местах проходили по озерам и рекам, в названиях которых закрепи­ лась вепсская лексема ptiha. Последняя в прибалтийско-финской гидронимии вы­ ступала в значении ‘ограда, граница’ и закреплялась на рубеже тысячелетий в на­ именованиях пограничных водных объектов, отмечавших пределы родовой тер­ ритории (Suvanto, 1972. S. 54; Муллонен, 1995). Видимо, и границы более крупных административных образований сохраняли традиции, сложившиеся в прибалтий­ ско-финской, в нашем случае - в вепсской среде: вепсская территория довольно последовательно ложится в границы Обонежской пятины XV-XVI вв. Правда, к середине II тысячелетия значительная часть этого ареала (например, на западе пятины и вдоль основных водных путей) уже, видимо, подверглась значительно­ му русскому, а в Приладожье - карельскому воздействию .

Таким образом, в ходе времени сложились три названные выше группы веп­ сов, каждая из которых имела определенные различия в традиционной культу­ ре и говорила на особом диалекте .

В ходе последних ста лет шло довольно быстрое сокращение всех трех групп вепсов - сокращалась как их численность, так и территория расселения .

Данные различных письменных источников позволяют определить, что в конце XIX в. северновепсский ареал доходил еще до самой Свири. В Списке на­ селенных мест от 1873 г. “чудскими” названы расположенные на северном бе­ регу Свири села Княжбор, Яннаволок, Пенгойручей, Нимпельду, т.е. участок от истока Свири до устья р. Ивины, а также села Остречины и Ивина в ее низовь­ ях. Поселения верхнего течения Ивины, села Ладва и Таржеполь, были в 1870-е годы, по сведениям того же источника, русскими. Однако в прошлом, причем относительно недавнем, здесь несомненно жили вепсы, что подтвержда­ ется как особенностями здешних русских говоров, так и исключительно хорошо сохранившейся микротопонимией с вепсскими истоками (М уллонен, 1989) .

Катастрофическому разрушению подверглась восточная часть средневепс­ ского ареала, т.е. территория, расположенная на Онежско-Белозерском водораз­ деле. Судя по письменным источникам конца XIX - середины XX в., здесь актив­ но шло обрусение вепсских поселений, коснувшееся деревень Ундозерской, Куштозерской, а еще ранее - Исаевской волостей (Йоалайд, 1989. С. 78). Есть сведения также о том, что в начале XX в. вепсская речь звучала и в нескольких поселениях, расположенных при впадении рек Колошмы и Ножемы в р. Суду (Верхний Конец, Керчаково, Нечаево, Морозово, Харино, Янишево, Киино, Нижний Конец) (Tunkelo, 1946 .

S. 8-9). В результате волюнтаристских действий властей в конце 1950-х годов было проведено массовое переселение жителей нескольких сельсоветов (Шимозерского, Пелкасковского, Торосозерского, Нажмозерского, Кривозерского) (см. гл. 5 “Этнодемографические процессы” в разделе “Вепсы” настоящего издания). К началу 1960-х годов в этом районе веп­ сов практически не осталось. Последних носителей вепсского языка составите­ лям “Словаря вепсского языка” удалось застать в начале 1960-х годов только в д. Керчаково. В целом языковые данные говорят об относительно недавнем об­ русении значительной части населения южного Обонежья. По свидетельству М.Э. Рут, жители Вытегорского района «хорошо ощущают наличие вепсского по происхождению пласта лексики в своем говоре и постоянно подчеркивают это в беседах. Данный ф акт - явное свидетельство “неостывшего” контакта на­ родов» (Рут, 1982. С. 21) .

Оба названных процесса - исчезновение и обрусение вепсских поселений

- засвидетельствованы на протяжении последних ста лет и в западной части средневепсского ареала. Элиас Лённрот, посетивший эти места в 1840-е годы, отмечал, что население одинаково свободно владеет как вепсским, так и рус­ ским языком (Lonnrotin..., 1902. S. 221). Примерно такие же сведения для не­ сколько более позднего времени мы находим у этнограф а В.Н. М айнова (М айнов, 1877. С. 43) и ф ольклориста Е.В. Барсова (Барсов, 1894. С. 174). В конце XIX в. финляндским исследователям удается еще записать здесь неко­ торы е образцы вепсской речи (Tunkelo, 1946. S. 174). А уже в 1920-е годы ме­ стные жители за редким исключением говорили только по-русски (М алинов­ ская, 1930. С. 166). В 1950-е годы исследователь вепсского язы ка М.М. Хямяляйнен застал в с. Печеницы последнего носителя своеобразного вепсского говора (Х ям яляйнен, 1958) .

В послевоенные годы опустевают многие небольшие вепсские деревни, рас­ полагавшиеся в верховьях р. Капши (Нойдала, Чидово, Рябов Конец) и р. Ояти (Долгозеро, Сарозеро, Азмозеро и др.), на водоразделе рек Капши и Паши. В свою очередь и на Свирско-Оятском водоразделе активно шло обрусение вепс­ ских поселений (села Варбиничи, Мульевичи, Печеницы, Кукас, Руссконицы, Шапша) .

Границы южновепсского ареала еще в начале XX столетия шли значитель­ но южнее. Известно, во всяком случае, что в 1916 г. Аугуст Алквист записывал образцы вепсской речи в д. Пятино современного Бокситогорского района Л е­ нинградской области, ныне считающейся русской (Йоалайд, 1989. С. 78) .

Этнонимы вепсов. Особенности формирования вепсов и их расселения отра­ жаются в отсутствии у них единого самоназвания. Этноним вепсы (vepslaized, bepslaized) известен лишь в части вепсских говоров. Он распространен в основ­ ном у южных вепсов (в форме bepslaane) и у части средних вепсов на верхнем те­ чении Ояти. В прошлом этот этноним имел явно более широкий ареал. Об этом свидетельствует, например, то, что паданские карелы называют вепсами (vepsad) своих южных соседей - карел-людиков. В пограничной зоне расселения карел-людиков и собственно-карел в северо-западном Обонежье сосредоточена и группа топонимов с основой veps-leenc-, что отмечает границу былого распро­ странения вепсов в северо-западном Обонежье .

Следы этого этнонима обнаруживаются и в топонимии восточного Обоне­ жья, а также в северо-западном Приладожье и в восточной Финляндии, где тер­ мин vepsa-вепся хорошо известен также в качестве антропонимной основы, за­ крепившейся в целом ряде финских фамилий. Финский этнограф Нийло Валонен склонен связывать распространение этнонима в этих местах с вепсской экс­ пансией (Valonen, 1980. S. 74), что, однако, не находит убедительных лингвисти­ ческих и археологических подтверждений. В связи с этим интересно предполо­ жение о карельском-ливвиковском посредничестве в распространении назва­ ний, в которых выступает вариант vepsu- (Grunthal, 1997. S. 101) .

Прионежские вепсы, а такж е часть приоятских вепсов (западные говоры) называю т себя так же, как и карелы-лю дики, людиками (liidinik, liidilaine), а свой язы к соответственно людиковским (ср.: pagista liidiks - ‘говорить повепсски’)- Этот этноним с явными русскими истоками (Бубрих, 1971) распро­ странился, видимо, вдоль Свири и вытеснил здесь самоназвание вепсы (vepslaine), сохранившееся на окраинах прежнего ареала - на территории, удален­ ной от Свири .

Активное функционирование этнонимов характерно для зон межэтниче­ ского контактирования. Там же, где контакты были ограничены, этнонимическая система не получила особого развития. Эта закономерность особенно на­ глядно проявляется в восточновепсском ареале, в глухом углу Онежско-Белозерского водораздела, где у вепсов никакого особого самоназвания нет. Они на­ зывают себя и соплеменников просто tahine, tagalaine ‘здешний’, а его язык ха­ рактеризуют словами meide kartte pagizeb - ‘по нашему говорит’, tou кеГии pagizeb - ‘на этом языке говорит’ (Setala, 1917. S. 941-942)* .

На южной границе вепсского ареала в качестве самоназвания бытует этно­ ним чухаръ (cuhar, мн. ч. cuharid), воспринятый из смежных русских говоров. Эт­ ноним чухаръ проник на восток из Новгородской земли, очевидно, по южным окраинам вепсской территории вдоль того пути новгородской колонизации, ко­ торый шел из Приильменья в Белозерье .

Термин чухаръ известен и на других вепсских территориях, однако не в ка­ честве самоназвания, а как пренебрежительное прозвище в среде русских сосе­ дей. Русские соседи называли вепсов также кайванами и чудью (Пименов, Строгалъщикова, 1989. С. 7; СРГК, 1996). Последний этноним широко исполь­ зовался в XIX - начале XX в. в научной и справочной литературе о вепсах. Лишь в 1920-1930-е годы, в период национально-государственного и языкового стро­ ительства, в литературе, а также в сознании носителей вепсского языка посте­ пенно утвердилось единое название народности вепсы (Пименов, Строгалъщи­ кова, 1989. С. 7) .

Традиционно считается, что в исторических источниках вепсы известны и как чудь, и как весь. Функционирование двух терминов связано, очевидно, с тем, что западная часть вепсской территории тяготела к Приладожью (чудь), в то время как восточная - к Белозерью (весь), и вследствие этого народ различно назывался их соседями с запада и востока (Бубрих, 1947). В действительности это, видимо, слишком упрощенное представление, и литература, освещающая проблему древних этнонимов, полна противоречивых, взаимоисключающих представлений .

В древнерусских документах весь устойчиво связывается с Белым озером .

Видимо, вследствие того, что в период зарождения Древнерусского государства Белозерский ареал играл благодаря волжской торговле более важную роль, чем Приладожье, в документах упоминается именно белозерская весь (Бубрих, 1947; Itkonen T.I., 1971) .

Несмотря на то что в литературе традиционно признается связь между древнерусским этнонимом весь и прибалтийско-финским термином vepsa, для языковедов это далеко не очевидно. Крупнейший специалист в области исто­ рической фонетики прибалтийско-финских язы ков Э.Н. Сетяля считал эту связь фонетически не обоснованной (Setala, 1917. S. 505). Проблематичность тождества весь-вепсы, вы раж ается и в том, что филологически неясно, какой вариант первичен: восходит ли рус. весь к приб.-фин. vepsa (SKES) или, наобо­ рот, приб.-фин. vepsa к рус. весь (Богданов, 1958. С. 63). Не помогает в раз­ решении проблемы на сегодняшний день и этимология, не существует сколь­ ко-нибудь надежной этимологической интерпретации этнонима. Среди иссле­ * По данным СВЯ, этноним vepslaine известен в Пондале, однако на ф оне отсутствия его в других населенных пунктах этого ареала запись из Пондалы выглядит поздней, секундарной, связанной с официальным употреблением этнонима “вепсы” .

дователей достаточно широкое признание получила так называемая “теория клина” (фин. vaaja-teoria), которая исходит из того, что в ряде прибалтийскофинских и саамских этнонимов отраж ается лексема, обозначаю щ ая клинооб­ разный родовой знак (vepsa саам, vuowje ‘плавник р ы б ы ’) (SKES; такж е ср.:

Валонен, 1982. С. 74— 82). Однако в последние годы она подвергается серьез­ ной и достаточно обоснованной критике (Koivulehto, 1997; Griinthal, 1997) .

Чрезвычайно сложна также проблема отражения этнонима весь в топони­ мике, поскольку в целом ряде случаев, особенно относящихся к территории ис­ торической Водской пятины (ср. топонимы Сорольская весь, Меглинская весь и др.), скрывается древнерусская лексема весь - ‘деревня’ (Попов, 1973. С. 81-82) .

Иными, неонимическими, могут быть по мнению исследователей истоки эле­ мента весь в белозерских топонимах типа Череповесь, Мадовесь, Арбужевесь, Луковесь и др .

Упоминания о веси известны также в западноевропейских (Vasinabronkas, Wizzi, visunnus) и арабских (вису, ису) источниках, хотя связь последних с белозерской весью в последние десятилетия подвергается сомнению (Lytkin, 1970 .

С. 467; Макаров, 1990. С. 131). Речь идет скорее о населении, проживавшем зна­ чительно восточнее, в верховьях Камы и Северной Двины. Предлагается и ком­ промиссное решение, исходящее из того, что арабские источники отразили про­ движение белозерской веси на восток (Griinthal, 1997. S. 107) .

П риведенные вы ш е противоречивые представления трудно поддаются суммированию. Во-первых, этноним vepsa имеет в прибалтийско-финском мире узкое распространение и известен только в карельском и финском. При этом считается, что он проник в эти язы ки в результате относительно позд­ них контактов с вепсами. Во-вторых, следует принять во внимание, что этно­ ним представлен в основном на востоке вепсского ареала. Наконец, необхо­ димо учесть, что в письменных источниках весь устойчиво привязывается к Белозерью. Принимая все это во внимание, резонно предполагать восточ­ ные, неприбалтийско-финские корни этого этнонима, распространившегося в прибалтийско-финской язы ковой среде вместе с тем восточным этнокуль­ турным воздействием, которое исследователи склонны усматривать на раз­ ных срезах вепсской культуры. Это в свою очередь дает основание ставить вопрос об этнических корнях белозерской веси древних источников, кото­ ры е приводили ее в одном ряду с верхневолжскими племенами мерей и муро­ мой, возможно, не только из-за географической, но и этнической близости .

Н е исключено, что весь —это особый этнос, оставивший во многом загадоч­ ную топонимию, которой изобилует Белозерье .

Не менее запутаны и судьбы исторической чуди. Аргументами в пользу то­ го, что за летописной чудью скрываются вепсы, является официальное упот­ ребление этнонима применительно к вепсам в России, а также то, что вепсы са­ ми идентифицируют себя с чудью. Немаловажно, что в ряде письменных источ­ ников XIII-XIV вв. применительно к вепсам использован этноним чудь. С дру­ гой сторон, в более ранних документах связь между чудью и вепсами не столь очевидна; наряду с этим термин чудь употреблялся и к эстонцам, и к води, а так­ же к древнему населению Верхней Руси, говорившему на восточном прибалтийско-финском прадиалекте, отразившемся в целом ряде позднейших прибалтий­ ско-финских языков .

Спорна и этимология этнонима чудь. Наиболее продуктивной нам пред­ ставляется мысль Д.В. Бубриха о том, что этноним был принесен на террито­ рию Верхней Руси славянами. Последние усвоили его в древности в результа­ те контактов с германцами (древнеслав. *tjudjb ‘чужой народ’), а затем, при продвижении в Приильменье и на Волхов, стали использовать его примени­ тельно к тамошнему местному прибалтийско-финскому населению (Б убрих,

1947. С. 22-26). По мере древнерусского освоения Севера ареал употребления этнонима расширялся. Из русского язы ка этноним, видимо, вошел и в саам­ ский, и в коми языки. Н екоторы е фонетические сложности, возникающие в связи с последним утверждением, в принципе преодолимы, если предполо­ жить, что термин мог распространяться в качестве своеобразного “бродяче­ го” слова, проникающего из язы ка в язы к вместе с фольклорными сюжетами (Griinthal, 1997. S. 169), что как раз свойственно для саамского cuhti ~ сирре ‘чудь, враг’ и зырянского t ’sud ‘древний народ, обитавший некогда на зы рян­ ской территории’ .

ГЛАВА 4

ЯЗЫК И ЯЗЫКОВЫЕ ПРОЦЕССЫ

–  –  –

В финно-угорской языковой семьи, он наиболее близок к карельскому, ижорскому, финскому языкам .

Вепсский язык по своей структуре сравнительно однороден, хотя диалектные различия существуют. Ученые выделяют три диалекта: северновепсский, или прионежский, средневепсский и южновепсский. На северновепсском диалекте говорят вепсы, живущие в Вепсской национальной волости Карелии; на средне­ вепсском - жители вепсских территорий Вологодской (Бабаевский и Вытеггорский районы) и Ленинградской областей (Подпорожский, Тихвинский, Лодейнопольский районы). В Бокситогорском районе Ленинградской области живет не­ многочисленная группа вепсов, говорящих на южновепсском диалекте .

Ряд закономерностей как в фонетическом, так и в грамматическом строе определяется принадлежностью вепсского языка к финно-угорской языковой семье. Так, фонология вепсского языка располагает, кроме гласных переднего ряда е и /, гласными переднего ряда а, 6, и. В прошлом, как предполагают уче­ ные, в вепсском языке так же, как и в некоторых других прибалтийско-финских языках, действовал закон гармонии гласных, в соответствии с которым в слове могут встречаться гласные только либо переднего, либо заднего ряда, и лишь гласные е й / - нейтральны. В настоящее время этот закон в вепсском языке не действует (например, liikaita - “бросить”, hosttuda - “опечалиться”, kiizuda спросить” и т.д.), хотя существует большое количество двусложных слов, в ко­ торых употребляются только гласные переднего или заднего ряда (например, hiiva - “хороший”, paha - “в голову”, kulo - “прошлогодняя трава”, сота - “кра­ сивый” и т.д.) .

По сравнению с близкородственными языками, в вепсском есть отличия и в системе дифтонгов. Дифтонги в вепсском языке только нисходящие на i и на и (например, maid - “молоко”, poig - “сын”, louzi - “нашел”, коите - “три” и т.д.) .

Следует отметить, что многие м-овые дифтонги в вепсском языке возникли вследствие вокализации 1 (ср.: вепс, коите, фин. kolme - “три”, вепс, pond, фин .

pelto —“поле” и т.д.) .

В вепсском языке отсутствуют примарные долгие гласные (их рефлексы в виде полудолготы можно обнаружить лишь нерегулярно в северновепсском ди­ алекте (например, рии - “дерево”, таа - “земля”, pH —“зубец”). В свою очередь, функционирующие в южновепсском диалекте долгие гласные имеют вторич­ ное (достаточно позднее) происхождение, в других диалектах на их месте упот­ ребляются дифтонги (например, haad — “яма”, ср.: haud, houd\ aagis - “ рано”, ср.: aigis и т.д.) .

Количество согласных звуков в вепсском языке такое же, как, например, в русском языке, и они имеют те же фонологические характеристики. Некоторые согласные выступают и как геминаты (кк, и, рр и т.д.). В северновепсском диа­ лекте геминаты как остаточное явление от закона чередования ступеней сог­ ласных встречаются в закрытом слоге, бывшем исторически открытым в 3-м л .

ед. числа презенса (например, kattab - “закроет”, rippub - “висит”, tappab - “мо­ лотит” и т.д.). Согласные в северновепсском диалекте могут быть полудолгими (/met - “меда”, vet - “воды”, tot - “принесете” и т.д.) .

Слог может состоять из краткого гласного (о - “ночь”), из сочетания соглас­ ного с дифтонгом (voi - “масло”) и сочетаний согласных с гласными (te - “доро­ га”, lehm - “корова”, hen - “мелкий”). Исконно вепсские слова, как правило, не начинаются с сочетания согласных. Следует отметить еще одну важную харак­ теристику слов вепсского языка, а именно: достаточно большое количество вепсских слов оканчивается в номинативной форме на согласный звук, твердый либо мягкий (например, koir - “собака”, jaug - “нога”, теГ - “ум”, nin' - “лы ко”), хотя основа косвенных падежей оканчивается на гласный звук (например, koira-n, jauga-n, mele-n, nine-n). Объясняется это тем, что в ходе развития в вепсском языке произошло отпадение конечных гласных в многосложных словах и тех двусложных, у которых первый слог был в прошлом долгим либо закрытым (Tunkelo, 1946. S. 755-757). Благодаря этому вепсское слово напоминает слово эстонского языка, где также отпали конечные гласные .

Ударение в вепсском языке, как и в других прибалтийско-финских языках, фиксированное и падает всегда на первый слог .

По морфологическому типу вепсский язык - типичный агглютинативный .

Каждая грамматическая категория имеет в нем свои морфологические показате­ ли, которые присоединяются к основе слова друг за другом, образуя цепочку аф ­ фиксов, у каждого из которых есть свое место и значение. В именах (существи­ тельных, прилагательных, числительных, местоимениях) на первом месте нахо­ дятся корневая морфема, затем показатель числа, падежа, притяжательной суф­ фиксации (например, sizare-le-iz - “твоей сестре”, где sizare- - основа слова, -1е- показатель падежа, -if - притяжательный суффикс). Кроме того, у прилагатель­ ных в форме компаратива или суперлатива после корневой морфемы следует по­ казатель степеней сравнения, а затем уже показатель числа и падежа (vanhe-mb-ile - “старшим”, где vanhe- - основа прилагательного, -mb- - показатель сравни­ тельной степени, -г- - суффикс множественного числа, -1е - падежное окончание) .

В глагольных словоформах на первом месте также корневая морфема, затем по­ казатель времени, наклонения, лично-числовой показатель (например, anda-iii-n дал бы”, где anda- - основа глагола, -izi- - показатель сослагательного наклоне­ ния, -п - лично-числовой показатель). Наряду с этим в вепсском языке можно на­ блюдать и некоторые явления аналитического порядка (превосходная степень, сложные глагольные формы), чередования звуков в корневой морфеме и т.д .

В вепсском языке существуют следующие части речи: существительные, прилагательные, числительные, местоимения, глаголы, наречия, предлоги, пос­ лелоги, союзы, частицы, междометия .

Имена существительные, прилагатель­ ные, числительные и местоимения изменяются по числам и падежам. Единст­ венное число не имеет никаких показателей; показатель множественного числа в номинативе -d (jaug - “нога”, jaugad - “ноги”, veneh - “лодка”, venehed —“лод­ ки”, mez' - “человек”, mehed - “люди”), в косвенных падежах -/ (kiila - “деревня”, kiilis - “в деревнях”; та - “земля, страна”, mais - “в землях, в странах”). Систе­ ма падежей в вепсском языке достаточно обширна (18) и передает мельчайшие оттенки значений. О т других прибалтийско-финских языков она отличается тем, что имеет значительное количество падежей позднего происхождения, воз­ никших из послеложных конструкций (mechapai - “в сторону леса”; ср.: фин .

metsaan pain; sizarenke - “с сестрой”, ср.: фин. sisaren кега и т.д.) (подробнее см.:

Зайцева Н.Г., 1981. С. 24-43) .

Глагольное словоизменение вепсского языка идентично таковому в близкородственных языках, хотя система его наклонений имеет и специфические чер­ ты. Язык располагает изъявительным, условным, повелительным наклонения­ ми. Возможностное наклонение, характерное для других родственных языков, в вепсском практически не функционирует (можно назвать лишь глагол voida быть”, у которого в северновеппском диалекте есть форма voinen - “возможно, я буду”). Глаголы имеют четыре времени: презенс, имперфект, перфект и плюс­ квамперфект. Следует отметить, что на функционировании прошедших времен сказывается сильное влияние русского языка, в котором всего одно прошедшее время. В результате этого возрастает частотность употребления имперфекта (простого прошедшего времени); а в формах сложных прошедших времен (пер­ фекта и плюсквамперфекта) опускается вспомогательный глагол, и зачастую невозможно определить, какое время употреблено, например, “Prihaihed jo tulnuded kodihe" - “Мальчики уже пришли домой”. Здесь лишь из контекста мож­ но определить, к какому времени относится факт. Но тем не менее оппозиция всех времен существует в вепсском языке, а создаваемая в 1990-е годы письмен­ ная традиция языка упорядочивает и стабилизирует ее .

Вепсское глагольное словоизменение выделяется на фоне прибалтийскофинских языков также наличием 4 времен в условном наклонении (для сравне­ ния скажем, что в финском языке их 2) и своеобразием их образования. Особен­ ностью глагольного словоизменения является и возвратное спряжение, возник­ шее в результате самостоятельного развития языка (для сравнения: невозврат­ ное спряжение —pesta - “мыть”, pezen - “я мою”, pezed - “ты моешь”, pezeb - “он моет”; возвратное спряжение - pestas - “умываться”; pezemoi - “я умываюсь”, pezetoi - “ты умываешься”, pezesoi - “он умывается” и т.д.) .

Все иные категории грамматики вепсского языка (как морфологии, так и синтаксиса) не имеют на фоне других родственных прибалтийско-финских язы ­ ков таких ярких особенностей, как названные выше, хотя, конечно же, в каж ­ дой из них можно выявить черты, появившиеся либо в результате самостоятель­ ного развития языка, либо как следствие контактов с языками соседних народов (подробнее о грамматике см.: Хям яляйнен, 1966. С. 81-102; Зайцева М.И., 1981;

Зайцева Н.Г., 1997. С. 260-267; и др.) .

