WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 |

«ФЕНОМЕН БУЛГАРИНА: ПРОБЛЕМА ЛИТЕРАТУРНОЙ ТАКТИКИ ТАТЬЯНА КУЗОВКИНА Отделение русской и славянской филологии Тартуского университета, Тарту, Эстония Работа выполнена на кафедре русской ...»

-- [ Страница 1 ] --

DISSERTATIONES PHILOLOGIAE SLAVICAE UNIVERSITATIS TARTUENSIS

DISSERTATIONES PHILOLOGIAE SLAVICAE UNIVERSITATIS TARTUENSIS

ФЕНОМЕН БУЛГАРИНА:

ПРОБЛЕМА ЛИТЕРАТУРНОЙ ТАКТИКИ

ТАТЬЯНА КУЗОВКИНА

Отделение русской и славянской филологии Тартуского университета,

Тарту, Эстония

Работа выполнена на кафедре русской литературы в рамках исследовательского проекта SF 18544s03

Научный руководитель:

профессор, кандидат филологических наук Любовь Киселева Диссертация прошла предварительное рецензирование

Рецензенты:

старший преподаватель, кандидат филологических наук Екатерина Лямина (Российский государственный гуманитарный университет, факультет истории искусства, Москва) профессор-эмеритус, доктор филологических наук Сергей Исаков (Тартуский университет) Диссертация допущена к защите на соискание ученой степени доктора философии по русской литературе 22 мая 2007 г. Советом отделения русской и славянской филологии Тартуского университета

Оппоненты:

профессор, доктор филологических наук Наталья Вершинина (Псковский государственный педагогический институт им. С. М. Кирова, зав. кафедрой русской литературы) старший преподаватель, кандидат филологических наук Екатерина Лямина (Российский государственный гуманитарный университет, факультет истории искусства, Москва) Защита состоится 30 июня 2007 г .

ISSN 1406–0809 ISBN 978–9949–11–621–8 (trkis) ISBN 978–9949–11–622–5 (PDF) Autoriigus Tatjana Kuzovkina, 2007 Tartu likooli Kirjastus www.tyk.ut.ee Tellimus nr 222 Посвящаю Тарту

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение

Глава I. Литературная тактика Булгарина до 14 декабря 1825 г.......... 29 «Литератор русский» в Польше, «литератор польский»

в Петербурге

Деятельность Булгарина до 14 декабря 1825 г. и ее отражение в отзывах современников

Булгарин в полемике с Карамзиным

Глава II. Автоописания Булгарина как один из приемов его литературной тактики

Образ «литератора Булгарина»

Образ Булгарина в «Статьях исторических»

Образ Булгарина в мемуарном сюжете о Грибоедове и контекст его возникновения

Глава III. Литературная тактика Булгарина как редактора «Северной пчелы»

Истинный литератор — «верноподданный литератор».................. 85 «Идеологически верное» изображение национальных бедствий

Отражение булгаринской литературной тактики в некрологах «Северной пчелы»

Глава IV. Борьба Булгарина с книгой Г. Кенига

Глава V. Рефлексия писателей-современников над литературной тактикой Булгарина

Булгаринский подтекст в произведениях Н. В. Гоголя 1830—1840-х гг.

Образ Булгарина в «Живом мертвеце» В. Ф. Одоевского............... 120 Булгаринский подтекст в «Бедных людях»

Ф. М. Достоевского

Образ Булгарина в «Жизни и похождениях Тихона Тростникова» Н. А. Некрасова

Заключение

Список использованной литературы

Работы автора по теме диссертации

Kokkuvte

Summary

–  –  –

Проблема литературной тактики Фаддея Венедиктовича Булгарина (1789— 1856) — общей линии его поведения на литературном поприще — начала осмысляться еще современниками и затрагивалась всеми исследователями его жизни и творчества .





Булгарин вошел в историю русской литературы как деятель периода ее профессионализации, когда литература выходила к массовому читателю, когда писатели начинали обеспечивать себя за счет продажи литературной продукции и становились независимыми от меценатов. Как с тревогой отмечали современники, которые трактовали литературу как высшую духовную и эстетическую ценность, в обстановке демократизации читательской аудитории с появлением «массового спроса»

на литературу понизились требования к ее качеству, актуальным стало понятие «читательского заказа», появились активные деятели от литературы, умелые организаторы литературного производства. Протест против «торгового» духа в словесности был отчетливо выражен в 1835 г. в статье С. П. Шевырева «Словесность и торговля», но идея художественного качества еще до этого стала программной для журнала «Московский наблюдатель» (1835—1839), изданий пушкинского круга литераторов, а позднее и для «Отечественных записок» А. А. Краевского (с 1839 г.) .

Булгарин — один из самых популярных и читаемых авторов второй четверти XIX в., издатель и редактор первой массовой ежедневной общественно-политической газеты «Северная пчела» (далее — СП), первого исторического журнала «Северный архив» (далее — СА) и первого театрального альманаха «Русская Талия» — как раз и являлся характернейшим деятелем эпохи профессионализации русской литературы. Однако, несмотря на свою широкую писательскую, издательскую и журналистскую деятельность, Булгарин, по выражению Ю. М. Лотмана, «… вошел в литературу именно своей темной биографией» (Лотман I: 373). Прежде чем объяснить, почему так произошло, почему деятельность Булгарина на поприще литературы затмила его творчество, бросим беглый взгляд на историю изучения его сочинений .

Основные выводы о поэтике и значении булгаринского творчества, ставшие определяющими в русском литературоведении, были сделаны еще при жизни Булгарина. В 1846 г., откликаясь на выход его «Воспоминаний», итог литературной деятельности Ф. В. подвел В. Г. Белинский в объемной статье «Воспоминания Фаддея Булгарина…» 1. Многолетний оппоПолное название статьи: «Воспоминания Фаддея Булгарина. Отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. Санкт-Петербург. 1846. Две части, с эпиграфом: “Отцы и братие! Еже ся где описал или недописал, чтите исправливая Бога для, а не кляните!” (Послесловие в летописи Нестора)» (цит .

по корректурному листу; см.: Белинский IX: вклейка между 616 и 617) .

нент Булгарина в журнальной полемике, Белинский, конечно, не был беспристрастен, однако дальнейшая исследовательская традиция подтвердила значимость выводов критика .

Определяя значение Булгарина в истории русской литературы, Белинский писал, что он многое сделал для развития русской прозы догоголевского периода, признавал блестящий читательский успех «Ивана Выжигина», подчеркивая его «условное, современное достоинство». Белинский замечал, что, начиная с «Выжигина», «… литература наша круто поворотила от стихов к прозе» (см.: Белинский IX: 643).

Однако критик утверждал, что другие образцы начисто затмили «минутное» значение прозаических творений Булгарина:

… «Юрий Милославский» наповал убил его «Дмитрия Самозванца» …, а «Рославлев» и совершенно добил остатки «Петра Ивановича Выжигина» (Там же) .

Успех прозы Булгарина, по Белинскому, приходился на тот период, когда русская литература, активно усваивая западные образцы, искала свой путь .

С появлением Гоголя этот путь был найден, и время Булгарина безвозвратно ушло в прошлое. Гоголь, писал Белинский, … успел своими сочинениями изгладить из памяти публики даже сочинения тех романистов, которые действительно не лишены даровитости и которые своими романами успели изгладить из памяти публики романы г. Булгарина!.. (Там же: 649) .

Прервем изложение идей Белинского экскурсом в последующее булгариноведение, где выводы критика были подтверждены тщательным и многосторонним анализом, причем исследователями, по-разному оценивавшими феномен Булгарина .

В 1900—1920-е гг. творчество Булгарина — в особенности его нравственно-сатирические романы и физиологические очерки — начинают рассматриваться как фон для произведений Гоголя: появляются замечания об общности тем, мотивов, разных элементов структуры текстов этих авторов. Так, например, Ю. Ф.

Фохт отметил, что «Мертвые души» и «Иван Выжигин» имеют одинаковую композицию, а их главные герои восходят к одному «прототипу» — герою плутовского романа, picaresco (см.:

Фохт 1902: 598–599). На сходство персонажей «Мертвых душ» и «Ивана Выжигина» указывал и Н. А. Энгельгардт (см.: Энгельгардт 1902; 1904) .

А. Г. Цейтлин обратил внимание на развитие Булгариным темы бедного чиновника (см.: Цейтлин 1923: 2–7), В. В. Гиппиус — на некоторые типологические пересечения в «Мазепе» Булгарина и «Тарасе Бульбе» Гоголя (см.: Гиппиус 1924: 71) .

В 1960-е гг., когда творчество Булгарина стало объектом исследования на Западе, эти наблюдения продолжились. В США были защищены две докторские диссертации: «Вклад Ф. В. Булгарина в русскую прозу XIX века» Н. Васлефа (см.: Vaslef 1966) и «Исторические романы Фаддея Булгарина» Г. Элкайера (см.: Alkire 1966), в которых утверждалось, что Булгарин явился родоначальником современного русского романа, а влияние его творчества было заметно не только в прозе Гоголя и представителей натуральной школы, но и в романах Толстого и Достоевского (см.

подробнее:

Лебланк 1999: 28–29). В 1980-е гг. М. Вайскопф подробно исследовал типологически сходные сюжеты в произведениях Булгарина и Гоголя (см.:

Вайскопф 1993) .

Однако указание на сходство, ценное само по себе, в случае Булгарина не является продуктивным объяснением литературного феномена. Поэтому вернемся к мыслям Белинского, пытавшегося объяснить, почему Гоголь «изгладил из памяти публики» булгаринские и другие прозаические сочинения.

По Белинскому, Булгарин отнюдь не был бездарен, что и обеспечило ему внимание публики, но он не был оригинален как художник:

Что же до «Ивана Выжигина» и даже других романов г. Булгарина, — в них нет ни даже признака фантазии, изобретения, творчества, поэзии, но тем не менее о них можно сказать, что в них выразилась посредственность, и никак нельзя сказать, чтоб в них выразилась бездарность (Белинский IX: 644) .

Характерно, что выводы Белинского подтверждаются и в новых исследовательских работах, написанных с явной установкой на реабилитацию Булгарина. Так, например, Н. Н. Акимова, проводя мысль, что «… массовое потребление заставляет литературу использовать специфическую художественную изобразительность, особый эстетический код» (Акимова 1996: 5) 2, стремится описать суть художественной манеры Булгарина, сосредоточиваясь на проблеме репрезентации автора и читателя в тексте .

Однако подробный анализ и сопоставление с тем же аспектом поэтики в произведениях Гоголя приводит ее к выводу, что «… система отношений «автор — читатель» у Булгарина не претерпевает значительной эволюции, найденные приемы закрепляются и тиражируются» (Там же: 21) .

Белинский указал и на те формы, в которых выражалась писательская несамостоятельность Булгарина. Это и прямые заимствования без отчетливого указания на источник (использование чужих примечаний «без всякого намека на заимствование» в «Избранных одах Горация»), и пересказ чужого текста (например, «Истории войны португальской и испанской»

Бошана в булгаринских «Воспоминаниях об Испании», см.: Там же: 632), и более утонченные формы заимствования сюжетов и тем у В. Ж. Э. Жуи и Д. Аддисона в нравственно-сатирических произведениях (см.: Там же: 637, 644) .

В последующих булгариноведческих работах тема разнообразных форм «вторичности» его творчества получила дальнейшее развитие .

Развитие этой идеи находим в новейшей работе Н. Л. Вершининой (см.: Вершинина 2007) .

В 1926 г. П. Н. Сакулин подробно рассмотрел исторические и нравоописательные романы Булгарина в «социолого-синтетическом» обзоре литературных стилей. Он подчеркнул, что:

Хотя автор выдает «Ивана Выжигина» за «первый оригинальный русский роман в этом роде», но в его стиле нет ничего «оригинального». … Архитектоника однообразна и аляповата … Психология — примитивно-схематична … Беллетристического таланта почти не видно. Ткань романа загружена тяжеловесным дидактизмом в духе казенной благонамеренности (Сакулин 1926: 486) .

В 1933 г. в монографии В. А. Покровского «Проблема возникновения русского “нравственно-сатирического” романа: О генезисе “Ивана Выжигина”» были указаны два основных источника главного сочинения Булгарина — французский роман Жуи «Антенский пустынник» и польский роман И.

Красицкого «Пан Подстолий», а также показан механизм использования чужого текста:

У Булгарина элементы описания остались по существу теми же, что и у Красицкого, но они иначе скомбинированы, некоторые притом разбиты, детализированы еще более, чем в оригинале, другие, наоборот, сжаты в простую формулировку (Покровский 1933: 23) .

В 1960-е гг. немецкий исследователь И. Штридтер, изучая генезис «Ивана Выжигина», пришел к выводу, что роман вырос из булгаринских нравственно-сатирических очерков, написанных, в свою очередь, в манере Жуи (см.: Striedter 1961). Польский славист З.

Скварчинский указал на сходство множества тем, мотивов, персонажей «Ивана Выжигина» с текстами сатирической газеты виленского Товарищества шубравцев “Wiadomoci Brukowe” (вплоть до буквальных словесных повторений) (см.:

Skwarczyski 1963: 104) .

Как показал В. Э. Вацуро, Булгарин «… не был романистом ни по складу своих индивидуальных писательских возможностей, ни по своей литературной ориентации» (Вацуро 1973: 217). Писатель эксплуатировал архаические в условиях 1820—40-х гг. «литературные системы XVIII века», а «эпигонское следование им, — как писал ученый, — естественно низводит последователя в низшие сферы литературы» (см.: Там же: 219–220) .

Р. Лебланк, подробно исследовав поэтику «Ивана Выжигина» в контексте западноевропейской и русской традиций плутовского романа, подчеркнул, что Булгарин:

… просто воспроизводит — чисто механически и предсказуемо — все жанровые конвенции и приемы, которые традиционно связывались с нравоописательным романом, ориентированным на модель «Жиль Блаза» (Лебланк 1999:

35) .

Исследователь назвал «Выжигина» «мучительным чтением» с «высокой степенью предсказуемости» (см.: Там же: 29) и, вторя Белинскому, показал тупиковость булгаринской художественной манеры:

Не имея художественного таланта ни Лесажа, ни Нарежного, этот писательжурналист-критик в действительности не внес ничего нового в традицию жанра; пытаясь повторить чужой успех, он на самом деле способствовал уменьшению художественных возможностей жанра (Там же: 51) .

Симптоматично, что в новейшей диссертации о поэтике «Ивана Выжигина» автор, независимо от западных исследователей, приходит к сходным итогам (см.: Смирнова 2006) .

При написании исторических романов Булгарин шел тем же путем компиляции и упрощения чужих мотивов и тем. А. А. Гозенпуд обнаружил в булгаринском «Димитрии Самозванце» не менее двухсот заимствований из пушкинского «Бориса Годунова» и, подробно сопоставив два текста, доказал, что: «Это плагиат особого рода, сочетающий заимствования с политическим доносом» (Гозенпуд 1969: 260). Не согласившись с выводом исследователя, М. Г. Альтшуллер заявил, что текстуальные совпадения «… в принципе ничего не доказывают» (Альтшуллер 1996: 109) .

Булгарин, по его мнению, желая угодить Николаю I, писал «роман на подобие Вальтер Скотта», и организовал свое повествование на принципах и приемах, которые сам в замечаниях на пушкинского «Бориса Годунова», написанных по требованию Бенкендорфа, вывел как «вальтерскоттовские». Однако, по мысли Альтшуллера, Ф. В. не справился с поставленной художественной задачей: традиционное для романов Вальтер Скотта противопоставление двух красавиц, вылилось у него в «граничащую с безвкусицей перенапряженность романтических страстей», а Димитрий Самозванец получился романтическим героем байроновского типа: «Тем более, что метод Байрона после гениальных пушкинских опытов был уже прочно усвоен русской литературой …» (Там же: 114–115) .

В булгаринском романе «Мазепа», более слабом в художественном отношении, Альтшуллер обнаружил целый ряд явных заимствований из исторических произведений Кюхельбекера, Карамзина и западноевропейских авторов и пришел к выводу о том, что «Булгарину явно не хватало таланта, чтобы вдохнуть “живую душу” в людей, действовавших более сотни лет назад» (Там же: 131) .

Если и следует говорить о влиянии Булгарина на русскую прозу, то, как это продемонстрировано рядом исследователей, речь может идти лишь о косвенном воздействии. Еще в работах В. В. Виноградова было показано, как материал литературы второго и третьего рядов использовался в художественно более зрелых произведениях. Тривиальные сюжеты журнальной литературы — в том числе и той, автором которой был Булгарин — использовал, например, Пушкин, «… активизировав их художественные потенции» (Вацуро 2003: 325). Эта активизация, как показала Н. Л. Вершинина, заключалась в пародировании булгаринского литературного стиля (в частности, декларируемой им установки на естественность, за которой скрывался эклектизм), а также типа его жизнетворчества, например, в «Истории села Горюхина» (см. подробнее: Вершинина 1999) .

В последнее время поэтика Булгарина также рассматривалась в работах Л. Н. Киселевой. По ее наблюдениям, Булгарин, постоянно занимаясь построением литературной репутации, «своего образа как литератора», использовал в этих целях свою военную биографию. Стремление Булгарина одновременно угодить разным читательским вкусам приводило к тому, что позиция повествователя менялась внутри одного текста, иногда даже в пределах одной фразы. Так, например, в «Воспоминаниях об Испании»

1823 г.:

С одной стороны, Булгарин как будто не скрывает своего участия в испанской войне на стороне французов, но, с другой, старается всячески отвести внимание читателя от этого обстоятельства … (Киселева 2004: 177) .

Рассыпается на отдельные цитаты, часто противоположные по смыслу, и историческое повествование в булгаринской «Прогулке по Ливонии»

1827 г. Перелагая по-русски отдельные места из «Древних времен Лифляндии» Гарлиба Меркеля и ссылаясь на него, Булгарин искажал самую суть его исторической концепции (см.: Киселева 2006: 12). В «Летней прогулке по Финляндии и Швеции, в 1838 году», используя карамзинскую традицию путевых очерков, он не смог «замаскировать подлинной прагматики своего текста» — ориентации «… на коммерческий успех, самореабилитацию и саморекламу» (Киселева 2001: 166) .

Таким образом, изучение булгаринских сочинений разными западными и российскими учеными показало, что, эксплуатируя установившиеся в литературе художественные формы, Булгарин не привносил ничего принципиально нового в их развитие. Его успешная в коммерческом отношении деятельность в литературе определялась тем, что он легко овладевал разными литературными стилями, умело контаминировал их в зависимости от читательского спроса или тех тактических соображений, которыми в данный момент руководствовался. Специфика булгаринских произведений определялась своеобразием той «литературной ниши», которую он занял, а также особенностями эпохи, когда, по словам Эйхенбаума, … литературно-бытовые явления внедряются в самый процесс эволюции и определяют собой многое в литературной борьбе, а иногда и в произведениях (Эйхенбаум 2001: 68) .

*** Творчество Булгарина-журналиста еще в большей мере, чем собственно литературное, подчинялось тактическим задачам. Еще современники заметили отсутствие в изданиях Булгарина какого-либо идейного, эстетического или стилистического единства, а также постоянное использование чужих мнений в литературно-критических статьях. В 1828 г. «Московский вестник» писал о СП:

… какой в ней образ мыслей? Пристально рассмотрев все ея статьи критическия, мы решительно отвечаем: никакого. В ней Критика заменяется так называемою Литераттурною Тактикой (Московский вестник. 1828. Ч. 8. С. 404– 405) 3 .

И здесь мы вновь вернемся к статье Белинского, где на основании многих примеров убедительно показано, что причины многочисленных полемических выступлений Булгарина были сиюминутными, что он легко менял свои литературные и эстетические оценки:

… к литературным, эстетическим и ученым вопросам он оказывал всегда ледяное равнодушие, делал вид, что даже и не подозревает существования того, что называется мнением, убеждением, правилом, принципом (Белинский IX: 622) .

Исследователи подтвердили наблюдения критика. Подробно рассмотрев полемику 1824 г. между Булгариным и П. А. Вяземским по поводу статьи последнего «Известия о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева», Н. И. Мордовченко пришел к выводу, что Булгарин вызывал на полемику особенно потому, что, во-первых, мнения Булгарина не были его собственными мнениями, а во-вторых, Булгарин формулировал чужие мнения, упрощая и вульгаризируя их, что прямо бросалось в глаза … (Мордовченко 1959: 307) .

Споря с В. К. Кюхельбекером о назначении поэзии по поводу его статьи «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие», Булгарин буквально в следующем же номере редактируемых им «Литературных листков» использовал формулировки этой статьи в своем фельетоне «Литературные призраки», направленном против друзей Кюхельбекера А. А. Дельвига и Е. А. Боратынского (см.: Мордовченко 1959: 401) .

Подробно рассмотрев полемику булгаринских изданий с «Вестником Европы», «Московским телеграфом» и «Русским инвалидом», М. Б. Плюханова пришла к выводу о полной беспомощности Булгарина как критика, проявившейся в двух больших полемиках 1824 г. Она же писала о том, что «… ряд скандальных нарушений этических норм» привел к пренебрежительному отношению к нему в литературной среде, сложившемуся к 1825 г. (Плюханова 1973: 18). А после того, как СП на протяжении десятилетий враждовала со всеми литературными журналами той поры, полагая в основу своей полемики «… суждения, заимствованные из разных источников, лишенные основы и разработки, часто заведомо бессмысленЗдесь и далее все источники воспроизводятся с сохранением их орфографии, пунктуации и графики, с заменой букв старого алфавита на новый .

ные» (Там же: 19), полемика в СП, по мнению исследовательницы, была полностью дискредитирована как жанр 4 .