Основную часть вепсской лексики составляют слова общефинно-угорского О ahtta - “развешивать”, elada - “жить”, jaug - “нога”, та - “земля”, kulda - “слы­ шать” и т.д.), прибалтийско-финского (/гм/’ - “губа”, korv - “ухо”, janis - “заяц”, astta - “идти” и т.д.) и собственно вепсского периодов (cigicaine - “черная сморо­ дина”, jonikaine - “голубика”, capta - “резать”, cibuda - “качаться” и т.д.). Корне­ вых слов вепсского периода не очень много. Заметное место занимают много­ численные древние заимствования: балтийские (lohi —“лосось”, hein —“сено”, herneh - “горох”, kirvez - “топор”, heim - “родня”, hambaz - “зуб” и т.д.), герман­ ские (humal - “хмель”, merd - “мережа”, ahj - “очаг“, kuld - “золото”, г aha деньги” и т.д.) и славянские (gomin - “гумно”, lava - “хлев”, sirp - “серп”, azrag острога”, ikun - “окно”, pagan - “поганый, язычник”, rist - “крест” и т.д.). Н е­ мало русских заимствований и более поздних периодов как из севернорусских диалектов, так и из литературного языка. (Подробнее см.: Зайцева Н.Г., 1994 .

С. 83-99; Богданов, 1952; Хакулинен, 1955. С. 5-63; Основы финно-угорского языкознания, 1975. С. 112-122; Suomen sanojen alkupera. 1-2, 1992; 1995.) Как уже отмечено, в вепсском языке выделяют три диалекта, но есть мне­ ние, что они могут рассматриваться как говоры, различия между ними невели­ ки, практически почти на уровне говоров, и не могут существенным образом влиять на взаимопонимание (подробнее о диалектных различиях см.: Богданов,

1958. С. 63-75; 1959. С. 33-41; Хям яляйнен, 1966. С. 81-102; Tunkelo, 1946 .

S. 15-17) .

В Е П С С К А Я ЛИ ТЕРА ТУ РА

Вепсы принадлежат к числу младописьменных народов и практически не располагают памятниками письменности. Первые шаги по созданию вепсской письменности были предприняты в 1930-е годы. Это были годы активных работ по изучению языков национальных меньшинств России, созданию письменно­ сти для не имеющих ее народов, организации школ на этих языках. Так, разра­ ботка терминологии и словарей вепсского и ижорского языков была возложе­ на на Ленинградский институт языка и мышления А Н СССР (Резолюция...,

1932. С. 139-142). К работе приступили две бригады по созданию учебников Н.И. Богданова по вепсскому языку и B.C. Дубова для ижор. Вепсская письмен­ ность была создана на основе латинского алфавита. Комиссия, работавшая над алфавитом, признала, что латинский алфавит наиболее точно соответствует фонетической системе вепсского языка (М уллонен М.И., 1967. С. 105-109) .

Н.И. Богданов участвовал в подготовке ряда учебников вепсского языка СBogdanov, Loginov ets., 1936; Bogdanov etc. 1936). M.M. Хямяляйнен совместно с учителем Ф.А. Андреевым (вепсом по национальности) подготовили также не­ сколько учебников по вепсскому языку (Hcimalainen, Andrejev, 1934; 1935; 1936) .

Однако практическая попытка вести преподавание в начальных школах на вепсском языке была предпринята лишь среди вепсов Ленинградской области и то не везде из-за нехватки учительских кадров. К концу 1930-х годов и эта пре­ подавательская деятельность была прекращена .

Период функционирования вепсской письменности оказался слишком ко­ ротким, чтобы придать развитию литературы устойчивость. Можно сказать, что в память о том времени остались лишь хрестоматии для чтения, небольшие оригинальные и переводные рассказы, стихи тех лет, которые принадлежали авторам учебников Ф.А. Андрееву, В.И. Петухову, И.А. Силину, Г.Ф. Больш а­ кову, М. Логинову, М. Романову, М. Соколову .

Возрождение вепсской письменности в 1989 г. положило начало новому пе­ риоду ее развития. За прошедшие десять лет вышло уже немало печатных изда­ ний на вепсском языке. Это - учебные пособия для школ и высших учебных уч­ реждений, переводы на вепсский язык (в частности, переводы Библии), пресса (газеты и журналы). Но особенно важно отметить развитие художественной ли­ тературы .

Напомним, что в предшествующий период писатели-вепсы создавали свои произведения на русском языке. Среди них был В.И. Пулькин, уроженец вепс­ ского села Нюрговичи (по-вепсски Niirgl) Ленинградской области. Ему было 59 лет, когда вышла в свет его первая книга “Азбука детства”. За ней появились еще две книги - “Глубокие воды Корбярви” (1985) и “Возвращение в сказку” (1986). Выходец из вепсской деревни, он пишет о том, чем он жил, что наблю­ дал, что сохранила его память. “Азбука детства” в переводе на вепсский язык (“Laps’aigan abekirj”) опубликована в сборнике рассказов “Родной край” (“Kodirandaine”, 1996. С. 55-123). В повести много интересных этнографических зарисовок из жизни вепсского народа. Так, в рассказе “Подпасок” (“Paimen”) ав­ тор описывает ритуалы, сопутствовавшие первому выгону стада в поле. Из уст пастуха деда Романа звучит широко распространенная в вепсской среде мысль о том, что вокруг человека все живое. Он говорит: “Андрюша, красота-то ка­ кая! Никогда не скажешь, что сегодня такая же, как и вчера. И каждая травиночка малая живет, радуется и печалится. Потому как в ней душа есть. Иначе бы она не росла, не тянулась и ничего бы ей не хотелось. А ведь ей хочется! И солнышка, и дождика, и парного туману...” Этой же идеей, идеей неразрывно­ сти человека и природы пронизан его рассказ “Лесоруб” (“Mecancapai”). Пове­ ствуя своему молодому напарнику о тонкостях нелегкой работы лесоруба, Иг­ нат Зорин говорит: “Если бы не надо было, я бы никогда топор в руки не брал .

Ведь когда топор в руки беру, я как будто смеюсь над деревом. Я его убиваю. А когда дерево убиваешь, оно превращается в бездушное бревно. А ведь дерево оно растет медленно, кольца копит. Весной зеленеет, красотой нас радует, само радуется. И вместе с ним радуются и хозяева леса - Мецижанд и Тойнеполь” .

В рассказе “Курильщик” (“Pipkutai”) мать рассказывает сыну, которого очень обидели, сказку о трех братьях. Один из них, Ореша, был, как говорят вепсы, “prostad kat, hardjoiS leved da modol coma” (“душой прост, в плечах широк да на лицо пригож”). Выпали на его долю различные испытания: и хлеб-то ему за работу не дали, и обманом выгнали из дому, не заплатив за труд, он чуть не умер с голоду. Но когда Ореша решил рассчитаться со своими обидчиками, он увидел, что у одного горит подворье, у другого во дворе волки режут овец. И за­ быв о мести, Ореша будит своих бывших хозяев и помогает тушить пожар. То­ гда сын спрашивает: “Так что, Ореша и не ответил обидчикам?” И получает от­ вет: “Если каждый человек злом на зло отвечать будет, то зло никогда не пере­ ведется на белом свете” .

Далее следует назвать А.В. Петухова, выходца из вепсского села Шимозеро (по-вепсски Simgar’, Вологодская область). Он пережил весь трагизм лик­ видации “неперспективных” деревень в 1950-1960-е годы. И закономерно, что ведущей темой произведений А.В. Петухова стала современная деревня и тес­ но связанная с нею судьба вепсов. “Еще в 1967 году, - пишет он в одном из сво­ их очерков о родном крае, —каждый вепс Шимозера, как самую дорогую меч­ ту, хранил в сердце своем надежду на возрождение отчего края” (П ет ухов,

1991. С. 171). По его мысли, только на отчей земле, какой бы она ни была, че­ ловек может обрести покой, счастье, надежду на возрождение (повесть “Люди суземья”, 1969) .

Анатолий Петухов пишет для взрослых и детей чаще на русском языке, так как он начинал писать еще до возрождения вепсской письменности. Но он напи­ сал ряд рассказов для детей и на вепсском языке. Как прекрасный знаток леса, он часто посвящает свои произведения “лесной тематике”. Один из лучших его рассказов на вепсском языке - “По следам охотников” (“Mecnikoiden jal’gidme”, 1996 г.). В нем повествуется о том, что убиты мать-медведица и два ее сына-медвежонка. Одна из женщин, глядя на убитых зверей, говорит: “Kuti kolnu ak lapsidenke...” (“Как умершая мать с детьми”). Сурова жизнь .

К сожалению, цикл рассказов А.В. Петухова на вепсском языке невелик, но в художественном отношении они сильны и раскрывают яркость вепсской речи, красоту и емкость слов, близких и понятных вепсам .

Для многих начинающих вепсских писателей и поэтов значительной вехой их творчества стал литературный конкурс, проведенный Обществом вепсской культуры в 1993 г. Победителем конкурса был признан Виктор Яшов с его рассказом “Медведь” (“Kondi”) (“Kodirandaine”, 1996. Lp. 37-43). В. Яшов из с. Пондала (по-вепсски Pondal) Вологодской области - известный на вепсской земле человек. Именно он под псевдонимом Виктор Вепс еще в середине 1980-х годов обратился в редакцию московского радио с письмом о том, что ра­ дио проявляет много заботы об исчезновении редких видов животных и расте­ ний и что не стоит ли вспомнить об исчезающих народах, в том числе о вепсах, о народе, который государство совсем забыло. Ему принадлежит также заслуга создания музея вепсской культуры в Пондале, где жители от мала до велика и сегодня говорят на родном языке .

12. Прибалтийско-финские .

В центре рассказа В. Яшова “Нутай” (1999 г.) (“Nutai” - кличка собаки) так­ же современная деревня. Автор вкладывает в уста своего героя мысль о том, что собаки хорошо знают цену малой родины и поэтому по праву живут на род­ ной земле, “а мы об этом забы ваем...”, с горечью заключает В. Яшов .

П ервым поэтом, пишущим на вепсском язы ке, и особенно тонко чувству­ ющим родную речь, стал журналист Николай Абрамов, уроженец с. Ладва (по-вепсски Ladv), что стоит на берегу р. Ояти в Ленинградской области. В фольклоре вепсов много преданий об этой реке. “Оять - река справедливая, утверждает одна из легенд, - если ухо болит, накапай ее водички. Пусть она холодна, зато свежа и целительна, сразу все как рукой снимет”; “а если уме­ ешь с водяным поладить, сможешь его подарками одарить, не нарушишь бранным словом его покой, не замутишь серебро воды хламом, то и лососем, и ф орелью порадует”. Таких легенд немало, многие из них знакомы и Н. А б­ рамову .

Творческая судьба Н. Абрамова складывалась непросто. Поначалу, когда он стал писать на вепсском языке, думал он все же по-русски. Постепенно преодолел это противоречие, и его стихи с легкой и прозрачной рифмой приоб­ рели подлинно народное звучание .

–  –  –

В результате особенностей вепсского языка (укороченных окончаний сло­ ва) рифма становится особенно выразительной, заметной и наглядной.

С тщ а­ тельным подбором точных и гармоничных рифм рождались прекрасные поэти­ ческие зарисовки природы:

–  –  –

В сборнике стихов “Время журавлей” (“Kurgiden aig”, 1999) Н. Абрамов оп­ ределяет свое место в жизни, свое назначение. В стихотворении “Kurgiden aig”, давшем название сборнику, автор пишет, что пришло “время набираться ума, время собирать камни” и, отбросив леность, постараться сохранить язык.

В сти­ хотворении “На земле вепсов” (“Vepsan mal”) поэт особенно остро передает свою горечь об угасании культуры родного края, его душу терзают брошенные деревни, заросшие ольхой могилы предков:

–  –  –

Стихи Н. Абрамова включены во все учебники вепсского языка для детей, в сборники “Родной край” (1996), “Голоса” (1994), “Волны трав” (1999) .

Поэтесса Алевтина Андреева родом из вепсского села Шелтозеро (Soutarv) .

Это центр Вепсской национальной волости (Республика Карелия). В Шелтозере живет известный на вепсской земле борец за возрождение родной культуры Р. Лонин, создавший здесь музей вепсской культуры. В Шелтозере основано не­ сколько хоров с репертуаром песен на вепсском языке. Здесь жила известная сказительница, мать А. Андреевой - Анастасия Логачева. Она передала своим дочерям любовь к родной речи, и они тоже пишут стихи. Наибольшую же из­ вестность получила именно Алевтина Андреева, с одинаковым мастерством пи­ шущая по-русски и по-вепсски.

В ее стихах на вепсском языке ощутима тради­ ция устного наследия народа, фольклорная интонация используется ею как ес­ тественное средство описания природы:

Vauged koivuine, sinun oksaiied, Белая березонька, твои веточки, Kuti vihandad suugad-suugiZed. Как зеленые крылья-крылышки .

Oled hoikaine, kazvol korktaine, Тоненькая, ростом высоконькая, Lob i kaburdab sindai vihm aine... Тебя и бьет, и обнимает дождичек (“Березонька”) .

В стихах А. Андреевой много уменьшительных форм, которые придают ее стихам особую певучесть, ласковость, мелодичность речи, делают их еще более похожими на народное творчество. Вепсский народный хор с удовольствием по­ ет песни на ее стихи .

Следует отметить, что значение уменьшительного суффикса -ine в вепсском языке многообразно. Он обозначает не только уменьшительность (koivuine - “бе­ резка, березонька”, barbaine - “веточка”, hengeine - “душенька”), но и уважитель­ ность. Если, например, в селе скажут: “Ninaine Petrovan tuli” (“Нина Петрова прие­ хала”), то в этом случае суффикс -ine в слове Ninaine сродни русскому, скажем, Ни­ на Ивановна. Поэтесса, прекрасно владея родным языком, его системой метафор и фразеологических выражений, мастерски использует все это в своих стихах .

А. Андреева как прекрасный знаток фольклора умеет заинтересовать детей своими рифмованными загадками, считалками, поговорками, которые все шире используются детьми в своих забавах .

–  –  –

Приведенное четверостишие привлекает внимание необычностью рифмы:

в нем рифмуются не только строчки, но и словосочетания внутри строчки. Это придает стихотворению особую выразительность .

Важное место в творчестве А. Андреевой занимает Онежское озеро, Онего, или Anine, как ласково называют его вепсы. Озеро исстари было поильцем и кормильцем вепсов, живущих на его берегах.

Поэтесса с любовью воспевает его в своих стихах:

–  –  –

А. Андреева - прекрасный публицист. На страницах газеты “Kodima” (“Род­ ная земля”) можно найти немало ее статей о современных проблемах вепсского народа, возрождения его языка, воспитании молодого поколения и просто о хо­ роших людях земли вепсской, их житейской мудрости, об их родном крае, мно­ гострадальной деревне, которую вынужденно покидают ее дети.

Боль за поки­ нутый отчий дом, над которым уже не курится дым, терзает ее душу и сердце:

–  –  –

В процитированном стихотворении у В. Ершова, как и у Н. Абрамова и А. Андреевой, проходит свойственный для вепсов мотив одушевления приро­ ды... Но в мире людей, к сожалению, иные законы и порядки: “в глубине леса лежат погубленные деревья, постепенно надвигается вырубка, утрачивается и убывает густой наряд земли” (“Разговор с рябиной”) .

Стихи В.П. Ершова опубликованы в сборнике “Родной край”, в книгах для чтения, на страницах журнала “Carelia” и газеты “Kodima” .

Сегодня писателей и поэтов, пишущих на вепсском языке, еще немного, но их влияние на становление младописьменной литературы велико и неоценимо .

Свободно владея родным языком, зная культуру своего народа, писатели и по­ эты стремятся познакомить с нею соседние народы, довести свои проблемы до общественности, которая может оказать существенную помощь в возрождении культуры и языка вепсов .

Становлению письменных традиций языка существенную помощь оказыва­ ют ученые-лингвисты, владеющие грамматической и лексической основой всех диалектов и говоров вепсского языка .

Стихи, проза, переводы из Библии, публицистика (газета “Kodima”), учеб­ ные пособия для школ и вузов, книги для чтения - сегодня это уже совершенно реальный шаг на пути становления вепсской литературы .

Как показывает анализ художественных произведений на вепсском языке, на их становление как с точки зрения содержания, так и формы, несомненное влияние оказывает устное народное творчество (Карху, 1999. С. 27-28). Эле­ мент фольклоризма, воссоздающий в зарисовках бытовых деталей колорит на­ родной жизни, отражает наиболее существенные особенности становления и развития вепсской литературы, как и младописьменных литератур вообще .

Я ЗЫ К О В Ы Е П Р О Ц Е С С Ы В X I X - X X вв .

Можно полагать, что уже в конце XIX в. значительная часть вепсов (при­ мерно треть), прежде всего мужчины, владела русским разговорным языком .

В.Н. Майнов и А.И. Колмогоров расценивали это обстоятельство как предпо­ сылку неизбежного перехода вепсов на русский язык и последующего обрусе­ ния. По образной оценке В.Н. Майнова, причины этого крылись в хозяйствен­ ной сфере: “топор и невод, лесопромышленник и рыбопромышленник - вот орудия и деятели обрусения на красивой и исконно чудской реке Ояти” вынуж­ дали вепсов знать русский язык (Майнов, 1877. С. 143). В обзоре Олонецкой гу­ бернии за 1906 г. подчеркивалось, что на языковую ассимиляцию вепсов “осо­ бенно влияет школа, где дети приучаются говорить по-русски” (Обзор Олонец­ кой губернии за 1906 год, 1907. С. 26). Элиас Лённрот среди факторов, опреде­ ляющих распространение в вепсской среде русского языка, называл окружение малочисленного народа более многочисленным иноязычным населением, язык которого в таких условиях обладает большой силой воздействия. Утрата языка заметно ускоряется при отсутствии письменности. Литература, по мнению Э. Лённрота, способствует длительному его сохранению, и если она не сумеет предотвратить исчезновение языка, то все же “сохранит в себе его прекрасные черты” (Путешествия Элиаса Лённрота, 1985. С. 292-294) .

Процессы обрусения вепсов хотя и были заметными, но происходили преи­ мущественно в зоне этнических рубежей, где была выше плотность этноязыко­ вых связей народов-соседей и шире распространена национально-смешанная брачность. На рубеже XIX-XX вв. в вепсской среде родной язык оставался важ­ нейшим средством общения и основой социально-культурной жизнедеятельно­ сти народа. В начале XX столетия в развитии вепсской культуры даже наметил­ ся некоторый подъем. Так, в 1911 г. крестьянин с. Ярославичи вепс Г. Елькин написал на вепсском языке пьесу, по которой состоялось несколько представле­ ний. После революции в районах расселения вепсов стали открываться школы, действовать учреждения культуры (избы-читальни, красные уголки). Образова­ ние Ш елтозерского национального вепсского района, включение вепсов в чис­ ло национальных меньшинств РСФСР, введение преподавания в начальной школе на родном языке создавали, казалось бы, предпосылки сохранения и раз­ вития языка и культуры вепсов .

По данным переписи 1926 г., в Ленинградско-Карельском регионе, у 31023 вепсов (или 94,7%) родной язык и национальность совпадали (Всесоюзная пере­ пись населения 1926 г. Т. 1. 1928. С. 108-113) .

Резкое свертывание в 1937 г. преподавания на вепсском языке в школах предрешили перспективы языкового развития вепсов. Несмотря на постанов­ ление 1938 г. “Об обязательном изучении русского языка в национальных рес­ публиках и областях”, в котором подчеркивалось, что “родной язык является основой преподавания” и что “тенденция к превращению русского языка из предмета обучения в язык преподавания” “является вредной и неправильной”, преподавание на вепсском языке в школах прекратилось и было полностью переведено на русский язык (Советкин, 1958. С. 15). Это означало и исчезнове­ ние вепсской письменности. Обучение в школах только на русском языке сужа­ ло сферу функционирования вепсской речи. Его употребление лишь в семейно­ бытовой сфере перестраивало модели языкового поведения, изменяло этноязы­ ковые предпочтения. В течение примерно двух десятилетий у вепсов-горожан произошел массовый переход от двуязычия к знанию только русского языка .

Косвенно этот вывод подтверждают данные переписи 1939 г., по которым у двух третей вепсов-горожан Карелии национальность не совпадала с родным языком (у 1985 из 2884 человек). В сельской местности, благодаря компактно­ му расселению, вепсы продолжали активно пользоваться родным языком. Поэ­ тому случаи расхождения между национальностью и родным языком здесь встречались значительно реже - всего 6,1 % сельских вепсов родным назвали не вепсский язык (НА РК. Ф. 1532. On. 1. Д. 128/1390. Л. 51) .

К концу 1950-х годов в языковой ситуации у вепсов произошли кардиналь­ ные изменения. К 1959 г. случаи несовпадения национальности и родного языка приобрели массовый характер: только у 38,7% вепсов Карелии национальность совпадала с родным языком (31,9% мужчин и 42,7% женщин). По продвинутости языковой ассимиляции сельские вепсы уже незначительно отличались от городских, родным языком называли вепсский 36,4% горожан и 40,9% сельско­ го населения (рассчитано по: НА РК. Ф. 659. Оп. 14. Д. 1/5. JI. 32, 40, 48) .

При проведении переписей 1959, 1970 и 1979 гг. вепсы Вологодской области были записаны как русские, поэтому данные по их родному языку отсутствуют .

Законом 1959 г. об образовании декларировалось, что “обучение в школе проводится на родном языке учащихся” и что “изучение русского языка прово­ дится по желанию учащихся так же, как в русских школах учащиеся по их ж е­ ланию могут изучать язык автономной республики, автономной области или на­ ционального округа” (Советкин, 1958. С. 15). Практически же применительно к вепсам это положение даже не обсуждалось .

В последующие десятилетия тенденция снижения среди вепсов доли лиц, со­ храняющих вепсский язык в качестве родного, приобретала все более устойчи­ вый характер .

По данным переписи населения 1970 г., из 8281 вепсов СССР родным назва­ ли вепсский язык 2837 человек (28,7% мужчин и 36,6% женщин). По степени языковой ассимиляции сельские и городские вепсы почти не отличались друг от друга: с родным вепсским языком их было соответственно 33,7% и 34,7% (Наци­ ональный состав населения РСФСР, 1990. С. 7, 9). В Карелии из числа вепсов родным назвали вепсский язык 31,2% (в сельской местности - 25,0%, в городах НА РК. Ф. 659. Оп. 14. Д. 19/114). В Ленинградской области родным языком назвало вепсский всего 25,2% (Национальный состав населения РСФСР,

1990. С. 98) .

Данные переписи 1979 г. свидетельствуют о наметившейся тенденции увели­ чения доли вепсов с родным вепсским языком: на 2,2% в РСФСР, на 3,9% в К а­ рельской АССР, на 0,7% в Ленинградской области. В городских поселениях до­ ля вепсов, у которых национальность и родной язык совпадали, продолжала со­ кращаться, в сельской местности, напротив, увеличиваться. Из 4865 вепсов-горожан РСФСР родным языком признали вепсский язык 31,9%, в сельской мест­ ности - 43,5%. В Ленинградской области эти показатели соответственно соста­ вили 39,3 и 45,6%, в Карелии - 31,7 и 42,4% (рассчитано по: Национальный со­ став населения РСФСР, 1990. С. 9, 12, 15). Возможно, рост этих показателей по сравнению с 1970 г. был результатом лучшей работы переписчиков, не исклю­ чено, что намечался и определенный подъем этнического самосознания .

Показательно, что в последующее десятилетие психологические ориента­ ции на свой родной язы к приобрели еще большую устойчивость. В 1989 г. род­ ным назвали вепсский язык 68,3% вепсов РСФСР (рост показателя на 24,8%), причем в основном за счет сельского населения (рост на 15,2%). Отчасти этот позитивный сдвиг был связан с тем, что переписью 1989 г. были учтены воло­ годские вепсы, большинство которых (87,6%) вепсский язык считали родным .

Но доля вепсов с родным вепсским языком возросла и в Карелии (с 35,7% до 37,5%), также в основном за счет сельского населения (45,9%). В городских же поселениях языковая ассимиляция вепсов продолжала углубляться: здесь уро­ вень сохранности родного языка в 1989 г. составил только 29,1% .