Самый изученный пласт булгаринской полемики — его «война» с Пушкиным 1830-х гг. (см., например: Сухомлинов 1889: 267–300; Гиппиус 1900;

Фомин 1911; Столпянский 1914; 1916; 1927; Степанов 1950: 318–321). Исследователей интересовал прежде всего контекст появления пушкинских остро полемических статей в «Литературной газете» и «Телескопе» 1830— 1831 гг. Уже в первых работах было обращено внимание на то, что отношение Булгарина к творчеству Пушкина менялось в зависимости от ситуации. Доброжелательный тон рецензий 1824—1827 гг., когда Булгарин рассчитывал на сотрудничество поэта в своих изданиях, сменился на резко враждебный, когда он начал опасаться конкуренции со стороны «Литературной газеты». Однако уже в 1831 г. СП опять печатает хвалебные рецензии на пушкинские произведения, но, когда в 1836 г. начал выходить «Современник», тон рецензий вновь резко меняется на отрицательный .

Соображениями тактики Булгарин руководствовался не только в литературно-критических разделах своих изданий, но и в разделе «Смесь», что позволило Гоголю в том же 1836 г.

назвать СП какой-то корзиной, «… в которую сбрасывал всякой всё, что ему хотелось» (Гоголь VIII:

162) 5. Эклектичность позиции СП, ставшая основой ее поэтики, отразилась Работа Плюхановой продолжила традицию изучения Булгарина в Тарту, начатую С. Г. Исаковым, который, рассматривая ливонскую тему в русской литературе, отметил, что в произведениях на эту тему Булгарин, «падкий на все модное, на все, что находило спрос у публики», умело лавировал между противоположными лагерями читателей (см.: Исаков 1960: 171–172). Достойна уважения позиция М. Салупере в ее работах 1970-х гг. (см. об этом ниже). Следует отметить и высоко профессиональную библиотековедческую работу Н. П. Воробьевой, которая выявила и подробно описала книжное собрание Булгарина, рассеянное в фондах Научной библиотеки Тартуского университета. По ее наблюдениям, обнаруженная часть книг из библиотеки Булгарина и владельческие пометы на них подтверждают мнение современников, что образование его не было «ни солидным, ни блистательным» (см.: Воробьева 1995) .

Стремление СП быть «… всегда исправной ежедневной афишей …» (Гоголь VIII: 163) привело к тому, что в ней собран богатый фактический материал о жизни эпохи, который активно используется теперь историками быта

XIX в. Обильно цитируются статьи Булгарина и из других его изданий, например, статья «Русская ресторация» из «Очерков русских нравов» 1843 г. (см.:

Петербургские трактиры 2006: 3–57; 58–83) или отрывки из «Воспоминаний…» о быте гусар (см.: Бегунова 2000: 260–261; 272–273; 279). К сожалению, в большинстве случаев булгаринские тексты приводятся без необходимого комментария. Так, например, не поясняется, что целью статьи «Русская ресторация» была полемика с «Отечественными записками»: Булгарин изображал своих литературных противников в виде пьяниц, которые завидуют его литературным и коммерческим успехам, и особенно неприглядно (вероятно, с намеком на Белинского) рисовал некоего совершенно спившегося борзописца, и в самой манере подачи газетных текстов, что отмечалось многими исследователями, начиная с С.

Весина:

Превознесши, например, до небес блины екатерингофского вокзала и кафересторан Беранже, фельетонист, тотчас же переходил к разбору какого-нибудь замечательного литературного произведения (Весин 1881: 106) .

Наиболее подробную характеристику содержания и позиции СП в целом дал Н. Л. Степанов. Он справедливо указал на огромную популярность СП у читателей в 1820—1830-е гг. и объяснил ее не только монопольным положением газеты, но и ориентацией Булгарина как издателя на занимательность, его журналистской опытностью и предприимчивостью. Отметив, что СП являлась как бы родоначальницей желтой прессы, Степанов подчеркивал, что установка Булгарина прежде всего на коммерческий успех своего издания «позволяла ему сплошь и рядом писать вещи совершенно противоположные» (Степанов 1950: 311). СП, являясь с 1826 г.

полуофициальным проправительственным органом, популяризировала формулу «самодержавие, православие и народность», успокаивала умы, сближала правительство со средним сословием и в то же время пропагандировала буржуазный промышленный прогресс, помещала открытую рекламу (см.:

Там же: 314–315) .

*** Однако феномен Булгарина в русской литературе состоит не только в особенностях его литературной и журналистской деятельности, свойственных и другим литераторам эпохи профессионализации литературы. Гораздо большее значение как в истории русской литературы, так и в истории литературоведения имеет рефлексия над типом его личности и характером деятельности, споры о которых не умолкают до сих пор .

Для русской культурной традиции характерно выдвижение на первый план этических проблем, заостренное восприятие художественного текста как «изначально истинного» и в связи с этим напряженное внимание к проблеме права конкретного человека «выступать в качестве создателя текстов» (см.: Лотман I: 369) .

Уже для современников неотъемлемой частью суждений о деятельности Булгарина стали моральные оценки, причем это произошло задолго до событий 14 декабря 1825 г. и открытой вражды с Пушкиным. Однако нельзя не отметить, что пушкинские полемические статьи сильно повлияли на то, что творчество Булгарина в сознании носителей русской культуры оказалось навсегда связанным с особенностями его личности. Так, накоторый в молодости «что-то сочинил», а теперь продает свой талант за водку (см.: Петербургские трактиры 2006: 75–76; 78–80). Очевидно, что специфический контекст написания булгаринских текстов во многом лишает их статуса объективного свидетельства о жизни эпохи .

пример, Белинский в приводимой выше статье 1846 г., анализируя литературную деятельность Булгарина, писал и о причинах его доносительства, обнаруживая их в дурной наследственности и в обстановке страха и унижения, которая окружала юного Булгарина в Кадетском корпусе .

В 1884 г. М. И. Сухомлинов опубликовал записку А. Х. Бенкендорфа «О похвальных трудах Булгарина» (написанную самим Булгариным), а также письмо шефа жандармов министру народного просвещения К. А. Ливену по поводу отставки Булгарина в 1831 г. В них Бенкендорф прямо писал о том, что употреблял Булгарина по своему усмотрению «по письменной части на пользу службы, и что все поручения он исполнял с отличным усердием» (Сухомлинов 1884: 488). Записки Булгарина Бенкендорфу публиковал и Н. Ф. Дубровин (Дубровин 1900: 579–590). Однако только в 1904 г. М. К. Лемке однозначно заявил, что все эти и другие архивные материалы свидетельствуют о «неопровержимости факта службы Булгарина в III отделении» (см.: Лемке 1904: 382–387) .

С этого момента в академическом русском литературоведении отрицательная репутация Булгарина свела к минимуму интерес к его личности и творчеству, изучать которые считалось недостойным. В. Э. Вацуро в письме к М. Г. Салупере писал, что в 1910 г. научный руководитель П. Н.

Сакулина настоял на том, чтобы тот не писал монографию о Булгарине (см.:

Cалупере 2004: 111) .

Во второй половине 1920-х гг., полемизируя с академическим литературоведением и стремясь к детальному изучению литературного процесса и литературного быта, объектом своего пристального внимания Булгарина сделали формалисты 6. Выпускник Ленинградского Института истории искусств, где преподавал Тынянов, Н. Л. Степанов написал в 1929 г. монографию о Булгарине (она не была опубликована). Как деятель эпохи профессионализации литературы Булгарин был интересен Б. М. Эйхенбауму .

В. Б. Шкловский в 1929 г. предлагал Тынянову написать роман о Булгарине, задиристо провозглашая: «Не бойся за Булгарина. Булгарина черненьким всякий полюбит, а пускай полюбят беленьким». «Его» Булгарин должен был быть изображен в игровом, романтическом ключе: «Молодой Булгарин, тонкий в талии, идеалист, храбрец, чуточку враль, почти француз, наступает на Россию. Россия нехотя обороняется». Тынянов отвечал Ю. Н. Тынянов писал, что традиционная наука «… скользила по общим местам и неясно представляла себе людей, течения, развитие русской литературы» (Тынянов 1966: 20). Объектом исследования формалистов и гуманитариев их круга становятся писатели второго и третьего рядов. Уже в 1915 г. в семинарии С. А. Венгерова Тынянов читал доклад о Пушкине и Кюхельбекере, которым занимался на протяжении всей своей научной деятельности. Ученица Тынянова Л. Я. Гинзбург в 1920—1930-е гг. занималась П. А. Вяземским и В. Г. Бенедиктовым .

ему: «Твой план моего романа мне нравится, боюсь одного, чтоб Фаддей не вышел совершенно уж Дефоржем» 7 (цит. по: Шкловский: 28) .

Сам Тынянов ввел образ Булгарина в свой роман «Смерть ВазирМухтара», создав его на основании детального изучения писем, мемуаров и художественных текстов. Тынянов воссоздает тип личности Булгарина со всеми особенностями его речевого поведения и логики мышления .

В среде, близкой к формалистам, возникают трактовки деятельности Булгарина в социологическом ключе. В частности, В. А. Каверин в своей диссертации об О. И.

Сенковском, защищенной в Институте истории искусств и вышедшей отдельной книгой в 1929 г., объяснял «торговое» направление в литературе социальным происхождением его ведущих представителей:

Сторонники широкого развития хозяйственной жизни страны, люди, не связанные кастовыми традициями, узурпировавшие русскую журналистику в 30-х гг., не задумывались особенно глубоко над вопросом профессионализации писательского труда. Они решали его без колебаний (Каверин 1966: 43) .

Каверин романтизировал Сенковского, называя его «… предпринимателем-прожектером, журналистом-изобретателем, для которого интерес к своему делу далеко превышал жажду денежных прибылей» и противопоставлял ему Булгарина, которого … можно назвать представителем ни с чем не считающейся наживы, готовым поступиться ради своих целей любыми соображениями (и прежде всего морального порядка) (Каверин 1966: 89) .

Первая попытка снять моральную оценку при интерпретации деятельности Булгарина была сделана в 1929 г. в книге Т. Грица, В. Тренина и М. Никитина «Словесность и коммерция (книжная лавка А. Ф. Смирдина)». Рассматривая литературные тексты с точки зрения их прагматики, авторы ставили вопросы об условиях функционирования литературной продукции — описывали особенности книжного рынка первой половины XIX в., говорили о специфической потребительской ценности литературного товара, «о жанрах, которые наиболее поглощались рынком» (см.: Гриц 1929: 11) .

Они отмечали, что Булгарин в борьбе против литераторов, издания которых могли составить ему конкуренцию, применял доносы — «наиболее действенный прием» борьбы с литературными конкурентами (см.: Там же:

229), а в отношениях со Смирдиным — прямой обман, однако объясняли Французский поэт Paul Desforges Maillard (1699—1772) для того, чтобы дать ход своим стихотворениям, выдал себя за женщину. Среди восторженных поклонников «поэтессы» был Вольтер. Когда мистификация была обнаружена, его стихотворения были осмеяны .

Примером такой писательской техники является одна из ключевых сцен, где в качестве материала для создания внутренней речи героя Тынянов использует фразы из булгаринской «Поездки в Грузино в 1824 году» .

это не столько его личными качествами, «сколько, главным образом, условиями товарно-денежного хозяйства, конкуренцией и работой на рынок» (см.: Там же: 343–344) .

В советском «официальном» литературоведении с его пушкиноцентризмом и установкой на изучение «прогрессивных» классиков, занятия творчеством и деятельностью Булгарина, «врага Пушкина», оказались фактически под запретом. Характерен в этом отношении партийный окрик журнала «Коммунист» конца 1980-х гг. в адрес В. П.

Мещерякова, который «осторожно сомневался» в устоявшейся трактовке личности Булгарина:

Итак, литературный пасквилянт и клеветник, вор, платный агент охранки и предатель — вот основные эпитеты, которые закрепила за Булгариным сама жизнь. …. Приговор, который вынесла Булгарину и ему подобным история, однозначен и обжалованию не подлежит (цит. по: Салупере 1991: 41) .

По недавнему свидетельству И. Е. Прохоровой, на факультете журналистики МГУ запрет на изучение творчества и деятельности Булгарина негласно существовал до самого последнего времени .

В научной среде не могло не возникнуть противодействия такому идеологическому давлению. В начале 1970-х гг. с оппозиционных «официальному» литературоведению позиций Булгариным занималась М. Г.

Салупере, пытаясь «… рассмотреть феномен восприятия и оценки Булгарина с точки зрения социологии и исторической психологии» (Салупере 2004:

109). Ее научные интересы поддерживал В. Э. Вацуро, который писал ей, «… что без монографического исследования деятельности Булгарина общий процесс движения литературы так и останется непонятным». Однако, понимая необходимость изучения булгаринского творчества и биографии, Вацуро подчеркивал, что недовольство социальным поведением Булгарина не было полемическим преувеличением — оно исходило и от литераторов, совершенно независимых от мнений пушкинского круга. Творчество Булгарина ученый определял как «массовую культуру» и подчеркивал, что Булгарин опирался на «… консерватизм животный, тупой и костный, консерватизм российского купца и провинциального помещика» (цит. по: Там же: 111) .

*** Как персона “non grata” в официальном советском литературоведении, Булгарин привлек внимание западных ученых, и оценка его деятельности и творчества определялась во многом оппозиционностью советскому литературоведению .

В 1966 г. в США были защищены две упомянутые докторские диссертации о Булгарине, авторы которых называли его родоначальником русской прозы. В 1970 г. появилась диссертация Френка Мохи (см.: Mocha 1970), вышедшая позже и отдельным изданием, которая впервые решительно защищала Булгарина от «несправедливых» нападок русского и советского литературоведения. Отрицательное отношение к Булгарину американский ученый представлял как результат одностороннего и идеологического подхода, начало которому положил «коммунист» Мих. Лемке 9. Моха подчеркивал, что Булгарин мало изучен (см.: Mocha 1974: 64), и особое внимание уделял раннему, т.н. «прогрессивному», периоду его деятельности, когда, по Мохе, Булгарин проявил себя как либеральный историк и журналист. Отрицательная же репутация Булгарина, как считает американский ученый, сложилась по вине его «завистников» и, прежде всего, Пушкина (см.: Там же: 60–61). Обвинения в сотрудничестве с полицейскими структурами, по мнению исследователя, никогда не подтверждались (Там же: 61). Именно Моха первым начал героизировать Булгарина, говоря, в частности, о его заслуге по спасению Наполеона при переправе через Березину (Там же: 95) .

Оправдательный пафос Мохи, распространяющийся и на оценку булгаринского творчества, уже не столь характерен для более поздних работ американских славистов, таких, например, как цитировавшаяся выше работа Р .

Лебланка. Однако и этот исследователь определяет мировоззрение Булгарина как западное и либеральное: «… несомненно, что его жизненный опыт в большей степени связывал его с европейскими идеями, ценностями и социальными условиями …» (Лебланк 1999: 46), отмечая при этом и свойственные Булгарину «преданность русскому самодержавию» и «старомодный патернализм». Пытаясь свести воедино противоречия интерпретируемой таким образом позиции Булгарина, Лебланк делает вывод о том, что Ф. В. — «хамелеонообразная» фигура — замаскировал «свою стратегию вестернизации под патриотическую программу русификации», так как «тщательно скрывал свою поддержку европейских ценностей» (см.: Лебланк 1999: 42, 47) .

Вслед за американскими учеными «реабилитацию» Булгарина продолжили польские слависты, исследования которых также были не свободны от аллюзий на современную политическую ситуацию 10. Они представляли Лемке действительно вступил в компартию в 1922 г., почти через 20 лет после упомянутой публикации и за год до смерти .

История отношения к Булгарину в Польше может быть темой отдельного исследования. Укажем только, что в 1846 г. в виленском журнале “Athenaeum” (Т. 4) появилась статья о нем польского писателя и историка Адама Киркора (1812—1886), который в 1840-е гг. издавал исторические сборники, не имевшие популярности. Как предполагает А. Федута, польский историк обращался за помощью к Булгарину как к влиятельному петербургскому литератору, чем и объяснялся панегирический тон его статьи (см.: Булгарын 2003: 584), повторяющей ходы рекламных текстов самого Ф. В.: «Познакомился с человеком, имя которого звучит от Невы до Аракса, от Вислы до Иртыша. Говорю о Тадеуше Булгарине, знаменитом русском писателе, авторе нескольких сот томов …. Имя его принадлежит сегодня всей Европе. Его литературное влияние сегодня так сильно в России, что мнение его воспринимается как приБулгарина как проводника идей польского и — шире — западного просвещения в России. Его лавирование между разными идеологическими лагерями, антипольские высказывания и поступки трактовали как приспособление к сложным политическим условиям. Так, например, в очерке польско-русских культурных отношений Р. Волощинский писал о том, что сотрудничество Булгарина с III Отделением было вынужденной мерой: без покровительства Бенкендорфа в условиях николаевского царствования поляку нельзя было издавать журналы и газету (см.: Wooszyski 1974: 158). В 1980 г. Л. Бланшик, обвинив Белинского и Лемке в желании очернить Булгарина, попытался снять с него обвинение в плагиате — использовании в 1821 г. польского комментария виленского латиниста Ю. Ежовского к одам Горация (см. наш комментарий к этому эпизоду в главе I) .

Самой большой работой о Булгарине в польском литературоведении является монография З. Мейшутович «Нравственно-бытовой роман Тадеуша Булгарина», в которой подробно исследуется генезис «Ивана Выжигина» и его поэтика — структура персонажей, позиция повествователя и т.п. Мейшутович, вслед за Мохой, обвиняет в скандальной репутации Булгарина «тенденциозного» Лемке и заявляет, что Булгарин вообще не служил в III Отделении (см.: Mejszutowicz 1978: 6). Она подчеркивает, что Булгарин как либеральный мыслитель, сторонник развития промышленности, торговли и науки, сформировался под влиянием польской классической традиции. Он был открыт идеям европейской цивилизации и явился предвестником «просвещенческого позитивизма» на русской почве, пропагандистом и защитником либеральных ценностей .

Идеи западных славистов оказались весьма востребованными в перестроечном литературоведении СССР и затем на постсоветском пространстве. В начале 1990-х гг. почти одновременно вышли статьи в защиту Булгарина М. Г. Салупере и А. И. Рейтблата.

Отвечая на обвинения журнала «Коммунист» в адрес Мещерякова, Салупере подчеркивала:

С высокой партийной трибуны окончательных приговоров вынесено множество, но теперь мы знаем, чего они стоят на деле. … В наше время, когда мы опять стали уважать презумпцию невиновности, пора и обвинения, предъявляемые Булгарину, пересмотреть … (Салупере 1991: 41) .

Вводя в научный оборот новые тексты Булгарина (Рейтблат) или богатый фактический материал о его пребывании в Дерпте и судьбе его наследия (Салупере), эти исследователи твердо выдерживают этот «угол переговор для публики, а для пущей убедительности стоит добавить, что большая часть здешних литераторов является завзятыми его врагами» (цит.

по: Там же:

502) и т.п .

В 1930-е гг. от обвинений в сотрудничестве с III-м Отделением Булгарина защищал А. Л. Погодин, называя публикации Лемке необъективными (см.: Pogodin 1932) .

смотра». Сходные тенденции проявляются и в работах Н. Н. Акимовой и А. Федуты. Реабилитация Булгарина идет и в научно-популярных статьях и телепередачах о нем. Основной тезис защитников Булгарина — что он пострадал от напрасных обвинений. Характерна в этом отношении реплика Н. Н. Львовой в предисловии к современному сборнику произведений Булгарина для массового читателя: «Фаддей Венедиктович Булгарин никогда не был агентом III Отделения. Когда родилась эта сплетня и как она укоренилась, уже никто не помнит» (цит. по: Булгарин 1990: 18) .

Тенденция снятия вопроса о моральной оценке литературной деятельности Булгарина приводит к возрождению (но в более упрощенном виде) идей социологического подхода к литературе, характерного для начала XX в. А. И. Рейтблат признает, что на пути к литературному успеху Булгарин «… не забывал о себе, стремясь укрепить репутацию, причем не всегда благовидными способами» (Рейтблат 1993: 77). Однако, проделав огромную и ценную работу по сбору и публикации материалов, относящихся к сотрудничеству Булгарина с III Отделением, ученый в предисловии к изданию его записок уже спорит с самим мнением о том, что служить в III Отделении и писать доносы нехорошо. Он предлагает признать булгаринские записки в III Отделение частью общераспространенного явления, свойственного литераторам во все времена, в том числе, и в советские .

В николаевское время, пишет Рейтблат, … не обладая самодостаточностью и собственной авторитетностью, литераторы в борьбе постоянно апеллировали к государству, стремясь путем идеологической и политической дисквалификации дезавуировать и «свалить» своего литературного противника .

С определенной точки зрения вся история русской литературы конца XVIII — первой половины XIX в. может быть рассмотрена как история доносов … (цит. по: Булгарин 1998: 35) .

Рейтблат пересматривает и критерии оценки значения писателя в литературном процессе. Основным, с его точки зрения, должен стать размер тиражей:

Иначе теряется реальная перспектива — например, книга, которую читали сотни тысяч людей, и книга, с которой познакомились только десятки, рассматриваются в курсе истории литературы как равнозначные (Рейтблат 2001: 5) .

С этой точки зрения, Булгарин предстает лидером победившего демократического направления в русской литературе. Вслед за самим Ф. В. и западными славистами Рейтблат повторяет, что отрицательная репутация Булгарина была сформирована его противниками — «литературными аристократами», которые не могли простить ему такого превосходства .

В таком же духе трактует причину возникновения отрицательной репутации Булгарина и Н. Н. Акимова 11. Кроме того, исследовательница умалчивает о нравственной стороне поступков Булгарина и вместо критерия «нравственный/безнравственный» предлагает критерий «прагматический/утопический». Она указывает, что Булгарин был трезвый прагматик, защитник философии здравомыслящего человека, для которого «… не являлась вопросом проблема выбора жизненной стратегии: добра, свободы и т.п.». Своим поведением он противостоял той тенденции, которую проповедовали шеллингианцы-любомудры, с их «духовным максимализмом», и которая … вела к вечным, проклятым вопросам, кризису самоидентичности, к тому, что А. П. Чехов называл русским «неумением жить», тяготела к христианскому аскетическому идеалу и утопической социальной гармонии (Акимова 2002: 30) .

Бесславный конец литературной карьеры Булгарина и Рейтблат и Акимова связывают с тем, что, создавая себе литературную репутацию, Булгарин просчитался. Суть этого просчета они определяют по-разному. Рейтблат пишет, что Булгарин делал ставку на поддержку политической полиции и царя, в то время как «литературные аристократы» делали установку именно на противостояние властям, и их расчет оказался «верным в долгосрочной перспективе» (см. предисловие к: Булгарин 1998: 39–40). А Акимова считает, что Булгарин не учел того, что «право на слово и место в литературе приходилось подтверждать своим личным поступком» (Акимова 1996а: 18) .

Таким образом, «неосоциологический» подход современных булгариноведов приводит к пересмотру не только эстетических, но и этических ценностей: моральный аспект в оценке деятельности Булгарина, характеризующий работы русских литературоведов XIX—XX вв., полностью снимается .

*** Ю. М. Лотман писал о том, насколько труден для исследователя процесс реконструкции давно прошедшей реальности:

… по документам, всегда неполным, двусмысленным, всегда несущим в себе субъективную позицию своего создателя. Филигранный труд интерпретаОна пишет, что с 1827 г., когда Пушкин убедился по реакции публики на отрывок из его «Бориса Годунова» в охлаждении внимания широкого читателя к его творчеству, начал творится «… миф о серости и бездарности Булгарина-писателя, создавалась его репутация гонителя Пушкина, подчеркивались качества антигероя: инородность, предательство, отсутствие истинного патриотизма, доступность и примитивность в противовес глубине и сложности, преувеличенная жажда материальных благ, — закрепляясь в эпиграммах и прозвищах» (Акимова 2002: 135–136) .

тора здесь должен сочетаться с умением найти детали ее место. … Исследователь, вооруженный привычными навыками анализа документа, все время должен помнить о синтезе, соединять свои наблюдения в единое и живое целое (Лотман 1987: 12; здесь и далее жирным шрифтом выделено нами. — Т. К.) .

Эти выводы особенно актуальны для булгариноведения, где документальная база не так велика, весьма противоречива по содержанию и в значительной части представлена свидетельствами самого «объекта изучения», которые, в силу специфики, как раз нуждаются в такой филигранной интерпретации 12 .

В данной работе мы не вводим в научный оборот новые архивные материалы, которые кардинально меняли бы представление о жизни и творчестве Булгарина. Мы пересматриваем уже опубликованные источники и исследования, на основании которых западные слависты, а вслед за ними постсоветские литературоведы выстроили концепцию «нового» взгляда на Булгарина. Как нам представляется, ни один из этих опытов не удовлетворил В. Э. Вацуро, чьи призывы 1970-х гг. о необходимости всестороннего и беспристрастного изучения личности и деятельности Булгарина повторялись и в конце 1990-х гг. (см.: Вацуро 2003: 320) .

Наиболее верный подход к изучению фигуры Булгарина, найденный в работах русских ученых конца 1920-х гг. — начала 1930-х гг.: Эйхенбаума, Виноградова, Грица, Никитина, Тренина, Сакулина и Покровского, заПриведем один из примеров, когда булгариноведы полностью доверяют свидетельствам Ф. В. и не видят очевидных противоречий им в других источниках .

По воспоминаниям современников, Булгарин часто рассказывал о том, как помогал Наполеону перебираться через Березину. К этому его рассказу относились скептически. Н. И. Греч писал: «Булгарин, как и всем известно, был большой со чинитель. Коротким друзьям своим из либералов поверял за тайну, что на переправе Наполеона чрез Березину при Студянке (деревне, будто бы принадлежавшей его матери), он был одним из тех польских улан, которые по рыхлому льду провели лошадь, несшую полузамерзшего императора французов» (Греч 1930: 675–676). Рейтблат приводит это свидетельство Греча, пропуская первое предложение и меняя смысл цитаты на прямо противоположный (см.: Рейтблат 1999: 88). Он пишет о помощи Булгарина Наполеону как об абсолютно достоверном факте: «Хорошо зная эту местность, он указал брод через Березину и был одним из проводников Наполеона при переправе» (Рейтблат 1990: 81).

При этом исследователь без комментариев ссылается на источник, в основе которого опять же лежит версия самого Булгарина, — запись рассказа одного польского офицера, который сообщал, что Булгарин рассказывал ему, что помогал Наполеону переправиться через Березину (см.:

Рейтблат 1999: 88). Вслед за Рейтблатом, рассказ об этом героическом поступке тиражируется и в популярных изданиях. Так, например, в журнале «Наука и жизнь» (2005, № 8) в статье А. Николаевой «Фаддей Булгарин — “бедный Йорик” русской журналистики» среди прочих его заслуг перед историей названа и эта история с Наполеоном .

ключался в том, чтобы рассматривать Булгарина как тип деятеля эпохи профессионализации литературы. Последующие поколения ученых, не преодолев обстоятельств вненаучного характера, свели изучение этой знаковой фигуры пушкинской эпохи к однозначной тенденциозной оценке .

Подход к Булгарину именно как к определенному типу эпохи позволяет уйти от оценок его личности и тем самым уберечься от тенденциозности .

При таком методе особое внимание следует уделить мнениям современников нашего героя. Как писал Ю. Н. Тынянов:

А между тем слух современников более чуток, и если в похвалах они не всегда прозорливы, то в обвинениях их почти всегда задето главное, чем обнаружилось для них данное искусство и что через призму других течений воспринимается уже не столь остро (Тынянов 1977: 18) .

Показанное всей исследовательской традицией преобладание у Булгарина внелитературных интересов над собственно творческими доказывает актуальность подхода к нему именно как к типу литературного деятеля. В настоящей работе мы стремимся пристальнее вглядеться в ряд сюжетов, связанных с литературной тактикой Булгарина, сопоставить булгаринские версии с целым рядом других источников, подробно изучив контекст, в которых они создавались (например, сюжет его вхождения в литературу и деятельности на литературном поприще) .

В первой главе мы рассматриваем литературную тактику Булгарина до 14 декабря 1825 г. Как мы пытаемся показать, факты противоречат устойчивому представлению о том, что Булгарин зарекомендовал себя как талантливый польский литератор и на основании этого был принят в виленское Товарищество шубравцев. Входя в литературу, Булгарин умело лавировал между польской и русской литературными сферами, а также между русскими либеральными и консервативными кругами: будучи в приятельских и деловых отношениях с будущими декабристами, он одновременно получал поддержку в своих литературных предприятиях от Магницкого, Рунича и Аракчеева. Подробное рассмотрение организованной на страницах СА полемики с «Историей государства Российского»

показывает, что и в исторических штудиях для Булгарина на первом месте стоял чисто прагматический аспект .

Уже с 1823 г., со времени ссоры с К. Ф. Рылеевым из-за попытки Булгарина перекупить журнал «Русский инвалид», булгаринская литературная тактика вызывала осуждение современников. К началу 1825 г. отрицательная репутация Булгарина как беспринципного деятеля от литературы, не раз менявшего свои убеждения, окончательно сложилась. Тогда же появились намеки на его шпионство и доносительство, которые с новой силой зазвучали в 1829 г. Кроме того, быстрота и успешность начала литературной и коммерческой карьеры, оставшееся безнаказанным участие во многих собраниях декабристов и ряд других фактов, по нашему мнению, заставляют поставить ряд вопросов о негласной «внелитературной» деятельности Булгарина еще до 14 декабря .

Вторая глава посвящена одной из форм литературной тактики Булгарина — его автоописаниям, используемым для привлечения массового читателя. В ней рассмотрены различные ипостаси «образа Булгарина» — храброго военного, правдолюбивого и благонамеренного литератора и журналиста, окруженного врагами, исторического деятеля и сентиментального друга Грибоедова — и способы их презентации. Подробное рассмотрение контекста возникновения сюжета об идиллической дружбе с Грибоедовым показывает, что, создавая его, Булгарин тоже преследовал в первую очередь прагматические цели .

Одним из самых востребованных и приносивших ему наибольший доход «образов Булгарина» был образ «верноподданного литератора». В третьей главе нашей работы мы рассматриваем тактику Булгарина как издателя СП, его деятельность по пропаганде официальной идеологии среди широкой читательской аудитории, его поиски в области газетного языка, проявившиеся в описании сюжетов о национальных бедствиях и в составлении некрологов .

Четвертая глава посвящена малоизученному сюжету о борьбе Булгарина с книгой очерков о русской литературе Генриха Кенига, в которой впервые за пределами России прозвучала открытая критика булгаринского творчества и деятельности. Этот сюжет наглядно демонстрирует, насколько разнообразной и эффективной была борьба Булгарина с критикой в свой адрес. В этой борьбе он прибегал и к политической дискредитации своих противников в жалобах в официальные инстанции, и к воздействию на цензуру, и к разным формам «антикритики» в редактируемых им изданиях, и к открытой полемике в художественных произведениях .

Как мы стремились показать, булгаринская литературная тактика была направлена, в первую очередь, на успешную в коммерческом отношении реализацию его литературных проектов. Соображения более высокого порядка — отношение к писательству как к служению, законы нравственности — приносились в жертву этой цели. Эти стороны феномена Булгарина вызвали осуждение и были отвергнуты общим ходом развития русской литературы, что доказывает художественное осмысление личности и деятельности Булгарина в произведениях Н. В. Гоголя, В. Ф. Одоевского, Ф. М. Достоевского, Н. А. Некрасова и других писателей, рассмотрению которого посвящена пятая глава диссертации .

*** В ходе нашей работы мы получили труднодоступные статьи и книги при содействии проф. Кильского университета А. Энгель, проф. Вильнюсского университета П. Лавринца, тартуского историка и литературоведа М. Салупере, научного сотрудника Тартуской университетской библиотеки Л. Дубьевой, аспирантов Воронежского университета К. Золотаревой и С. Ларина, аспирантки Псковского государственного педагогического университета Ю. Смирновой. В переводах с финского, немецкого и польского языков нам помогали сотрудники отдела рукописей и редких книг С. Лембинен и Т. Шаховская, а также сотрудница посольства Польской республики в Эстонии О. Кустова. В составлении резюме нам оказали помощь У. Урм и М. Гришакова. На завершающем этапе работы весьма полезными для нас оказались замечания рецензентов: кандидата филологических наук Е. Э. Ляминой, профессора П. С. Рейфмана и профессора С. Г. Исакова .

При окончательной подготовке текста к печати большую помощь оказали наши давние друзья, сотрудники Государственной публичной исторической библиотеки К. Гаспарян и Н. Еганова. Всем им — наша глубокая признательность и благодарность .

–  –  –

Одной из составляющих феномена Ф. В. Булгарина является его чрезвычайно быстрое и успешное вхождение в литературу после первого бурного периода биографии. Первое литературное произведение Булгарина, подписанное его полным именем — стихотворение на польском языке, — появилось в 1819 г. когда ему было тридцать лет, а через шесть лет, в 1825 г., он уже предстает как известный русский литератор, издатель нескольких журналов и газеты. Рейтблат объясняет это тем, что в русскую литературу

Ф. В. вошел как уже сложившийся польский литератор, ранее печатавшийся анонимно:

… в довольно короткий срок, он широко знакомится с польской литературой и быстро завоевывает в ней заметное место, что доказывает факт избрания его членом шубравского общества (цит. по: Булгарин 1998: 9), а также его «литературной одаренностью, богатым жизненным опытом, трудолюбием и любовью к новой профессии» (см.: Там же). Нам такое объяснение представляется недостаточным, кроме того, как мы попытаемся далее показать, оно в значительной степени было инспирировано самим Булгариным, что являлось составной частью его литературной тактики .

Имеющиеся в распоряжении исследователей факты о начале его литературной карьеры, взятые зачастую из свидетельств самого Булгарина, нуждаются в тщательном анализе, а устоявшиеся в науке представления требуют пересмотра 13 .

Другой момент литературной биографии Булгарина, который также требует существенной коррекции, это исследовательское клише о резком повороте в его литературной карьере после событий 14 декабря 1825 г., когда под влиянием трагических обстоятельств из либерального литератора и журналиста, друга декабристов, он превратился в охранителя и реакБулгарин, например, по мемуарам Греча, рассказывал, что в 1809 г. он написал сатиру на шефа полка — цесаревича Константина Павловича, за что несколько месяцев провел под арестом. Однако другое свидетельство Греча, тоже, вероятно, восходящее к рассказам Булгарина, противоречит тому, что отношения между Булгариным и цесаревичем были плохими. Когда вместе с другими возвращенными поляками в 1814 г. Булгарин предстал перед великим князем, то тот «… указав на прежних товарищей его, Жандра, Албрехта и пр.

в звездах и лентах, сказал:

— И ты был бы теперь генералом, если б остался у меня … .

Он предложил воротившемуся патриоту любое комендантское место в Царстве Польском, но Булгарин отказался …» (Греч 1930: 680, 683) .

ционера. Этот «вынужденный» поворот, который привел также и к сотрудничеству с III Отделением, явился, будто бы, причиной отрицательной репутации Булгарина, возникшей только после декабря 1825 г. среди литераторов пушкинского круга. Дальнейшее наше повествование призвано продемонстрировать, что литературные ориентиры и политические взгляды Булгарина менялись в зависимости от обстоятельств и до и после 14 декабря, неизменной в его литературной и внелитературной деятельности оставалась лишь установка на достижение коммерческого успеха .

Об этом свидетельствуют многочисленные отзывы современников, начиная уже с 1823 г .

«Литератор русский» в Польше, «литератор польский» в Петербурге Положение о том, что в русскую литературу Булгарин вошел как уже сложившийся польский литератор, основано прежде всего на текстах его оправдательных записок в III-е Отделение. В 1826 г. он писал: «С 1816 г .

он Булгарин писал от третьего лица. — Т. К., снискав уже почтенное имя в польской словесности, начал трудиться для российской …» (Булгарин 1998: 74). Через год по тому же адресу он вновь подчеркивал: «Булгарин еще в 1815 г. был известен в Польше сатирическими статьями о нравах, помещенными им в разных польских журналах» (Там же: 136). Утверждал Булгарин и то, что он издавал неподцензурную газету в Варшаве (см.: Усов 1883: 313). Видимо, с его слов, В. К. Кюхельбекер записал в 1824 г.: «Булгарин, бывший издатель “Варшавского свистка”» (Кюхельбекер 1979: 500). В это же время была в ходу эпиграмма Б. М. Федорова (ее А. Е. Измайлов посылает в письме к И. И. Дмитриеву):

Фаддей здесь издает «Листки», В Варшаве издавал свисток .

Его свисток — пустой листок, Его листки — ему свистки (Русская эпиграмма 1988: 286) .

Обратим внимание на то, что одним из значений федоровского определения «пустой листок» может быть и «несуществующий» .

Действительно, никаких следов литературной деятельности Булгарина в Польше вплоть до марта 1819 г. исследователям обнаружить не удалось .

Нет в польских библиографических справочниках и упоминания о «Варшавском свистке» (см.: Рейтблат 1993: 74) 14 .

Отсутствие следов булгаринских ранних публикаций на польском языке ученый объясняет тем, что Булгарин печатался анонимно, подчеркивая, что это было принято среди шубравцев (см.: Рейтблат 1993: 74–75). Однако то, что Если мы внимательно перечитаем протокол заседания Товарищества шубравцев от 19 марта 1819 г., где говорится о приеме Булгарина, то обнаружим, что никакие его предшествующие заслуги перед польской литературой там не упоминаются. Все литературное творчество Булгарина представлено одной «поэмой его сочинения» и «проспектом нового сочинения»,... которое предложенный намерен издать в столице империи на российском языке под заглавием «О литературно-увеселительном обществе Шубравском, уставе оного и цели». Представленные сочинения прочли и удостоверились, что кандидат заслуживает быть облеченным в достоинство шубравца (Булгарин 1998: 140) .

«Поэма его сочинения», о которой идет речь, — это, по-видимому, сатирическое стихотворение “Droga do szczcia”, опубликованное в “Tygodnik Wilenski” 15 марта 1819 г. Это первое, насколько нам известно, литературное произведение Булгарина. Оно подписано его полным именем и представляет собой диалог между богачом и бедным поэтом, который не хочет ради денег потакать слабостям сильных мира сего. Герой говорит, что служит прежде всего Отчизне и кроме того не хочет быть предметом насмешки для шубравцев, которые будут издеваться над ним в своей газете — “Brukowych Wiadomociach”. И содержание, и время появления стихотворения — за четыре дня до вступления в Товарищество — указывают на его ситуативный и прагматический характер. В протоколе заслугой автора названо то, что он служил Марсу (т.е. сражался в армии Наполеона за польскую независимость) и Аполлону (без указания подробностей), а также обещает издать уже на русском языке статью о Товариществе в Петербурге. Видимо, последнее и стало определяющим фактором для принятия Булгарина .

Как известно, Товарищество шубравцев возникло в 1816 г. в Виленском университете, который был центром патриотического движения в Царстве Польском. Здесь же были созданы тайные общества филаретов и филоматов. В 1822 г., уже после запрещения в Российской империи масонских лож и тайных обществ, особая комиссия под начальством российского комиссара при правительстве Царства Польского Н. Н. Новосильцева, которая расследовала их деятельность, запретила и шубравцев. В 1824 г .

многие лидеры виленских патриотических организаций были арестованы и сосланы в Сибирь (см.: Чечулин 1903: 217–218) .

Приезд Булгарина в Вильно в 1819 г. совпадает с началом усиленного надзора за оппозиционными настроениями в недавно образованном Царстве Польском. Правительство было обеспокоено тем, что деятельность тайных организаций, подобных руководимой майором Валерианом Лукасинречь идет о периоде до принятия Булгарина в товарищество, исследователем никак не комментируется .

ским, стала принимать «… прямо политический характер» (Чечулин 1903: 217). В 1819 г. в Царстве Польском была установлена и предварительная цензура, что противоречило данной Александром I конституции и вызвало протест польской оппозиции 15 .

Показательно, что в Товарищество шубравцев Булгарина ввел учитель Виленской гимназии Игнатий Шидловский, который являлся в то время еще и цензором. В данной ситуации шубравцы были очень заинтересованы в том, чтобы в Петербурге их общество было представлено как лояльное российским властям. Видимо, Булгарин смог показать себя влиятельным в петербургских кругах русским литератором. В нем могли быть заинтересованы и как в посреднике между Польшей и Россией, литературные контакты с которой становились все насыщеннее. Так, с 1819 г. в «Вестнике Европы» печатаются переводы философских сочинений председателя Товарищества Яна Снядецкого (1756—1830; ректора Виленского университета в 1807—1815 гг., известного астронома и математика, автора биографии Коперника). Однако до обнаружения новых фактов мы вынуждены остаться на уровне предположений .

Сразу по возвращении в Петербург Булгарин начинает «разыгрывать польскую карту»: как уже признанный в польских кругах литератор он подает прошение А. Н. Голицыну о разрешении издавать на польском языке «Дамский журнал». Приноравливаясь к мистическим настроениям министра просвещения, он писал, что его издание будет вести прекрасный пол к «храму добродетели» и распространять «правила нравственности и религии» и подчеркивал, что его план одобрен «отличными мужами Польши как духовными, так и светскими» (см.: Дубровин 1900: 559–561) .

Журнал ему издавать не позволили, но литературной деятельностью он занялся .

Первая публикация Булгарина в Петербурге появилась в конце 1819 г .

в польскоязычной газете «Русский инвалид» (“Ruski inwalid”, №№ 278, 279): “Bitwa pod Kulmem 30 sierpnia 1813, wyjtek z pamitnika polskiego oficera Tadeusza B.” (Битва под Кульмом 30 сентября 1813 года, отрывок из воспоминаний польского офицера Тадеуша Б.) .

Однако очень быстро Булгарин понимает, что карьеру литератора в Петербурге надо делать на русском языке, причем возможно использовать польскую тему как одну из популярнейших в русских литературных кругах того времени 16 .

У нас нет фактов, подтверждающих, что приезд Булгарина и план его статьи о шубравцах был как-то связан с мерами официального Петербурга, но его последующая деятельность и практическая неизученность биографии периода 1814—1819 гг. оставляет место и для такого предположения .

Например, 5 января 1820 г. в Вольном обществе любителей российской словесности слушали два перевода с польского: «О гробах в Захлумской земле .

В долинах между селом Чистым и Ловричем» З. Я. Ходаковского и «Дневная В конце 1820 г. в «Сыне Отечества» появляется его первая статья на русском языке «Краткое обозрение польской словесности». Она наполнена комплиментами в адрес великодушного Александра, у трона которого «польские музы нашли убежище» и Адама Чарторижского: «Дом его и поныне есть святилище муз» (см.: Сын Отечества. 1820. № 31. С. 212). Особое место уделено Товариществу шубравцев. Членов общества он перечисляет поименно. Ян Снядецкий назван «первым польским прозаиком» .

О Шидловском, представлявшем Булгарина в Товарищество, сказано, что он соединяет «с познанием языков истинные пиитические дарования, пылкое воображение, тонкий вкус и особенную плавность», он — «первый из поляков, кто осмелился приняться за лиру Пиндара».

Упомянут и секретарь Товарищества, который подписывал протокол заседания от 19 марта 1819 г., профессор ботаники и зоологии ксендз Бонифаций Юндзил и даже перечислены названия его естественнонаучных сочинений (см.: Там же:

С. 245–247). По-видимому, мы имеем дело с тем «проектом», о котором шла речь при приеме Булгарина в Товарищество шубравцев. Он выполнил данное им обещание, описав их заслуги в весьма патетических тонах .

Опыт русской публикации и полонофильские настроения в литературном Петербурге утвердили намерение Булгарина продолжать карьеру русского литератора из Польши. В 1821 г., на этой волне интереса к Польше, Булгарин становится членом влиятельного ВОЛРС. 7 февраля 1821 г .