Масштабы и глубину перемен в языковой самоидентификации особенно на­ глядно иллюстрируют данные по родному языку возрастных когорт вепсов К а­ релии. Очевидно, что самый низкий уровень сохранности родного языка у мо­ лодежи (до 30 лет). Весьма высок процент вепсов с родным русским языком и среди среднего поколения (30-49 лет). И лишь у вепсов старшего поколения (50 лет и старше) национальность и родной язы к чаще совпадают (табл. 1) .

Т а б ли ц а 1

–  –  –

Приведенные в таблице данные отражаю т нарастание языковой ассимиля­ ции вепсов в таких масштабах, что язык перестает быть ориентиром этническо­ го самосознания .

Данные официальной статистики подтверждаю т и массовый опрос вепс­ ского сельского населения, проведенный в 1983 г. Он показал, что основны­ ми хранителями родного язы ка являются вепсы старше 40 лет, но и среди них примерно половина владеет русским языком свободнее, чем вепсским. Есте­ ственно, что старшее поколение вепсов чаще, чем молодежь, пользуется вепсским языком в повседневном общении. Среди вепсской молодежи умею­ щих свободно говорить на вепсском язы ке мало, так что вепсский язы к прак­ тически не является средством межпоколенных связей (Ст рогалъщ икова,

1989. С. 40-41). В вепсской среде получило распространенное представление о непрестижности родного языка: только около трети опрошенных считали необходимым изучение родной речи, и более 40% вепсов заявили о ненужно­ сти изучения вепсского язы ка, так как “уже поздно, ничего не исправишь”, “везде нужен русский язы к”. Часто вепсы, свободно владеющие родным язы ­ ком, стесняются говорить на нем. Существенное влияние на развитие подоб­ ных взглядов оказы вало отсутствие вепсской письменности и соответствую­ щих учительских кадров (Ст рогалъщ икова, 1989. С. 41). Н а развитии язы ко­ вой ассимиляции существенно сказываю тся такж е малочисленность вепсов и хрупкость их демографической структуры (см. гл. 5 “Этнодемографические процессы” раздела “Вепсы” настоящего издания) .

Следует констатировать, что в последние два десятилетия часть вепсов ста­ ла менять выбор в пользу родного языка.Так, например, в 1970 г. в возрастной группе 20-29 лет родным назвали вепсский язык 16,4%, а в 1979 г. в этой же воз­ растной когорте (т.е. уже у 30-39-летних) удельный вес вепсов с совпадающей национальностью и родным языком составил 26,2%. Аналогичные сдвиги, фик­ сирующие возрастающую значимость родного языка как символа внутриэтнической сопряженности, характеризуют в наши дни ориентации всех без исклю­ чения возрастных групп вепсов .

В настоящ ее время в возрождении язы кового потенциала вепсского эт­ носа больш ую роль м ож ет сыграть развитие национальной ш колы, особен­ но переход от изучения родного язы ка как предмета к обучению на вепсском языке .

ГЛАВА 5

ЭТНОДЕМОГРАФИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ

работах дореволюционных исследователей и краеведов, написанных под В впечатлением поездок к вепсам в конце XIX - начале XX в., часто гово­ рится об их скором исчезновении вследствие активно происходящего об­ русения (см. гл. 1 “Открытие и изучение вепсов в дореволюционной России” в разделе “Вепсы” настоящего издания) .

Первые статистические данные о численности вепсов были собраны, как уже отмечено выше, по инициативе П. Кёппена, по ним в 1848 г. “чуди”, т.е. веп­ сов, в Олонецкой и Новгородской губерниях насчитывалось 15617 человек (Кёппен, 1853. С. 105). Наиболее достоверные сведения о расселении и числен­ ности вепсов содержатся в материалах первой российской переписи 1897 г., по которой вепсов учтено около 26 тыс. человек .

По возрастно-половой структуре вепсы в 1897 г. практически ничем не от­ личались от соседнего русского и карельского населения. Высокая доля детских возрастов и молодежи (0-19 лет) по сравнению с пожилыми (60 лет и старше) свидетельствует о прогрессивном типе их демографического развития. П ревы ­ шение числа женщин над мужчинами по возрастным группам также почти не отличались от общегубернских показателей (табл. 1) .

Сведения переписи 1926 г. показали, что численность их возросла до 32773 человек. Столь значительный рост численности, видимо, связан с улучше­ нием системы учета. Абсолютное большинство составляло сельское население, горожан среди вепсов было всего 0,8%. У подавляющего большинства вепсов (94,7%) национальность и родной язык совпадали (табл. 2) .

Общая ситуация вселяла уверенность, что и дальнейшему существованию вепсского этноса ничего не угрожает. С.А. Макарьев - первый этнограф-вепс в те годы довольно решительно заявлял, что с идеей пресловутого вепсского вымирания покончено (Макарьев, 1929. № 1. С. 8) .

По новому административному делению вепсы оказались живущими на тер­ риториях разного статуса - Карельской АССР и в Ленинградской области. В 1937 г., при образовании Вологодской области часть территории с вепсским на­ селением из Ленинградской области была передана вновь созданной области РСФСР. В дальнейшем административная разделенность вепсской территории и разное отношение к вепсам со стороны их руководства сказались на их демогра­ фическом развитии .

Вепсы Карелии. Начавшаяся в Карелии во второй половине 1920-х годов ин­ дустриализация вызвала значительную внутриреспубликанскую миграцию из сел в городские поселения. Так, ощутим был отток вепсов в город из Шелтозерья, причем значительных часть их обосновалась в Петрозаводске. Наряду с этим с начала 1930-х годов в Шелтозерье появляются мигранты, прибывающие по орга­ низованному набору для работы в местных горнодобывающих предприятиях. За несколько лет - с 1926 по 1933 г. - численность вепсов в Шелтозерском районе со­ кратилась почти на 15%, а их доля в населении района - с 93,7 до 83,2%. За те же годы городское вепсское население возросло в 9 раз (со 113 до 1010 человек). Эти процессы положили начало размыванию этнической среды в вепсских поселени­ ях и способствовали распространению массовой межнациональной брачности .

Однако до конца 1930-х годов численность вепсов в Карелии росла, тогда как за Т а б ли ц а 1 Возрастно-половая структура вепсов по данным переписи 1897 г., %*

–  –  –

пределами Карелии уже по переписи 1937 г. наблюдалось снижение их числен­ ности. Демографическая ситуация в Карелии резко меняется в межпереписной период с 1939 по 1959 г. Общая численность вепсов за это время сократилась с 9338 до 7179 человек, т.е., почти на 25% .

На сокращении общей численности сильно сказались военные потери муж­ ского населения во время войны СССР с Финляндией 1939-1940 гг. и Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.* Возникшая как следствие военных лет дис­ * Н екоторое число вепсов (318 человек) из Ш елтозерского района в июне 1944 г. ушло с от­ ступающими финляндскими войсками в Финляндию (П о обе стороны Карельского фронта,

1995. С. 543, 552) .

пропорция между полами оказалась столь значительной, что она ощущалась у вепсов до конца 1980 г .

Особенно отчетливо она видна на возрастно-половой пирамиде, построен­ ной по материалам переписи 1959 г.: пирамида сильно деформирована (диагр. 2). Превышение числа женщин над мужчинами становится в это время значительным начиная с родившихся в 1920-1926-е годы, т.е. самой молодой возрастной группы из призывников в годы Отечественной войны. Разрыв с воз­ растом увеличивается, и среди лиц 60 лет и старше число женщин превосходи­ ло число мужчин в 4-4,6 раз .

Резкое углубление в очертаниях пирамиды в возрастной группе 10-19-лет­ них отражает падение рождаемости в 1940-1949 гг. На пирамиде проявляются и различия между городской и сельской частями этноса. Сельская пирамида (см. диагр. 2) выглядит, по сравнению с городской, более устойчивой в основ­ ном по причине почти двойного превышения в ней количества детей до 10 лет, больш его числа молодежи (15-24-летних) и заметно менее вы раж ен­ ной диспропорции между полами (см. диагр. 2). В городской пирамиде четко проявляется тенденция к регрессивному типу воспроизводства, при котором возможности демографического роста для городских вепсов выглядят весьма проблематичными. Н о продолжающ аяся миграция удержала численность городских вепсов почти на прежнем уровне .

В 1960-1970-е годы сокращение численности вепсов продолжалось. С 1959 г. по 1979 г. она снизилась на 18,3%. При этом произошло это в основном за счет сельского населения, которое уменьшилось на 38%, в деревнях остава­ лось немногим больше трети вепсского населения (см. табл. 2). Проводимая в то время политика ликвидации так называемых “неперспективных” деревень зна­ чительно ускорила миграцию вепсов в город. Она часто сопровождалась, осо­ бенно у молодежи, сменой этнической идентификации (Бирин, 1989. С. 48^19) .

На основе статистических данных можно считать, что половина городских веп­ сов в возрасте 20-29 и 35— лет при переписи 1979 г. уже не записывали себя вепсами. Статистические потери вепсов “на пути из села в город” можно объяс­ нить в первую очередь этнической ассимиляцией .

Следует заметить, что в эти годы в Карелию шла миграция вепсов из Ленин­ градской и Вологодской областей. По данным микропереписи 1994 г., 12% ны­ нешнего вепсского населения Карелии родились за ее пределами (Националь­ ный состав населения, 1994. С. 126) .

Миграция из сельской местности, более чем полвека поддерживающая поло-возрастную структуру городского вепсского населения в удовлетворитель­ ном состоянии, к концу 1980-х годов предельно опустошила и сам источник сельское население. Сельских вепсов насчитывалось всего 2069 человек, и 78% их жило и в Шокшинском, Шелтозерском и Рыборецком сельских советах При­ онежского района. Таким образом, с 1926 г. в традиционных местах расселения вепсов их численность снизилась к 1989 г. в 4 раза, и при этом они составляли там менее 50% населения этих сельсоветов .

Продолжалось и старение вепсского населения. Доля лиц старше трудоспо­ собного возраста у вепсов выросла в той же пропорции, что и в целом в респуб­ лике, - в 1,3 раза, при этом у вепсов она была выше у мужчин, чем у женщин (Некоторые показатели..., 1993. С. 7-9). Средний возраст вепсов увеличился до 45,9 лет и значительно превышал аналогичный показатель по Карелии - 33,3 года. Вепсы стали самым старым народом Карелии .

Правда, доля детей у вепсов (возраст 0-14 лет) к 1989 г. все же увеличилась в 1,5 раза, в городе —в 1,7 раза, в сельской местности - в 1,4 раза (Некоторые Мужчины Женщины

–  –  –

показатели..., 1993. С. 7-9). Увеличение числа детей было, возможно, отчасти связано с общим ростом рождаемости в Карелии в 1980-е годы, вызванным го­ сударственными мерами по поддержке семей, имеющих детей .

Возрастно-половая пирамида вепсского населения 1989 г. (см. диагр. 2, г) за счет роста детских возрастных групп приобрела некоторую устойчивость. Но поднимающийся на самую ее вершину “навес” из старших возрастных групп, со­ ставляющих по численности почти половину всего вепсского населения, пред­ сказывал неминуемое в дальнейшем сокращение численности вепсов за счет их естественной убыли .

Сельская часть вепсского населения, по сравнению с городской, выглядела более устойчиво. У нее выше (30% против 20%) доля детей и молодежи, а доля пожилых групп была у сельского населения ниже, чем в городе в 1989 г., пото­ му и средний возраст вепсов-горожан оказался выше (47,1 года), чем в деревне (43,6 года) (Некоторые показатели, 1993. С. 8-9.) Проведенная в 1994 г. в Карелии микроперепись подтвердила намечавшие­ ся тенденции. Численность вепсов снизилась в Карелии с 6000 до 4700 человек (т.е. на 12%) в основном из-за естественной убыли. У вепсов, как и в целом по республике, ухудшилась возрастная структура: снизилась доля детей и лиц тру­ доспособного возраста и соответственно вырос процент пожилых. У городских и сельских вепсов эти соотношения оказались разными (табл. 3). Благодаря большей доле детей и лиц трудоспособного возраста, сельское население приоб­ ретает лучшие перспективы развития по сравнению с городом .

В целом приходится констатировать, что к 1990 г. вепсы утратили демо­ графический потенциал для дальнейшего роста и вступили в стадию депопу­ ляции .

Вепсы Ленинградской и Вологодской областей. В целом в Ленинградской и Вологодской областях численность вепсов с 1926 г. по 1939 г. снизилась на 15,2%. Правда, это произошло в основном за счет вологодских вепсов: в Ленин­ градской области в период между 1937 и 1939 гг. ситуация остается стабильной, намечается даже незначительный рост численности .

В дальнейшем на падении численности вепсов сказались, без сомнения, во­ енные годы - гибель людей на фронтах и высокая смертность .

На положении вепсов негативно отразились и некоторые меры местной ад­ министрации. Таким было, в частности, решение Вологодского обкома КПСС, принятое 19 октября 1953 г., “О мерах помощи Оштинскому району”. Оно пре­ дусматривало переселение в месячный срок жителей четырех сельсоветов Шимозерского района с вепсским населением в Оштинский район, где пустовали большие площади сельскохозяйственных земель. Из-за нежелания вепсов покинуть свои дома, их “срочное” переселение не состоялось. Но хотя через два го­ да был ликвидирован уже и сам Оштинский район, давление властей на вепсов с целью их переселения не ослабевало. В деревнях постепенно были закрыты школы, больницы, почта, прекратилось выделение средств на ремонт дорог и т.п. К 1959 г. последние жители этих мест были вынуждены покинуть Шимозерский край. Часть переселилась к вепсам в соседние деревни Ленинградской об­ ласти, многие разъехались по поселкам и городам Северо-Запада (Пет ухов,

1989. С. 59-60). Так, к концу 1950-х годов прекратила свое существование почти 5-тысячная группа шимозерских вепсов. По данным переписи 1959 г., сведений о вепсах в Вологодской области даже не приводится .

Резко начала сокращаться численность вепсов и в Ленинградской области:

с 1939 г. по 1959 г. она уменьшилась вдвое - с 15,5 до 8 тыс. человек. Затем про­ изошло сокращение их численности более, чем в 10 раз: в 1970 г. их значилось всего 650 человек. К 1979 г. данные о вепсах Ленинградской области почти не изменились (774 человека). Но столь резкое сокращение вепсского населения казалось маловероятным (см. табл. 2). Таким же необъяснимым было, несмот­ ря на упомянутые коллизии, и сокращение числа вепсов в Вологодчине с 4976 человек в 1939 г. до 65 в 1974 г. (см. табл. 2) .

Проведенные автором в 1981-1983 гг. обследования вепсского сельского на­ селения в этих местах подтвердили обоснованность сомнений. Только в селах Подпорожского, Лодейнопольского, Бокситогорского и Тихвинского районов Ленинградской области в 1981 г. было учтено более 4 тыс. вепсов, в Бабаевском и Вытегорском районах Вологодской области - около 800 человек (Строгалъ­ щ икова, 1989. С. 28, 29, 32) .

Как выяснилось, при проведении переписей 1970 г. и 1979 г. счетчики по рас­ поряжению вышестоящих руководителей записывали всех вепсов русскими, ссы­ лаясь на то, что национальности “вепс” нет в использовавшемся переписью “Сло­ варе национальностей и языков”. Эти утверждения не соответствовали действи­ тельности - вепсы в “Словаре” были указаны под кодом 72 (Словари националь­ ностей и языков..., 1973. С. 7, 23). В этот период вепсов стали записывать русски­ ми и в паспортах. По материалам обследования в 1983 г. такие паспорта имели уже более половины вепсов (63,5%), из них 54,1% “на русскую” национальность были вписаны в документ по инициативе властей (Строгалъщикова, 1989. С. 29) .

В число учтенных при переписи вепсами здесь вошли лишь те, кто настаивал на записи их вепсами, а также жители тех мест Ленинградской и Вологодской областей, где требования записывать вепсов как русских перед счетчиками не ставились .

Информация о нарушениях по регистрации вепсов при проведении перепи­ сей 1970 г. и 1979 г. была доведена до региональных статуправлений, обсужда­ лась в прессе. В 1989 г. при переписи власти Ленинградской и Вологодской об­ ластей от установки на запись вепсов русскими должны были отказаться. В ре­ зультате итогом переписи численность вепсов здесь увеличилась на 4 тыс. чело­ век, а общая численность вепсов в СССР возросла до 12,5 тыс. человек, из них в РСФСР - до 12,1 тыс. человек (см. табл. 2) .

Однако данные о вепсах в РСФСР по переписи 1989 г. детально не разраба­ тывались*. Региональные статуправления ограничились лишь публикацией са­ * В российской регионах, где русские составляли более 94%, в том числе и в Вологодской о б ­ ласти, разработка данных переписи 1989 г. в национальном разрезе не проводилась, а в Ле­ нинградской области вепсы не вошли в состав выделенных для разработки национальных групп (Н екоторые показатели..., 1993. С. 3, 238) .

мых общих показателей. Сведения о численности вепсов по Ленинградской об­ ласти в 1989 г. сводятся к следующим числам: в Ленинграде их насчитывалось 370 человек, в городах и районах области -4 7 5 7 человек .

В целом данные переписи 1989 г. совпали с результатами проведенного на­ ми в 1981-1987 гг. обследования сельского вепсского населения. По материалам переписи в селах Ленинградской и Вологодской областей насчитывалось около 4 тыс. вепсов, из них в Ленинградской области - 3438 человека, а в Вологод­ ской - 683 человека. В Ленинградской области большая часть вепсского населе­ ния концентрировалась в Подпорожском районе (3019 человек). Таким обра­ зом, численность вепсов за пределами Карелии снизилась по сравнению с 1926 г .

(24 тыс. человек) в шесть раз. Основной причиной ее сокращения была этниче­ ская ассимиляция. Сказались и вынужденные переселения, и запись вепсов рус­ скими при переписях и в официальных документах. Поэтому в этих регионах вепсов среди городского населения почти не числилось. Только по переписи 1989 г. их насчитали в количестве 1331 человека. .

Дополнительные сведения о вепсах в Ленинградской и Вологодской облас­ тях дали материалы специальных обследований 1981-1983 гг. По ним в начале 1980-х годов половозрастная структура сельсоветов с вепсским населением в Ленинградской и Вологодской областях выглядела более неблагополучной, чем в вепсских селах Карелии. При близкой доле детей во всех регионах (12— 14%) в этих областях была значительно выше доля лиц нетрудоспособного возраста а в отдельных сельсоветах - 40-45% (против 28% в Карелии). Число 15-29-летних вепсов в обследованных сельсоветах Ленинградской и Вологод­ ской областей, напротив, в 1,5 раза меньше, чем в селах Карелии. Это означает, что процесс старения вепсского сельского населения в Ленинградской и Воло­ годской областях по сравнению с Карелией зашел дальше .

При таком положении возможности сохранения численности вепсов Ленин­ градской и Вологодской областей на прежнем уровне выглядели весьма пробле­ матичными. Но тем не менее их численность, по данным микропереписи, в этих регионах выросла с 1989 г. вдвое и составила примерно 11,3 тыс. человек. Ско­ рее всего, рост здесь вепсского населения, в основном городского, является ре­ зультатом запоздавшей по сравнению с Карелией реакции на изменившуюся на­ циональную политику в стране. В Карелии она смогла предотвратить сокраще­ ние численности вепсов в этих регионах. Поэтому скачок численности вепсов в указанных регионах может оказаться прелюдией перед ее резким спадом, ос­ новной причиной которого станет, как и в Карелии, депопуляция .

ГЛАВА 6

ТРАДИЦИОННЫЕ ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ЗАНЯТИЯ

XIX - начале XX в. для вепсов, как и ряда других народов лесной полосы Ев­ В ропейского Севера, был характерен комплексный тип хозяйства. Наряду с основными занятиями - земледелием и тесно связанным с ним животновод­ ством —вепсы занимались рыболовством, охотой, собирательством, а также до­ машними и отхожими промыслами (лесные разработки, сплав леса, камнетесное дело и др.) .

ЗЕ М Л Е Д Е Л И Е

Данные вепсской лексики, археологические находки, земледельческие обы­ чаи и обряды свидетельствуют о давнем знакомстве вепсов с земледелием (см .

гл. 2 “Весь” раздела “Вепсы” настоящего издания) .

О древневепсском земледелии в эпоху раннего средневековья рассказывают археологические находки из курганов Юго-Восточного Приладожья. При рас­ копках найдены серпы; остатки соломы неопределенного злакового растения;

фрагменты тканей, основа которых содержала льняные нити, свидетельствую­ щие о возделывании льна; большое количество железных топоров, служащих для вырубки подсеки (Линевский, 1949. С. 61). Конские кости в курганах позво­ ляют предположить возможность применения лошади в качестве тягловой си­ лы при обработке земли .

Определенный толчок к развитию земледелия дало появление сохи с желез­ ными сошниками (конец I - начало II тысячелетия н.э.). Новое пахотное орудие позволило значительно увеличить сроки эксплуатации подсек, а на лучших поч­ вах переходить к паровому земледелию. На рубеже XV-XVI вв. доли подсечно­ го и парового земледелия (трехполья) в некоторых вепсских деревнях становят­ ся примерно равными (Пименов, 1965. С. 203). Но более широкого распростра­ нения трехполье в дальнейшем не получило. Трехпольная система могла успеш­ но развиваться только за счет достаточного обогащения местных почв органи­ ческими удобрениями, которых вследствие слабо развитого животноводства не хватало. Наиболее распространенной и эффективной системой земледелия ос­ тавалась подсека. Урожайность на постоянных полях в прошлом веке составля­ ла: ржи - сам-3, овса - сам-2,5-3; на подсеке: ржи - сам-8-9, овса - сам-4-5 (Д лот овский, 1885. С. 362). Подсека, несмотря на многочисленные запреты прави­ тельства, начавшиеся с 1779 г., сохранялась у вепсов, как и у карел, вплоть до 1930-х годов, а в южновепсских деревнях даже до конца 1950-х годов (Егоров,

1997. С. 132) .

Разработка подсек состояла из нескольких стадий. В первую очередь выби­ рался участок леса —лучшим считался участок на красноглинистой почве с дос­ таточной примесью суглинка, поросший елью, смешанной с березой и осиной .

Ниже всего оценивался участок, поросший сосною, с грунтом песчаным и рас­ сыпчатым, так как опавшая хвоя давала мало перегноя. В конце мая - начале июня, когда деревья покрывались листвою, участок вырубали. Срубленные де­ ревья и кустарник равномерно распределяли по земле и оставляли до следующе­ го года. Через год высохший лес сжигался. После этого проводили вспашку уча­ стка специальной сохой для подсеки (paloadr), с более вертикальной рассохой, Рис. 85. Крестьяне на пожоге (РЭМ. Ф.н. 4630 : 43; фото Н. Розова, 1926 г.) чем в обычной полевой сохе (adr) (Пименов, 1965. С. 203). Затем с помощью бороны-суковатки землю рыхлили, засеивали и бороною же заволакивали посеянные семена. Борона делалась из нескольких расколотых по длине отрез­ ков елового ствола с довольно длинными обрубками сучьев. В южновепсских деревнях такую борону-суковатку широко применяют и сейчас при обработке огородов .

Основные стадии работ на подсеке сопровождались магическими обрядами .

Так, выбор участка под подсеку завершался обрядом оберега - очерчиванием его топором. По окончании первого рабочего дня рубщиков подсеки односель­ чане или члены их семьи обливали водой. Для хорошего разгорания огня на уча­ стке “призывали” ветер свистом или песнями-выкриками и т.п. (Винокурова, 1994 а. С. 25) .

Среди зерновых культур основными у вепсов были рожь, ячмень и овес. П о­ севы пшеницы и гречихи были незначительны. Как и повсеместно, на подсеках сеяли репу. Древней культурой был и лен. С его культивацией были связаны не­ которые древние обряды. Так, после Покрова (1/14.10), когда заканчивалась очистка льна от кострики, парни и девушки выносили ее в поле, сгребали в ку­ чи и зажигали костры. Молодежь, взявшись за руки, бегала вокруг костров, ис­ полняя песню-заклинание с приглашением лисицы на кострику (“Reboi, reboi, rungule!” - “Лиса, лиса, на кострику!”) или требованием жечь лисицу (“Huti rebo!” - “Жги лисицу!”). Этот обряд должен был обеспечить хороший урожай льна в будущем году (Винокурова, 1994 а. С. 32-34) .