в обществе слушали перевод с французского Ф. Н. Глинки «Нескольких слов о Тадеуше Костюшке», а 21 марта Булгарин читал свой перевод с польского сочинения И. Лелевеля «Известие о древнейших историках польских и в особенности о Кадлубке в опровержении Шлецера» (см.: Базанов 1949: 351, 354). Через неделю 28 марта 1821 г. его принимают в действительные члены .

Однако формы использования Булгариным польских источников были порой весьма прихотливыми. В 1821 г. по инициативе выпускника Виленского университета В. С. Пельчинского, впоследствии известного тайного агента русского правительства, а в то время чиновника по особым поручениям в министерстве Голицына, Булгарин осуществляет издание од Горация с комментариями на русском языке. Это был заманчивый в финансовом отношении проект — книга должна была распространяться в гимназиях в качестве учебного пособия. Известно, что комментарий Булгарин перевел с польского, использовав работу латиниста из Виленского университета, родственника Пельчинского, Юзефа Ежовского, который в это время готовил издание Горация на польском. Хлопоча перед Ежовским о передаче Булгарину текста комментариев для перевода, Пельчинский выставлял Ф. В. как ярого польского патриота и влиятельного русского литератора .

записка Иосифа Сенковского о путешествии его из Вильно чрез Одессу в Стамбул» В. Г. Анастасевича (см.: Базанов 1949: 325–326) .

17 ноября 1820 г. он писал Ежовскому из Петербурга, что никто не превзойдет Булгарина в любви к Польше и в либеральности:

… он неукротимый защитник всего польского, и можно утверждать, что ему удастся поколебать дичайшие представления здешних людей о поляках … (цит. по: Рейтблат 1993: 76) .

Исследователь цитату на этом месте обрывает, но продолжение ее весьма любопытно. В то время, когда Булгарин не был еще ни редактором СА, ни членом ВОЛРС, в этом письме он представлен как влиятельный и признанный русский литератор, который всегда побеждает в журнальных стычках и которого петербургские писатели боятся и ставят так высоко, что «даже ни одно их сочинение не попадает в печать без его одобрения» (см.: Skwarczyski 1963: 84) .

Булгарин использовал комментарий Ежовского практически в форме плагиата.

На титуле его имя не обозначено, в предисловии на его авторство дан только самый глухой намек:

Что же касается до истолкования текста, то вся слава принадлежит Ванденбургу и Мичерлиху, отличнейшим в наше время Филологам, и Иосифу Ежовскому, объяснившему Горациевы Оды на Польском языке: мне принадлежат только труд и желание быть полезным (Булгарин 1821: 1) 17 .

Ежовский — основатель общества филоматов, сосланный в 1824 г. в Сибирь, — никак не отреагировал на такое обращение со своим текстом .

Случай с Ежовским не был единственным. В 1821 г. Булгарин, подкрепляя представление о себе как о знатоке античности, опубликовал статью «О переводчиках Гомера» (Сын Отечества. 1821. № 30. С. 145–160) — почти дословный перевод статьи на эту тему польского литератора Ф. К. Дмоховского, которого Булгарин не упомянул вообще (см.: Baszczyk 1980: 42; Рейтблат 1993: 77). На заседании ВОЛРС 16 мая 1821 г. Булгарин читал доклад «О метафизике наук», в котором критиковал философию И. Канта и всю немецкую метафизику с точки зрения «здравого В 1980 г. Л. Бланшик попытался снять с Булгарина обвинение в плагиате, указав, что Белинский, Греч и Лемке были необъективны и желали его очернить .

Исследователь подробно остановился на том, как в кружке филаретов возникла и развивалась идея издания польского комментария, и у Пельчинского появился план аналогичного издания на русском языке с привлечением к работе Булгарина. У Бланшика нет сомнений в том, что Ежовский посылал Булгарину свои комментарии, начиная с 20 марта 1820 г., но, по мнению исследователя, Булгарин не мог так быстро их перевести: булгаринская книга была подписана в печать 29 июня 1820 г. (см.: Baszczyk 1980: 32). Однако Бланшик не учитывает того, что Пельчинский мог способствовать быстрому прохождению книги через цензуру. Для полного прояснения вопроса необходимо также провести подробное текстуальное сравнение булгаринской книги с комментариями Ежовского, вышедшими в 1821 г. по-польски .

смысла», упрощенно пересказывая работы в этой области Яна Снядецкого (см.: Акимова 2004: 25–26) .

Таким образом, начало литературной карьеры Булгарина было связано с польской темой, но отнюдь не являлось продолжением его деятельности как польского автора. Видимо, карьера польского литератора и на территории Царства Польского, и в Петербурге была для Булгарина трудной и невыгодной, и он стал литератором русским. Тонко уловив интерес к Польше в передовых кругах русского общества, он сумел воспользоваться этим обстоятельством в свою пользу, и на первых порах это ему очень пригодилось. Булгарин лавировал между польской и русской литературной средой, налаживая связи для организации своих проектов и заимствуя идеи, а иногда и тексты польских литераторов .

Деятельность Булгарина до 14 декабря 1825 г .

и ее отражение в отзывах современников Когда собственно начинается петербургский период жизни и деятельности Булгарина, точно неизвестно. Из прусского плена он вернулся в 1814 г .

в Варшаву, потом стал управляющим в гродненском имении своего дяди — Павла Булгарина, который вел в Петербурге судебный процесс о наследстве. По делам процесса Булгарин часто бывал в Петербурге, возможно, уже с 1816 г. жил там постоянно (см.: Baszczyk 1980: 18), но до 1820 г .

о его деятельности известно очень мало. С этого времени Булгарин активно налаживает связи с чиновным и литературным миром Петербурга. Так, например, он добился расположения В. А. Жуковского, который общался с ним в дружественном «арзамасском» стиле. В записке 1819 г. Жуковский, не застав Булгарина дома, пишет:

Ты высок духом, за то и живешь высоко; и доступ к тебе, как ко всему великому и высокому, трудный. — Я победил все трудности, вскарабкался на высоту и не нашел никого на этой высоте и благодарит за подаренную табакерку (см.: Жуковский 1902: 188). О судебных делах Булгарина в Сенате хлопотал А. И. Тургенев, который позже писал о том времени Вяземскому: «… Булгарин надоедал мне своим ласкательством письменно и словесно и душил меня письмами, записками и комплиментами» (цит. по: ОА III: 127). Как установил Н. Ф. Дубровин, Булгарин был в одной масонской ложе с биржевым маклером И. Ф. Маковкиным (см.: Булгарин 1998: 45), который (по словарю А. И. Серкова) был членом только одной ложи — Избранного Михаила. Если действительно Булгарин был в нее вхож, то значительный круг знакомств он мог приобрести именно там .

Одним из членов этой ложи был и М. Я. фон Фок, веские доказательства тесного сотрудничества Булгарина с которым с 1826 г. известны нам благодаря публикациям Рейтблата. Но сам Булгарин писал о себе Журналиста знал М. Я. Фон-Фок еще в детстве, в родительском доме, быв сам молодым человеком и офицером в Легкоконном Харьковском Полку … (СП .

1854. № 175. 7 августа. С. 829) .

Обстоятельства и время знакомства Булгарина с Фоком предстоит еще выяснить. Как известно, с 1811 г. Фок являлся помощником правителя Особенной канцелярии Министерства полиции. Среди объектов его деятельности находились и литераторы: в 1816 г. он был избран почетным членом Санкт-Петербургского ВОЛРС. В 1819 г. руководимая им Особенная канцелярия была присоединена к Министерству внутренних дел и занималась также делами просвещения. Характерно, что первый литературный опыт Булгарина в Петербурге появился именно в 1819 г. в газете “Russki inwalid”, редактором которой был М. Ф. Маркьянович, один из сотрудников той самой Особенной канцелярии Министерства внутренних дел, которой заведовал Фок .

В качестве литератора Булгарин проникал не только в русскую, но и во французскую и немецкую дипломатическую и военную среду. По словам Н. И.

Греча, он:

… не знаю, как попал во французский круг у генералов Базена, Сенновера и пр., читал им свои сочинения, которые кто-то переводил для него на французский язык (Греч 1930: 683) .

Именно о французском своем сочинении Булгарин вспоминал во «Встрече с Карамзиным», сообщая о том, что историограф услышал и оценил его при первой их встрече в 1819 г. Чтение этого сочинения произошло на литературном вечере у Эмиля Дюпре де Сен-Мора, литератора и ультрароялиста (см.: Вацуро 1994: 139) 18 .

Мы не можем точно сказать, когда именно появились французские связи Булгарина. В «Воспоминаниях…» он писал, что в 1807 г., когда ему было 18 лет и после окончания Сухопутного шляхетного кадетского корпуса он служил корнетом в Уланском полку цесаревича Константина, в Петербург приехал генерал Савари, который заведовал тайной полицией Наполеона и наводнил город французскими шпионами и шпионками. В сети одной из «наполеоновых сирен» попался и юный Булгарин. Познакомившись в театре с прекрасной дамой Шарлоттой (которая жила с теткой!), он завязал с нею бурный роман, длившийся до тех пор, пока один из офицеров свиты Савари не намекнул на то, что прекрасная незнакомка занимается шпионажем. Булгарин пишет, что француженка хотела вовлечь и его в свою деятельность «… различными софисмами, особенно надеждами Поляков, благодарностью Наполеона и т. п.» (Булгарин 1846—1849, III: 376). Исследователи, склонные относиться к свидетельствам Булгарина как к достоверным источникам, оставили этот эпизод без комментария. Однако через четыре года после описываемых событий Булгарин В записке 1826 г. о влиянии иностранных держав на политический образ мыслей в России Булгарин писал, что в 1819 г. он «имел обширный круг знакомства, составленный из знатных домов» и «проникнул Лебцельтерна» — австрийского посланника, который «особенно ласкал молодых людей с талантами, приглашал к себе на кавалерские вечера» (см.: Булгарин 1998: 201) .

Думается, что широкий круг знакомств, которым окружил себя Булгарин в Петербурге, поможет нам лучше понять обстоятельства чрезвычайно быстрого и успешного вхождения Булгарина в русскую литературу. Конечно, вопросов тут будет больше, чем ответов, но полагаем, что эти вопросы необходимо поставить .

Первая статья Булгарина на русском языке, о которой мы писали выше, появилась в «Сыне Отечества», редактируемом Гречем. Ф. В. неоднократно упоминал о том, что именно Греч сообщил ему «сокровища русского языка». Для современников было очевидно, что булгаринские тексты сильно редактируются Гречем. Так, например, А. Е.

Измайлов критиковал булгаринский перевод восточных повестей Сенковского в «Полярной звезде» 1825 г.:

Перевод очень плох; есть самыя ученическия ошибки: видно учителю (Гречу) всего этого безграмотнаго народа (как грамматический наш обер-полицеймейстер называет друзей своих) было недосужно, или поленился поправить (Измайлов 1871: 988) .

Возникает вопрос, почему Греч так активно принимал участие в первых шагах Булгарина на литературном поприще?

По воспоминаниям Греча, Булгарин познакомился с ним в феврале 1820 г. 21 ноября 1820 г. произошел бунт в Семеновском полку. Греч — один из организаторов училищ взаимного обучения, пропагандист Ланкастерского метода — считался Александром I чуть ли не главой заговора .

Вызванный к министру внутренних дел В. П. Кочубею, он был встречен там Фоком, который его допрашивал.

В Диканьском архиве Кочубея сохранилось множество документов, свидетельствующих о пристальном внимании полиции к Гречу:

Следили не только за самим Гречем, — в клубах, ресторанах, где он бывал, на улицах, поджидали его на папертях церквей, перед театрами, — но и за семьей его, прислугой, служащими его типографии, конторы и редакции журн. “Сын Отеч.”: составили даже письмо о выбывших и прибывших из дому … (цит .

по: Рыбаков 1925: 84–85) .

действительно увлекся «надеждами поляков и благодарностью Наполеона»

и перешел-таки на сторону французов, то есть в его реальной биографии имелось продолжение описанного в «Воспоминаниях» сюжета. К тому же, в мемуарах Греча время первых контактов Булгарина с поляками, служившими в армии Наполеона, тоже относится к 1807 г. (см.: Греч 1930: 669–670) .

Булгарин в это время тоже был очень близок к Гречу и при этом знал подробности развернутой против него кампании: рассказывал, например, что на него пишет доносы Воейков, который хочет отстранить его от издания «Сына Отечества» (см.: Греч 1930: 410–411). Откуда у Булгарина были эти конфиденциальные сведения?

В 1822 г. появляются новые издательские проекты Булгарина. Он подает прошение Голицыну о том, что собирается с начала 1822 г. издавать журнал истории, статистики и путешествий «Мнемозина», который потом был переименован в СА. С-Петербургский цензурный комитет разрешил это издание на основании того, что Булгарин был действительным членом высочайше утвержденных обществ и что он уже известен публике своими сочинениями, среди которых упоминались статьи о польской словесности и о переводчиках Гомера (см.: Дубровин 1900: 563). Это совпадает со временем, когда управляющим цензурным комитетом становится фон Фок .

В письмах к польскому историку И. Лелевелю Булгарин демонстрировал свою влиятельность и связи в Министерстве просвещения (см. об этом подробнее следующий параграф) и, по-видимому, не сильно преувеличивал. Так, министерство взяло на себя распространение СА. Попечитель С.-Петербургского учебного округа Д. П. Рунич предписал правлению С.-Петербургского университета и всем высшим учебным заведениям и гимназиям С.-Петербургского учебного округа подписаться на журнал Булгарина. Об этом он особо писал Голицыну и намекал на то, что для поддержания «полезного труда» Булгарина и «в вознаграждение издержек» было бы хорошо сделать такое распоряжение «по всем учебным заведениям ведомства департамента народного просвещения» (см.: Дубровин 1900: 564). Такое распоряжение было сделано, и позже Булгарин благодарил за него Голицына (Там же: 567). Почему Рунич хлопотал за Булгарина? 19 В начале 1820-х гг. Булгарин знакомится с А. А. Бестужевым и К. Ф. Рылеевым. Они оба изучают польский язык, увлекаются переводами с польского. Булгарин интересен им и полонофильски настроенной либеральной литературной среде в целом, в первую очередь, как польский литератор .

Напомним, что в 1823 г. Рылеев был принят в Общество любителей словесности наук и художеств, представив перевод с польского той самой сатиры Булгарина «Путь к счастию», за которую тот был принят в Товарищество шубравцев (см.: Рылеев 1934: 786). В этой среде Булгарин высказывался в либеральном духе, например, критиковал судопроизводство, известное ему по участию в судебном процессе дяди. Вспоминая его рассказы, Рылеев в 1821 г. в письме из Острогожска жаловался на провинциальных судебных чиновников: «Ты, любезный друг, на себе испытал бесКроме установки свыше, хлопоты Рунича, по мнению Н. Н. Мазур, могли иметь и более простое объяснение: он был известным взяточником .

совестную алчность их в Петербурге …. Если бы ты видел их в русских провинциях — это настоящие кровопийцы» (Рылеев 1934: 459) .

Однако методы, при помощи которых Булгарин начал делать карьеру литератора, удивляли и разочаровывали его друзей. Это наглядно демонстрирует история его ссоры с Рылеевым в сентябре 1823 г. В 1822 г. Воейков перестал быть соредактором Греча в «Сыне Отечества» и, благодаря хлопотам Жуковского, получил редакторство в «Русском инвалиде». Булгарин, узнав об этом, подал прошение в «Комитет о раненых» о том, что обязуется платить вдвое больше Воейкова, если аренду издания отдадут ему. Его поступком были возмущены многие литераторы, Рылеев назвал его подлым, в ответ на это Булгарин ответил, что если бы он и вздумал просить от кого-нибудь советов, то Рылеев был бы последним.

Рылеев очень обиделся и в тот же день (7 сентября 1823 г.) написал:

Я был тебе другом, Булгарин; не знаю, что чувствовал ты ко мне; по крайней мере ты также уверял меня в своей дружбе — и я от души верил .

Исследуй все мои поступки, взвесь все мои слова, разбери каждую мысль мою и скажи потом, по совести, заслуживал ли я такого оскорбления, какое ты сделал мне сегодня … по разному образу чувствования и мыслей нам скорее можно быть врагами, нежели приятелями (Там же: 469, 470) .

Заметим, что для Рылеева не может быть разницы между поступками, словами и мыслями.

Однако в глубине души он все-таки верил в Булгарина и, приписывая произошедшее пылу «неблагородного мщения», пытался повлиять на него:

… В. А. Жуковский, этот столь высокой нравственности человек, которого ты любишь до обожаний — в негодовании от твоего поступка. Он поручил мне сказать … что он употребит все возможные средства воспрепятствовать исполнению твоего желания, и что, если ты и успеешь, то не иначе, как с утратою чести! (Там же: 470) .

Ответ Булгарина показывает, что ему чужда не только поведенческая тактика круга будущих декабристов (о которой писал Ю. М. Лотман), но непонятен и сам код сообщения — возможность оценивать поведение с нравственной точки зрения, независимо от обстоятельств .

Я вчера погорячился, но ты сам подал к тому повод, — писал Булгарин. — Долг дружбы велит советовать наедине, а молчать в свете … а ты, в укор мне и Гречу, сказал, что мой поступок подл …. Этого не позволяет говорить ни дружба, ни родство .

И далее Булгарин намекал на то, что он — незаменим для Рылеева, потому что находится в хороших отношениях с цензором «Полярной звезды»

А. С. Бируковым: «Прости, брат, и помни, что ты другого Булгарина для себя не найдешь в жизни» (Там же: 781) .

Когда через полтора года после упомянутой ссоры Булгарин в 1825 г .

похвалил в СП поэму Рылеева «Войнаровский», то тот вновь уверился в искренности любви к нему Булгарина: «… ничто другое не могло заставить тебя так лестно отозваться о поэме …», — писал он Булгарину, а тот, в свою очередь, вернул письмо обратно Рылееву, сделав на нем сентиментально-восторженную приписку: «Письмо сие расцеловано и орошено слезами. Возвращаю назад, ибо подлый мир недостоин быть свидетелем таких чувств и мог бы перетолковать — а я понимаю истинно …». Рылеев вновь отослал письмо Булгарину, указав на излишнюю экзальтацию своего корреспондента: «Напрасно отослал письмо: я никогда не раскаиваюсь в чувствах, а мнением подлого мира всегда пренебрегал. Письмо — твое и должно остаться у тебя» (Там же) .

Не были ровными и однозначными и отношения с А. С. Грибоедовым .

В связи с планами публикации отрывков из «Горе от ума» в альманахе «Русская Талия» Булгарин в фельетоне «Литературные призраки» (Литературные листки. 1824. Ч. 3. № 16. Август. С. 93–108) в преувеличенных тонах хвалил ученость и дарования Грибоедова, выведенного под именем Талантина, и восторженно отзывался о еще не напечатанной комедии (см .

об этом подробнее: Мещеряков 1983: 157–159). Грибоедов был обижен грубой лестью в свой адрес. В начале октября он писал Булгарину:

… правила благопристойности и собственное к себе уважение не дозволяют мне быть предметом похвалы незаслуженной …. Конечно, и вас чувство благородной гордости не допустит опять сойтись с человеком, который от вас отказывается (Грибоедов III, 79), однако отношения были быстро налажены (см. об этом подробнее в следующей главе). В эпиграмме Вяземского, не пропущенной в печать Бируковым, булгаринская похвала была представлена как урон репутации Грибоедова:

Булгарин, убедясь, что брань его не жалит,

Переменил теперь и тактику и речь:

Чтоб Грибоедова упечь, Он Грибоедова в своем журнале хвалит .

Врагов своих не мог он фонарем прижечь, То хоть надеется, что, подслужась, обсалит (Русская эпиграмма 1988: 221) 20 .

Ситуация 1823 г. показывает, что и Рылеев, и Грибоедов, и др., принимая Булгарина в свой круг, воспринимали его как «своего», а обнаружив, к каким методам он прибегает на пути достижения коммерческих успехов, Эту эпиграмму переписал Кюхельбекер, заменив Булгарина на «Тадеуша»

и Грибоедова на «Талантина», и попытался опубликовать, но, как писал Измайлов Яковлеву в ноябре 1825 г., цензор Бируков не пропустил «одной полемической пьесы Кюхельбекера против Булгарина» (цит. по: Русская эпиграмма 1988: 590) .

пытались его перевоспитать, апеллируя к понятиям «чести» и «порядочности». Некоторые современники оправдывали поведение Булгарина особенностями его натуры. Так, П. А. Муханов писал Булгарину 16 февраля 1825 г. по поводу конфликта его с издателями «Мнемозины»:

Жаль, любезный друг, что от физики своей, от многокровия, — слишком решительно, откровенно и даже дерзко напал на них и из острого словца ты сказал нестерпимую грубость … (Муханов 1991: 199) 21 .

Параллельно возникает и сатирическое осмысление литературной тактики

Булгарина, сопровождаемое иронией по поводу особенностей его личности. Так, в первой известной нам опубликованной эпиграмме на Ф. В. (Благонамеренный. 1823. № 17) высмеивалась его способность разносить слухи:

Чего вам объявить в газетах средства нет, Скажите только вы Фаддею за секрет (Русская эпиграмма 1988: 353) .

Умение налаживать связи одновременно и в близких к правительству официозных кругах, и в оппозиционной литературной среде порождает мнение о сотрудничестве Булгарина с полицейскими структурами. Об этом (хотя и через отрицание) свидетельствовал он сам в письме к А. О.

Корниловичу (датируется между 1820 и 1823 гг.):

Разве вы все и ты не шутили на счет моих знакомств с Р у ниче м, Ма гн и ц к им, Милорадовичем? Разве я сердился? (Это) говорят и на улицах, а я смеюсь, уверен будучи, что меня никто из знакомых не почтет шпионом или наушником (цит. по: Якушкин 1889: 326) 22 .

Чем активнее проявлял себя Булгарин на литературном поприще, тем больше появлялось сатирических откликов о нем современников. Автором значительной их части был Ал. Еф. Измайлов. В его письмах постоянно обыгрывается мотив «крещения» Булгарина, под которым, видимо, подраМногокровие» Булгарина, его взрывной, бурный характер не раз упоминаются и в позднейших мемуарных источниках. См., например, характеристику Греча: «… в самой основе его характера было что-то невольно дикое и зверское. Иногда, вдруг, ни с чего или по самому ничтожному поводу он впадал в какое-то исступление, сердился, бранился, обижал встречного и поперечного, доходил до бешенства.

Когда, бывало, такое исступление овладеет им, он пустит себе кровь, ослабеет и потом войдет в нормальное состояние» (Греч 1930:

691–692) .

Ср. также позднейшее мемуарное свидетельство Ф. Ф. Вигеля: «Не бескорыстно, как утверждали, преданный правительству, которое приметным образом преследовало либерализм, он в то же время явно подавал руку, не выдавая их, людям, которые составляли особое литературное общество, распространяющее тайно самые свободные мысли. Булгарин состоял на службе в тайной полиции, но декабристов-писателей, среди которых он особенно был близок с Рылеевым и Бестужевым, он действительно, не выдавал» (Вигель 2000: 442) .

зумевается называние его сатирическими именами. Так, например, посылая И. И. Дмитриеву в апреле 1824 г. басню «Слон и собаки», в которой

Булгарин выведен как «Брылан, задорный беглый пес», он пишет:

Согрешил, окрестил в полынье третьяго дни после исповеди-басурмана Поляка, Гречева ученика и клеврета, самозванца, критика и поэта. Месяца два, или три назад, за обедом у издателей Полярной Звезды, торжественно обещал я ему безсмертие. Сдержу слово, напишу сказку: Фаддей чугунный лоб (Измайлов 1871: 985) .

В письмах 1824—1825 гг. к племяннику литератору П. Л. Яковлеву Измайлов рассказывает о булгаринских методах организации литературной карьеры, в частности, о том, как он разными способами узнавал о текстах, в которых подвергался критике, а потом при помощи связей с цензорами не допускал их в печать. Так, в разговоре с Измайловым он «хвалил до небес» его басню «Слон и собаки», а потом оказалось, что цензор Бируков не пропустил ее к печати. «Булгарин приворожил к себе Бирукова: у него все пропускают, а на него — ничего …», — возмущался Измайлов (цит .

по: Левкович 1978: 175). В одном из писем в октябре 1824 г. Измайлов передавал следующий разговор с Булгариным:

«Здравствуй, крестник!». — Здравствуй, папинька!.. Нет ли чего на меня? — «Есть!». С сим словом подал я ему презлейший на него пасквиль … под названием «Улан». Эта статья Радожицкого написана хоть не совсем складно, но ладно! Тут собрано все, что Булгарин врал о военной службе — как 300 всадников перескочило через него, когда он лежал под бревном, и пр .

и пр. — Дай мне, я напечатаю. — «Нет, любезный крестник, сам снесу к Ал. Степановичу Бирукову …». — Булгарин выскочил за мною на крыльцо, с полчаса продержал меня там, предлагал мир, звал к Гречу в четверг, словом, вился около меня, как сука (цит. по: Там же: 160) .

Скептическое отношение к литературным трудам Булгарина и к его способности жертвовать всем ради коммерческого успеха звучит и в резком отзыве А. А.

Муханова в письме Вяземскому от 23 июня 1824 г.:

Кстати о тьме кромешной: знаете ли от чего Булгарин, этот литературный недоносок, распысался в пелёнках своего младенческого ничтожества? Ему нужда в Шутовском Шаховском. — Т. К.: говорят, ищет места и службы при театре — сей час хвост опахалом и ну вилять им и рычать на тех, на кого уськнут. Впрочем, чтож тут и мудреного? Эти гады на поприще литературном точно то же, что немцы у нас на поприще гражданском, — поденщики: потеют над топорной работой из рубля с копейками. Какая им нужда до пользы и доброго имени! (цит. по: Бестужев 1956: 221–222) .

Участие Булгарина в ряде журнальных полемик 1823—1824 гг. (см. подробнее об их содержании: Мордовченко 1959: 210–212; 301–304; Архипова 1999: 314–315) показало, насколько легко он мог менять свои взгляды .

Эту булгаринскую черту подметил Вяземский в письме А. И. Тургеневу от 5 мая 1824 г.: «Булгарин и в литературе то, что в народах заяц, который бежит между двух неприятельских станов» (цит. по: ОА III: 41).

Известна эпиграмма Вяземского этого времени:

Устроив флюгер из пера,

Иной так пишет, как подует:

У тех, на коих врал вчера, Сегодня ножки он целует .

Флюгарин, иль Фиглярин, тот

Набил уж руку в этом деле:

Он и семь совестей сочтет, Да и семь пятниц на неделе (Эпиграмма 1931: 367) .

К 1824 г. способы, при помощи которых Булгарин делал литературную карьеру, актуализировали в сознании современников подробности его биографии. Переход в ряды армии Наполеона, а также переход из польской литературы в русскую стали трактоваться теперь как предательство.

См., например, эпиграмму Измайлова, написанную после того, как Булгарин стал соредактором Греча в «Сыне Отечества»:

Ну, исполать Фаддею!

Пример прекрасный подает!

Против отечества давно ль служил злодею, А «Сын Отечества» теперь он издает (Русская эпиграмма 1988: 179) .

Или эпиграмму П. И. Шаликова:

… И «Сын отечества» у нового отца Стал чисто блудным сыном (Там же: 151) .

То же в эпиграммах Бориса Федорова:

Фаддей французов бил, как коренной русак, А на испанцев шел он в армии французской, Ругал он русских — как поляк, А поляков ругал — как русской .

Фаддей растратил стыд, Европу объезжая Для совести его потеря небольшая (Там же: 286, 287) .

В стихотворной сказке Измайлова 1824 г. «Судья Фаддей» сама логика Булгарина интерпретировалась как казуистическая и объяснялась его польским происхождением .

Разумеется, при использовании эпиграмматических и иных полемических сочинений необходимо учитывать их природу, принимать их за «объективные свидетельства» невозможно. Однако нельзя не заметить, что у разных авторов сатирическая маска Булгарина имеет устойчивые черты .

В 1824 г. Булгарин получил разрешение на издание ежедневной политической газеты СП. Обстоятельства начала самого крупного издательского проекта Булгарина довольно загадочны. 24 апреля 1824 г. Ф. В. прибежал к Гречу со словами, что над ним (т. е.

Гречем) собирается гроза (см.:

Греч 1930: 581). Речь шла о деле Госнера, немецкого пастора-проповедника, книгу которого «Толкование Нового завета» на русском языке издавали в типографии Греча. Дело Госнера было частью интриги Аракчеева, который при помощи Магницкого и Рунича свергнул министра просвещения князя Голицына. Корректурные листы из книги Госнера Фотий и Аракчеев преподнесли Александру I как пример крамолы, после чего Голицын перестал быть главой Библейского общества и подал в отставку с поста министра. Греч оказался под судом как лицо, причастное к изданию книги (см .

подробнее: Пыпин 1916: 133–158; Греч 1930: 575–591). Ее цензор — Бируков — тоже был наказан. Булгарин, предупредивший Греча, и в этом случае все знал о происходящем. Кроме того сразу после свержения Голицына, который ранее отвечал на его проекты об издании газеты отказом, Булгарин отправился к Аракчееву, и получил разрешение на издание СП, а находящегося под следствием Греча взял в соредакторы .

Визит Булгарина к Аракчееву, видимо, широко обсуждался среди литераторов. 5 ноября 1824 г. Измайлов сообщал Яковлеву анекдот, которым развлекал писателей журналист П. П.

Свиньин:

… гр. Аракчеев не так-то милостиво принял Фадея. Он сделал ему неожиданный вопрос! для чего в 1812 или 1813 году служил он против России? — «Малешенек после батюшки остался», — отвечал Фадей с лицемерною харею (цит. по: Левкович 1978: 161–162) .

Характерно, что к 1824 г., когда Булгарин воспринимался уже не как польский, а как русский литератор и журналист, становятся более критичными и отзывы о его творчестве. Если в 1823 г. А. Бестужев писал: «Булгарин, литератор польский, пишет на языке нашем с особенною занимательностию.

Он глядит на предметы с совершенно новой стороны …» и в рекламном духе прогнозировал его успех:

Обладая вкусом разборчивым и оригинальным, … поражая незаимствованными формами слога, он, конечно, станет в ряд светских наших писателей. Его «Записки об Испании» и другие журнальные статьи будут всегда с удовольствием читаться не только русскими, но и всеми европейцами (Бестужев 1958: 537), то через два года оценки Бестужева стали гораздо критичнее: «Жаль, что г. Булгарин не имеет времени отделывать свои произведения. В них даже что-то есть недосказанное …» (Там же: 557). В нравоописательных булгаринских очерках современники видели подражание Жуи и Аддисону .

Прочтя восточные повести Булгарина в «Полярной звезде» 1825 г., Измайлов подчеркнул, что они являются переводом с перевода: «… Восточныя Повести, переведенныя Сеньковским с разных языков на Польский, а с Польскаго Булгариным на Русский» (Измайлов 1871: 988) .

1825 г. (до декабрьских событий) принес новые сюжеты для формирования репутации Булгарина. Особенно много толков вызвала история несостоявшейся дуэли между ним и А. А. Дельвигом. Поводом послужили слухи, которые Булгарин распускал о Дельвиге, пытаясь дискредитировать его как редактора готовящегося альманаха «Северные цветы» — реального конкурента его собственным изданиям. При этом Булгарин периодически «мирился» с Дельвигом. 12 января 1825 г. А. Бестужев писал Вяземскому о «литературных комедиях» на ужине у А. А. Никитина: «… Булгарин пьяный мирился и лобызался с Дельвигом и Б. Федоровым, точно был тогда чистый понедельник!» (Бестужев 1956: 228). А через 10 дней — 22 января 1825 г. — П. А. Плетнев писал Пушкину: «Какие мерзости с Дельвигом делают эти молодцы за Северные Цветы. У них на Парнассе толкучий рынок. Всё для денег» (цит. по: Пушкин XIII, 134). В апреле 1825 г. Дельвиг вызвал Булгарина на дуэль. Тот отказался и, видимо, просил все забыть. Об этом свидетельствует записка Рылеева (булгаринского секунданта) к Булгарину: «Дельвиг соглашается все забыть с условием, чтобы ты забыл его имя, а то это дело не кончено. Всякое твое громкое воспоминание о нем произведет или дуель или убийство. Dixit» (Рылеев 1954: 147). Известно также, что отказом Булгарина от дуэли были возмущены многие литераторы. «Дельвиг послал ему ругательное письмо за подписью многих лиц» (Бартенев 1925: 39–40). Позднейшая запись

Пушкина, который во время описываемых событий находился в Михайловском, в Table-Talk 1834 г.:

Дельвиг однажды вызвал на дуэль Булгарина. Булгарин отказался, сказав:

«Скажите барону Дельвигу, что я на своем веку видел более крови, нежели он чернил» (Пушкин XII, 159), видимо, воспроизводит версию самого Булгарина, которую он распространял, выставляя себя в роли благородного военного, не желающего вступать в поединок с глубоко штатским Дельвигом 23 .

В кругу будущих декабристов Булгарин продолжал высказываться в либеральном духе. В. И. Штейнгель вспоминал о шумном обеде 12 декабря 1825 г. у директора Российско-Американской кампании, когда уже было известно, что престол может занять Константин Павлович: «Греч и Булгарин ораторствовали более прочих; остроты сыпались со всех сторон Эта версия в наше время всплыла вновь. Так, например, в журнале «Наука и жизнь» в уже упоминавшейся статье А. Николаевой слова Булгарина о дуэли комментируются следующим образом: «Дельвиг пытался вызвать Булгарина на дуэль, но Фаддей Венедиктович с презрением кадрового офицера ответил на вызов» .

и в самом либеральном духе». И когда кто-то сказал: «а что если император вдруг явиться?» Булгарин вскричал: «как ему явиться, тень мадам Араужо остановит его на заставе» (см.: Штейнгель 1985: 153–154). Булгарин намекал на известную историю 1803 г., когда жена придворного ювелира мадам Араужо, по слухам, была обесчещена ближайшими офицерами цесаревича .

Поведение Булгарина после 14 декабря 1825 г. показало, что высказывания в либеральном духе не были подкреплены твердыми убеждениями 24 .

Однако еще до этих событий булгаринское поведение осмыслялось как смена речевых масок, игра фикций, за которой нет определенной позиции .

В самом начале 1826 г. в «Московском телеграфе» появилась эпиграмма

Е. А. Боратынского (Ч. 7. № 2. Отд. 2. С. 60; цензурное разрешение 11 января), явно написанная до событий 14 декабря:

Распространена точка зрения, что Булгарин — либерал и друг декабристов — очень испугался декабрьского восстания 1825 г. и для того, чтобы снять с себя подозрения в близости к заговорщикам, начал сотрудничать с властями. Изучение дел Следственной комиссии показывает, что у властей не должно было остаться никаких сомнений в том, что Булгарин знал о готовящемся заговоре и общался с самыми активными заговорщиками. О том, что Булгарин часто бывал у Рылеева в компании самых опасных из привлеченных к следствию преступников, показывали П. Каховский (см.: Восстание декабристов I: 338), Н. Бестужев (см.: Восстание декабристов II: 60), К. Торсон (см.: Восстание декабристов XIV: 198), Н. Оржицкий (см.: Восстание декабристов XV: 122);

А. Корнилович (см.: Восстание декабристов XII: 322). Племянник Булгарина — сын его сестры по матери А. С. Менджинской — Д. А. Искрицкий при устном допросе ответил на дополнительный вопрос одного из членов Следственной комиссии, «… что дядя его, Булгарин, знал о существовании общества …» (Восстание декабристов XVI: 183). В письменных ответах на вопросные листы он показывал, что видел Булгарина в квартире Рылеева «… за несколько дней до происшествия» (Восстание декабристов XVIII: 127). Особенно должны были бы заинтересовать следствие показания П.

Каховского, который писал о том, что вечером в день восстания Булгарин был у Рылеева и рассказывал о подробностях ранения Милорадовича (см.: Восстание декабристов I:

358). Зачем Булгарин, которого, по многочисленным утверждениям исследователей так испугали события 14 декабря, уже после разгрома восстания пошел на квартиру к главному заговорщику и обсуждал подробности произошедшего? И почему на основании всех этих показаний Булгарин не был привлечен к следствию, не был даже допрошен как свидетель и не оказался внесенным в «Алфавит декабристов», куда другие попадали только за то, что жили в одном доме с Рылеевым (как О. Сомов), или за то, что их стихи кто-то из декабристов знал наизусть (как А. Дельвиг)?

Ответы на эти вопросы требуют отдельного исследования, пока мы можем только предположить связь Булгарина с тайной полицией задолго до 14 декабря и создания III Отделения .

Что ни толкуй, а я великий муж!

Был воином, носил не даром шпагу;

Как секретарь судебную бумагу Вам начерню, перебелю: к томуж

Я знаю свет: не все держусь и беса:

С ханжой ханжа, с повесою повеса .

В одном лице могу все лица я Представить вам. — Хотя под старость века, Макар, мой друг, Макар, душа моя, в автографе: «Фадей, мой друг, Фадей, душа моя»

Представь лицо честнова человека .

(см.: Боратынский 2002: 155) .

Большое значение для формирующегося отрицательного образа Булгарина имела его женитьба. Двусмысленная репутация Елены Ивановны сложилась задолго до начала полемики между Булгариным и Пушкиным в 1830— 1831-х гг. и, видимо, была широко известна в литературных кругах. Вопервых, весьма популярной персоной в этой истории была Танта, тетка Елены, которая, по разысканиям М. Салупере, могла быть связана с публичными домами в Риге (см.: Салупере 2000: 153). В Петербурге у Танты были многочисленные знакомства в театральной среде (например, ее другом был итальянский певец Ненчини, см.: Греч 1930: 200–201), которые трудно объяснить ее интеллектом. В 1828 г., близко наблюдая семейную жизнь Булгариных в Карлово, Н. М.

Языков писал брату:

Замечу мимоходом, что оная танта — главнокомандующая особа во всем семействе Бул[гарина], есть предмет весьма любопытный наблюдательному взору мыслителя, в роде Адиссона или Жук[овскаго]: 25 ея происхождение покрыто мраком неизвестности; дух властительский, предприимчивый и решительный просиявает сквозь ея теперешнее благосостояние, а немецкой язык, которым она говорит, самый неправильный, простонародно-ошибочный, … и еще то обстоятельство, что со всем прекрасным полом оного семейства говорить не об чем — открывают обширное поле сображениям ber die Politik, den Verkehr und den Handel Derer! (цит. по: Языковский архив 1913: 368–369) .

Довольно странными были отношения между семейством Булгарина и матерью Елены, Каролиной Магдаленой Иде. Она жила отдельно от семьи дочери в деревне недалеко от Дерпта и там же была похоронена. По смерти ее в метрической книге Ныоского прихода было отмечено: «В жизни она не пользовалась достаточным уважением к своей персоне» (цит. по: Салупере 2000: 161) .

Уже на свадьбе Булгариных репутация невесты — племянницы Танты — была предметом обсуждения. 16 ноября 1825 г. А. Е. Измайлов сообщал своему племяннику П. Л. Яковлеву: «И Фаддей чугунный лоб жеПри расшифровке рукописи публикатор — Е. Петухов, — видимо, ошибся .

Логичнее предположить, что Языков писал «Жуи» .

нился на племяннице или дочери танты, прелестной Елене», прибавляя, что присутствующий среди гостей Греч «… применил к Елене сказанные Франклином слова об Американской республике: j`ai t le premier la refuser et je suis le dernier la reconnatre (Я первый отказался от нее, и я последний ее признал)» (цит. по: Левкович 1978: 178) 26 .

В статье «Декабрист в повседневной жизни» Ю. М. Лотман выдвигает в качестве одной из основных характеристик личности и поведения передовых дворян 1810—1820-х гг. ответственное отношение к произносимому слову. Декабрист «… гласно и публично называет вещи своими именами, “гремит” на балу и в обществе, поскольку именно в таком назывании видит освобождение человека и начало преобразования общества» (Лотман I: 305). Булгарин, как мы видели, придерживается совершенно иной тактики. Он легко манипулирует словами, меняет разные речевые маски .

Литературные противники Булгарина видят в этом лицемерие, литературные соратники — излишнюю увлеченность «острым словцом» .

Представленный нами материал свидетельствует о том, что уже к 1825 г. у современников сложилось вполне однозначное отношение к литературной тактике Булгарина и к самому типу его личности. Положительные отзывы о живости его пера соседствовали с резко отрицательным отношением к его позиции «Фиглярина» и «Флюгарина». Булгарина воспринимают как литератора-«поденщика», для которого не существует соображений высокого порядка. До 14 декабря 1825 г. формируются все основные узлы того эпиграмматического сюжета о Булгарине, который в 1830-е гг. будет лишь развиваться и дополняться новыми подробностями, по сути, того же ряда .

Весьма распространен в мемуарной литературе намек на особые отношения Елены и А. А. Бестужева. Так, М. А. Бестужев вспоминал о брате, что тот довольно часто посещал Булгарина, «… но уж вовсе не ради его милых глазок» (Бестужевы 1951: 263). Комментируя этот фрагмент, М. К. Азадовский привел следующий (никем до сих пор не объясненный) отрывок из письма А. Бестужева 1835 г. с Кавказа брату Павлу: «К Гречу сходи и поклонись от меня… К Булгарину тоже, если он в Питере. На кого похожи малютки Лены? Скажи ей, что я знаю это» (Отечественные записки. 1860. Т. 130. С. 346) .

Е. И. Булгарина прожила в Дерпте до своей кончины в 1880 г. Любопытно, что в единственном экземпляре указанного тома «Отечественных записок», хранящемся со времени его выхода в Научной библиотеке Тартуского университета (шифр Per. A-6888. 4-XVIA-5346), страницы писем Бестужева с указанной цитатой и описанием его бурных любовных приключений на Кавказе вырваны (сс. 301–306 и 345–348) .

Булгарин в полемике с Карамзиным Одной из важных составляющих бытующего представления о переломе мировоззрения Булгарина после 14 декабря 1825 г. является положение об эволюции его взглядов на историю. При этом следует отметить, что исторические взгляды Булгарина изучены мало, хотя потребность их серьезного анализа давно назрела. Особый интерес вызывает позиция Булгарина как издателя СА — «журнала истории, статистики и путешествий» .

Журнал выходил с 1822 по 1828 гг., (с 1825 г. в его редактировании стал принимать участие Греч, а с 1829 г. он слился с «Сыном отечества») .

В нем, кроме самого Булгарина, принимали участие Н. Ф. Берх, А. Ф. Воейков, Г. В. Гераков, П. И. Кеппен, О. И. Сенковский, А. О. Корнилович, В. К. Кюхельбекер и др., помещались переводы из произведений античных авторов, новых западных историков, вводились в научный оборот материалы по истории русского и других славянских народов, рецензировались книги по истории, географии, политической экономии. Заслуга Булгарина как собирателя и публикатора этих материалов несомненна. Однако анализ позиции СА — это предмет отдельного исследования. Исходя из задач нашей работы, мы остановимся на том, как в исторических трудах самого Булгарина 1822—1825 гг., опубликованных в СА и в «Сыне Отечества», а также в первом томе собрания его сочинений 1827—1828 гг. используется исторический дискурс .

Как мы уже упоминали, Булгарин как историк впервые выступил в ВОЛРС с чтением перевода с польского статьи известного виленского историка И. Лелевеля.

Большинством голосов этот перевод был рекомендован к публикации в «Соревнователе просвещения и благотворения» (см.:

Базанов 1949: 354) .