Несмотря на тяж елы й труд земледельцев, собранного зерна в вепсских районах хватало только на 5— месяцев. Причинами были как низкое качест­ во почв, так и неблагоприятные климатические условия с резкими перепада­ ми температуры. По этим же причинам не получило существенного развития и огородничество. Правда, сажали капусту, морковь, лук, но они часто гибли от заморозков. Из-за них вообще не сажали огурцов. К артоф ель появился в вепсских деревнях лишь в середине XIX в. и постепенно заменил репу. Н а ру­ беже XIX-XX в. он приобрел широкое распространение. Вся овощная терми­ нология у вепсов заимствована от русского населения (kartofin, kartosk, kapust, luk и т.д.) .

Будущий урожай во многом зависел от правильно выбранных сроков нача­ ла сева. В определении времени для начала сева важную роль играли природ­ ные приметы. Так, оятские вепсы начинали первый сев, когда у березы лист станет с копейку. Шимозерские вепсы лучшим временем для посева ячменя счи­ тали время появления кувшинок на озере и т.д .

В определении сроков сева, как и других земледельческих работ, со време­ нем стали в известной мере ориентироваться и на даты церковного календаря .

Важной вехой для сева у вепсов повсеместно стал день Николы Весеннего (9/22.05): средние и южные вепсы стремились начать сев на неделе перед Н ико­ лой и только в исключительных случаях (если погодные условия не позволяли этого сделать) его проводили в посленикольскую неделю .

У северных вепсов долго сохранялся счет посевных недель в обратном по­ рядке. Согласно этой системе, посев различных культур шел в течение десяти недель начиная с Николы. При этом первая неделя от Николы считалась “деся­ той”, потом шла “девятая”, далее “восьмая” и т.д. В десятую и девятую недели сеяли зерновые культуры, на восьмой неделе - лен и горох, на седьмой - репу .

Первая неделя после Николы заканчивалась за два дня до Ильина дня. Анало­ гичный “обратный” счет существовал и у других прибалтийско-финских наро­ дов: карел, эстонцев, финнов (Ф еокт ист ова, 1980. С. 267; Opik, 1981 .

Lk. 192-201; Hiiemae, 1982. Lk. 106-109). Финны, в частности, посевными счита­ ли десять недель от дня св. Георгия до дня св. Петра, при этом также десятой считалась та, что шла после дня св. Георгия (23.04/5.05), а первой - перед св. Петром (29.06/12.07) (Шлыгина, 1977. С. 120). Обратный посевной счет недель еще раз указывает на сходство древних земледельческих традиций у прибалтийско-финских народов .

Рис. 86. Крестьянки на подсеке. Одежда - белые балахоны, за поясом косари (РЭМ;

ф ото Н. Розова, 1926 г.)

–  –  –

С Ильина дня (20.07/2.08) начиналась уборка яровых. Ж али серпом (sirp) восточнославянского типа с лезвием в ф орме полумесяца, зубчатым рабочим краем и короткой рукояткой. Сж атый хлеб связывали в снопы .

При влажном местном климате очень важно было просушивание снопов, ко­ торое сначала проводили на откры том воздухе, а затем в ригах. Одним из приспособлений для сушки на откры том воздухе были зароды (ardod, hazg’ad) - ряд закрепленны х на столбах горизонтальных жердей, на которы е вешали снопы. П осле сушки снопов в риге начиналась молотьба. В ней уча­ ствовало все трудоспособное население: мужчины, женщ ины, молодежь .

М олотьба цепами (cap) отнимала много времени и сил. Во многих вепсских деревнях молотьба происходила в самой риге. Иногда для м олотьбы слу­ жило пристроенное к риге гумно. Оно, как правило, принадлежало сразу нескольким семьям .

После молотьбы зерно провеивали на ветру, подбрасывая его на лопате (labid). М ололи зерно на ручных каменных жерновах (kivi) или водяных мельницах (vezimelnic). Для приготовления круп использовали деревянную ступу (humbar). В ней зерно толкли с помощ ью длинного песта (petkuu, petkel, p et’t’el) .

Местом хранения зерна и других пищевых припасов, а также одежды, неко­ торого хозяйственного инвентаря служили амбары (ait). Строили их обычно ря­ дом с домом. Репу до наступления холодов держали на подсеке в яме, а затем привозили домой и опускали в подполье .

животноводство Археологические материалы показывают, что в раннее средневековье весь разводила лошадей, коров, овец, в меньшей мере свиней (см. гл. 2 “Весь” раздела “Вепсы” настоящего издания) .

В XIX - начале XX в. крестьянская семья среднего достатка, как правило, держала 1 лошадь, 1-2 коровы, 2-3 овцы, несколько кур. В некоторых хозяйст­ вах разводили свиней. Начиная с XX в. в вепсских деревнях стали держать коз {Егоров, 1997. С. 133) .

Годовой цикл ухода за скотом делился на стойловый и пастбищный перио­ ды. Стойловый период длился почти 8 месяцев: с Покрова (1/14.10) и примерно до Егорьева дня (23.04/06.05). Длительное содержание скота в хлевах требовало больших запасов кормов, в первую очередь сена. В сенокосную страду, начинав­ шуюся в большинстве вепсских деревень с Петрова дня (29.06/12.07) и длящую­ ся месяц, дома вепсских крестьян пустели. Все члены семьи уходили на покос .

Даже те, кто был на отхожих промыслах, на это время старались возвратиться домой .

Косы у вепсов были двух видов. Более древний вид - это коса-горбуша (вепс, vikateh, vikatez). Она имела массивное лезвие на короткой сильно изогну­ той рукояти; ею срезали траву рубящим ударом. Коса-горбуша в прошлом бы­ ла в употреблении и у соседних народов (как прибалтийско-финских, так и рус­ ских). Работа ею была трудна и малопроизводительна. Но такая коса отлича­ лась прочностью и не ломалась при ударе о корни и пни, которых было доста­ точно на пожнях Европейского Севера. В некоторых вепсских деревнях горбу­ шей пользуются до сих пор .

Второй вид косы - “литовка” (litovk), с прямым длинным косовищем и до­ вольно тонким лезвием. При косьбе она дает широкий и ровный ряд. Литовка заимствована вепсами от русских относительно поздно. В настоящее время она широко применяется сельскими жителями .

З а крупным и мелким рогатым скотом ухаживали женщины, за лошадьми мужчины .

В летнее время скот выгоняли на пастбища, практикуя две формы выпаса:

вольный и с пастухом. Кони, телята, овцы обычно паслись без пастуха на от­ крытых пространствах (лугах, полянах) или на огороженных пастбищах (вепс .

paimetos). Крупный рогатый скот пас в лесу пастух .

У вепсов, как и у соседних народов (карел, русских), существовал развитый институт пастушества. Пастуха на летнее время жители деревни нанимали сов­ местно. По нормам деревенской общины пастух жил поочередно в каждой се­ мье - столько дней, сколько во дворе было коров. В этот период хозяева двора кормили его, обеспечивали ночлегом и одеждой .

Важная роль животных в хозяйстве (тягловая сила, средство передвижения, источник питания, сырья, удобрений), а также трудности ухода за скотом спо­ собствовали появлению множества примет, верований, магических запретов и обрядов, связанных с животноводством и с пастушеством. Считалось, что опыт­ ные пастухи владели “обходом” (obhod, spusk) —своеобразной системой “догово­ ра” пастуха с духом-”хозяином леса”. Хозяин леса не трогал скот, если пастух отдавал ему в жертву 1-2 коровы, часть молока или предметы одежды, а также соблюдал в течение пастбищного периода ряд запретов: ему нельзя было ло­ мать в лесу сучья и деревья, сдирать с них кору, есть ягоды и грибы, убивать птиц, животных и змей. Кроме того, ему нельзя было вступать в половые отно­ шения, стричься, бриться, драться, ругаться и др. Существовало множество ва­ риантов такого “договора”, и нарушение одного из его условий, считалось, мог­ ло повлечь за собой гибель скота или самого пастуха. Вера в “обходы” стойко сохраняется в вепсских деревнях до сих пор .

Любая вепсская хозяйка знала приметы, по которым определялась молоч­ ность коровы: вогнутая спина, широко расставленные задние ноги, большой пуп, изогнутые рога и т.д. Она соблюдала запреты, нарушение которых, по на­ родным представлениям, уменьшало удои: не мыла дна горшков снаружи; не на­ ливала молоко в ложку, иначе корова будет давать молока одну ложку и др .

Вплоть до настоящего времени сохраняется запрет продавать молоко соседям после заката солнца, иначе оно пропадет у коров .

РЫ БО ЛО ВСТВО

Множество озер и рек на территории вепсского края способствовало повсе­ местному развитию здесь рыболовства. В случае неурожая или падежа скота оно существенно помогало жителям избежать голода. Подавляющая часть муж­ ского населения была умелыми рыбаками и ловила рыбу для своего дома весь сезон, как только это позволяли сельскохозяйственные работы .

Порода вылавливаемых рыб зависела от водоема. В лесных озерах ловили окуня, щуку, плотву. Озера Шимозерского края отличались изобилием щуки .

Особенно было богато рыбой Онежское озеро: в нем добывали более 25 ее сор­ тов, в том числе таких ценных, как лосось, палья, форель, сиг, стерлядь. Кроме того, в Онежском озере в огромном количестве вылавливали ряпушку. Лов мальков, используемых населением в пищу и в качестве приманки для добычи хищных пород рыбы, был распространен на Куштозере и Ундозере (М окина, Рис. 90. Починка сетей, д. П яж озеро Бабаевского района Вологодской области (ф ото А. Лапина, 1997 г.) Рис. 91. Морда (merd) (фототека Этнографического музея, г. Тарту)

1997. С. 158— 150). У южных вепсов изредка ловили угря, когда он неожиданно появлялся для нереста в р. Лидь (Е горов, 1997. С. 136) .

Использовались разнообразные орудия рыбной ловли. Особенно распро­ страненными были сетевые снасти: неводы {not), плавные и ставные сети (verk), мережи (merez), морды (merd). Ряпушку ловили мелкоячейными сетями (kerikod, rapuskverk). Конусообразные мережи и морды отличались по материалу изгото­ вления. Морда плелась целиком из прутьев, а у мережи из прутьев изготовля­ лись только обручи каркаса, на которые натягивалась сеть .

Крупную рыбу иногда били с помощью остроги (azrag), представляющей со­ бой шест с наконечником в виде вилки с 3-5 зубьями. Это было старинное ору­ дие лова, оно встречалось при раскопках древневепсских курганов (Пименов,

1965. С. 77). Острога издавна известна и другим прибалтийско-финским наро­ дам, названия ее в прибалтийско-финских языках однотипны: atrain (фин.), astrain (с-к.), azrain (ливв.), azrag (люд.), ahing (эст.) .

Рыба шла не только для домашнего употребления, но и на продажу. Некото­ рые вепсские деревни целиком специализировались на ловле рыбы для рынка .

Так, д. Огеришта в поселении Вехручей была рыбацкой. Мужчины занимались ловом лосося, а женщины - вязанием сетей. Лосось, вылавливаемый в большом количестве, засаливался в бочках и вывозился на продажу в Петербург .

ОХОТА Охота - также древнейшее занятие вепсов. Но ее характер и значение в хо­ зяйстве менялись в различные исторические периоды. В раннем средневековье в связи с развитием торговых и даннических отношений существенную роль в жиз­ ни древних вепсов играл пушной промысел. В арабских источниках весь запечат­ лена прежде всего как народ, поставляющий ценные меха на продажу. Среди коРис. 92. Охотничьи пороховницы (из коллекции Пяжозерского этнографического музея, Бабаевский район Вологодской области; ф ото А. Лапина, 1997 г.) стей животных, найденных при раскопках древневесского поселения Крутик (IX-X вв.), более половины приходилось на долю диких (Голубева, Кочкуркина,

1991. С. 99). Главным промысловым животным был речной бобр. Хищническая добыча бобра в конечном счете привела к его полному истреблению .

В XIX - начале XX в. для основной массы вепсского населения охота уже имела подсобное значение. Главными объектами добычи были заяц, белка, ли­ сица, куница, выдра, норка, горностай, волк, медведь, лось, барсук, рысь; из про­ мысловых птиц - тетерев, глухарь, рябчик, куропатка, утка и др .

Охота велась в активной и в пассивной формах. Активная форма включала выслеживание, преследование и добычу зверя с помощью рогатин, кремневых и шомпольных ружей. Н а такую охоту шли с собакой (Егоров, 1997. С. 135) .

Пассивным был характер охоты с помощью различных ловушек. Наиболее ар­ хаичными можно считать ловушки с самострелом, давящим бревном и т.п. При установке зимой капканов на зверя использовали специальную палку длиною около 1,5 м с изогнутым верхним концом и особо обработанным нижним, кото­ рый оставлял на снегу отпечаток в виде следа определенного животного (Пиме­ нов, 1964. С. 367). Одним из пассивных приемов лова волков были ямы, которые сверху покрывали тонкими прутьями и мхом (М окина, 1997. С. 162) .

Для лова птиц широко применялись петли (plet), силки (rihm), сачки из ры ­ боловных сетей (sak). Способы охоты на тетеревов отличались разнообразием .

Известна, например, подманка их с помощью чучел (cucelod), сшитых из тряпок и набитых паклей. Чучела укрепляли на березах, к ним слетались тетерева, и их били из ружья. Осенью, когда тетерева кормились на овсяных полях, охотились при помощи ловушки, напоминающей по форме ступу, отсюда и ее название humbar, т.е. ступа. В землю по кругу втыкались остроконечные колья (2-3 м вы ­ сотою) с приманкой из колосьев овса. В центре круга помещалась палка с при­ битой к ней горизонтально жердочкой. Клюнув на приманку, птица садилась на жердочку, которая не выдерживала ее и опрокидывала в ловушку. Такая ло­ вушка была известна и карелам, но под другим названием - puzu - “туес” (Тароева, 1965. С. 45) .

В каждом вепсском поселении жило в прошлом по 2-3 профессиональных охотника. Особенно выделялись своим умением охотники-медвежатники (копdinik) Шимозера. В Шимозерье, “верст на 40 и более окруженном дремучими ле­ сами”, в конце прошлого века ежегодно убивали по 15-20 медведей (.Ливеровский, 1875. С. 282). Только один охотник М. Петров за 10 зим (1876-1885 гг.) указал другим охотникам 310 берлог и лично убил 80 медведей (в среднем по 8 за зиму) (М окина, 1997. С. 162). Очень много преданий дошло до нашего време­ ни о знаменитом шимозерском охотнике М.П. Мартьянове (Башнин, 1992. С. 3) .

В Шимозерье в те времена на медвежьи облавы ежегодно приезжали великие князья .

Охота чаще всего проводилась в марте с установлением наста. Н о поиск берлоги охотником начинался уже ранней зимой и требовал высокого профес­ сионального мастерства. Отыскав берлогу, охотник проверял ее 5-10 раз за зи­ му. На обойденную берлогу охотник ходил сам или продавал ее петербургским гостям. Во время охоты группа охотников окружала медвежью берлогу и на расстоянии 10— шагов начинала стрелять в воздух, чтобы разбудить зверя .

Когда рассерженный медведь выскакивал из логова, его убивали из ружья. Охота с примитивными ружьями, дающими частые осечки, была связана с постоянным риском. Поэтому, чтобы обезопасить себя, охотники брали с собой и рогатину .

В летнее время, когда медведи начинали вредить посевам овса и скоту, приме­ нялась охота на зверя “с лабаза” —настила на дереве, а также с помощью кап­ канов и ям .

Долгое время сохранялись архаичные обычаи коллективного раздела охот­ ничьей добычи. Среди шимозерских вепсов, например, был распространен обы­ чай “в одну копейку”, когда охотники, случайно встретившиеся в лесу, должны были делить всю добычу поровну, даже в том случае, если один убил медведя, а другие “какую-либо пернатую тварь” (К уликовский, 1898. С. 40). Со временем старые традиции сменялись новыми. Так, северновепсские охотники, убив мед­ ведя, торопились отрубить с его правой передней лапы крайний коготь; а шимозерские - голову и снять с нее кожу. Отмеченная таким образом туша медведя считалась их собственностью, на которую другая охотничья артель в лесу не могла претендовать (К уликовский, 1897. С. 62) .

РЕМ ЕСЛА И О Т Х О Ж И Е П РО М Ы С Л Ы

Больш ое значение в жизни вепсов занимали различные промыслы и ре­ месла. Доходы от них шли на уплату государственных налогов, мирских сбо­ ров, а такж е на покупку хлеба и другого продовольствия. В прошлом у вепсов существовали сложившиеся районы традиционных ремесел. В вепсских дерев­ нях по среднему течению р. Ояти (центр - д. Надпорожье) было распростра­ нено гончарство, которым в основном занимались мужчины в зимнее время .

Изделия оятских гончаров (горшки, кринки, миски и пр., а такж е свистульки, часто вылепленные детьми) находили сбыт в северных губерниях России, в во­ сточной Финляндии, Петербурге, Петрозаводске. Промысел просуществовал до 1930-х годов. В настоящее время его традиции пытаются возродить в п. Алеховщина на Ояти .

Известным центром бондарного ремесла считалось с. Тукшозеро. Н екото­ рые тукшозерские бондари, помимо работы у себя дома, в летнее время уходи­ ли работать в присвирские деревни Креснозеро, Оренжу, Гонговичи и др. Кре­ стьяне тех мест занимались скупкой соленых грибов для отправки в города, им на месте требовалась бондарная тара (М алиновская, 1930. С. 192) .

Выделкою седел занимались в д. Берег (Ярославичи), откуда седла расходи­ лись по всей вепсской территории. Оятские вепсы с. Ладва ходили на заработки как стекольщики (Basilier, 1890. S. 63) .

Пимокатный промысел был распространен среди оятских (с. Озера), исаевских (ныне обрусевших) и шимозерских вепсов (М алиновская, 1930. С. 192;

Basilier, 1890. S. 66). Известны фамилии некоторых изготовителей валяной обу­ ви из Шимозерья: это Я.М. Гаврилов, Г.В. Мишкин (д. Сюрьга), С.Е. Климов (д. Линжозеро), С.Г. Павшуков (д. Полозеро). В зимнее время Олонецкая и Нов­ городская губернии становились местом заработков вепсских пимокатов. Каж­ дый хозяин, на которого работал пимокат, давал свое сырье и обязан был, по­ мимо оплаты заказа, обеспечить его ночлегом и питанием на время работы .

Средние вепсы деревень Бахарево и Пелдуши занимались таким доходным делом, как закупка скота для Санкт-Петербурга. Район закупки был довольно обширный: Ладва, Озера, Шимозеро, деревни Вытегорщины (М алиновская,

1930. С. 193) .

В конце XIX в. среди вепсов, живущих вблизи сплавных рек Свири, Ояти, Капши, Паши, широкое развитие получили заготовка и сплав леса. Этими про­ мыслами крестьяне занимались в свободное от полевых работ время - зимой и ранней весной .

Ж ители с. Залесье в Прионежье были знаменитыми печниками. Вепсы Шокши и Ры бреки прославились своим мастерством каменотесов: они изго­ товляли надгробные плиты, памятники, каменные тумбы, жернова, обтесы ­ вали камень для фундаментов домов и ступеней. Поскольку в своих деревнях потребность в обработке камня бы ла небольш ая, то камнетесы в поисках ра­ боты постоянно отлучались из дома. Они работали в П етербурге, Кронштад­ те, Петрозаводске, а такж е в Эстонии и Финляндии, отправляясь туда пешком или на лодках ранней весной и возвращаясь поздней осенью (Благовещ ен­ ский, 1902. С. 44). Вся тяж есть сельскохозяйственных работ в этих деревнях ложилась на плечи женщин: они пахали, сеяли, ставили изгороди, косили и стоговали сено .

Возникновение камнетесного промысла в этих местах было связано с най­ денными здесь месторождениями малинового кварцита (шокшинского пор­ фира) и диабаза, которы е отличаются высочайшей прочностью и декоратив­ ными свойствами. М алиновый кварцит использовался при отделке таких ш е­ девров мировой архитектуры, как Казанский и Исаакиевский соборы, Зим ­ ний дворец, Храм Христа Спасителя и даже саркоф аг Наполеона в Париже .

Существует интересное предание по поводу отправки малинового кварцита в Париж: «Когда французское правительство реш ило перевезти с острова Св. Елены останки императора Наполеона I, то у него явилось желание уст­ роить своему знаменитому Императору саркофаг из такого мрамора, кото­ рый бы представлял нечто редкостное, не встречаю щ ееся ежедневно в такой богатой стране, как Франция. Одним из бывших в России французских инже­ неров между другими образцами камней были представлены образцы О ло­ нецкого камня, известного под названием “шокшинского порф ира”. П о своей особенной крепости, по своей способности выдержать высокую полировку, по совершенно ровному, одинаковому во всех кусках буро-красному цвету камень этот признан был вполне отвечающим цели созидания надгробного памятни­ ка, и французское правительство обратилось к русскому с просьбой о прода­ же потребного количества шокшинского камня - порфира по существовав­ шей таксе. Однако Его Величеству Н иколаю Павловичу благоугодно было повелеть отпустить камень без таксы. При этом Император Николай П авло­ вич изволил выразить: “К акая странная судьба И мператора Наполеона I; в борьбе с Россией он потерял свою славу и Россия же сооружает ему надгроб­ ный памятник”» (Олонецкий сборник, 1902. С. 130) .

Камнетесные навыки северных вепсов использовались и в более позднее время. Они добывали и обрабатывали малиновый кварцит для облицовки мав­ золея В.И. Ленину, памятника Неизвестного солдата в Москве, мемориального комплекса на Мамаевом кургане в Волгограде. Рыборецким диабазом вымоще­ на Красная площадь в Москве .

ГЛАВА 7

МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА

КРЕСТЬЯНСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ И П О СТРО Й КИ

оселения. Система расселения, т.е. расположение поселений на местно­ П сти, как правило, связана с хозяйственными занятиями населения. Харак­ терное для Северо-Запада России оазисное расположение пригодных для сельского хозяйства земель, экстенсивный характер земледелия, рост населе­ ния, опережающий продуктивность сельскохозяйственных угодий, стимулиро­ вали широкое расселение крестьян по территории региона. Результатом этого и стали характерная для этих мест в XVI-XVIII вв. малодворность поселений и, как у вепсов, так и у карел и русских, гнездовой (кустовой) тип расселения (Ви­ тое, 1955. С. 40; Дегтярев, 1980. С. 34). Он характеризуется тем, что несколько расположенных вблизи друг от друга и имеющих собственные названия селений объединяются при этом общим наименованием и их жители считают себя живу­ щими в едином поселении (Витое, 1962. С. 173). Возникновение таких гнезд по­ селений некоторые исследователи связывают с архаичной формой родовой ор­ ганизации - патронимией (Косвен, 1963. С. 92) .

Изучение Заонежских погостов позволило в свое время М.В. Витову выде­ лить на этой территории гнездовые поселения, а также определить их этниче­ скую принадлежность. При этом им было установлено, что в Заонежских пого­ стах в XVIII в. прибалтийско-финское население жило большими семейными коллективами, включавшими “детей” и “племя”, а русские - малыми семьями “с детьми” и “братию” (Витое, 1955. С. 32-35) .

Это отражало, видимо, определенную замедленность распада у вепсов (по сравнению с местными русскими) семейной общины. Подтверждается это и тем, что средняя численность населения крестьянского двора в Заонежье в вепсских погостах в конце XVIII в. была, по данным писцовых книг, выше, чем у рус­ ских, - 7,38 человека против 6,53 (Витое, 1962. С. 129). Стоит отметить, что в районах чересполосного русско-вепсского расселения и на территориях обру­ севших вепсов обобщающие названия гнезд поселений нередко оставались вепс­ скими, в то время как входящие в их состав деревни назывались уже по-русски .

Это, по-видимому, свидетельствует о том, что возникновение новых, отпочко­ вавшихся поселений протекало на фоне усилившихся русских влияний .

Размеры отдельных поселений у вепсов, как и у другого местного населе­ ния, в XVI-XVIII вв. были очень невелики. Так, в ареале северных вепсов, в Прионежье, в конце XVI - начале XVII в. это были малодворные деревни со средними размерами в 2,3 двора в 1582-1583 гг.

и 1,3 двора в 1616-1619 гг.* В * Здесь и ниже подсчеты выполнены авторами на основании следующих источников:

Бергш т рессер К., 1838; Писцовая книга Заонеж ской половины О бонежской пятины 1582/83 г.: Заонежские погосты, 1993; Список населенных мест Российской империи.

XXVII:

Олонецкая губерния, 1879; Список населенных мест Олонецкой губернии, 1894; Список на­ селенных мест Олонецкой губернии за 1905 г., 1907. Сведения из неопубликованных источ­ ников - Писцовой книги 1616-1619 гг. П. Воейкова и дьяка И. Льговского; Переписной кни­ ги 1646 г. И. Писемского и подьячего Л. Еуфимьева; Переписной книги Олонецкого уезда 1707 г. - предоставлены историком И.А. Черняковой .

дальнейшем происходят новые колебания размеров поселений, вызванные раз­ личными социально-экономическими причинами. Так, в Шелтозерском гнезде поселений средний размер входящих в него деревень достиг к 1646 г. 2,82 двора;

наряду с одно- и двухдворными появились деревни в 7 и более дворов .

В XVIII в. размеры поселений вновь сокращаются, что было связано с введе­ нием подворно-участковой системы землепользования и новых форм налогообло­ жения, а также припиской части государственных крестьян к олонецким казенным заводам и верфи. В результате крестьяне уходили во вновь возникавшие поселе­ ния, а нередко и просто бежали от непосильных повинностей в отдаленные мест­ ности. Это четко отразилось в данных по тому же Шелтозерскому поселенческо­ му гнезду. Уже к началу XVIII в. средние размеры отдельных деревень сократи­ лись там до 1,8 двора, при этом упала и общая численность дворов (на 0,59%) .

Проведение в начале XIX в. подушного раздела общинных земель вызвало в период 1838-1873 гг. рост размеров поселений. Укрупнению поселений спо­ собствовало и развитие товарно-денежных отношений, происходившее при со­ вершенствовании агротехники и развитии путей сбыта сельскохозяйственной продукции. В Ш елтозерском гнезде не только произошло укрупнение поселе­ ний, но и шел высокий среднегодовой прирост числа дворов (+7,24%) .

Кризис земельной общины в последней четверти XIX в. привел к ослабле­ нию общинных связей и к снижению в целом темпов роста среднего размера по­ селений (Список населенных мест Олонецкой губернии, 1907. С. 36). При этом в развитии поселений в трех уездах Олонецкой губернии с наиболее значитель­ ными вепсскими анклавами - Петрозаводском, Лодейнопольском и Вытегорском - отмечена значительная разница: в первом из них происходило быстрое разукрупнение поселений, а в двух других, наоборот - укрупнение. Основная причина этого кроется в различиях социально-экономической ситуации до и по­ сле крестьянской реформы 1861 г. В Петрозаводском уезде практически отсут­ ствовало помещичье землевладение, а в двух других оно имело некоторое рас­ пространение. Это в свою очередь предопределило более динамичное развитие поселений в пореформенный период в Лодейнопольском и Вытегорском уездах .

Кроме того, в Петрозаводском уезде были значительные земельные резервы для формирования новых выселков и починков, что также вело к разукрупне­ нию поселений (Олонецкая губерния... 1913. С. 27) .

Таким образом, основную роль в развитии поселений играли природно-кли­ матические и социально-экономические условия. На ранних этапах эволюции достаточно отчетливо сказывались этнические особенности, проявляясь не столько в конкретных формах, сколько в самом процессе формообразования в заторможенности развития системы расселения у вепсов. К концу XIX - нача­ лу XX в. характер поселений определялся уже в основном экономическими при­ чинами. Это привело к ускоренному срастанию вепсских деревень в пределах гнезд, расположенных на больших трактах, и сохранению архаичных расчле­ ненных гнездовых образований в менее благополучных в экономическом отно­ шении местностях .

Основным и наиболее древним типом заселения у вепсов был прибрежный с двумя вариантами: прибрежно-озерным и прибрежно-речным. Другой тип за­ селения - сележный* —долгое время уступал по распространенности первому и лишь в XIX-XX вв. в связи с освоением водоразделов и развитием сети сухопут­ ных дорог получил достаточно широкое распространение (Етоева, 1977. С. 125;

Пименов, 1965. С. 219) .

* От “сельга” - лесистый кряж, раскорчеванное место (Фасмер, 1971. Т. 3. С 547) .

Для прибрежных поселений характерна рядовая планировка с домами, рас­ положенными вдоль береговой линии и поставленными фасадами на водоем или от водоема - в зависимости от направления господствующих ветров. Сележные поселения имеют обычно беспорядочную или рядовую планировку с ориен­ тацией жилищ преимущественно фасадом на юг. Однако планировка некото­ рых прибрежных поселений вепсов, как, впрочем, и карел, близка к сележной в ней нет ориентации на береговые линии озер и рек. Отчасти это можно об ъ­ яснить их формированием на поздних этапах заселения края, когда северные по­ бережья озер и рек, позволявшие ориентацию построек одновременно на воду и на юг, были уже заняты. Но такие деревни возникали и в условиях полной сво­ боды выбора благоприятных для заселения берегов водоема. Один из примеров тому - центральная группа деревень Озерского погоста Ленинградской облас­ ти: деревни Андреевская и Лукинская расположены на южном берегу озера, а дома обращены при этом лицевыми фасами преимущественно на юг (Заб елло, Иванов, Максимов, 1942. Рис. 11) .

Южная ориентация жилых домов преобладала и в вепсских, и в карельских поселениях, но у вепсов чаще, чем у карел, в них встречалась при этом и разнонаправленность фасадов. Главное своеобразие планировки вепсских поселений заключается в том, что дома часто ставились “поперек” порядка. Это напомина­ ет фрагменты замкнутых планов деревень, и таких микроструктур в поселении могло сложиться несколько. Впечатление замкнутости и обособленности час­ тей деревни усиливает относительная независимость расположения построек от линии дороги .

Формы деревень с различной (взаимоперпендикулярной) ориентацией до­ мов встречаются в основном в местах старого заселения: у приоятских вепсов (деревни Толсть, Саньков Бор, Усадище, Нюхово, Ладва и др.), в Вытегорье как у вепсов (деревни Сяргозерского куста, д. Бараново на оз. Ундозеро), так и у об­ русевшего вепсского населения (деревни Конец, Фудяково, Милуково, Лифагина Гора на р. Мегре). Наоборот, в западном Прионежье, где в связи с относи­ тельно поздним расселением вепсов их планировочные приемы оказались менее устойчивыми, а русские влияния к рубежу XIX-XX вв. проявлялись наиболее сильно, локальные микрообразования в структурах поселений встречаются лишь в порядке исключения. Возможно, что характерные для поселений вепсов полузамкнутые микроструктуры - это результат обособления отдельных родст­ венных групп. К тому же такая структура поселений создавала небольшие про­ странства, защищенные от ветра .

Государственное регулирование форм застройки деревень способствовало развитию в вепсских поселениях унифицированных уличных и рядовых форм. У различных групп вепсов изменение планировочных приоритетов проходило при этом в прямой зависимости от интенсивности ассимиляционных процессов и со­ циально-экономических преобразований. Так, в настоящее время вепсские се­ ления Прионежья по шоссе Петрозаводск-Вознесенье представляют собой сросшиеся гнездовые объединения деревень с уличной и реже - улично-рядовой структурой. Для поселений на проселках (гнездо Матвеева Сельга) характерна в первую очередь рядовая планировка. Смешанную улично-рядовую планиров­ ку имеет и большинство придорожных поселений средних и южных вепсов .

Постройки. Традиционное жилище вепсов в настоящее время представлено главным образом домами-комплексами (дом— двор), объединяющими под одной крышей жилые, животноводческие и другие хозяйственные помещения .

Существует ряд косвенных подтверждений, что комплекс “дом-двор” у веп­ сов появился позднее, чем у северных русских и карел .

Можно полагать, что причина позднего сложения домов-комплексов - это длительное преобладание у вепсов неземледельческих занятий. Показательно, что в восточном Обонежье значительный пласт вепсской топонимики носит “промысловый”, а не аграрный характер .

На территории Карелии отличительной чертой вепсского дома-двора слу­ жит наличие наряду с чистыми сенями еще и черных (“дворовые” или “дворные” сени, “улка”, “уук”). В конце XIX - первой половине XX в. дома с черны­ ми сенями составляли у разных групп вепсов от 20,8 до 42,6%, выделяя их среди жилищ иноэтничного населения Межозерья (Строгалъщикова, 1986. Табл. 6) .

Черные сени можно оценивать как устойчивый признак вепсской строительной традиции, и их возникновение относится, по-видимому, к периоду формирова­ ния домов-комплексов. Жилище к этому времени было двухкамерным (изба-сени), отдельно стоявшие животноводческие постройки представляли собой двухъярусные хлева-сеновалы, которые сохранились в вепсских деревнях и до наших дней. Объединение этих автономных построек легче всего было осуще­ ствить путем перехода-вставки или вторых, черных сеней. Наряду с конструк­ тивной простотой стыковки это решало, видимо, и проблему комфортности жи­ лища, лучшей изоляции жилой и хозяйственной частей в доме .

Одним из характерных признаков жилища этого региона служит также кон­ струкция двора-сарая (Орфинский, Гришина, 1993. С. 23-35). Так, можно счи­ тать, что сарай, расположенный над хлевами и опирающийся на столбы, указы­ вает на формирование жилища по русскому “сценарию”, а размещение обоих ярусов хозяйственной части в конструктивно едином срубе - на его карельское происхождение (Орфинский, Гришина, 1993. С. 30-31) .

Картографирование типов дворов-сараев в современных и старых ареалах вепсов свидетельствует об их генетических связях с аналогичными постройками карел. У северных и средних вепсов дворы-сараи относятся к типу, распростра­ ненному у южных карел-ливвиков. На востоке средневепсского ареала дворысараи отличаются от южноливвиковских большей архаичностью - наружной пристройкой хлевов. Такой же тип отмечен у южных вепсов (Етоева, 1972 .

С. 135; Строгалъщикова, 1986. С. 42-44). Наряду с этим у вепсов все же встре­ чаются и дворы-сараи со столбами для опоры верхнего яруса. Они характерны для зон контактов вепсской и севернорусской или карельско-людиковской стро­ ительных традиций (юго-восточное Обонежье, северное Присвирье), хотя отме­ чаются и в глубине вепсского ареала, например, в Шимозерье (Строгалъщико­ ва, 1986. С. 77) .

Приведенные ф акты можно интерпретировать двояко. Комплексы могли складываться в разных частях расселения вепсов под различными влияниями русским или карельским, в зависимости от интенсивности этнокультурных кон­ тактов. Но скорее всего появление опорных столбов во дворах-сараях - свиде­ тельство более позднего заимствования этого приема у русских. Подтвержде­ ние тому - часто встречающееся сочетание в одном сооружении опорных стол­ бов и специфически вепсских черных сеней .

В настоящее время у всех групп вепсов наиболее распространены дома-ком­ плексы с однорядной и, в меньшей степени, с поперечной связью. Соотношение между ними постепенно изменялось в пользу первых, отражая процесс рациона­ лизации структурно-функциональных решений, причем более активно измене­ ния шли на севере Межозерья, чем в его южной части (Строгалъщикова, 1986 .

Табл. 5) .

Развитие жилой части домов-комплексов (и отдельно стоящего жилища) у вепсов, как и везде на Российском Севере, шло как путем пристроек, так и пу­ тем разделения уже имеющихся помещений. Первое направление характерно для ранних этапов эволюции (пристройка к избе трехстенного сруба сеней), вто­ рое (а также сочетания обоих путей) - для более поздних этапов, что привело к значительному конструктивно-планировочному многообразию вепсского жи­ лища. В этот период формы жилища детерминировались преимущественно со­ циально-экономическими факторами и в значительно меньшей степени зависе­ ли от этнических традиций .

В целом по региону во второй половине XIX в. строительство простого двухкамерного жилища (с одним жилым помещением) сокращалось при замет­ ном росте числа более сложных форм - шестистенков с двумя поперечными пе­ рерубами и шестистенков-крестовиков .

Строительство наиболее усложненных типов домов при сокращении доли двухкамерного жилища во второй половине XIX в. с очевидностью отражает повышение благосостояния крестьянства в пореформенный период. Относи­ тельно стабильное соотношение разных типов жилищ, построенных до 1917 г., связано, на наш взгляд, с социально-экономической ситуацией в деревне, а опе­ режающий рост строительства трехкамерного (по сравнению с четырехкамер­ ным) жилища в 1920-е годы свидетельствует, видимо, об активизации крестьянсередняков в годы нэпа. Наконец, пик строительства двухкамерного жилища при почти полном отказе от построек многокамерных форм в 1930-1940-е годы был результатом последствий коллективизации и затем военных лет .

У различных этнических групп населения этого региона можно отметить разную степень распространенности названных типов планировки жилища. Так, у средних и южных вепсов гораздо чаще, чем у местных русских, встречается Т-образный дом-двор, где жилая половина имеет планировку “изба-сени-изба” .

Реже, чем у русских, можно встретить у вепсов жилища с полными или непол­ ными продольными перерубами (Строгалъщикова, 1986. Табл. 3). Это, видимо, связано с предпочтением расширять жилище в продольном, а не в поперечном направлении. Об этом свидетельствует и преобладание у вепсов домов с двух-четырехоконными торцовыми фасадами, а у их русских соседей - с трех-шестиоконными .

Различны и высотные показатели домов. Высота подклетов, в целом увели­ чивающаяся в направлении с юга на север, выше у русских по сравнению с со­ седствующими с ними вепсами. Двухэтажные постройки у южных вепсов вооб­ ще не отмечены, в то время как у русских Приоятья они встречаются даже ча­ ще, чем у живущих севернее средних вепсов (Строгалъщикова, 1986. С. 59) .

Внутренняя планировка жилища у вепсов распространена нескольких ти­ пов. По принятой классификации это: во-первых “северно-среднерусский” тип (печь стоит при входе и устьем обращена на противоположную от входа стену), затем “западнорусский” (устье печи повернуто ко входу) и наконец - с постанов­ кой печи с обратной боковой ориентацией устья. Каждый из типов имеет не­ сколько вариантов, связанных с изменением положения печи относительно стен .

Первый тип абсолютно преобладает у южных и часто встречается у средних вепсов (за исключением северо-восточной периферии их ареала). В северно­ вепсских домах он уступает первенство боковой ориентации печи (Строгалъ­ щикова, 1986. Табл. 4). Третий тип, в котором чаще всего отмечается смещение печи к центру избы, обнаружен нами преимущественно на востоке средневепс­ ского ареала и на сопредельных с ним территориях обрусевших вепсов. Такая постановка печи считается новой, возникшей благодаря тенденции разделения избы с помощью перегородок на 3-4 помещения. М.В. Витов, выявивший зону

13. Прибалтийско-финские. .

Рис. 93. Дом южных вепсов (ф ото К. Хейккинен, 1992 г.)

–  –  –

наибольшего распространения обратной боковой ориентации печи, не настаи­ вал на ее архаичности, но вместе с тем отмечал ее “удивительное совпадение.. .

с территорией расселения древней веси” {Витое, 1997. С. 49) .

Особого внимания заслуживает устройство входа в подклет в виде каржины {karzin) - припечного ящика с открывающейся крышкой. Ряд авторов считает, что такое устройство возникло в финноязычной среде, причем, на наш взгляд, наиболее вероятным представляется его “карельский”, а не “вепсский” генезис .

Это подтверждается упоминанием каржины в “Калевале” {Тароева, 1965 .

С. 101). О том же говорит и существование каржин, не связанных с конструкци­ ей подпечья, в северновепсском жилище, и отсутствие у прионежских вепсов ус­ тойчивых традиций их устройства .

Для вепсов в целом не характерна сезонная дифференциация жилища путем постройки отдельно стоящих или пристраиваемых к сеням специальных зимних изб. Но такие избы ранее достаточно широко были распространены в Вытегорье, на востоке средневепсского ареала и на сопредельных территориях обру­ севших вепсов .

Особая архаичность в строительной технике жилища наблюдается в ареале южных вепсов: это устройство потолка в избах из наката, длительное сохране­ ние соломенных кровель, установка срубов прямо на землю {Строгалъщикова,

1986. С. 65, 66, 76). Кроме того, для домостроительства всех групп вепсов хара­ ктерны: фронтоны самцовых крыш без конструктивных перерубов, массовое сохранение деталей безгвоздевой кровли - потоков и “куриц”, а при переходе к гвоздевой конструкции применение потоков-упоров с ложным (глухим) водоме­ том. Вместе с тем в конструкциях проявляется и значительная техническая продвинутость: использование в пятистенках и шестистенках срубной техники с по­ тайными врубками стен; широкое распространение обшивки стен и устройства подшивных карнизов даже при самцовых крышах. Для жилища прионежских вепсов характерны уменьшение свесов и выноса крыши, и не только устройст­ во ложных карнизов, но и усложнение их формы путем многоступенчатой под­ шивки, имитирующей выступающие ряды кирпичной кладки в каменных стро­ ениях. Во многих случаях такая подшивка появлялась и под свесами кровли на боковых фасадах .

Среди деталей декора дома наиболее разнообразно и широко представлена резьба кронштейнов. Наряду с известными по материалам Карелии “русскими” кронштейнами-модульонами и ливвиковскими кронштейнами с рельефной по­ резкой мелкими чередующимися валиками и треугольными зубцами, у вепсов весьма распространен и “гибрид” указанных типов - крупный валик, вписанный в выкружку, фланкируемую заостренными подтесками. Оригинальная форма кронштейнов встречена нами в с. Исаево, на востоке Вытегорья. Это - полная фигура животного, по всей вероятности, коня. У северных вепсов образ коня встречается на охлупнях, концы которых иногда обрабатывались в виде головы коня или “грифона” - гибрида коня и птицы {Косменко А., 1984. С. 169, 171). Та­ кие изображения, сходные с декоративными мотивами восточной части Россий­ ского Севера, не имеют прямых аналогов в архитектурной орнаментике других этнических групп населения Карелии {Косменко А., 1984. С. 172) .

Изображения птиц распространены у всех групп вепсов, в первую очередь на “курицах” бесстропильных крыш. Они сходны по трактовке с орнитоморфными подвесками и мотивами вепсских вышивок, что свидетельствует об их са­ мобытности и древности. Можно полагать, что в прошлом эти изображения вы ­ полняли роль оберегов жилища {Косменко А., 1984. С. 170-171). Скульптурные концы “куриц” с разнообразной сопутствующей резьбой (включая узор косого 13* креста, указывающий на их сакральность) обнаружены также у удорских коми на Вашке. Предполагается, что туда в I тысячелетии н.э. мигрировало одно из прибалтийско-финских племен, родственное современным вепсам. В XIII-XIV вв .

оно было ассимилировано предками современных коми-зырян, но оставило оп­ ределенный отпечаток на их культуре (Ж еребцов, 1982. С. 26, 34-36) .

Особую роль в декоре северного вепсского жилища играют некоторые от­ носительно молодые элементы. Так, для волютных наличников, датируемых преимущественно рубежом XIX-XX вв., была характерна антропоморфная фи­ гурка в центре композиции. Это - стилизованное женское изображение, дости­ гающее в архитектурном декоре вепсов большого разнообразия. Антропо­ морфный средник волютного наличника не был результатом художественной фантазии резчиков. Мастера воспроизводили определенные изобразительные формулы, генетически связанные с обережными по своему назначению древне­ вепсскими подвесками (раннее средневековье) и обрядовыми вышивками (XIX в. - начало XX в.). На эту связь указывает сходный внешний облик фигу­ рок и их детали, а также сопровождающие их магические знаки. По мнению А.П. Косменко, такой вепсский волютный наличник сохранял отголоски своего прошлого значения знака-оберега (Косменко А., 1986. С. 54-57) .

Строго говоря, волютный наличник - это подражание барочной городской архитектуре. Н о разработан он был созвучно традиционному трехчастному сюжету вышивок с центральной женской фигурой, фланкируемой двумя коня­ ми (Гриш ина, 1991. С. 85; Косменко А., 1986. С. 168). Кроме того, в барочных наличниках-прототипах доминируют волю ты, а не средник, поэтому развитие средника и наделение его антропоморфными чертами по праву должно счи­ таться самобытным вепсским достижением. Оконные наличники в яркой де­ коративной трактовке закономерно стали ведущими композиционными ак­ центами, способными компенсировать модернизацию, этническую нивелиров­ ку и подражательность, сказавшуюся в решении многих других элементов се­ верного вепсского жилища. Волютный наличник в наше время в условиях ак­ тивизации этнического самосознания приобрел значение одного из символов вепсской традиции .

ОДЕЖ ДА

Археологические материалы свидетельствуют, что для изготовления тка­ ней в X-XIII вв. служили лен, конопля и овечья шерсть. В это время уже извес­ тен был ткацкий стан; пользовались в основном двумя техническими приемами:

полотняным и саржевым переплетением нитей. Пояса, тесьму, ленты плели на вилочке и ткали на дощечках (Кочкуркина, 1989. С. 74-75). На основе найден­ ных в курганах XI в. фрагментов тканей А.М. Линевский сделал некоторые вы­ воды о древневепсской одежде: “Верхняя одежда у мужчин и женщин шилась из сукна, обычно бурого цвета. Но бывали сукна и красноватого тона, возможно, это результат окраски сукна из белой шерсти... Применялось также белое, очень тонкое полотно, образцы которого до нас дошли в очень мелких (1-2 см) образцах” (Линевский, 1949. С. 64). На зимнюю верхнюю одежду шел мех до­ машних и диких животных .

Важные торговые пути, проходившие близ земель древних вепсов, объясня­ ют наличие в раскопках шелковых тканей из восточных стран: найдены, напри­ мер, фрагменты воротников из плотного безузорного шелка фиолетового цве­ та с золотой вышивкой (Кочкуркина, 1989. С. 75). Скорее всего, они относились к одежде местной знати .

Некоторые исследователи склоняются к мысли, что в раннем средневеко­ вье для женщин племени весь был характерен поясной комплекс одежды; по­ скольку в одном из женских захоронений (Гайгово на Ояти) обнаружены ф раг­ менты шерстяных тканей, расположенные ниже пояса, они, очевидно, были ос­ татками поясной одежды (Пименов, 1964. С. 95; Линевский, 1949 С. 64). Это не означает, однако, что вепсянки в древности не знали плечевой одежды. Основа­ нием для такого предположения служит обилие найденных в курганах парных фибул, служащих обычно для укрепления одежды на плечах .

Ж енщины в этот период украшали свой наряд множеством и других ю ве­ лирных изделий, как местного производства, так и импортного западноевро­ пейского происхождения. В раннем средневековье мода на украшения до­ вольно быстро менялась. В X в. в комплект женских украшений обязательно входили железные, бронзовые или серебряные гривны западного происхож­ дения, бусы из сердоликовых, стеклянных и пластовых глазчатых бусин, мас­ сивные бронзовые браслеты, парные фибулы. К последним на длинных спи­ ралях или цепочках подвешивались характерные для ряда прибалтийско-финских народов подвески-уточки, бубенчики, бусы-”ф лакончики”, ножи в нож­ нах (Кочкуркина, 1990. С. 46). В XI в. количество украшений в древневепс­ ском женском костюме увеличивается, но при этом многие западноевропей­ ские изделия исчезают. Появляются новые предметы не только декоративно­ го, но и утилитарного назначения; копоушки, кресала для высекания огня, а такж е обереговые ключи-амулеты. Больш ое место среди украшений занима­ ю т шумящие подвески в форме птиц и животных. При движении они издава­ ли мелодичный звук и тем самым отгоняли злых духов (К очкуркина, 1989 .

С. 71) .

В XI-XII вв. в наборе древневепсских ювелирных изделий под влиянием сла­ вян появляется новое украшение - бронзовые и серебряные височные кольца (.Кочкуркина, 1989. С. 71). Для XII— XIII вв. характерны конической формы шу­ мящие изделия с бутылкообразными или лапчатыми подвесками, бронзовые бу­ сы с припаянными кружочками, височные кольца, браслеты. Но в целом в этот период древневепсские женщины используют в своем наряде значительно мень­ ше украшений, чем прежде (Кочкуркина, 1989. С. 71) .