Следующее «историческое» сочинение Булгарина касалось уже современной истории и было наполнено автобиографическими намеками .

Сюжет статьи «Знакомство с Наполеоном на аванпостах под Бауценом 21 мая (н.с.) 1813 года», опубликованной в «Сыне Отечества» 1822 г. с подзаголовком: «Из Записок Польскаго офицера, находящихся еще в рукописи», напоминает исторический анекдот.

Он сводится к следующему:

во время Прусской кампании на аванпост французской армии, где стоит польский офицер с тридцатью уланами, неожиданно приезжает Наполеон и просит найти какого-нибудь местного жителя. Офицер, который знает немецкий язык, отправляется в соседнее селение, видит немецкого крестьянина и, пригрозив ему пистолетом, приводит к Наполеону. Тот расспрашивает о броде на реке, после чего крестьянин, узнав, что говорил с самим Наполеоном, изъявляет свой восторг императору и получает от него награду. Прощаясь с польским офицером, Наполеон роняет: «… желаю вам быть скоро Капитаном!». Когда офицер возвращается в свой полк, то полковник встречает его со словами: «здравствуйте, Господин Капитан!» (Сын Отечества. 1822. Ч. 81. № 41. С. 19–20) .

Напомним, что в мае 1813 г. Булгарин воевал в Пруссии против русских в составе 7-го легиона французских улан. На вопрос Наполеона, давно ли он служит, герой отвечает: «Имея шестнадцать лет от роду, я познакомился с пушечными выстрелами». Как раз в этом возрасте Булгарин был выпущен корнетом из петербургского Первого кадетского корпуса в Уланский Его Императорского Высочества Цесаревича полк, а в конце 1806 г .

принимал участие в военных действиях русской армии против французов .

Кроме того, Булгарин действительно до 1826 г. числился капитаном французской службы. Но зачем в издании, которое для русского читателя было связано прежде всего с воспоминаниями о славных победах русских войск в войне 1812 г., Булгарин рекламировал себя в качестве капитана наполеоновских войск? Возможно, он пытался оправдаться в новых для себя кругах за свою службу в наполеоновской армии, верно рассчитывая на понимание либералов: Наполеон обещал Польше независимость .

Далее Булгарин как русский историк выбрал в качестве предмета своих трудов период Смутного времени. Этот выбор, по мнению Греча, был продиктован тем, что Ф. В. мог пользоваться многочисленными польскими источниками на эту тему (см.: Греч 1930: 694). 22 мая 1823 г. на заседании ВОЛРС он читал свое сочинение о Марине Мнишек, которое, по мнению исследователя исторических романов Булгарина, являлось компиляцией (см.: Гозенпуд 1969: 258) и успеха не имело. Причины холодного приема «Марины Мнишек» современники трактовали по-разному. А. Бестужев писал 23 мая Вяземскому: «Булгарина статья была очень занимательна, однакож у нас еще не умеют ценить исторических занятий» (Бестужев 1956: 204). Позднейшая оценка Греча, который на этом заседании замещал заболевшего председателя — Ф. Н.

Глинку, — гораздо критичнее:

«Статья была слабая, плохо написанная: он не читал ее, а мямлил, и падение ее было совершенное» (Греч 1930: 695). Характерно, что, комментируя этот эпизод в мемуарном очерке, написанном после ссоры с Булгариным, Греч резко отрицательно отзывался о булгаринских занятиях историей в целом: «Это рассердило Булгарина и отвадило на несколько лет от русской истории, которую он было считал игрушкою» (Там же) .

Самым крупным «историческим» проектом СА была критика «Истории государства Российского» Карамзина. Френк Моха назвал Булгарина серьезным оппонентом Карамзина, критикующим его с либеральных позиций (см.: Mocha 1974: 134). Вслед за Мохой о Булгарине как о серьезном оппоненте исторической концепции Карамзина писал и Рейтблат (см.: Булгарин 1998: 647) .

Как заметил подробно изучавший этот сюжет В. П. Козлов, критика «Истории государства Российского» вдохновлялась влиятельными лицами из Министерства просвещения (собрание отзывов о труде Карамзина и их анализ см. также: Карамзин 2006). По рекомендации М. Л. Магницкого в «Казанском вестнике» с мая 1822 по февраль 1823 гг. выходила серия критических статей, направленных против «Истории…» (см. антологию всех критических отзывов: Карамзин 2006). После появления девятого тома Магницкий в доносительном тоне писал Александру I о вреде, который приносят исторические сочинения Карамзина, где помазанники Божии именуются тиранами и злодеями (см.: Козлов 1989: 56, 100) .

Булгарин был знаком с Карамзиным с 1819 г. Как сам он писал после смерти историографа во «Встрече с Карамзиным», он был рад с ним познакомиться и бывать в его доме. После публикаций СА Карамзин не без некоторого удивления писал И. И. Дмитриеву: «Всего забавнее, что и Фаддей Булгарин, издатель Северного архива, считает за должность бранить меня и перестал ко мне ездить» (Карамзин 1866: 342) 27 .

Булгарину было известно, что оппозиционные по отношению к Карамзину настроения существуют в Виленском университете 28, и он задался целью получить от тамошнего профессора истории И. Лелевеля критику на «Историю…» и перевести ее на русский язык. Переписка Булгарина с Лелевелем 1821 — начала 1824 гг. показывает, что издатель СА прежде всего решал тактические задачи. Булгарин откровенно заявляет, что Лелевель, «сооружая свою собственную славу», должен и его «выдвинуть», сделать его журнал «классическим» и «упрочить его существование» (см.: Булгарин 1877: 5). Открыто сказано и о том, что речь идет о выполнении специального заказа, «… потому что целая партия в министерстве, которая называется Dominante, весьма сочувственно смотрит на выставление ошибок человека, ставящаго себя выше всех писателей» (Там же: 3). Диапазон булгаринских интонаций весьма широк: от дружеских шубравских с оттенком высокомерного презрения к Карамзину и к бедному философскими выражениями русскому языку до угрожающих — человека, близкого к властным структурам .

Булгарин указывает и на то, в каком тоне должен писать Лелевель:

Смею еще просить уважаемого земляка об одной милости, т.е. чтобы он не подарил гордому историографу ни малейшей ошибки в исторических фактах .

Здешняя публика по преимуществу обращает внимание на это и жадно ловит ошибки человека, котораго приверженцы почитают безгрешным, как католики папу (Там же: 6) .

Не можем не отметить, что, излагая историю взаимоотношений Булгарина и Карамзина, Рейтблат приводит эту цитату в усеченном виде, опустив слова Всего забавнее (и не указав на это!). Усеченная цитата лишила карамзинское высказывание иронии по отношению и к личности Булгарина и к самой ситуации .

Когда с 1818 г. началась критика «Истории…» на страницах «Вестника Европы» Каченовского, то к ней присоединился земляк Булгарина З. Ходаковский (см.: Розыскания касательно русской истории // Вестник Европы. 1819 .

№ 20. С. 275–301), который по этому поводу переписывался с преподавателем русской словесности Виленского университета И. Н. Лобойко и просил его сообщать свои замечания об «Истории…» Лелевелю (см. подробнее: Козлов 1989:

47, 89) .

В обмен на критику Булгарин предлагает свои услуги, начиная от полушутливых заверений, типа «… я записываю на целую жизнь мою ничтожную (szubrawska) душу на прославление и уважение М. Г. (I. M. P. Dobrodzieja) и все минуты на отыскание средств отблагодарить его» (Там же:

4) и кончая конкретным перечислением того, что он сделал в пользу Лелевеля:

Я предложил Вас в члены двух здешних ученых обществ. … Имею честь уведомить Вас, что общество любителей словесности, состоящее под председательством Глинки, единогласно избрало вас почетным членом. Диплом получите после праздников. … Посылаю Вам уведомление президента о принятии Вас членом общества (Там же: 5, 7) .

Кроме того, Булгарин подчеркивает, что, хорошо выполнив заказ, Лелевель может рассчитывать и на поощрение со стороны заказчиков:

Имя Ваше переходит из уст в уста самых высокопоставленных лиц, как Голицын, Сперанский, Оленин etc., отдающих дань Вашим учености и таланту и вместе со всей публикой нетерпеливо ждут продолжения. … Министерство просвещения и все значительные лица в Государстве давно уже желали и ожидали дельной и ученой критики, и имя Ваше сделается славным в России и наверно эта критика доставит Вам еще более и во всяком значении окажет помощь; будут говорить: это тот Лелевель, который писал критику на Карамзина, и живя в столице и имея различные связи, могут быть в чем либо Вам полезными (Там же: 4, 6) .

Льстивый тон писем Булгарина был чужд Лелевелю. Отвечая ему, тот подчеркивал, что принялся за труд «… не для славы, которою вы мне уже сильно надоели …», а также просил: «… только не выдумывайте безполезных поощрений» (цит. по: Пташицкий 1878: 641–642). Из дальнейших писем становится понятно, что виленскому историку была чужда и обстановка травли Карамзина, о которой свидетельствовали современники .

После появления первой статьи в СА 9 декабря 1822 г. О. Сенковский писал ему:

… пар т ия а в тор а, т.е. е го домаш ние др узья, б е сят ся с до с ад ы .

С л а в ны й поэ т Ж уков ский да же п ла к а л. Сам ав тор т ак о пе ч а ли л ся и п р ише л в т ако е х удо е р а спо ло же ние д ух а, что жена и до чь пр инуждены б ы л и в ые х а ть на вр емя из дом у (цит. по: Пташицкий 1878: 641) .

В таком же тоне писал Лелевелю и Булгарин: «Несколько фанатичных карамзинистов морщатся, хотя и они отдают Вам справедливость. Карамзин молчит, ибо нечего сказать». Хотя в СА Булгарин, не желая выглядеть пристрастным, после вступительной статьи Лелевеля поместил перевод хвалебной рецензии А. Г.

Геерена на «Историю государства Российского», но в письмах в Вильно представил это как тактический ход в нападении на Карамзина:

Я для уврачевания его раны печатаю в 24-м нумере глупейшую похвалу ему, взятую из немецких газет, присланных мне его горячим приверженцем, а потом разобью эти глупости, чтобы очистить от пятна мой журнал (Булгарин 1877: 5) .

Лелевель отвечал на это Булгарину:

Г. Контры м библиотекарь Виленского университета Казимир Контрым был посредником между Булгариным и Лелевелем. — Т. К. … говорит однако, что в Петербурге желали бы, чтобы я наезднически относился к Карамзину, цитировал его страницы, его слова, противоречия, (помещал) небольшия ругательства. Убеждает меня, что вы сами этого желаете и не перестает убеждать, хотя я и говорил ему, что на такое наездническое отношение я вовсе не думаю посвящать моего труда, что это вовсе не в моем вкусе, что если только этого с меня требуют, жаль, что так много обо мне разболтали (цит. по: Пташицкий 1878: 644–645) .

Переводил Булгарин Лелевеля достаточно вольно и сильно редактировал текст, опуская ряд выводов автора и вставляя свои собственные замечания, поэтому для него было важно получать статьи на польском языке. Уже в самом первом письме он критикует другого возможного переводчика —

И. Н. Лобойко:

Я просил бы, если Вы М. Г. желает оказать мне это благодеяние, чтобы Вы прислали критику по польски, потому что Лобойко, который так кичится в Вильне, переведет плохо и будет тянуть несколько месяцев, ему трудно дается составление фраз (Булгарин 1877: 3–4) .

По наблюдению Пташицкого, из перевода были исключены мысли Лелевеля о вреде религиозной нетерпимости историка, об отрицательном отношении античных писателей к деспотизму, некоторые сопоставления с трудом польского историка А. И. Нарушевича, зато была вставлена фраза о том, что историческая истина может искажаться от ослепления «политическими мнениями». Эту вставку заметил и Лелевель, написав Булгарину, что такой перевод может причинить ему неприятности. Обсуждая перевод первой статьи Лелевеля, опубликованной в № 23 СА за 1822 г., в Вильно отметили его гладкость. 31 декабря 1822 г.

Лелевель писал Булгарину:

Перевод хвалят все. Лобойко, читая его в слух, постоянно прерывал чтение, говоря, что … невозможно, чтобы так писал по русски иностранец, что должно быть помогал кто нибудь из природных русских (цит. по: Пташицкий 1878: 642) .

На это Булгарин 13 февраля 1823 г. отвечал с негодованием:

Переводил я сам, а глупец Лобойко лжет, говоря, что ее переводил природный русский. Я шести лет был привезен в Россию, воспитывался в кадетском корпусе и знаю русский язык лучше польскаго, которому выучился в польском войске (Булгарин 1877: 8) 29 .

Он даже стал обвинять Лобойко в том, что тот является агентом карамзинистов, пугать Лелевеля, во второй статье которого усмотрел слишком лояльные по отношению к Карамзину ноты, и угрожать виленским ученым:

Прошу Вас не верьте этому петербургскому пискуну (piszczykowi). По похвалам, разсеянным в статье Карамзину, явно вижу, что он что либо Вам налгал .

Здесь г. Воейков издатель Инвалида и туфля Карамзина хвастает, что он велел Лабойке настращать Вас. Клянусь честью, что это правда. Не знаю, писал ли Вам кто нибудь, что мой Архив будет оффицьяльным журналом министерства просвещения. Тогда-то я покажу, кто такое г. Лабойко. … Ожидаю вашего подробнаго разбора и надеюсь, что Вы перестанете хвалить Карамзина, в котором я ничего не вижу кроме трескучих фраз (Там же: 8–9) .

В 1824 г. политическая ситуация в Царстве Польском резко обострилась .

В результате процесса, расследовавшего деятельность польских патриотических организаций, в августе были арестованы многие деятели культуры .

Лелевелю в числе других профессоров было приказано покинуть Вильно, и он переехал в Варшаву. Накануне этих событий Булгарин в своих письмах подчеркнуто отделял себя от какого-то бы то ни было участия в польских делах. 15 июня 1824 г.

он писал Лелевелю:

… очень прошу, чтобы он Игнатий Онацевич, профессор истории и статистики Виленского университета. — Т. К. не вкладывал в свои письма стихов Кохановскаго и чтобы не разогревал их патриотизмом, так как это вовсе не согласуется с моим образом жизни и с моим жребием. Я смотрю только в книги, а что делается на свете, не хочу знать. … Прошу уведомить Контрыма, Онацевича, Шидловскаго, чтобы они мне не рекомендовали виленской молодежи, потому что с виленской молодежью больше беды, чем толку. Я решительно ни одного из студентов принимать у себя не буду, Бог с ними, а нам, спокойным литераторам следует от них сторониться (Там же: 16–18) .

Видимо, под влиянием сложившейся политической ситуации Лелевель и сам становится «послушнее» и неожиданно подчеркивает, что разделяет антикарамзинские настроения тех, от имени которых выступает Булгарин .

Посылая исправления к уже отосланной ранее статье, 30 января 1825 г.

он писал Булгарину:

Сильно меня мучит то, что во второй статье о Карамзине, которую я вам послал, слишком разделяю мнения Карамзина и делаюсь соучастником некоторых его недостатков (цит. по: Пташицкий 1878: 649) .

В «Воспоминаниях» сам Булгарин писал, что в кадетском корпусе очень плохо знал русский язык, за что подвергался преследованиям соучеников. Многолетний редактор булгаринских текстов на русском языке вспоминал: «Я помогал ему усердно, особенно сглаживая слог, который отзывался полонизмами и галлицизмами» (Греч 1930: 693–694) .

Суть претензий Лелевеля к Карамзину из статей, публикуемых в СА, уловить очень трудно. Во-первых, из-за стремления самого автора «говорить обиняками», во-вторых, из-за булгаринского перевода, который вносил еще больше неясности 30. Так, например, в статьях не раз повторялась мысль, что Карамзин вместо конкретного описания исторических событий предлагает их художественный пересказ, и поэтому его трудно назвать настоящим историком, но одновременно утверждается, что «занимательность исторического труда зависит не от описываемых происшествий, но от искусства в их изображении». Во вступлении к критике читаем, что Лелевель не согласен с представлениями Карамзина о задачах и предмете исторического труда, но в чем именно заключается это несогласие, из статьи понять невозможно. Размышления Карамзина о том, что следует изучать не только древнюю (античную), но и отечественную историю, трактуются как желание унизить историков Греции и Рима, которые оставили человечеству образцы общественных добродетелей и патриотизма .

Смысловой размытости булгаринского перевода противостоит однозначная тактическая направленность его публикации. Уже во вступлении к первой статье Булгарин напирал на то, что настоящий ученый должен быть счастлив, если его произведение кто-либо критикует, представлял Лелевеля признанной европейской знаменитостью в области истории, придавая тем самым особое значение публикациям своего журнала .

То, что, критикуя Карамзина, Булгарин выполнял определенный заказ, с особенной очевидностью заметно в булгаринских статьях о X и XI томе «Истории…» (СА. 1825, № 1–3, 6, 8; далее цитируем их, указывая только номер журнала и страницу). Эту рецензию Булгарина — единственный печатный отклик на эти тома — сам Карамзин воспринял как отголоски настроений круга Магницкого. 18 февраля 1825 г. он писал И. И.

Дмитриеву:

Ты говоришь о нападках Булгарина: это передовое легкое войско, а главное еще готовится к делу, как мне сказывали: Магницкий etc. etc. вступаются будто бы за Иоанна Грознаго (Карамзин 1866: 391) .

Булгарин не находит ничего положительного в сочинении Карамзина, его отзыв явно придирчив. Он не видит ни целостности творения историографа, ни хронологического порядка изложения. «Я хотел бы видеть более связи в целом», — заявляет Булгарин и подчеркивает, что в «Истории…»

нет точных ссылок (№ 8, 368). Он упрекает Карамзина в том, что тот не рассказал о внутреннем и внешнем устройстве государств, соседствующих с Россией, «и вообще целой Европы» (№ 2, 196), недостаточно описал войско и военное искусство XVII века (№ 2, 198), слишком кратко упомянул о строительстве Архангельска (№ 2, 182), основании Уральска и об уральОригиналы статей Лелевеля Булгарин, по просьбе автора, отсылал ему обратно. В 1830 г. вышла книга Лелевеля: “Karamzina introdukcyi rozbir”. Был ли это тот самый текст, который переводил Булгарин, предстоит еще выяснить .

ских казаках (№ 2, 184–186), не указал, какими правилами руководствовались при собирании и наложении податей (№ 3, 271), в преступлениях какого рода употреблялись пытки (№ 3, 272), «какие были водяные сообщения, речные и морские пристани», «каким образом обращались капиталы» (№ 3, 273) и т.п .

Если в 1823 г. Булгарин писал: «Из множества прозаических сочинений, мы почитаем первым: Историю государства Российского г. Карамзина, которая может служить образцом языка и слога …» (Литературные листки. 1823. № 1. С. 13), то теперь он становится придирчивым критиком стиля историографа.

Так, например, выписывая отрывок из «Истории…»:

«… всадники пускают тучу стрел, извлекают мечи и машут ими вокруг головы и стремятся вперед густыми толпами», он комментирует его так:

Каким образом разделялась конница? как назывались эти толпы: эскадронами, ротами или полками? Можно ли в густых толпах махать мечем кругом головы, не задевая своего товарища? и т.п. (№ 2, 199) .

Напомним, что после смерти Карамзина Булгарин в очередной раз изменит свои оценки и будет снова называть «Историю» образцом слога .

Главный недостаток X тома труда Карамзина, по Булгарину, — в том, что историограф неправильно изобразил Бориса Годунова и его царствование. Во-первых, он спорит с тем, что царевич Димитрий был убит по приказанию Годунова.

Он утверждает, что у Карамзина нет точных юридических оснований для такого вывода:

… осуждение Годунова на вечный позор и проклятие веков, за душегубство Царского отрока, основано на одних слухах и вестях, разсеянных в народе (№ 2, 68–69) .

Высказывает Булгарин сомнение и в том, что Борис Годунов ввел патриаршество для укрепления собственной власти, утверждая то, что и для Карамзина, и для читателей было очевидно: «… Годунов, ревнуя к славе России, и к торжеству Православия, желал учреждением Патриаршества противупоставить сильную опору Папе» (№ 2, 192) .

Карамзин, по Булгарину, «очернил» русскую историю периода Годунова. Обязанность историка «вселять любовь и уважение в потомстве к великодушным правителям и добродетельным гражданам» (№ 1, 62). А у Карамзина, пишет Булгарин, «на столь обширном поприще … не вижу ни одного человека, котораго можно было бы взять за образец гражданской и политической жизни» (№ 8, 370), и красноречивые порицания историка не затмевают великих дел Годунова; выходки противу его правления и характера блестящи, но слабы и недостаточны … (№ 1, 63–64) .

Весьма характерно для Булгарина, что всего за год до появления этой рецензии в СА был опубликован его собственный очерк о Марине Мнишек (СА. 1824. №№ 1, 2, 20, 21, 22), где и сам Годунов, и его эпоха характеризовались однозначно отрицательно, вполне в карамзинском духе:

Но достигнув престола ухищрением и даже злодейством, он не мог владеть обширным Государством с спокойствием и снисходительностию, как Государи законные, рожденные на троне. … Борис, тайно умерщвлял подозрительных ему людей, и вместо лобной казни, яд и кинжал истребляли несчастныя жертвы его властолюбия. Установив законом отдавать имение презренным доносчикам, Борис, сим адским средством поколебал нравственность народа, унизил добродетель, возвысил порок, открыл обширное поприще злодейству, мщению, корыстолюбию, и всех добрых смиренных граждан, повергнул в отчаяние. Расторглись священныя узы родства и брака, недоверчивость истребила любовь и дружбу, исчезли гражданския отношения между начальником и подчиненным, между слугою и господином; целые семейства погибали в темницах, или стенали в заключении (СА. 1824. № 1. С. 7–8) .