По археологическим находкам вырисовываются некоторые детали и древ­ невепсского мужского костюма. Ворот мужских рубах скреплялся с помощью фибул со спирально скрученными концами. Обязательный элемент костюма кожаный пояс, украшенный несколькими железными или бронзовыми бляшка­ ми. Концы пояса оформлялись кольцом и пряжкой, часто - орнаментированны­ ми (Кочкуркина, 1990. С. 78-79). На поясе мужчины носили нож, судя по курган­ ным погребениям - обычно справа. Такая манера ношения ножа до недавнего времени сохранялась у вепсов и карел-ливвиков. В этом они отличались от большинства этнографических групп финнов, искони носивших нож на левом боку (Vйоге 1а, 1975. S. 579; Vilkuna К., 1964) .

Между археологическими данными и этнографическими материалами о вепсской одежде существует многовековой разрыв, который, к сожалению, по­ ка не удается восполнить на основе других источников. К тому же ко второй по­ ловине XIX в. вепсская одежда подверглась сильному русскому воздействию и влиянию города .

Процесс быстрого вытеснения традиционных комплексов одежды ее город­ скими формами в значительной степени был связан с ростом у вепсов отходни­ чества, существенно влиявшего на весь сельский быт .

Мужская одежда. Основу традиционного мужского костюма вепсов в XIX в .

составляла туникообразная рубаха (paid) из домотканого холста. При шитье по­ лотнище ткани складывали по длине вдвое, на сгибе прорезали отверстие для головы, по сторонам пришивали прямые рукава, врезая под мышкой ластовицы (lastovic). Такая рубаха имела на груди прямой или косой (с левой стороны, как у русских) разрез и воротник-стойку. В прошлом мужские белые домотканые рубахи обычно украшали вышивками. В конце XIX столетия вышивали только “венчальные” рубахи женихов, их богато украшали по подолу, вороту и рукавам вышивкой красными хлопчатобумажными нитями, а ластовицы вшивали из ку­ мача. Такую рубаху для жениха, как правило, шила и вышивала невеста, у ю ж­ ных вепсов - его крестная мать (Косменко А., 1984. С. 39). Будничные мужские рубахи в это время обычно красили в красный или синий цвет; шили их также из пестряди в мелкую сине-белую клетку (по 5-6 ниток на каждый цвет) (Костыгова, 1958. С. 52). Рубахи мужчины носили навыпуск, подпоясывая плете­ ным, вязаным или кожаным поясом .

П римерно до середины XIX в. мужчины носили две пары штанов: ниж­ ние и верхние (kad’ d, kadgad). И х шили из белого холста, с узким шагом, на ja талии они стягивались ш нурком, продернутым в верхней кромке. О чень на­ рядными у вепсов были венчальны е ш таны жениха; их шили из белого тон­ кого сукна, а по низу ш танины украш али широкой орнаментальной полосой (примерно 18-20 см) из красных нитей или нашитыми разноцветными лен­ точками и бахромой {Горб, 1992. С. 164). Со второй половины XIX в. белый холст верхних штанов заменяю т ткани ф абричного производства темного или серого цвета. В начале XX в. появляю тся узкие суконные брюки (Stanad) с разрезом спереди и застеж кой на пуговицах, а белы е домотканые ш таны сохраняются только как нижнее белье. В это ж е время в праздничный гарде­ роб входит городской костю м, состоящий из “пары ” (пиджака и брюк) или “тройки” (пиджака, ж илетки и брюк). Костю м носили с рубахой-косовороткой из ситца или кумача. Такую одежду мужчины приобретали во время ра­ бот в городах или заказы вали у местных или заезжих портных. Известно, на­ пример, что в начале XX в. по северновепсским деревням ходили портны е из русского с. Пидьмы. Верхняя мужская одежда вепсов второй половины XIX начала XX в. представлена несколькими видами. Н аиболее ранний из них каф тан (kauhtan, kouhtan) из серого или темного сукна или полусукна. К а ф ­ тан имел халатообразны й покрой: спина, полы и рукава кроились прямыми, его шили без воротника и без застеж ки или с одной пуговицей вверху (К ост ы гова, 1958. С. 50) .

Халатообразный покрой был характерен и для некоторых видов зимней одежды: шуб, тулупов. Шубы (рои, реи, povu) шили всегда прямые, без воротни­ ка, из овчины домашней выделки и очень редко крыли сукном (Костыгова,

1958. С. 50). Овчинный тулуп (tulup), напротив, делали с воротником и крыли черной или синей тканью. Тулуп подпоясывали красным гарусным кушаком (уд) с кистями на концах. Обладателем тулупа был не каждый, и старики охот­ но давали поносить свои тулупы молодым парням во время праздничной гулян­ ки или свадьбы (П уш кин. Н А КНЦ. JI. 50) .

Для работы в лесу, на подсеке, в поле у вепсов использовался халатообраз­ ный балахон (balafon). Его шили из белого грубого холста, летом надевали на рубаху, а зимой - поверх шубы. По традиции крестьянин во время сева разбра­ сывал семена из подола именно такого балахона. Балахоны были настолько ха­ рактерны для вепссов, что в одной из газет дореволюционного времени даже встречается пренебрежительное название вепсов “балахонники” .

Во второй половине XIX в. по всей России широко распространяются разные виды одежды “со сборами” (Лебедева, Маслова, 1967. С. 200). Мужчины-вепсы на­ чинают в это время носить на праздниках поддевку (poddovkad, siberkad) коричне­ вого или черного цвета длиною до колен; сзади - отрезную по талии и со сбора­ ми. Застегивались поддевки с помощью матерчатых петель и “пуговиц” в форме тряпичных палочек (П уш кин. НА КНЦ. JI. 50). Зимняя верхняя одежда пополня­ ется полушубками с отрезной спинкой и сборчатой нижней частью .

Верхнюю одежду, и мужскую и женскую, вепсы, как и ряд других народов Восточно-Европейской равнины, всегда запахивали правой полою на левую. По вепсским верованиям, запах на правую сторону характеризовал представителей иного мира, в частности - духа-“хозяина” леса (то же у карел: Тароева, 1965 .

С. 149) .

Мужскими головными уборами были в зависимости от сезона заячьи или ов­ чинные шапки-ушанки (sapug) домашнего производства, валяные из шерсти колпаки, шапки с плюшевым конусообразным ободком, покупные фуражки с козырьком и околышем (furask). Свадебная фуражка жениха отличалась особы­ ми украшениями: нашитой на верх тульи “звездой” из разноцветных лент или тряпочек, а также прикрепленной к околышу лентой с бантами и пуговицами (Горб, 1992. С. 164). В некоторых вепсских деревнях, в основном там, где был развит валяльный промысел (например, у исаевских вепсов), были распростра­ нены войлочные шляпы с неширокими полями .

Мужчины стригли волосы “кружком”, позднее эту стрижку вытеснили го­ родские прически - “полька” и “ершик”. После женитьбы обязательным стано­ вилось ношение бороды (Костыгова, 1958. С. 51). “Бритвенным прибором” в то время служил обломок косы .

Вепсская мужская одежда, очень сходная с русской, дополнялась мелкими деталями, характерными и для их прибалтийско-финских соседей, что придава­ ло костюму определенное своеобразие. Так, вепсы носили в прошлом шейный платок (kaglanpaik). Аналогичный платок встречается также в традиционном костюме финнов, саамов, эстонцев, коми-зырян и некоторых других народов Севера (Пименов, 1965. С. 108). На вепсской свадьбе невеста дарила жениху шелковый шейный платок, завязанный узлами, который он не снимал до конца церемонии бракосочетания (Горб, 1992. С. 158) .

Женская одежда. В женском костюме вытеснение традиционных форм про­ исходило значительно медленнее. В 1880-е годы основным типом повседневной и праздничной одежды вепсских женщин был сарафанный комплекс, в кото­ рый, кроме рубахи и сарафана, входили душегрейка, шугай и передник (Пуш ­ кин. Н А КНЦ. JI. 5). Сарафан, как и его название (sarafon), были заимствованы от русских. Как правило, под таким названием у вепсов фигурировал тип прямо­ го сарафана, сшитого из 4-5 полотнищ, собранных вверху на обшивке, с узкими длинными лямками и небольшим разрезом на груди. По подолу пришивалась оборка. Праздничный сарафан шили из ярких покупных тканей - ситца, шелка, кашемира; будничный - из домотканого холста, обычно окрашенного в синий цвет. О более раннем типе сарафана - косоклинном - сведения отсутствуют .

Сарафан надевали поверх рубахи (ratsin), состоявшей из двух частей: ниж­ ней - станушки (ета), сшитой из четырех полотнищ домотканого грубого белого холста, и верхней - “рукавов” (hijamad), изготовленной из фабричных тканей (ситца, кумача, “ластика”). Рукава кроились широкими, а у локтя собирались в мелкую сборку. Под мышку вшивались ластовицы квадратной или ромбовидной формы. Ворот такой рубахи вырезали круглым или четырехугольным, собирали в сборку и обшивали бейкой. Разрез спереди застегивался на одну пуговицу .

Подол рубахи вышивали, размер и красочность орнамента зависели от воз­ раста женщины и назначения рубахи. Повседневные рубахи пожилых женщин вообще не вышивали или они имели невзрачный узор (Косменко А., 1984 .

С. 38). Праздничные рубахи по сравнению с будничными отличались более бо­ гатой орнаментацией. При этом в будни вышивка скрывалась под одеждой, а во время праздников женщины стремились показать вышивку рубахи, заткнув за пояс подол сарафана или юбки. Вепсянки Прионежья в праздничные дни ино­ гда надевали на себя по две рубахи и более, так что их вышиты е подолы распо­ лагались рядами друг над другом, образуя широкое орнаментальное полотно (.Косменко А., 1984. С. 38). В XIX в. праздничным элементом южновепсской женской одежды были, кроме того, нижние льняные юбки, украшенные вы­ шивкой (poutnasine jupk). Юбки носили под шелковым сарафаном, поверх выши­ тых рубах. При этом рубахи вышивали по подолу геометрическим орнаментом, а юбки - растительными, анималистическими и антропоморфными узорами (Косменко А., 1984. С. 39) .

В вепсских деревнях вышиванием станушек рубахи и полотенец занимались преимущественно девушки, которым к приданому нужно было накопить как можно больше вышитых изделий для свадебных даров и дальнейшей замужней жизни. В связи с этим у северных вепсов возник интересный обычай: ежегодно в летнее время, перед Ивановым днем (24.06/07.07), матери устраивали “выстав­ ку” вышитых изделий своих дочерей, вывесив их на всеобщее обозрение. П о­ смотреть на них мог прийти любой житель деревни (П уш кин. Н А КНЦ. JI. 51) .

По этим рукоделиям и составляли мнение о девушке, от которого зависела ее дальнейшая судьба (Косменко А., 1984. С. 36) .

Душегрейка - еще один элемент сарафанного комплекса - представляла со­ бой нагрудную одежду типа жилета, ее надевали поверх рубахи и сарафана. В более холодное время душегрейка заменялась шугаем - родом кофты из тонко­ го сукна, отрезной по талии, со сборками сзади (П уш кин. Н А КН Ц. JI. 51). Спе­ реди шугай застегивался на металлические пуговицы. Борт его верхней полы украшался мишурным позументом серебристого цвета .

Поверх сарафана на талии повязывался передник (fartug). Расцветка перед­ ника зависела от возраста женщины. Передники молодух, как правило, были красного цвета, у пожилых женщин - черного (Косменко А., 1984. С. 38). Крас­ ный передник вепсянок нередко служил для местного русского населения свое­ образным определителем этнической принадлежности: “Кайвана сразу узнаешь по красному переднику” (Костыгова, 1958. С. 53) .

До начала XX в. сарафанный комплекс одежды лежал и в основе свадебно­ го наряда невесты. По имеющимся сведениям, в него входили: сарафан, рубаха или только “рукава” красного цвета, сшитые из покупного или домотканого ма­ териала (ситца, коленкора, “ластика”, кумача или тонкого полотна), красный или желтый передник, кофта с большим белым или красным бантом (Горб,

1992. С. 165) .

В будни вепсские женщины наряду с сарафаном носили и юбки. Юбки, как уже упоминалось, некоторые исследователи относят к исконным формам жен­ ской одежды. Повседневные юбки шили из домотканого полотна в 3-4 полот­ нища. Для окраски ткани использовались такие природные красители, как яго­ ды, сажа, ивовая и ольховая кора, лук (Костыгова, 1958. С. 50) .

Для работы в лесу (выжигание подсеки, устройство изгородей) и на сеноко­ се вепсянки надевали так называемые одеяльные юбки (ribujupk) продольно- и поперечнополосатые. Их шили в четыре полотнища из такого же материала, что и домотканые половики, т.е. основа была из льняной нити, а уток - из наре­ занных полосами лоскутов различной расцветки. Юбка по покрою была пря­ мой, на талии собиралась в сборку с помощью длинных завязок, которые, два­ жды обвив талию, завязывали спереди (Костыгова, 1958. С. 50) .

На рубеже XIX-XX вв. женский костюм с сарафаном постепенно исчезает под давлением нового комплекса - юбки с кофтой. Этот процесс первоначаль­ но затронул район развитого отходничества - вепсское Прионежье. В 1950-1960-е годы здесь уже не было ни одного жителя, помнившего о сарафане на лямках. Это даже дало повод некоторым исследователям сделать вывод об отсутствии сарафана у северных вепсов и в прошлом (Пименов, 1957. С. 161). У южных вепсов, напротив, сарафан сохранялся долго: здесь еще в 1980-1990-е годы пожилые жители его хорошо помнили .

Начало распространению новых форм одежды положило появление кофты -”казачка” (kazack, bask, koft) с широкими рукавами и высоким стоячим ворот­ ником, которую вепсские женщины стали носить поверх сарафана. Кофту ши­ ли из ситца, коленкора, полушерстяных и других покупных тканей. Позже с ка­ зачком вместо сарафана стали надевать широкую длинную юбку из 5-6 полот­ нищ с нашитыми по низу тремя или четырьмя оборками. Процесс замены сара­ фана юбкой своеобразно отразился в народной терминологии. Так, прионеж­ ские вепсы наряду с новым названием одежды - d ’ubk значительно чаще исполь­ зовали для ее обозначения старый термин - sarafon. Такое же явление наблюда­ лось у белозерских вепсов: названием krasik они обозначали как сарафан, так и юбку из набивного полотна (Зайцева, М уллонен, 1972. С. 233). Казачок и юбка, сшитые из материала одного цвета (малинового, ярко-голубого, светло-зеленого и т.д.) составляли “пару” (para). Сзади казачка на талии завязывалась бантом лента, которая была обязательно не в тон пары. Поверх юбки повязывали пе­ редники. Праздничные передники, надеваемые с “парой”, шили из кашемира, обычно черного цвета, и обшивали кружевами (Костыгова, 1958. С. 49) .

Некоторые виды верхней одежды вепсянок были такими же, как у мужчин, другие - только женскими. Женской рабочей одеждой были “летники” (litnik) из белого грубого холста, подобные мужским балахонам (Зайцева, М уллонен,

1972. С. 294). Женщины так же, как мужчины, носили кафтаны, но их делали не­ сколько короче мужских и с клиньями, вшитыми в бока. Повседневной зимней верхней одеждой женщин также служили овчинные шубы и полушубки. Празд­ ничной одеждой (и только женщин) была короткая заячья шуба (мехом внутрь) с воротником, а спинка была отрезной по талии, со сборами. Сверху такая шу­ ба крылась “штофом” - тяжелой шелковой или шерстяной тканью с крупным тканым узором алого, малинового или других ярких цветов. По названию ткани и шубу назвали “штофником” - stofnik* (П уш кин. НА КНЦ. JI. 51). В девичьем гардеробе известны также приталенные полупальто на вате, с пукшами на ру­ кавах (с буфами у плеча) (Костыгова, 1958. С. 50) .

Прически и головные уборы девушек были отличными от таковых замуж­ них женщин. Девушки расчесывали волосы на прямой пробор и заплетали в од­ ну косу с помощью трех или шести прядей - “без числа”. Существовал особый, “девичий”, способ плетения косы - “наверх” или “от себя”, когда пряди волос клались сверху друг на друга (Костыгова, 1958. С. 51). В косу вплетали яркую шелковую ленту. Головным убором девушек была “лента” - широкая полоса яркой ткани, которую завязывали на затылке. Подобные налобные ленты бы ­ ли известны на довольно значительной территории: в Волго-Камье, Карелии и других северных и центральных регионах России (Тароева, 1965. С. 165). Поверх * У поморов “штофником” (также по ткани) называли косоклинный сарафан .

ленты так, чтобы была видна ее передняя часть, надевали сложенный треуголь­ ником платок и завязывали его под подбородком. В дальнейшем ленты были полностью вытеснены разноцветными головными платками. Головным убором вепсской невесты была особая свадебная повязка в виде венка с твердым широ­ ким каркасом, обтянутым цветной материей и украшенным лентами, разно­ цветными лоскутками, бисером или цветными стружками (Горб, 1992. С. 165) .

Замужние женщины носили две косы, уложенные на затылке в пучок. З а ­ плетали косы они тоже иначе - “вниз”, или “к себе”, т.е. пряди волос подглады­ вались снизу (Костыгова, 1958. С. 51). Лингвистические и этнографические ис­ точники зафиксировали различные локальные названия вепсских женских го­ ловных уборов: термин sorok (сорока) - везде, кроме белозерских вепсов;

sbornik (сборник) - у белозерских вепсов; kik (кика) - у южных вепсов; poboinik, povoinik (повойник) - повсеместно. В конце XIX в. многие из названных голов­ ных уборов полностью исчезли из быта. Наши представления о них основыва­ ются главным образом на устных сообщениях старейших жителей, и они до­ вольно расплывчаты и неполны. Так, сорока состояла из трех частей: очелья налобной части, которая плавно переходила в боковые крылья, служащие и за­ вязками, и позатыльника. Сороки шили из ситца, шелка, плюша или бархата яр­ ких цветов. Очелье иногда орнаментировалось геометрической вышивкой раз­ ноцветными шелковыми и шерстяными нитями (Косменко А., 1984. С. 38) .

В конце XIX в. словом sorok вепсы стали называть повойник, представляю­ щий собой шапочку, состоящую из круглой тульи и околыша в виде широкой ленты; сзади околыш расходился, образуя крылышки. Способ укрепления по­ войников на голове имел некоторые локальные отличия. Так, шимозерский по­ войник завязывался на затылке с помощью удлиненных крылышек (Тароева,

1965. С. 167). В наиболее распространенном варианте по краю околыша вдевал­ ся шнурок, которым плотно обвивали голову и затем стягивали на затылке .

Повойники шили из тех же тканей, что и сороки. В середине XIX в. в среде бе­ лозерских вепсов повойник считался головным убором пожилых женщин, а сборник (sbornik) - молодух. Сборники шили из шелка, парчи и штофа ярких расцветок, а его очелье в виде валика надо лбом и затылочную часть украшали вышивкой из золотых нитей с добавлением бисера и блесток (Косменко А.,

1984. С. 38) .

Внешний вид вепсской кики (kik), видимо, напоминал ижорский ш лы к или ш лыкка (Прыткова, 1930. С. 329). Как свидетельствует сделанное А.П. Кос­ менко музейное описание головного убора “повойник на кику”, он состоял из какой-то твердой нижней части и повойника. Скорее всего название kik вепсы относили как ко всему убору в целом, так и к его твердой нижней части .

У вепсов, как и у многих других народов, замужняя женщина должна была тщательно закрывать свои волосы. В основе этого, как полагают некоторые ис­ следователи, лежали древние представления о том, что волосы женщины обла­ дают магической силой и могут навредить роду, в который она взята замуж (Гаген-Торн, 1933. С. 88; Токарев, 1958. С. 77). Вепсской женщине строго запре­ щалось заходить в хлев с непокрытой головой, чтобы не принести несчастья скоту; класть повойник на “священное” место - стол. В то же время никому не разрешалось снимать с женщины головной убор. Считалось за грех кому-либо уронить его на пол, и если такое случалось, виновнику для избавления от греха необходимо было поклониться 40 раз (Макарьев. НА КНЦ. Л. 136) .

Ж енские головные уборы в конечном счете ожидала та же участь, что и девичьи налобные ленты: их постепенно сменили разнообразные нарядные платки .

Древневепсская традиция использовать в своем костюме множество различ­ ных украшений не дожила до середины XIX в. Остатком ее оказалось лишь бы ­ товавшее у южных вепсов в начале XX в. уникальное свадебное украшение не­ весты под названием борок, которое играло роль оберега. Борок представлял собой ожерелье из нанизанных на суровую льняную нитку деревянных и белемнитовых бусин, разделенных между собой матерчатыми розетками из разно­ цветных лоскутков. Он оказался аналогичен некоторым украшениям из оятских могильников XI в. (Горб, 1992. С. 166) .

В конце XIX - начале XX в. вепсские женщины дополняли свой костюм не­ которыми покупными украшениями: серебряными и золотыми серьгами (usnikad) и кольцами (kolceine, sormuz), яркими бусами (busad) и брошами (bulouk) (Костыгова, 1958. С. 51) .

“Косметические средства” употреблялись в основном девушками. Чтобы кожа была белой и мягкой, лицо смазывали сметаной, умывали молоком. Для придания румянца использовали едкий корень воловика или румянки (тагитепс, marumencuine, лат. Anchusa officinalis) (Зайцева, М уллонен, 1972; Н А КНЦ .

JI. 41). Корень разжевывали во рту, а затем полученной кашицей натирали щ е­ ки. После этого они пылали, как огонь .

Детская одежда. Примерно с 6-10 лет одежда детей копировала одежду взрослых. Девочки носили сарафаны и юбки, мальчики - рубахи-косоворотки и штаны. Одежду детей более раннего возраста составляла одна рубаха .

Обувь. Многие виды обуви были у мужчин и женщин одинаковы. Широко распространена была плетеная обувь. О ее древности свидетельствуют находки кочедыков при археологических раскопках. Вепсы плели лапти из бересты, они были двух видов. Одни - вирзут (virzut) изготовлялись техникой прямого плете­ ния, они имели низкие борта и оборы по бокам. Такие лапти носили с холщовы­ ми наголенками (kalzut), известными под таким же названием и среди карел и эс­ тонцев. Другие - “ступни” (stupnad) плели с высокими бортами, в виде башма­ ков, плотно сидевших на ноге и не требовавших завязок. В рассматриваемый пе­ риод лапти и ступни использовались как рабочая обувь на подсеке и сенокосе .

Исключение представляли южные вепсы, у которых ступни долго оставались праздничной обувью (Винокурова. Н А КНЦ. JI. 30) .

Вепсы умели плести из бересты также сапоги с высокими голенищами (upakod). Такие сапоги использовали для хождения по болотам и лесам. М алень­ кие берестяные сапожки плели для детей .

Наиболее распространенным видом кожаной обуви, которую также в рав­ ной мере носили и мужчины, и женщины, были сапоги (общие названия upakod, sapkad). Они различались по покрою. Сапоги, которые кроились из од­ ного куска кожи, назывались kriikad, а с пришивными головками - polukrtikad (Зайцева, М уллонен, 1972) .

Повседневной женской кожаной обувью были башмаки (kotad) без засте­ жек, вроде галош. В более позднее время праздничной обувью у вепсянок ста­ новятся полусапожки (polusapkad) на резинках или застежках, покупные или са­ модельные, из кожи домашнего дубления (Пушкин. Н А КНЦ. JI. 51; Кост ы го­ ва, 1958. С. 49) .

Развитый во многих вепсских деревнях пимокатный промысел обеспечивал народ основной зимней обувью - валенками. Этот вид обуви имел множество на­ званий: jauganik kang, katank, upak, vatenc, хчллак - “валенок”; bot, skotk, vafenctaps - “стоптанный валенок” и т.д. (Зайцева, Муллонен, 1972; Basilier, 1890. S. 66) .

Вепсская одежда в традиционных обрядах. Одежда использовалась в раз­ личных обрядах и обладала множеством символических значений. Известны, например, ритуалы, в которых одежда играла роль заместителя носившего ее человека.