Теперь, упрекая Карамзина, Булгарин то же самое время характеризовал прямо противоположным образом:

… Русский народ был привязан к своему правлению и обычаям. Следовательно было правосудие и права. «У нас», говорили Русские: «самый богатый Боярин ничего не сделает бедному; ибо, по первой жалобе Царю избавляют невиннаго и слабаго от утеснения» — Из сего видно, что у трона были безкорыстные предстатели, в судах верные исполнители законов, в войске строгая дисциплина .

«Кто же сии мужи, достойные благословления благодарнаго потомства?» (№ 8, 371), — восклицал далее Булгарин и обещал рассказать читателям в верных красках о добродетелях государственных деятелей эпохи Смутного времени. Однако этого обещания он не выполнил, и в своем историческом романе 1830 г. «Димитрий Самозванец», используя и упрощая темы, сюжеты и мысли пушкинского «Бориса Годунова», полностью опирался на ставшую канонической концепцию Карамзина (см. подробнее: Гозенпуд 1969: 252–275), очередной раз противореча своим высказываниям .

В рецензии звучал и намек на неблагонамеренность Карамзина. Во вступлении к статьям Булгарин подчеркивал, что сам начал критический разбор Карамзина «при всем недостатке сил» прежде всего из соображений благонамеренности: «Люди благонамеренные и безпристрастные без сомнения будут чувствовать жертву, которую я приношу моему долгу — этого для меня довольно» (№ 1, 61). Свою придирчивость он объяснял тем, что В каждом деле, одно сомнительное обстоятельство поселяет недоверчивость к целому. Особенно в сочинениях исторических, чем маловажнее сомнительный предмет, тем более умножает сомнение в справедливости важных событий (№ 3, 184–185) .

А фразу Карамзина «Борис пожаловал Царевича Киргизскаго, Ураз-Магнета, в Цари Касимовские» сопровождал следующим комментарием:

… пожаловать в Цари нельзя, ибо это не должность, не уряд, не чин. Летописец мог употребить это слово по неведению подлиннаго его значения, но в наше время это одно слово не только дает превратный смысл историческим событиям, но даже рождает многия сомнения на счет тогдашняго устройства России (№ 3, 177) .

После смерти Карамзина и в условиях царствования Николая I критика «Истории…» переставала быть выгодным литературным проектом, и Булгарин прекращает публикации статей Лелевеля. Последнюю часть третьей статьи он опубликовал в ноябре 1824 г., 31 а присланную четвертую даже не переводил, а отдал О.

Сенковскому, который дипломатично сообщил об этом Лелевелю 3 марта 1826 г.:

Рецензию Карамзина я сам теперь перевожу на русский язык, ты должен извинить, что так опоздали, этому ни я, ни издатель не виноваты, а обстоятельства .

Греч опасно заболел и Булгарин остался сам писателем, издателем и корректором в трех журналах и никаким образом не мог заняться твоими статьями (цит .

по: Пташицкий 1878: 87) .

В новых обстоятельствах Булгарин из критика Карамзина на некоторое время превратится в его хвалителя. В уже упомянутых воспоминаниях «Встреча с Карамзиным», которые Ф. В. отдал в 1827 г. в «Северные цветы» А. А. Дельвига, подробно рассказывая историю знакомства, он назовет Карамзина «великим писателем», а себя представит почти что его другом .

Это возмутит многих современников и в первую очередь Пушкина, по настоянию которого в «Северных цветах» «Встреча…» не была напечатана 32 :

Конечно, вольно собаке и на владыку лаять, но пускай лает она на дворе, а не у тебя в комнатах. Наше молчание о Карамзине и так неприлично; не Булгарину прерывать его. Это было б еще неприличнее (Пушкин XIII: 334–335) 33 .

Позже, упоминая обычно Карамзина в хвалебной тональности, Булгарин, однако, не упускал возможности и «укольнуть» его, лишний раз напоминая о своей учености. Так, отвечая С. П.

Шевыреву, который упрекнул его в упоминании несуществующего исторического источника, неизвестного ни одному из историков, даже Карамзину, Булгарин писал:

Мало ли какия вещи неизвестны были покойному историографу, который писал в своем кабинете и мало рылся сам в старых библиотеках и в пыльных архивах! Я сам сообщил ему многое, а многое заимствовал он из Севернаго Архива, как то свидетельствуют ссылки (СП. 1841, № 183, 19 августа. С. 731) .

Статьи Лелевеля публиковались в следующих частях СА: 1822, ч. 4; 1823, ч. 8;

1824, ч. 9, 11, 12 .

Она была опубликована в «Альбоме северных муз» за 1828 г. (с. 138–168) .

По мнению Вацуро, откомментировавшего булгаринскую «Встречу с Карамзиным», Пушкин написал свои воспоминания о Карамзине для того, чтобы заменить публикацию мемуаров Булгарина (см.: Вацуро 1994: 147–149) .

Организация критических статей Лелевеля и собственные выпады Булгарина против «Истории…» Карамзина достаточно очевидно показывают, как Булгарин привлекал историю на службу своим литературно-коммерческим замыслам. Различные способы манипулирования историческим дискурсом в целях саморекламы обнаруживаются и в позднейших его исторических сочинениях .

Таким образом, рассмотрение фактов начала литературной карьеры Булгарина обнаруживает целый ряд важных черт, составляющих его феномен:

быстрое вхождение в литературу, умелое лавирование между польской и русской литературной средой, быстрое проникновение в разные сферы общества — и в круги высшего чиновничества, которые помогают ему реализовать издательские планы и налаживать отношения с цензурой, и в оппозиционные, либеральные круги, где, несмотря на «фиглярство», его воспринимают как «своего» и пытаются перевоспитывать. Литературная тактика Булгарина, меняющего взгляды в зависимости от ситуации и все подчиняющего коммерческому успеху, часто не совпадала с кодексом поведения либерального литератора. Это, порождало большое количество эпиграмм на Булгарина и способствовало формированию его отрицательной репутации. Однако этому он противопоставлял умело организованную рекламу .

–  –  –

АВТООПИСАНИЯ БУЛГАРИНА

КАК ОДИН ИЗ ПРИЕМОВ ЕГО ЛИТЕРАТУРНОЙ ТАКТИКИ

Уже с самых первых шагов на литературном поприще Ф. В. настойчиво формировал «образ Булгарина», который должен был завоевать массового читателя. Он представлял себя то в амплуа храброго офицера, то — благонамеренного журналиста, то — писателя-моралиста, бескомпромиссного исправителя нравов, нажившего себе множество врагов, то чувствительного друга великих современников (например, Грибоедова) и т.п. Рекламирование многоликого «образа Булгарина» как одна из авторских стратегий прослеживается в текстах совершенно различных жанров: в публицистических и исторических статьях, путевых и нравственно-описательных очерках, в повестях, романах, мемуарах и декларативных текстах типа предисловий к собраниям сочинений и в записках в III Отделение. Не ставя перед собой цели проследить за историей возникновения и эволюцией «образа Булгарина» и не стремясь описать его во всей полноте, остановимся на основных его чертах и способах формирования .

*** Образ «литератора Булгарина» был непосредственно связан с образом «верноподданного Булгарина» (о нем мы подробно пишем в третьей главе) и являлся продолжением образа «офицера Булгарина», созданного в «Воспоминаниях об Испании» 1823 г. и в военных повестях начала 1820-х гг. — «Военная жизнь», «Ужасная ночь», «Переход русских через Кваркен в 1809 г.» и др .

Со страниц мемуарных очерков Булгарина перед читателями встает образ автора — храброго веселого корнета, отличного товарища, не теряющего присутствия духа и смекалки в трудных обстоятельствах …, мужественно переносящего трудности похода …, великодушного, гуманного, умеющего ценить достоинства в неприятеле, но главное — патриота, преданного присяге, гордого своей принадлежностью к славному воинскому братству (Киселева 2004:

180) .

Способы, при помощи которых Булгарин заставлял читателей соотносить этот образ автора с ним самим — реальным Булгариным, были весьма многообразными. Так, например, в повести «Военная жизнь», где рассказывалось о приключениях бравого русского офицера в Польше во время военных действий против Наполеона, подзаголовок «Письмо к Н. И.

Гречу» и обращение к нему должны были в глазах читателя отождествлять повествователя с самим Булгариным:

Ты любил внимать моим рассказам о приятностях и опасностях военной жизни … я хочу представить краткое начертание, или, так сказать, панораму военнаго звания, с удовольствиями онаго и с опасностями. Картина сия составлена не в воображении, но из виденнаго и испытаннаго (Булгарин 1824: 14) .

Булгарин не говорит прямо, что все им описанное происходило с ним в реальности, но нарочитая неопределенность формулировок подталкивает читателя к такому толкованию:

Один из отличных Литераторов сделал мне вопрос: все ли приключения, описанныя в статье, под заглавием: Военная жизнь случились именно со мною? … Военная жизнь есть сочинение, для изображения того, что представляется офицеру перед фронтом во время сражения, и что может с ним случиться в кампании. Но главные анекдоты основаны на истине (Там же: 72) .

В николаевское царствование с его подозрительным отношением к аристократии героем дня становился демократический по происхождению служилый человек, безоговорочно преданный царю. Именно поэтому таковыми становятся и герои Булгарина, которых читатель должен был соотносить непосредственно с автором .

Из первой моей раны пролилось более крови, нежели сколько есть у всех вас вместе, и я, на госпитальной моей кровати, был сильнее, нежели вы на паркете, в контрдансах (Булгарин 1836: 27), — говорит, например, корнет из повести «Первая любовь. Рассказ старого воина в обществе молодых людей, столичных жителей» .

Образ «литератора Булгарина»

«Литератору Булгарину», образ которого создавал Ф. В., тоже были присущи демократизм, храбрость, прямота, правдолюбие и патриотизм. В одной из первых литературных полемик, в которых Булгарин принимал участие, — в споре с Вяземским о языке басен И. А. Крылова в «Литературных листках» 1824 г. — он писал о себе:

Не зная никаких партий, ни личностей в Литературе, я без робости иду по избранному мною пути, принимая охотно и с благодарностию советы и замечания, и смеясь от чистаго сердца эпиграммам, хотя бы оне были написаны прямо на меня (Литературные листки. 1824. Ч. I. С. 64) .

Своих любимых героев Булгарин тоже наделял некоторыми чертами «военного и литератора Булгарина», одновременно вставляя и автобиографические намеки. Таков, например, герой программной булгаринской повести «Бедный Макар, или кто за правду горой, тот истый герой». «Бедного Макара» после первой публикации в СА (1825, № 23. С. 277–305) Булгарин перепечатывал неоднократно 34, а, перечисляя свои заслуги перед русской словесностью в официальном письме, именно эту повесть представлял как свидетельство своей благонамеренности и нравственности (Булгарин 1998: 44). Бедный Макар — сын офицера екатерининских времен — живет по заповеди «говорить только правду». За это он страдает уже в Кадетском корпусе, где все рассказывает начальству о своих товарищах, за что часто бывает бит, потом в суде, где он служит. Когда Макар становится сотрудником журнала, то хладнокровно доказывает недостойным авторам, что их сочинения «заключают в себе гиль и дичь».

За это, рассказывает он:

Меня огласили литературным еритиком, безпокойным, злым человеком, начали доказывать, что я не имею права судить о Русской Словесности, потому, что моя бабушка родилась в трех верстах от Прусской границы, (а прадед воспитывался в Германии) (Булгарин 1843, VI: 38) .

Однако все злоключения заканчиваются традиционным для булгаринского повествования награждением добродетельного героя деньгами, почетом и женой-красавицей .

В 1827 г. Булгарин впервые выступил в качестве автора собрания сочинений, собрав все прежде им написанное в два тома «Сочинений». Стараясь привлечь внимание публики, он предпослал ей посвящение: «Читающей русской публике в знак уважения и признательности посвящает Сочинитель» .

Открывало первый том «Предисловие в лицах» — «Истина и Сочинитель», в котором Булгарин, упрощенно используя канон сентиментального повествования, представлял себя как сочинителя-анахорета, трудящегося «в ночной тишине в уединенном своем кабинете», и исполненного чувствительности: «Вдруг сердце его сжалось грустью, слеза канула на бумагу — и он остановился» (см.: Булгарин 1827, I, 1: I–II). В сентиментальноблагонамеренные тона было окрашено и метафорическое изображение предшествующей судьбы Булгарина и его вхождение в русскую культуру .

Он сравнивал себя с оторванной ветвью дерева, которую примчало … к гостеприимному, хотя чужому берегу, и плодотворная земля, одинаковаго качества с родимым кряжем, приняла … осиротевшую ветвь и оживила Ф. В. постоянно переиздавал свои сочинения. В первое собрание 1827— 1828 гг. он включил все, что было ранее напечатано в СА и СП. Второе — 1830 г. — практически полностью совпадало с первым; абсолютно идентичными и даже сделанными по одному макету были третье (1836 г.) и четвертое (1843 г.) собрания. Еще до выхода четвертого Булгарин задумал Полное собрание своих сочинений, «сжатое, исправленное и умноженное», которое выходило с 1839 по 1844 гг. В него он выборочно включил то, что было напечатано в первых четырех собраниях, и прибавил пять вышедших до этого романов. Эти факты обычно не учитываются, когда речь идет об объеме написанного Булгариным, который не так велик, как кажется на первый взгляд .

ее своими питательными соками. Провидение призрело ее, и старанием добрых людей защитило от губительных порывов вихря, буйства стихий, злых насекомых и истребительных животных (Булгарин 1827, I, 1: I) .

Во втором предисловии к первому тому — «От сочинителя» — Булгарин робко оговаривал свое право занять «… укромный уголок в области Русской Словесности» (Там же: VII). Он писал, что первые его детские опыты возбудили внимание А. А. Лантинга — преподавателя словесности в Кадетском корпусе, а потом храброго подполковника. Бурный военный период своей биографии автор представлял как вынужденное отвлечение от занятий литературой («Военная служба и различныя обстоятельства отвлекли меня от деятельнаго занятия Литературою, но не погасили любви к чтению и учению»), но и во время службы, по его утверждению, он всетаки занимался «Науками на языках иностранных» (см.: Там же: VIII, IX) .

Как самый веский аргумент в защиту своего права называться русским литератором он приводил «необыкновенный случай» — встречу с Гречем .

Греч, по Булгарину, 25 лет беспрерывно упражнялся в словесности, занимаясь мало обработанным русским языком: «… труды и размышление довели его до самаго источника неисчерпаемых сокровищ Русскаго языка, и он сообщил мне свои наблюдения …». Его учительство Ф. В. представлял как передачу сокровенного знания: «… открыл мне таинства Русскаго слова, поныне для многих недоступныя» (Там же: IX–X) .

После того, как первые два тома сочинений разошлись, в следующем 1828 г. Булгарин решил выпустить еще три. Коммерческий успех первых двух томов придал ему уверенности, резко изменился и тон обращения к публике. В предисловии к третьему тому он уже устами И. В. Сленина сообщал, что «… та книга хороша, которую скоро и охотно покупают» (Булгарин 1828, III, 5: XVI), что на его первые два тома нашлись 1500 «покупщиков», а если публике не понравятся еще три тома его сочинений, то она должна «пенять на себя» (см.: Там же: I).

При этом Булгарин заявлял, что его произведения — не вполне качественный литературный товар, что у него не было времени «пользоваться вдохновением», что он писал «на лету»:

Брошенный судьбою на тесное журнальное поприще, я по неволе должен был сжать мой умишко в журнальныя формы, ограничить наблюдательный взор краткою перспективою светских приличий … и весьма часто пригонять умственный труд к вакантному месту в Журнале, работая на срок (Там же: II) .

Он даже предлагал публике сделку: если та благосклонно примет его летучие произведения, то он потом выплатится чем-нибудь получше (см.: Там же: III) .

Образ литератора, от имени которого написано это предисловие, напоминает героев булгаринских сочинений — бравых и простоватых военных .

Особенно это заметно в ответе на критики. Булгарин заявляет, что ему «… надлежало очищать литературный Архипелаг от литературных корсаров и контрабандистов, и крепко отстаивать честь флага Русской Словесности» (Булгарин 1828, III, 5: III–IV), и потому ему не избежать «сильной канонады»: «Литературные мародеры поджигают рекрут, а рыцари пустословия, которых оружие притупилось, бьют поход на прорванном барабане» (Там же: V). Булгарин не отвечает на критику по существу, а «отговаривается», уверяя читателя в своей правоте, и изображая критиков в сниженных комедийных тонах: «Они берут вещи с высока, по правилам новаго Любомудрия (которое, прости Господи, они так же понимают, как Китайскую грамату) …» (Там же: VI). При этом Булгарин противоречит самому себе. Отвечая на упреки в неоригинальности, он сначала, признавая их правоту, и пишет: «Скажите, пожалуйте, о чем не было писано и переписано прежде нас?», но тут же заявляет, что готов отстаивать оригинальность своих произведений, даже если бы «… каждый противник имел голову с пивной котел, и каждая голова была набита эссенцией

Вольтеровскаго остроумия» и заключает уверением:

Все мои статьи — суть оригинальныя Русския произведения, родившияся в моей собственной голове, и в моем собственном сердце, при созерцании матери Русской Природы. Если не изволите верить на слово — справьтесь (Там же: VII, VIII) .

Одним из действенных способов создания образа «писателя Булгарина»

была и прямая реклама. В третьем томе первого собрания сочинений Ф. В .

поместил свой портрет, сделав оговорку, что до него этого не делал ни один из живущих литераторов. Объясняя этот ход, он напечатал разговор с книгопродавцем И. В. Слениным, который, якобы, и настоял на том, что портрет необходим, уверяя Булгарина, что среди покупщиков «… верно найдется двести человек, которым приложение вашего портрета будет приятно» (Там же: XVI) .

Чисто рекламную функцию имел и примечательный текст из четвертого тома первого собрания сочинений — «Сцена из частной жизни в 2028 году от рождества Христова». Булгарин рассказывал о будущем, в котором наступило всеобщее просвещение. Все говорят по-русски, танцуют русский кадриль, русские товары — самые востребованные в мире (подольское вино невозможно достать). И вот один вельможа находит на толкучем рынке сочинения Булгарина с портретом автора. Он обсуждает эти сочинения с гостями, удивляясь, насколько непросвещенными были люди, о пороках которых писал Булгарин. В словаре российской словесности 2028 г. нет ни одного слова о литературных врагах Булгарина, зато о нем самом написано много: и то, что он любил правду, и что на его сочинения «… накинулись неучи-Критики, как вороны на спящаго ястреба, и обругали не на живот, а на смерть!», но что он не грустил, потому что «Публика догадалась о причине критик, и не внимая им, раскупила книги». При этом одна из дам замечает: «От того-то Сочинитель так полон лицем, что он не сердился за критики, а смеялся» (Булгарин 1828, IV, 8: 268) .

Литературная тактика представлять критику в свой адрес как происки завистливых врагов, которые «сочинителю Булгарину» не страшны, была выработана еще в 1824 г. и настойчиво использовалась Булгариным в декларативных текстах на протяжении всей его литературной карьеры .

В 1828 г. в предисловии к третьему тому собрания сочинений он писал:

Прошу у Вас извинения, почтенная Публика, что в Послании к Вам я намерен поблагодарить сочинителей пристрастных противу меня критик, за то, что они несправедливыми и тупыми суждениями возвысили достоинство моих Сочинений, и снотворными своими статьями поправили мое здоровье (Булгарин 1828, III, 5: XIX–XX) .

В предисловии к собранию сочинений 1830 г. появилась подробная характеристика литературных врагов, в действиях которых Булгарин усматривал заговор некоей литературной партии «… стремящейся овладеть общим мнением в Литературе, и преследующей неумолимо самостоятельных, независимых от всякаго влияния Писателей» (Булгарин 1830: XI) .

Создаваемый Ф. В. образ «литератора Булгарина» был чрезвычайно устойчивым: мы встречаем его, например, в предисловии к «Воспоминаниям…» 1846 г.

Булгарин по-прежнему представляет себя как сентиментального героя: «Много испытал я горя, и только под моим семейным кровом находил истинную радость и счастие» (Булгарин 1846, I: VIII) и правдолюбца:

… журналист, непреклонный, неумолимый, отстраняющийся от всех партий, на котораго не действуют ни связи, ни светския отношения, ни даже собственныя его выгоды, и который, так сказать, очертя голову говорит все то, что ему кажется справедливым, и что только можно высказать (Там же: IX–X) .

На этого журналиста нападают за его прямоту: «… все журналы, сколько их ни было в течение двадцати пяти лет … начинали свое поприще, продолжали и кончали его — жестокою бранью против моих литературных произведений» (Там же: XII), но он совершенно от этого не страдает:

«Все это меня нисколько не трогает, и стоит взглянуть на меня, чтоб увериться, что желчь во мне имеет самое правильное отправление, и что я не высох с горя» (Там же: XV) .

Однако такое отношение к критике было лишь литературной позой. На самом деле Булгарин боролся со своими литературными противниками, стремясь их политически дискредитировать в доносах в III-е Отделение (см. об этом подробнее четвертую главу настоящей работы), используя прямые выпады в печати и другие, иногда довольно тонкие, тактические ходы .

Литературная поза Булгарина в первом томе его первого собрания сочинений и особенно виньетка титульного листа, где Булгарин изображался вместе с пришедшей к нему Истиной, вызвала иронию современников. Боратынский в соавторстве с Пушкиным написал эпиграмму «Журналист

–  –  –

граммы с предложением напечатать ее, на что не было получено разрешения (см. об этом подробнее: Русская эпиграмма 1988: 603) 35 .

Критику в свой адрес Булгарин использовал и как материал, из которого он строил свои собственные тексты. В 1836 г. он выступил с резкими статьями против «Ревизора», в которых упрекал Гоголя в том, что тот использовал низкую лексику и описывал сниженную действительность .

В защиту комедии появилась в «Современнике» статья Вяземского (см. об этом подробнее: Кузовкина 2001: 186–189).