Через одежду пытались оказать магическое воздействие на человека:

добиться от него любви, внимания, навести порчу или вылечить. Так, можно было провести магическое завертывание новорожденного в рубашку отца, что­ бы тот больше его любил; вытирание девушками лица после умывания правой верхней стороной мужских штанов (lead’gad) повышало их привлекательность славутность (Винокурова, 19966. С. 61) .

Иногда одежда отождествлялась с той частью тела, на которой ее носили .

Например, передник мог символизировать женскую утробу: по примете, если женщина потеряет фартук, значит кто-либо из ее близких скоро родит. Шапка отождествлялась с головой человека; ее нельзя было вертеть в руках - голова будет болеть (Макарьев. НА КНЦ. JI. 118, 121) .

С одеждой связывались представления о защите и плодородии. Так, обряд за­ гона скота в хлев на зиму хозяйка проводила в шубе и рукавицах. По народным объяснениям, эти виды одежды использовались для того, чтобы скот не замерз в течение зимы и чтобы шерсть у скота росла лучше (Винокурова, 1992. С. 14) .

В ряде случаев одежде приписывались целительные свойства. Так, если ре­ бенок долго не ходил, ему “рубили страх” (varu captihe), используя в обряде рва­ ный сарафан. Во время звона колоколов к обедне ребенка клали животом на пол и сарафаном нажимали на спину, произнося: “Сарап mina sinun varun tak, igaks kaikeks” - “Рублю я твой страх так, на весь век”. Для избавления от родим­ чика рубахой матери прикрывали лицо ребенка. В то же время вепсы верили, что надев чужую одежду, можно заболеть особой болезнью sobapagan, сопрово­ ждаемой покраснением кожи. Для ее лечения обращались к колдунам .

П И Щ А И УТВАРЬ

Основу пищевого рациона у вепсов составляли мучные продукты, главным из которых являлся хлеб (leib). Его обычно выпекали из ржаной муки, иногда с добавлением ячменной или овсяной. Своего хлеба у большинства крестьян не хватало, часть его приходилось покупать, что было возможно в основном на деньги, заработанные на лесных работах и различных отхожих промыслах. Во время голода хлеб пекли, добавляя в муку толченую гороховую солому, мякину, а иногда даже березовые опилки. Пекли также лепешки из истолченных в сту­ пе сушеных стеблей трубчатых растений, замешивая их на простокваше. С на­ ступлением весны выкапывали на поле мерзлый картофель, оставшийся осе­ нью. Дети собирали и ели пестики хвоща (kagicud), нераскрывшиеся завязи вод­ ных цветов: кубышек и кувшинок (bul’bud, hacud)* .

Хлеб пекли в русской печи, куда помещалось одновременно 7-8 караваев .

До середины 1920-х годов хлеб пекли исключительно в домашних условиях, за­ тем появился и хлеб фабричной выпечки —его стали получать в счет заработка на лесозаготовках (АМАЭ. Ф. 13. On. 1. Д. 93. JI. 23-24). С середины 1930-х го­ дов стали организовываться общественные пекарни и в вепсских деревнях .

* В словаре В.И. Даля “А д а лен ь (вероятно, одалень), водяное растение купальница, купавка, Nymphea, Nuphar, растущее поодаль от берегов, на глубине и по омутам; есть белы е, ж ел­ т ы е и (аст рх.) пест роалы е\ озерной-лапушник, водяной-пострел? кубышка, курочки, кув­ шинка, кувшинчики, лататье, вахтовник, водолей, лопуха” (Даль, 1955. Т. 1. С. 5). В вып. 3 СРГК: Купава, купавка, купалица - “желтый цветок из семейства кувшинковых” (С. 58) .

“Купальница - водяная лилия. Купальницы или балоболки” (С. 59). Там ж е в этом ж е зна­ чении “лапуга и лапуг“, “лапушняк” (С. 98) .

Обычно в пекарне работали 1-2 человека, выпускавшие за смену продукцию из 8-10 пудов муки. Но и в настоящее время из-за отсутствия магазинов в боль­ шинстве населенных пунктов население закупает муку и выпекает хлеб дома .

Хлеб часто крошили в молоко, суп и так ели (ср. в. и сев. в. - hillod, ср. в. hiloized, krusivod, ср. и ю.ж. в. - krusvod) (СВЯ. С. 122, 235) .

Для вепсской кухни, как и для карельской и севернорусской, характерно изобилие изделий из кислого и пресного теста: пирогов, пирожков, калиток, блинов и т.д. Их формы и рецепты имели некоторые локальные различия. Из кислого ржаного теста пекли хлебцы без начинки (cupnik, testanik, kos’ak), а так­ же “помазухи” (levas) - круглой формы открытые пироги с начинкой из толок­ на (taakun) или манной крупы, заправленных яйцом. Пекли также “колобы” (ср. в. - kolob, сев. в. и юж.в. - plot)', тесто раскатывали на лепешки, в середине которых делали ямку для начинки из толокна, сметаны и яиц .

Одним из любимых видов открытых пирогов были калитки (ср. в. - kalitk, robil’k, сев. в. - кedit, юж. в. - suusin). Для калиток делали пресное тесто из ржа­ ной муки, замешивая его на молоке, простокваше или воде. Тесто раскатывали (“скали”) на очень тонкие лепешки - сканцы (valik, skanc). На сканцы клали раз­ личную начинку: вареный толченый картофель, кашу, творог, капусту, горох, толокно. В начинку добавляли молоко, по возможности - яйцо, масло, сметану .

Края сканца защипывали так, что вокруг начинки образовывался бортик .

Южные вепсы наряду с “тонкими калитками” (haikad suusnad) пекли и “тол­ стые” (jamedad suusnad). Тесто для них ставили из пшеничной муки на дрожжах (sepid) и на молоке. Начинку готовили такую же, как и для тонких калиток .

Из подсоленного ржаного или ячменного теста, замешанного на воде или кислом молоке, северные вепсы выпекали сканцы без начинки, затем сканцы смазывали сверху маслом и клали начинку. Сканцы с начинкой из ячменной ка­ ши назывались сулъчины (sul’cinad), из толокна на сметанной основе - просто сканцы (scancad). В праздничные дни такие сканцы подавали к вареному мясу .

Блины пекли обычно из овсяной муки (kagraine blin, kiirz). Ели их с солены­ ми волнушками, творогом, брусникой. Пекли также и оладьи (oland’, lepesk). В j отличие от блинного теста, которое обычно было пресным, тесто для оладьев замешивали на дрожжах, особые оладьи “снежинки” (luminikad) пекли из горо­ ховой муки, взбитой со снегом (СВЯ. С. 302) .

В употреблении были различные крупы —овсяная, ячневая, гречневая. Из них варили каши и похлебки .

Из толокна, а также гречневой и ячневой круп варили жидкие каши, по воз­ можности на молоке (nozoo kas ). Из ржаной и ячменной муки заваривали затируху или загусту (pudr), которую ели обычно с простоквашей.

Бытовала поговорка:

“Pudr barbi kohossaa, blinad kindust sehe ossaa” (“Загуста до куста, блины до поро­ га”), т.е. сытости от этой пищи хватало ненадолго (ПМА, 1992 г., информатор Шилова М.И.). Из сваренного в печи ржаного солода с брусникой получалось ку­ шанье, аналогичное русской кулаге, - uttud bol, bolsti, bolkas (СВЯ. С. 46. 47, 605) .

Сырьем для изготовления толокна служил овес (сев. в. - toukund’ouh, ср. в. и сев. в. - toukun, ср. в. и юж. в. - taaukun). Для этого зерно в чугуне распаривали в течение суток в печи, затем сушили, мололи на жерновах и просеивали .

Толокно, замешанное на холодной воде с солью, представляло кушанье, ко­ торое называлось topr (СВЯ. С. 575), а со сметаной и простоквашей - toukusudei (СВЯ. С. 579). Ели также кушанья из овсяной муки, замешанной на воде из квашни - libuitahtaz, libuitaitahtaz (СВЯ. С. 287). Средние вепсы заваривали из то­ локна овсяную загусту (korboi, korboikas, korboitahtaz) (СВЯ. С. 225); если же ту­ да добавляли бруснику, то получали boltahtaz (СВЯ. С. 47) .

Из горячих жидких блюд готовили различные похлебки и супы (kiitoz, keitoz, sup): мясные и постные —рыбные, грибные, овощные, щи с крупой, картоф е­ лем, щавелем (kisl’ankad, tulicud), в голодные времена - с крапивой (sihlaine) .

Рыба, которую очень любили, играла вообще большую роль в питании. Ее вялили, жарили, готовили из нее супы. Очень любима была уха (kalasti, lem, lemuz), которую варили из свежей рыбы. Зимой была обычной уха из сущика мелкой сушеной рыбы (ср. в. - maimlemuz, maimsti, maimkiitmine, сев. в. - maimkas). Предварительно ее размачивали в воде, при варке в уху добавляли карто­ фель. Сушили в основном мелочь, которую, не очищая, раскладывали в печи на застеленном соломой противне. Некоторые рыбаки заготовляли для семьи до 5-6 пудов сушеной рыбы (АМАЭ. Ф. 13. On. 1. Д. 10. JI. 23). Крупная рыба шла также на начинку для пирогов-рыбников. Ее разрезали с хребта и вынимали внутренности, сохраняя только пищевод и желудок, считавшиеся деликатесом (АРЭМ. Ф. 2. Д. 37. J1. 18). Часть рыбных внутренностей и чешуи добавляли при варке студня (kalastuderi) .

Мясо (/г/га) обычно ели только в период тяжелых физических работ: сено­ коса, разработки подсеки, лесозаготовок, хотя такая возможность была и не у всех. На мясе варили супы, его также жарили, использовали для начинки пиро­ гов, вялили. В феврале - начале марта, в весенний забой скота, куски говядины или баранины солили и подвешивали с помощью деревянных крючков на длин­ ную жердь, закрепленную под застрехой (raustaz) на фасадной стороне избы .

Готовое к употреблению вяленое мясо (ahavoicetud liha) завертывали в тонкую, редкую ткань для предохранения от мух и вешали на чердаке, где оно могло хра­ ниться до 2 лет. Вяленое мясо использовали для приготовления супов, холодца или ели просто так. В осенний забой скота мясо обычно засаливали в бочках .

Употребляли в пищу также дичь. В некоторых вепсских деревнях мясо зайца и медведя до начала XX в. не ели. Аналогичный пищевой запрет существовал у карел (Материальная культура сегозерских карел, 1981. С. 140-141), что, воз­ можно, связано с отголосками тотемических представлений у этих народов .

Значительное место в рационе вепсов занимали молоко и молочные про­ дукты. Весной, когда подходили к концу запасы продовольствия, даже в дни постов приходилось питаться молоком {А. К лм., 1894. С. 3). Его употребляли в свежем (resk maid), кислом (muiged maid), топленом (hauduted maid) виде .

Из молока делали простоквашу (ср. в. - hapanmaid, сев. в. - hapamaid, happu, юж. в. —valimaid, prostokvas, prostokis). И з простокваши делали творог (ср. в., сев. в. - rahtod, юж. в. - saged maid, t\orog). С ы воротка из-под просто­ кваши (maidvezi, rahtvezi) хорошо утоляла жажду, ее часто брали с собой на сенокос. Добавляли сыворотку и в тесто при выпечке хлеба. И з сливок полу­ чали сметану (ср. в. — siizutez, юж. в. —kandatez), сбивали сливочное масло (voi) .

Очень вкусным считался творог, запаренный с остатками топленого масла (iahkud). Сливочное масло производили для собственного потребления, на продажу или для обмена на привозные товары .

Употребляли также и растительные масла. И з льняных или конопляных се­ мян на специальном рамном деревянном станке выжимали масло (piiha voi), при­ менявшееся обычно в дни постов для жарения и как добавка в разные кушанья .

Ели его и просто с хлебом. Льняные и конопляные выжимки (kabu) использова­ ли в качестве начинки для калиток .

Яйца шли как для добавки в тесто и начинки, так и прямо в пищу в вареном виде и в форме яичницы. Они играли значительную роль в ритуальных трапезах и блюдах, поскольку, как и у других народов, считались символом плодородия .

Самым популярным овощем была репа, которую ели в сыром виде, ее так­ же парили, сушили, вялили. Для парения репу клали в печь, замазывали заслон­ ку глиной и держали так в течение суток (ОВР, 1969. С. 253-255). Так же гото­ вили и брюкву. Из репы с ржаной мукой средние вепсы варили репную кашу lohkii, lohkoikas (СВЯ. С. 295). Пареную репу (юж. в. - haudad, ср. в. - houdad) частью сушили для изготовления сусла (susl) (СВЯ. С. 109) и делали из нее реп­ ный квас (repoi). У северных вепсов из вареной репы приготовляли repoi, а из су­ шеной - квас (suloi), который был слаще (Винокурова, 1996 б. С. 34— 35). Суше­ ные овощи молодежь брала жевать на “беседы” .

Капусту для длительного хранения квасили в деревянных кадках. Лук, мор­ ковь, редьку, зеленый лук (Iaakhein) использовали в качестве приправы и начин­ ки для пирогов .

Постепенно, с XIX в. в рацион питания вепсов стал входить картофель. Он использовался для супов, начинки для разных пирогов и калиток, приготовле­ ния запеканки. Вареный картофель подавали на стол как целыми клубнями, так и в толченом виде .

Немалое место в питании занимали плоды собирательства, тем более что леса и болота изобиловали грибами и ягодами .

Использование грибов различалось по их сортам. Пластинчатые грибы волнушки (bounuh), серушки (seruh), грузди (gruzd’), рыжики (lepac) - засалива­ ли в больших количествах в кадках. Губчатые грибы (babuk) - белые, подосино­ вики, подберезовики - сушили и жарили. Из грибов делали начинку для пиро­ гов, варили супы, их ели с блинами, с картошкой и т.д .

Стол значительно разнообразили лесные ягоды. Малину, голубику, земля­ нику, черную смородину, красную смородину, костянику ели только в свежем виде. Бруснику, чернику, морошку использовали и как начинку для пирогов .

Кроме того, бруснику мочили, парили и зимой готовили из нее блюда с толок­ ном или с молоком. Иногда собирали и ели плоды шиповника, черемухи. Ч ер­ нику и рябину сушили. Клюкву хранили в свежем виде, используя для пригото­ вления киселя и морса. С 1930-х годов ее стали сдавать за деньги на приемные пункты. Варенье из-за отсутствия сахара раньше не делали .

Из напитков вепсам, кроме молока и сыворотки, были известны различные квасы, чай (cai). Чай раньше пили только по праздничным дням. Обязательным напитком на любом празднике у вепсов было пиво (olud). Процесс приготовле­ ния этого напитка отнимал много времени, что отразилось в поговорке: “Нету дела - завари пива”. Солод для пива северные и средние вепсы готовили из яч­ меня, а южные - из ржи. К солоду иногда добавляли соответственно ячменную или ржаную муку. Пиво варили в деревянной кадке (oludlac), опуская туда на­ гретые на костре камни. Аналогичным способом готовили пиво и соседние рус­ ские. По мнению русских, вепсы варили и употребляли пиво в больших количе­ ствах (Петерсон, 1975. С. 258-259) .

Пиво приготовлялось в торжественной обстановке, с соблюдением особых ритуальных действий. Н о при этом оно нередко оставалось недоваренным и служило причиной кишечных заболеваний (Колмогоров, 1906. С. 84). Пили пи­ во из точеной расписной деревянной чашки (stauc), которую за столом переда­ вали друг другу. Говорили, чтобы быть навеселе, “надо уметь 1-2 ведра пива в животе носить” (ПМА, 1991 г., информатор К.Т. Иванов) .

У северных вепсов традиция “пивных праздников” была менее развита, оче­ видно, поэтому здесь не сохранился и термин olud, как у других групп вепсов .

Здесь оно называлось пиво (pivo) и его варили только в очень важных случаях:

например, к свадьбе, причем это делали приходящие в деревню пивовары (Ви­ нокурова, 1996 б. С. 48) .

Другие спиртные напитки - вино и водку - употребляли крайне мало. Толь­ ко в праздники мужчинам и парням можно было выпить 1-2 рюмки, а женщи­ нам этого вообще не разрешалось (Винокурова, 1996 б. С. 48). Пьяного челове­ ка в вепсской деревне в конце XIX - начале XX в. можно было встретить чрез­ вычайно редко (Подвысоцкий, 1899. С. 57) .

Будничный распорядок приема пищи был следующим. Завтрак (murgin) женщины готовили после утреннего ухода за скотиной. Следующий прием пи­ щи назывался pabetk (в 11 часов). Обед (long) был через 1-2 часа после полудня, а ужин (ср. в. —ehtlongi, юж. в. - игл) устраивался вечером после работы .

Вепсы, как все православные, соблюдали посты. Многодневных постов бы­ ло четыре. Рождественский (Филиппов) пост (ср. в. - Rastvam piha, юж. в. Karacunan piha) продолжался с 15/28. 11 по 25.12/7.01. Самым длительным, с по­ недельника после Масленицы до Пасхи, был Великий пост (Sur’ piha). С перво­ го понедельника после Духова дня до праздника святых Петра и Павла (29.06/12.07.) продолжался Петров пост (ср. в. - Pedrum piiha, юж. в. - Pedron piha). С 1/14 по 15/29 августа длился Успенский пост (Spasan piha). Кроме того, существовали и постные дни недели - среды и пятницы. Соблюдение постов предполагало отказ от употребления скоромной пищи .

В период выполнения тяжелых физических работ ассортимент блюд мало отличался от рациона будничных дней. На лесозаготовках у южных вепсов это были щи с крупой и мясом, картофель, каши из овсяной, ячменной крупы, пше­ на, толокна. Из дома привозили также разные пироги и пирожки: калитки, мякушки и леваши (АМАЭ. Ф. 13. On. 1. Д. 93. JI. 28). Праздничная пища была бо­ лее разнообразной, хозяйки старались приготовить самые лучшие яства: из ки­ слого пшеничного теста пекли сдобный белый хлеб (makusk), обязательно гото­ вили калитки, ватрушки (vatrusk) или пироги из пшеничного теста: рыбники с запеченной в тесто рыбой (ср. в. - (kala)kurnik, сев. в. - kornik, юж. в. kalakokat'), пироги с начинкой из пластинчатых грибов (bounusnik), брусники, черники, малины, морошки, гороха, творога, капусты, моркови, лука, мяса, кар­ тофеля, яиц, пареной репы. У северных вепсов под названием hernehnik, т.е. “го­ роховик”, известны два вида пирогов. Это мог быть пирог в виде ковриги из сме­ си гороховой и ржаной или пшеничной муки с закваской из хмеля или горохо­ вик из гороховой муки с начинкой из размоченного гороха. В период поста из ржаного теста пекли пироги (kokat’) с начинкой из толченого картофеля, ячне­ вой каши или вымоченного гороха (Винокурова, 1996 б. С. 33-34) .

На праздники или после забоя скота в осенне-зимний период северные веп­ сы делали “колбасу” (kiskad), начиняя тщательно вымытые кишки толокном или кашей, а затем их варили (Винокурова, 1996 б. С. 30-31) .

Различные традиционные блюда служили важной составной частью многих обрядов, в частности —поминальных и свадебных. У южных вепсов теща во вре­ мя послесвадебной гостьбы кормила зятя блинами из гороховой муки, а у север­ ных вепсов - пряжеными (жареными) пирогами из пшеничной муки (pirgad) .

Пряженые в масле пироги были обязательным блюдом на Рождество, Новый год, Масленицу и в жатвенные праздники, - lopimpirgad (букв, “конечные пиро­ ги”). В Петров день совершался обряд “встречи ржи”, при котором члены семьи выходили в поле и разбрасывали творог, произнося заклинания (Винокурова, 1966 б. С. 32, 87, 103-105). Завершение уборки ячменя отмечалось приготовле­ нием каши из этого злака (suurin kas) .

• Поминальной едой были густой овсяный кисель (kagraine kisel') и каша-ку­ тья (kutja). В прошлом ее готовили из вареных подслащенных ржаных и пше­ ничных зерен, сейчас - из риса .

Важную роль в различных ритуалах играли куриные яйца и блюда из них .

Вареными яйцами поминали покойных, их использовали в обряде обхода скота .

При пожаре пасхальное яйцо, по поверьям южных вепсов, тушило огонь, если с ним обойти три раза вокруг горящего объекта. Яичница (ср. в. - kolotih, сев. в. munapirg, munavic munaric, юж. в. - kanamunanic, munanic) была ритуальной едой в свадебных обрядах (Колмогоров, 1913. С. 377, 392). В южновепсских деревнях и в д. Войлахте также и после завершения жатвы всей семьей садились за стол и съедали яичницу (АРЭМ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 37. JI. 14) .

В настоящее время традиционные черты в пищевом рационе вепсов в опре­ деленной степени продолжают сохраняться .

Для приготовления и хранения пищи использовались глиняные сосуды раз­ нообразной формы. Это были горшки (jmda), миски (latk, bl’ od), кубышки, кув­ шины (kuksin, погас), солонки (soonik), масленки (ср. в. - voilatk, юж. в. voiastii), сливочники (пепаё) и др. Такая посуда поступала в основном из двух районов гончарного производства. Первый из них располагался в среднем тече­ нии р. Оять, на границе Тихвинского уезда Новгородской губернии и Лодейнопольского уезда Олонецкой губернии. Глиняную посуду здесь изготовляло как вепсское, так и русское население. Продукция находила сбыт не только в бли­ жайших окрестностях, но и за пределами этих губерний. Менее распространен­ ной, в основном в южновепсских деревнях, была глиняная утварь, изготовляв­ шаяся в бассейне р. Ялосьмы (по-вепсски Jalosma), в Тихвинском уезде Новго­ родской губернии. О гончарах этого района бытовала даже поговорка: “Не бо­ ги горшки делают, а те же ялосомы” .

Употребляли вепсы и покупную металлическую посуду: чугуны, противни, сковороды (rehtiV), котелки (katl'aine), последние брали для варки пищи во вре­ мя лесозаготовок .

Наиболее доступным и удобным в обработке материалом было дерево. По­ этому широко использовались сосуды, долбленные из дерева и капа: ведра (v’adr, katil), ковши (kous, kauh, kouvaz), черпаки (cerpaak), поварешки (pavaric), ступы для толчения зерна (humbar). Со временем такая утварь вытеснялась ме­ нее трудоемкой в изготовлении - бондарной. Из клепки (деревянных дощечекзаготовок) выделывали ведра, квашни (taigin), подойники (ср. в. и сев. в. - liipsiragend, юж. в. - podoonik), ушаты (kerandez), бочки (ср. в. - Ьис, юж. в. - bock, bot’k), кадки (ср. в. - lac, ragend, сев. в. - lac, юж. в. - laac), шайки (saik). Точе­ ная деревянная посуда была привозной .

До начала XX в. на стол пищу подавали в глиняных или деревянных мисках (ср. в. - kokkar’, skopkar’, kokreh, koms, mal’l’). Ели деревянными самодельными ложками (luzik). Постепенно стали распространяться покупная фаянсовая и фарфоровая посуда, металлические ложки и вилки. Если у северных вепсов эти новшества начали появляться еще в конце XIX в., то у южных - с 1930-х годов .

До этого времени здесь подавляющая часть необходимой для хозяйства утвари изготавливалась в домашних условиях .

В обработке бересты вепсы достигли совершенства. Из нее делали корзин­ ки, чашки, ложки и прочую утварь, которую называли “серебряной посудой” {Розов, 1927. С. 152) .

Имеются сведения 1880-х годов о том, что в д. Кленозеро Шимозерской во­ лости Лодейнопольского уезда крестьянин Дмитрий Валатай мог изготовить из бересты даже модели самоваров. Во время лесозаготовок, если не было необхо­ димой посуды, из бересты делали котелок, в котором кипятили воду и даже ва­ рили уху (Макарьев, 1931. С. 31). Из согнутого куска бересты, закрепленного в расщепе палочки, делали ложки, ковши и скрепленные березовым прутом короб­ ки для зачерпывания воды. Для отсеивания муки использовались низкие и широ­ кие коробы (roben) диаметром до 50 см, высотой 20-23 см, а для хранения муки узкие коробы высотой 3 5 ^ 0 см, диаметром 30-35 см. Из цельного полотнища бе­ ресты изготовлялись совки для муки. Со временем их вытеснили деревянные сов­ ки, которые были более прочными и удобными. Бурак (Ьигак) для воды напоми­ нал по форме короб для хранения муки, но был меньшего размера, высотой око­ ло 25 см и диаметром 16-20 см. Вода держалась в нем благодаря плотности скреп­ лений. Иногда его верхний край обшивали кожей. Изготовлялись также трех­ слойные туеса с деревянным дном и крышкой, к которой приделывалась ручка .

Эти сосуды были очень удобны для молочных продуктов. Их высота составляла 20-30 см, а диаметр - от 10 см в зависимости от толщины березы. Береста исполь­ зовалась и для изготовления солонок, чашек (Макарьев, 1931. С. 35^10) .

Для сбора грибов и ягод плели прутяные корзины (puzu) с ручкой в виде дужки. При сборе ягод для удобства применяли также миниатюрные корзиноч­ ки - “набирушки”. Корзины делали и из лучины .

С П О С О БЫ П ЕРЕДВИ Ж ЕН И Я И ТРА Н СП О РТ

Типы транспортных средств в районах расселения вепсов развивались в за­ висимости от географических и климатических условий. Это был холмистый рельеф с многочисленными заболоченными низинами, реками, речушками и озерами. Там не было вообще крупных торговых магистралей и было очень ма­ ло дорог, пригодных для колесного транспорта. В некоторые поселения можно было попасть только в сухой сезон, а в весеннее половодье связь с ними поддер­ живалась только с помощью лодки .

Водные средства транспорта были у вепсов хорошо развиты и разнообраз­ ны. Простейшее из них представлял плот (laut, plot, zaplut). Его вязали из бревен с помощью веревок или прутяных виц или сколачивали гвоздями. Передвигались на плотах, отталкиваясь и управляя ими шестом (kalu). Причалив, плот закреп­ ляли на месте с помощью крепкого кола, который втыкали в дно водоема через отверстие, вырезанное на стыке двух бревен в центре плота. Плоты вообще ши­ роко использовались на Европейском Севере и служили в основном для передви­ жения по небольшим озерам (Карелы..., 1983. С. 184; Зеленин, 1991. С. 171-172) .

Наряду с этим плот применялся на лесосплаве - это был небольшой плот (kobulk), выдерживавший не более трех человек (Зайцева, М уллонен, 1972. С. 218) .

Даже в начале XX в. у южных и корвальских вепсов сохранялся и использовался такой архаический тип лодки, как “ройка” (roikad, roidusid)*. Эта корытообраз­ ной формы лодка выдалбливалась обычно из ольхи. Она была длиной 180-215 см и отличалась крайней неустойчивостью. В свою время А.И. Колмо­ горов, занимавшийся изучением местных озер, прибегал к спариванию двух ро­ ек, чтобы обеспечить их устойчивость (К олмогоров, 1908. С. 2-3; 1913. С. 373) .

В настоящее время такими спаренными лодками пользуются на местных водо­ емах не только вепсы, но и тихвинские карелы, а также русское население, жи­ вущее в бассейне р. Чагоды (Рягоев, 1977. С. 205; ПМА, 1990-е годы) .

Н аиболее распространенным типом лодки у южных и средних вепсов был долбленый челн - “осиновка”. Челны были примерно 5 м длиной и имели в центре ширину до 80 см, сужаясь к концам. Осиновка могла держать на воде * Средние вепсы называли их “ругача”, а в верховьях р. Паши - “дубица” (М алиновская, 1930 .

С. 179) .

4-5 человек. Для изготовления такого челна следовало выбирать дерево вы ­ сотой не менее 30 м, в возрасте примерно 70— лет. Процесс изготовления челна был трудоемким, и сделать его мог только опытный мастер. Лучшим временем для этого считалась осень - благодаря высокой влажности, дерево было легко обрабаты вать. В ином случае дерево трескалось при обработке .

Перед началом работы ствол осины распаривали, а затем начиналось вы далб­ ливание его железным теслом (koks). Осиновые челны мастера делали на за­ каз и стоили они дорого: по воспоминаниям, в конце 1930-х годов это было 30-40 руб. (АМ АЭ. Ф. 13. On. 1. Д. 10. Л. 26 об.). Служила такая лодка дол­ го - более 20 лет .

Для гребли и управления челном пользовались одним кормовым веслом (mela). Несмотря на свою плохую устойчивость, долбленые челны применялись очень широко: они были быстроходны, обладали высокой маневренностью и хорошо проходили по мелководью .

У южных и части средних вепсов долбленые челны назывались кокшитуд венез (koksitud venez - СВЯ. С. 220), а другая часть средних вепсов и северные на­ зывали их карбасами (karbaz - СВЯ. С. 486)*. У северных соседей вепсов - карел-людиков и ливвиков - употреблялись термины куйтти, хонгой (kuit’t’i, hongoi), а у восточных финнов - хонко (honko) .

Дощатые, “вязаные” или “шитые” лодки (laadosiine venez, tasovei venez) поя­ вились у вепсов поздно. Известно, что северные, прионежские вепсы пользова­ лись ими в конце XIX в. уже весьма широко как на небольших водоемах, так и на Онежском озере при артельной ловле лосося. По наблюдениям исследовате­ лей, у приоятских вепсов дощатые лодки появились лишь в конце XIX в. (М али­ новская, 1930. С. 179), а у южных вепсов лишь в 1940-е годы .

Для перевозки живой рыбы в Петербург применялись “соймы” или “водовики”, которые имели для рыбы специальный отсек-садок, куда поступала свежая вода. Такими лодками владели обычно прасолы-скупщики рыбы (Пушкарев,

1990. С. 80) .

Как уже упомянуто, во многие вепсские селения из-за бездорожья можно было попасть только в сухой сезон - пешком или верхом на лошади. Лошадь ис­ пользовалась и под вьюк, кладь укладывали ей на спину в больших мешках. При верховой езде пользовались деревянными седлами. Из дерева или бересты изго­ товляли также и стремена. На производстве таких седел специализировались жители средневепсской д. Ярославичи (М алиновская, 1930. С. 174). Под седло подкладывали в качестве потника специально сделанную подстилку из овечьей шерсти или коровьей шкуры, обшитой холстом .

Одним из древнейших видов передвижения зимой были широкие лыжи (suksed), изготавливаемые из осины, реже - березы. Они были без прогиба и не имели продольного желоба на скользящей поверхности. Нос лыжи загибался вверх незначительно. Незаменимыми лыжи были для зимней охоты. Передви­ гались на них, пользуясь одной или двумя палками, а иногда и вообще без них .

Для лучшего скольжения подошву лы ж натирали воском, в сырую погоду рыбьим жиром .

Почтовые дороги связывали только волостные центры, наряду с ними суще­ ствовали немногочисленные проселочные дороги, которые вепсы называли “колесными”, “тележными” или “тележными скатами”. Иногда такие дороги называли “смычковыми” (М алиновская, 1930. С. 171-172). Эти дороги больше * Термины карбас, карбаз, по мнению лингвистов, был заимствован русскими именно от веп­ сов, но применялся он к большим парусным и грузовым лодкам (Ф асмер, 1967. Т. 2. С. 195) .

напоминали широкую тропу и были настолько узкими, что встречные повозки разъезжались на них с трудом .

Для перевозки различных грузов вепсы круглогодично пользовались воло­ ковыми и полезными видами транспорта. Гужевым животным служила лошадь;

упряжка была одноконная, с дугой. Наиболее примитивным видом волокуши был так называемый смычок (smuckad). Он представлял собой две длинные жерди, верхние концы которых крепились как оглобли к дуге, а нижние служи­ ли полозьями. На нижней части жердей крепили соединявшие их доски, на ко­ торые и укладывался груз. На смычках ездили и люди, причем не только кре­ стьяне, но и местные помещики, чиновники. Для женщин на полозьях волокуши устраивалась более удобная для сидения “беседка”, а в непогоду - и закрытая “кибитка” (М алиновская, 1930. С. 180) .

Более усовершенствованным транспортным средством были так называе­ мые редукад (юж. в. —rethed, ср. в. - retug). Они представляли собой уже пере­ ходную форму к саням: полозья делали из двух кокор, их соединяло толстое бревно, укрепленное на полозьях с помощью одного копыла на каждом полозе .

К полозьям прикреплялись жерди - оглобли. Это было в основном транспорт­ ное средство для тяжелых грузов: обгорелого леса с подсеки, жердей и т.п. Для подобных целей редукад используются южными вепсами и до сих пор .

Развитой формой полозного транспорта были рабочие сани-дровни. Ими пользовались и зимой, и летом. Зимние сани были более длинные - четырехкопыльные, летние - трехкопыльные. Изготовлялись дровни домашним спосо­ бом, каждый вепс мог сделать дровни сам .

В зимнее время для лучшего скольжения дровней делали “подморозки” (podmoroskad): замешивали в кипятке коровий навоз, накладывали его на поло­ зья и замораживали. Затем поверхность для гладкости строгали и обливали во­ дой (ОВР, 1969. С. 250-252). Средние приоятские вепсы стали применять желез­ ные подрезы полозьях только в конце XIX в., сначала на выездных санях, потом на дровнях (М алиновская, 1930. С. 176) .

Для перевозки сена использовались “длинные дровни” (pit’k heinrei). Чтобы увеличить грузовую раму, на дровни укладывали длинные жерди (aluset) и по­ крывали их сосновой щепой. Все это крепилось к вязкам (ОВР, 1969 .

С. 251-252). По боковым сторонам укрепляли вертикальные жерди, чтобы по­ грузить больше сена, потом воз перевязывали веревкой крест-накрест .

В старину строительный лес вывозили по одному бревну, часто пользуясь при этом волокушей. Со временем на лесозаготовках стали применять особые четырехкопыльные дровни (parz regi), на которых была специальная колодка с тремя вырубленными гнездами для бревен. Сзади дровней привязали 2- или 3-х копыльные подсанки с аналогичной колодкой. В зависимости от длины бревна расстояние между дровнями и подсанками регулировалось веревкой, которая завязывалась косым крестом и выполняла роль рулевого механизма на поворо­ тах. На такой “поезд” грузили до шести бревен (АМАЭ. Ф. 13. On. 1. Д. 93 .

Л. 29-30; ОВР, 1969. С. 251-252) .

Выездные сани (юж. в. - korj, сев. в. —kord’, ср. в. - korj, kor’g’) предназнача­ лись для праздничных поездок. Их кузов был расписным, сбруя лошади украша­ лась при этом бубенчиками и колокольчиками (Колмогоров, 1913. С. 376). Ана­ логичные сани бытовали у карел, местные русские называли их “пошевни”, ре­ ж е - “скочки” (Этнография..., 1987. С. 330-31, рис. 183) .

Колесный транспорт появился у вепсов поздно: в Лодейнопольском уез­ де - не ранее 1860-х годов, а у южных вепсов - в конце XIX - начале XX в .

П ервоначально вошли в употребление двуколки весьма примитивной конст­ рукции: они были с деревянной осью и сплошными деревянными колесами из толстых досок. П озж е появились ж елезны е оси и колеса со спицами. Для гру­ за двуколки имели деревянный короб или просто настил. Н а них перевозили навоз, снопы. У зажиточных крестьян были и выездные двуколки. У них для защ иты ездока от грязи по бокам, над колесами делали ж елезны е крылья. Е з­ дили на них в город, в волостное правление и т.п. (А.К., 1895. С. 2; М алинов­ ская, 1939. С. 176-177; Григорьев, 1909. С. 4). Четы рехколесные двухосные телеги распространились у средних вепсов не ранее начала XX в., у южных вепсов, причем лишь у самых богатых крестьян, - в 1920-е годы. Колесный транспорт вепсы заимствовали у русских, о чем свидетельствует как его кон­ струкция, так и терминология .

Тракторы и автомобили в некоторых вепсских районах появились только в середине XX в. Неразвитая транспортная сеть и сегодня ограничивает их ис­ пользование. Поэтому традиционные средства передвижения (плоты, лодкидолбленки, волокуши, сани, лыжи) сохраняют свое значение и поныне .

ГЛАВА 8

СЕМЬЯ И ОБРЯДЫ Ж И ЗН ЕН Н О ГО ЦИКЛА

С Е М Ь Я И С Е М Е Й Н Ы Й БЫ Т

плоть до 30-х годов XX в. у сельских вепсов были распространены боль­ В шие семьи, состоящие из трех или четырех поколений: деда или отца с сы­ новьями, их женами и детьми. В таких семьях насчитывалось иногда более 30 человек. Основной причиной длительного сохранения больших семей были специфические формы ведения хозяйства. Наряду с тем, что традиционные за­ нятия (расчистка подсеки, сенокос, жатва, лов ряпушки и т.д.) требовали боль­ шого числа рабочих рук, часть трудоспособных мужчин в поисках дополнитель­ ных доходов уходила на заработки. В большой семье имущество (постройки, хо­ зяйственный инвентарь, скот, земля, деньги) считалось собственностью всех ее членов. Только приданое невестки (ее сундук с запасами белья, тканей и скот) всегда оставались в ее личной собственности .

Большая семья у вепсов была патрилокальна - местом поселения брачных пар был родительский дом мужа. Сыновья, женатые и неженатые, оставались в отцовском доме. Дочери жили в нем до выхода замуж. Безусловно, существова­ ли исключения. Так, дочь могла привести мужа в свой дом, если у нее не было братьев, а муж был из бедняцкой семьи или не имел родителей и своего угла .

Большая семья сохраняла патриархальный уклад, все спорные деловые во­ просы решали мужчины. Главой семьи был дед или отец - “ижанд” (izand - “хо­ зяин”). Он распределял членов семьи по работам в хозяйстве, решал, кому ухо­ дить на заработки, а также вопросы купли-продажи, брака и т.д. После смерти ижанда (или при его дряхлости) власть переходила к его брату или старшему сыну.

Жена хозяина - “эмаг” (emag - “хозяйка”) руководила работой женщин:

уходом за крупным и мелким рогатым скотом и птицей, приготовлением пищи, изготовлением тканей и одежды, уборкой дома и двора. Невестки должны бы­ ли подчиняться не только мужу, но и свекру со свекровью. Жизнь невестки во многом определялась характером свекрови: в одних случаях свекровь заменяла ей мать, в других - становилась мучительницей .

Крестьянская семья имела четкие представления о необходимости продол­ жения рода. Семья, в которой были дети, считалась благополучной, а бездет­ ность рассматривалась как большое несчастье. В бесплодии, как правило, обви­ няли женщину: “Akal eila plodud” (“У женщины нет плода”) .

Однако слишком большое число детей в семье не вызывало особой радости из-за материальных трудностей: “Хорошо бы иметь девочку, как пестунью, да двух-трех мальчиков. А больше - одни грехи пойдут, дочерям приданое, наряд надо, а где возьмешь, коли достатка нет, сыновьям - землю, избы, а наделы-то невелики” (Борисова, 1924. С. 58) .

Вепсам были известны различны е “приемы”, которы е, как считалось, позволяли ограничить число детей. Н апример, при венчании, когда священ­ ник обводил молодых вокруг аналоя, невесте, чтобы избеж ать многодетно­ сти, следовало произнести следующие слова: “Господи, не обмножь ты меня многими детушками!” (М акарьев. Н А К Н Ц. JI. 122). По приметам нельзя бы ­ ло качать пустую лю льку, класть на стол лиш нюю лож ку и т.д. (В инокуро­ ва, 1994 б. С. 46) .

Внебрачный ребенок в семье пользовался такими же правами, как и закон­ ный, но общественное мнение считало таких детей позором, а женщина, родив­ шая вне брака, имела шанс выйти замуж только за вдовца .

Хотя занятость в хозяйственных работах не позволяла родителям уделять большого внимания детям, к ним относились с любовью и нежностью .

При этом дети воспитывались в беспрекословном подчинении старшим. Ме­ ры физического воздействия применялись редко, в случае серьезных проступ­ ков прибегали к запугиванию и угрозам. С ранних лет детей приобщали к тру­ ду: девочки 7-12 лет нянчили младших братьев и сестер или шли “в люди” нянь­ ками, мальчики помогали отцу в полевых работах, пасли скот и т.п. {Горб, Засецкая, 1991. С. 12) .



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«To the question of derivational semantic space of the word-formative nests The article focuses on the problem of semantic organization of the word-formative nest and its constituting components on the basis of cognitive approach to the study of linguistic phenomena. Onomasiological analysi...»

«КОЖЕВНИКОВА Татьяна Андреевна РИТОРИЧЕСКИЙ АСПЕКТ АРГУМЕНТАЦИИ В СОВРЕМЕННОМ АМЕРИКАНСКОМ ПОЛИТИЧЕСКОМ ИНТЕРВЬЮ Специальность 10.02.04 — "Германские языки" Диссертация на соискание ученой ст...»

«11 8166 Н.Ю.Шкобин, И.Эсенски СИМВОЛИЧЕСКИЙ ЯЗЫК ОПИСАНИЯ ПЕЧАТНЫХ ПЛАТ И ПРОГРАММА ADTRAN Ранг публикаций Объединенного института ядерных исследований Препринты и сообщения Объединенного института ядерных исследований / О И Я И / являются с а м о с т ятельными публикациями. Они издаются в соответствии со ст. 4 Устава ОИЯИ. Отличие препринто...»

«ЕРЕМИНА Марина Артуровна ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОЕ ПОЛЕ "ОТНОШЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА К ТРУДУ" В РУССКИХ НАРОДНЫХ ГОВОРАХ: ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ Специальность: 10. 02. 01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Екатеринбург Работа выполнена на кафедре русского языка и общего языкозн...»

«ГРАМАТЧИКОВА Наталья Борисовна ИГРОВЫЕ СТРАТЕГИИ В ЛИТЕРАТУРЕ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА (М. ВОЛОШИН, Н. ГУМИЛЕВ, М. КУЗМИН) Специальность 10.01.01 – русская литература АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степен...»

«ЗАКЛЮЧЕНИЕ ДИССЕРТАЦИОННОГО СОВЕТА Д 002.008.01 на базе Федерального государственного бюджетного учреждения науки "Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН", ведомственная принадлежность – Министерство науки и высшего образования РФ, по диссертации на соискание ученой...»

«142 consumer. So, advertising language as a special kind of language is very different from common language. It has its own features in morphology, syntax, and expressive means. Simple and attractive are repetitive features of advertising language in English and Kazakh. Different as they are, all the advertisements are alike...»

«078532.1 Трофимова Сирива Миввегалимовва ОСНОВНАЯ ПРОБЛЕМАТИКА И ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОСОБЕIШОСТИ ТВОРЧЕСТВА НАБИ ДАУЛИ Специальность: 10.01.02 -литература народов Российской Федерации (татарская литература) АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата...»

«ББК 81. 2Кит Г68 Рецензенты: Кафедра китайского языка Военного института; кандидат филологических наук Н. Г. Ранинская Горелов В. И. Г68 Теоретическая грамматика китайского языка: Учеб. пособие для студентов пед. ив-тов по спец. "Иностр. яз." — М.: Просвещение, 1989.—318 с. ISBN 5-09-002914-8 Книга представляет...»

«И. Т. ВЕПРЕВА Н. А. КУПИНА ЭКСПЕРТНЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ СПОРНОГО ТЕКСТА Учебно-методическое пособие МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УРАЛЬСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ Б. Н. ЕЛ...»

«ВАЗОРАТИ МАОРИФ ВА ИЛМИ ЉУМЊУРИИ ТОЉИКИСТОН ПАЖЎЊИШГОЊИ РУШДИ МАОРИФИ АКАДЕМИЯИ ТАЊСИЛОТИ ТОЉИКИСТОН ISSN 2308-3662 ИЛМ ВА ИННОВАТСИЯ (Маљаллаи илмию методї) НАУКА И ИННОВАЦИЯ (Научно-методический журнал ) №4 2014 (10) ПАЖЎЊИШГОЊИ РУШДИ МАОРИФИ АКАДЕМИЯИ ТАЊСИЛОТИ ТОЉИКИ...»

«2015 · № 1 ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И СОВРЕМЕННОСТЬ В.Н. ЛЕКСИН Языковой фундамент русской цивилизации В статье обсуждаются проблемы языковой репрезентации цивилизаций и роли языка в их становлении и жи...»

«ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ К ТОМУ 1 Выбор и распределение произведений Платона в 1-м томе дается на основе некоторых строгих принципов. Во-первых, в 1-й том вошли ранние произведения Платона, произведения переходного периода и началь­ ного периода сознательного объективного идеализма, т. е. все то, что можно отнести к 90-м и 80-м годам IV в....»

«30 иным языком, понимают настроение прочитанного им текста, ориентируясь только на ассоциативные впечатления, т. е. на перцепцию . В результате нашего исследования мы пришли к выводу, что шкала Отто Есперсена, возможно, и неясна с фонетической точки зрения, но для фон...»

«УДК 81-13 + 159.955 + 316.628 Ваганова Татьяна Павловна преподаватель кафедры иностранных языков и образовательных технологий УГИ УрФУ vaganova.owl@yandex.ru ПРИЕМЫ ТЕХНОЛОГИИ РАЗВИТИЯ КРИТИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ НА ЗАНЯТИЯХ ИНОСТРАННОГО ЯЗЫКА В данной статье рассматриваются вопросы применен...»

«Медведева Нигина Абдурахимовна АНАЛИЗ ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ СЛОВ (КОМПОЗИТОВ) С ОБЩИМ КОМПОНЕНТОМ ФИТНЕС В данной статье проводится классификация лексико-семантической группы слов, объединенных общей семой фитнес (всего выявлено 13 групп). Наше исследование осуществляе...»

«Фонд социального страхования Российской Федерации Рекомендации по сдаче расчетных ведомостей по Форме 4 ФСС РФ в электронном виде с использованием электронно-цифровой подписи. Рекомендации разработаны для помощи страхователям Фонда социального страхования РФ...»

«https://doi.org/10.30853/filnauki.2018-12-3.30 Наволока Юлия Сергеевна ХЭШТЕГ-ТЕКСТ КАК НОВЫЙ ФОРМАТ ТЕКСТА В ИНТЕРНЕТ-ПРОСТРАНСТВЕ (НА ПРИМЕРЕ СОЦИАЛЬНОЙ СЕТИ ИНСТАГРАМ) В статье рассматривается достаточ...»

«специфического способа словообразования, а не просто выразительного приема. Удачно образованное коммерческое имя, позволяющее не только передать нужную информацию, но и выделить заведение среди подобных, в условиях большой конкуренции приобретает особенно важное значение. Библиографический список 1....»

«Юрина Елена Андреевна К О М П Л Е К С Н О Е ИССЛЕДОВАНИЕ ОБРАЗНОЙ Л Е К С И К И Р У С С К О Г О Я З Ы К А Специальность 10. 02. 01 -русский язык Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук Томск 2005 Работа выполнена на кафедре русского языка Томского государственного университета доктор филологических наук, профессор Научный консультант О...»

«КРЫЛОВА Галина Михайловна СЕМАНТИКО-СИНТАКСИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА СЛОВ-ГИБРИДОВ С ОБОБЩАЮЩЕ-ОГРАНИЧИТЕЛЬНЫМ ЗНАЧЕНИЕМ (НА МАТЕРИАЛЕ ЛЕКСЕМ В ОБЩЕМ, В ЦЕЛОМ, В ПРИНЦИПЕ, В ОСНОВНОМ) Специальность 10.02.01 русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Владиво...»

«Информационные процессы, Том 14, № 1, 2014, стр. 79–86. 2014 Чочиа. c ТЕОРИЯ И МЕТОДЫ ОБРАБОТКИ ИНФОРМАЦИИ Анализ видеоданных, формируемых капилляроскопом, и измерение динамики кровотока П. А. Чочиа Институт проблем передачи информации им. А. А. Харкевича РАН, М...»

«И. А. Пушкарева. О дискурсивно-стилистической специфике оценочных средств в региональном издании КОММУНИКАТИВНАЯ СТИЛИСТИКА ТЕКСТА: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ УДК 8142 DOI 10.23951/1609-624X-2018-6-31-38 О ДИСКУРСИВНО-СТИЛИСТИЧЕСКОЙ СПЕЦИФИКЕ ОЦЕНОЧНЫХ...»

«Информационная брошюра для родителей о тесте NYSESLAT RUSSIAN Добро пожаловать! Миссией Управления Двуязычного Обучения и Языков Мира (OBEWL) Департамента Образования Штата Нью-Йорк (NYSED) является обеспечение возмо...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.