В третьем собрании своих сочинений Булгарин опубликовал «Письмо копииста Мирона Бульбулькина к издателям СП о премудрости и суете мира сего», в котором идеи Вяземского были повторены в упрощенном и вульгаризованном виде:

Герои Шекспира, Шиллера, Гете, Вальтер-Скотта и других великих писателей столь же смело входят в питейные домы, как в чертоги, употребляют все слова, находящиеся в словаре, и занимают ум, воображение и сердце, от того именно, что в похождениях сих героев мы видим настоящую жизнь, а в речах их настоящую природу (Булгарин 1836: 101) .

Таким образом, даже фрагментарное изучение некоторых сторон образа «литератора Булгарина» демонстрирует, насколько разнообразными способами пользовался Ф. В. для достижения успеха у читателей. Настойчивое рекламирование себя как успешного литератора, окруженного врагами, оказалось востребованным в позднейшей исследовательской традиции, которая защищает Булгарина его аргументами, опираясь на его же автоописания рекламного характера .

Образ Булгарина в «Статьях исторических»

Булгарин прекрасно осознавал, что историческая тематика в царствование Николая I не менее актуальна, чем в предшествующее. Именно поэтому первая часть первого тома первого его собрания сочинений открывалась разделом «Статьи исторические», в который вошли тексты, ранее публиковавшиеся в СА и СП (исключение составляет только текст о Петре I) .

Содержание этого раздела было следующее:

Способность Булгарина помещать в тактических целях критику на себя в редактируемых им изданиях — еще один аргумент в защиту нашей атрибуции рецензии на «Вечера на хуторе близ Диканьки» в СП (1836, № 2, 1 февраля .

С. 101–102). Мы полагаем, что автором ее был В. В. Строев, который делал в ней иронические выпады против О. Сенковского и Булгарина, с которыми находился в тот момент в сложных отношениях (см. подробнее: Кузовкина 1997). Не согласившись с нашей точкой зрения, Ю. В.

Манн, приписывает авторство рецензии Булгарину, аргументируя свою версию следующим образом: «Но в любом случае решающее значение имеет тот факт, что эту якобы антибулгаринскую рецензию опубликовала газета Булгарина» (Манн 2004:

749) .

Марина Мнишех, супруга Димитрия Самозванца Краткое обозрение военнаго поприща Графа Коновницына Воспоминания об Александре Ивановиче Лорере Память о Бурхарде фон-Вихмане Воспоминание о добром книгопродавце, Московском купце Василье Алексеевиче Плавильщикове Знакомство с Наполеоном на аванпостах под Бауценом, в1813 году Смерть Лопатинскаго Мысли о характере Суворова Переход Русских чрез Кваркен в 1809 году Очерк характера П етр а Ве л ик а го В «Мыслях о характере Суворова» Булгарин, перефразируя и вульгаризируя высказывания Карамзина из десятого тома «Истории…», писал, что «история есть наука о самом человеке», представлял ее в виде судьи, который наблюдает «дела и побуждения» человека, «взвешивает их на весах справедливости, и, по числу добра и зла, им сделанного, определяет его достоинство». История оценивает «степень просвещения и нравственности целого народа».

Цель истории — «сделать людей лучшими»:

Блеск добродетели и заслуги протекших веков должны руководствовать нас в настоящем и будущем. Порок и злодеяние должны наполнять сердца наши ужасом и омерзением (Булгарин 1827, I, 1: 147) .

Однако это были только декларации. В булгаринских изображениях исторических деятелей нет однозначной нравственной оценки их деятельности .

Так, статья, которой открывалось собрание сочинений, была посвящена Марине Мнишек, чей образ никак не служил цели «сделать людей лучшими». «Гордость ее, высокомерие, пронырливость, разврат возбуждают омерзение», — писал сам Булгарин, но далее добавлял, что во время кратковременного царствования в России Мнишек «… снискала себе любовь многих Русских Бояр своею вежливостию, умом и красотою» (Там же: 17). И лучшей участью для нее было бы погибнуть вместе с первым самозванцем. «Тогда история оправдала бы ее, и друг человечества пролил бы слезу сострадания об участи несчастной жертвы» (Там же: 29–30) .

Вспомнив, наверное, о роли нравственного писателя, Булгарин завершает статью, употребляя тривиальный риторический прием: «Самое возвышение порока служит к торжеству добродетели, ибо провидение для того возносит его, чтобы в полноте обнаружить его гнусность» .

На самом деле, открывая статьей о Марине Мнишек собрание сочинений, Булгарин напоминал читателям о своем амплуа знатока истории и, особенно, эпохи смутного времени. Одной из целей такой композиции, возможно, было стремление отвести подозрения в плагиате из пушкинского «Бориса Годунова» .

Следующая статья — про графа Коновницына — единственная, под которой поставлены дата («Писано 5 Сент. 1822») и сноска под словами «брат императора» («Ныне благополучно царствующий Государь Император»). И сноска, и дата должны были подчеркнуть, что еще в 1822 г.

Булгарин писал о Николае I в самом благонамеренном духе:

Сей великий пример уважения к памяти защитника отечества, оказанный Братом Всероссийского Им пер атор а, произвел в зрителях сильное впечатление и оживил в сердцах великодушных Россиян глубоко-напечатленную привязанность к Августейшему Дому (Булгарин 1827, I, 1: 95) .

Пять статей из десяти — некрологи, в которых жизнь умерших представлена как предмет для подражания. Жизнь «доброго книгопродавца» Василия Плавильщикова была «исполнена делами христианского благочестия», трудолюбие Бурхарда фон Вихмана «удивляло самых неутомимых литераторов». Генерал Лорер был известен своими «отличными» подвигами, поручик Лопатинский — чувствительностью. Рядом с этими добродетельными героями выведен как действующее лицо сам Булгарин — близкий друг покойных. Таким образом, его окружение, как должен был увидеть читатель, составляли самые образованные и благовоспитанные люди (см.: Там же: 105) .

В центре галереи исторических лиц первого тома — польский офицер, отмеченный Наполеоном. В начале 1827 г. автобиографизм статьи (о первой публикации которой мы говорили выше) получил новое звучание. Она выглядела теперь как документальное свидетельство. Когда в мае 1826 г .

дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов потребовал объяснений от Булгарина, почему тот носит чин французского капитана, Ф. В. ответил ему, что служил французскому императору, увлекшись «общим стремлением умов, страстию к путешествиям, блеском славы Наполеона» и даже что не воевал против России (см.: Булгарин 1998: 43). Рассказ о встрече с Наполеоном под Бауценом (о достоверности которого мы судить не можем) должен был пояснить, откуда у Булгарина появился чин капитана .

В ответе Потапову, хлопоча о получении русского чина, Булгарин подчеркивал, что заслуживает его «… во уважение малых моих заслуг на поле брани в 1807 и 1808 годах …» (Там же: 44). И потому на страницах собрания сочинений он подробно освещает этот сюжет своей биографии, посвятив ему три из десяти исторических статей и явно преувеличивая значимость этих событий.

Подробное описание «Перехода русских через Кваркен в 1809 г.», помещенное сразу после очерка о характере Суворова, должно было вызвать ассоциацию со знаменитым переходом Суворова через Сен-Готардский перевал:

… придет время, и гений Истории представит завоевание Финляндии в настоящем блеске (Булгарин 1827, I, 1: 180) .

Русские перешли в двое суток около ста верст чрез льдяные громады, глубокие снега … (Там же: 179) .

Надлежало то карабкаться по льдинам, то сворачивать их на сторону, то выбиваться из глубокаго снега … Пот лился с чела воинов от излишняго напряжения сил … жгущий северный ветер стеснял дыхание, мертвил тело и душу … (Там же: 173–174) .

Заканчивались «Статьи исторические» изображением Суворова и Петра I .

«Ни один поляк не написал бы похвального слова Петру I и Суворову …», — писал Булгарин позже в одной из записок правительству (Булгарин 1998: 313). Соединение двух этих имен, однако, было уже устойчивым штампом политической риторики 36, и, вероятно, поэтому Петр, по Булгарину, становился столь же активным врагом поляков, как и Суворов .

Автор неоднократно подчеркивал, что со времен Петра Россия становится сильным государством и активно вмешивается во внутреннюю политику Польши, которая начинает терять свое былое могущество. Так, например, в книге Булгарина о Суворове 1843 г. читаем: «Первое вступление войск Русских в Польшу, при Петре Великом, открыло неисцелимый ея недуг, который долженствовал кончиться политическою смертью …» (Булгарин 1843: 8) .

К 1827 г. миф о Суворове уже сформировался. Еще при жизни фельдмаршала был открыт памятник ему работы М. И. Козловского, проект которого утвердил Павел I. В царствование Александра вышло несколько изданий «Науки побеждать» и «Собраний анекдотов графа Суворова» .

Уже была переведена на русский язык основательная четырехтомная работа Франца Антинга: «Жизнь и военные деяния графа А. В. Суворова Рымникского» (СПб.; М., 1799—1801). В 1812 г. появились символические «Мысли у гробницы Суворова» (СПб.) и целый ряд других изданий .

С восшествием на престол Николая символическое значение имени Суворова укрепляется. В 1826 г. император переименовал любимый Суворовым гренадерский Фанагорийский полк в гренадерский полк генералиссимуса князя Суворова-Италийского «… для возбуждения в молодых воинах воспоминания о бессмертных подвигах его» (Полевой 1843: 333) .

В 1826 г. вышла напечатанная «по высочайшему повелению» трехтомная «История российско-австрийской кампании» Егора Фукса с посвящением Николаю Павловичу. Булгарин, который и до этого публиковал материалы о Суворове в СА, откликнулся на это издание пространной рецензией «Мысли, родившиеся при чтении книги: История российско-австрийской кампании 1799 года, изданной Е. Б. Фуксом», которая печаталась в двух номерах СП (№№ 65–66), а затем в пяти номерах напечатал свои выписки из писем и рескриптов Суворова, назвав их «Дух Суворова, или военные правила, мысли и нравственные изречения сего героя, почерпнутые из его собственных сочинений» (СП. №№ 86, 90–93) .

Ср., например: «К подвигам Суворова справедливо можно применить сказанное о Петре Великом: “Сердце его не колебалось страхом, не унывало в злоключении и не боялось громов военных”» (Глинка 1819: 299) .

Статья «Мысли о характере Суворова», вошедшая в первый том булгаринского собрания сочинений, представляла собой слегка сокращенный вариант рецензии на книгу Фукса из СП 1826 г.: было изменено название и убрано окончание, в котором речь шла о полиграфическом качестве издания .

Булгарин использует характеристику Суворова, которую давали предшествующие ему авторы, но расставляет свои акценты. Особенно это заметно там, где речь идет об оригинальности и чудачествах фельдмаршала .

Предшествующие авторы, говоря о странностях Суворова, оправдывали их гениальностью и славой, а в описании его характера на первое место выдвигали гражданские добродетели 37. Они могли отмечать, что Суворов скрывал за чудачествами свой ум, «… желал, чтоб в нем ошибались и не видели того, что был он в самом деле» (Собрание писем 1814: 169), но относили это к его оригинальности, не видя в таком поведении никакого умысла .

Булгаринский же Суворов своей простоватостью и чудачествами прокладывал «необыкновенный, новый путь» к величию «посреди обыкновенных, протоптанных стезей» (см.: Булгарин 1827, I, 1: 151), его жизнестроительство — осознанная стратегия достижения успеха. Булгарин подчеркивает, что оригинальность Суворова — «обдуманная в его высоком уме, и исполненная при помощи его сильнаго характера» — была средством обратить на себя внимание. И он « … быв сперва единственным по оригинальности, сделался единственным по достоинству». Суворову, — пишет Булгарин, — необходимо было «отделываться от толпы, заграждавшей дорогу … он бросил им на забаву свой Диогеновский плащ» (см.: Там же: 152–153) .

Булгарин подчеркивал демократический образ Суворова-балагура и любимца солдат, презираемого знатными вельможами. Он понимал, что после декабрьских событий эта «антиаристократическая» сторона суворовского мифа наиболее востребована. В 1856 г. Булгарин будет критиковать речь одного генерала, который назвал Суворова героем праотцев .

«… Суворов — герой нашего времени!», — возразит ему Булгарин (СП .

1856. № 247, 7 ноября. С. [1]). Он и сам моделировал свой образ в «суворовских» тонах как бравого военного, борца за правду, но простоватого только на первый взгляд:

Я не мог показаться пред вами так, как бы желал: явился на сцену в плаще, и лучшее убранство должен был оставить за кулисами обстоятельств (Булгарин 1828, III, 5: II), — «Если с сими прекраснейшими свойствами бывали смешаны некоторые странности в привычках, то должно признаться, что во всех родах слава влечет за собою особенности, к которым привыкаем без намерения. И что в том нужды, что Суворов обедал иногда в 9 часов утра? Он рано вставал, спал днем» (Победы 1815: XI) .

писал Булгарин в предисловии к третьему тому того же первого собрания сочинений, употребляя по отношению к себе ту же метафору, что и в портрете Суворова, как бы «по-суворовски» открыто бравируя своей «простоватостью»:

… во всех пяти томах моих Сочинений, вы увидите только … одну часть моего образа мыслей, слабый отпечаток моих чувствований и не более как половину моего умишка — каков он ни есть (Булгарин 1828 III, 5: I–II) .

В 1843 г. в книге Булгарина «Суворов», изданной за несколько месяцев до появления истории Суворова Н. А. Полевого, автобиографические мотивы звучат более отчетливо 38.

Булгаринский Суворов окружен недоброжелателями, потому что он «попрал» «наружные формы» «высшего общества»:

Называя себя солдатом, живя по-солдатски, говоря языком, самим им созданным, Суворов казался высшему обществу более нежели странным, и в высшем кругу никто не хотел верить, что он одарен необыкновенным умом .

Суворов у Булгарина становится сатириком и обличителем:

Он не умел молчать кстати — и никому не спускал! Стрелы его сатиры поражали сильно и неожиданно любимцев счастья, интригантов и вообще всех, кто только лез в гору без заслуги и достоинств, и кто брался за дело не по своим силам (Булгарин 1843: 142) .

Но зато Суворова обожали солдаты. «Кажется, что Суворов желал, чтоб странности его сделались известными всей России — и достиг своей цели».

Через три года, в предисловии к своим «Воспоминаниям…» Булгарин напишет о себе:

В «Мыслях о характере Суворова» Булгарин сетовал на то, что до сих пор не написана полная и подробная история героя. Когда в 1840-е гг. за нее принялся Н. А. Полевой, Булгарин постарался к его имени присоединить и свое. В 1841 г .

он издал со своим предисловием «Капитолий, или собрание жизнеописаний великих мужей с их портретами», в котором вместе с биографиями Лафонтена, Гете, Рафаэля, Шиллера, Мольера, Ньютона, Франклина и Фридриха II и др., написанными А. А. Делакроа, поместил краткую историю Суворова, написанную Полевым. В ней в сжатой форме была изложена концепция той развернутой, богато иллюстрированной истории Суворова, которую Полевой готовил к изданию и которая после выхода в свет в 1843 г. переиздавалась потом 6 раз вплоть до 1900-х гг. и служила основой для массовых изданий о Суворове .

Книга Булгарина «Суворов» с иллюстрациями Тимма вышла за несколько месяцев до появления истории Суворова Полевого. В предисловии Булгарин подчеркивал, что пришел в армию через восемь лет после смерти Суворова, но войско еще было проникнуто его духом, о Суворове рассказывали те, кто его видел. Далее Булгарин уже писал, что общался с близкими Суворову людьми, например, с графом Ферзеном, а к концу предисловия — он уже сам видел Суворова, добавляя при этом: «Великий муж удостоил меня даже ласковым словом!» (Булгарин 1843а: 6) .

Много испытал я горя … и, наконец, дожил до того, что могу сказать в глаза зависти и литературной вражде: что все грамотные люди в России знают о моем существовании! (Булгарин 1846, I: VIII–IX) .

Булгарин рисует «своего» Суворова, явно соотнося его образ с собой .

У Полевого Суворов — герой народной памяти. Его характер «… был прекрасно высок».

Полемизируя с булгаринским Суворовым, Полевой писал:

Но как различно было его честолюбие от мелкаго честолюбия, как глубоко было его презрение к интриге, к тому, чем успевали другие. Польза, истина были у него впереди всех страстей … (Полевой 1843: 324, 325–326) .

Завершались булгаринские «Статьи исторические» «Очерком характера Петра Великого», который впервые появился, насколько нам известно, только в собрании сочинений .

В нем ряд рассуждений поразительно напоминает идеи «Стансов»

Пушкина: «Петр одним присутствием своим обезоружил мятежников»;

«Петр был правосуден в высочайшей степени» (Булгарин 1827, I, 1: 187);

«Петр желал лучами просвещения разогнать мрак невежества (в котором гнездятся все пороки) и дать России вкусить сладкие плоды образованности — и Россия просветилась. — Он хотел продлить жизнь России в грядущие веки, утвердить ея силу, дав новую жизнь разслабленному ея составу …» (Там же: 185–186) 39. В пушкинском обращении к Николаю: «Во всем будь пращуру подобен» главным было «И памятью, как он, незлобен». Этого мотива, разумеется, у Булгарина нет. Но, изображая Петра, он тоже дает советы Николаю, неоднократно повторяя, что Петр приближал к себе людей незнатных, находил сподвижников «не в кругу одних своих царедворцев, — но везде, где только видел ум, усердие и доброе сердце» .

Существовал рассказ о том, что Пушкин написал «Стансы» прямо в кабинете Николая при их свидании 8 сентября 1826 г. Пушкинисты датируют пушкинское стихотворение 22 декабря 1826 г. Остается возможность предположить, что они были известны Булгарину до того, как он отдал первый том своих сочинений в цензуру. В одной из записок в III Отделение, датируемой самым началом января, Булгарин писал: «Удивительно, как скоро распространилось в народе какое-то невольное побуждение сравнивать Государя с Петром Великим, при каждом случае» (Булгарин 1998: 124). Более точных подтверждений того, что Булгарин знал содержание «Стансов» до написания своей статьи, у нас нет. «Стансы» Пушкин передал Бенкендорфу 6 июля 1827 г. В сентябре Булгарин писал в III Отделение о вечеринке петербургских литераторов у Сомова 31 августа, на которой «Барон Дельвиг подобрал музыку к “Стансам” Пушкина, в коих государь сравнивается с Петром»; воодушевленные литераторы пили за здоровье «пушкинского цензора» «и все выпили до дна, обмакивая “Стансы” Пушкина в вино» (см.: Там же: 206). Эта записка послужила основанием для вывода пушкинистов, что «Стансы» были обнародованы осенью 1827 г. (см.: Немировский 2003: 155) .

«Пред лицем самодержавного монарха, как пред Богом, все подданные равны. От него зависит озарить светом своего величия заслугу и достоинство, и презреть ложный блеск светских приличий» (см.: Булгарин 1827, I, 1: 190). Параллельно с тем, как в «Очерке» Булгарин писал, что Петр «почитал другом того, кто представлял ему истину без покрова, … презирал постыдное равнодушие в делах общественных», в своих записках в III Отделение он повторял, что желает всеми силами, способностями и опытностью быть полезным Николаю I: «… я беcпрестанно в душе моей забочусь о средствах, могущих утвердить навсегда его священное спокойствие» (Булгарин 1998: 60) .

Таким образом, Булгарин, понимая, что исторический дискурс — один из самых востребованных в 1820-е гг., различными способами, часть из которых мы попытались показать, использовал его в целях саморекламы, вписывая себя в историю в разных обличьях — историка, храброго военного, деятеля просвещения, «истинного литератора» .

Образ Булгарина в мемуарном сюжете о Грибоедове и контекст его возникновения Одним из самых ярких примеров того, насколько живучими оказались созданные Булгариным «образы Булгарина», является история изучения темы «Булгарин и Грибоедов». Со времен Н. К. Пиксанова многие свидетельства Булгарина приняты за аксиому, и хотя опубликован большой массив различных источников, они используются в отрыве от контекста, фрагментарно, без сопоставления друг с другом. Сопоставление их, однако, приводит к тому, что сложившиеся представления буквально о каждом сюжете взаимоотношений двух литераторов требуют коррекции .

Первый сюжет — о знакомстве Булгарина и Грибоедова, — который кочует из комментария к первому собранию сочинений Грибоедова 1911— 1917 гг. через все исследовательские работы (см., например: Грибоедов в воспоминаниях 1980: 394; Мещеряков 1983: 156), построен на сведениях из мемуарной статьи Булгарина «Как люди дружатся», опубликованной в СП за 1837 г .

На основании этого текста исследователи пишут, что Булгарин и Грибоедов познакомились благодаря Петру Ивановичу Генисьену — бывшему сослуживцу Грибоедова по Иркутскому полку, который, попав на лечение в Варшаву, оказался в бедственном положении, был случайно подобран Булгариным и умер у него на руках. Генисьен рассказывал Булгарину о своем прекрасном друге из Иркутского полка, не называя, впрочем, его по имени, а в своих предсмертных письмах Грибоедову писал о необыкновенных душевных достоинствах Булгарина. Когда позже в Петербурге Булгарин и Грибоедов встретились и познакомились, то, помня о письмах Генисьена, Грибоедов был к Булгарину ласков и удостаивал его своей высокой дружбы (см., например: Мещеряков 1983: 155–156) .

Версия Булгарина приобрела статус достоверного источника и, кстати, получила подкрепление в архивных изысканиях П. С. Краснова: Генисьен, действительно, оказался сослуживцем Грибоедова по Иркутскому полку (см. подробнее: Грибоедов в воспоминаниях 1980: 394). Однако не существует никаких иных свидетельств о том, что Булгарин спасал его в Варшаве, и тем более о том, что эта история легла в основание высокой дружбы двух литераторов. Более того, исследователи никак не комментируют то обстоятельство, что «справедливый рассказ» Булгарина появился через семь лет после его первого мемуарного текста о Грибоедове, где имя Генисьена вообще не упоминалось. Почему Булгарин не рассказывал о столь романтическом сюжете раньше?

Первый текст Булгарина — «Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче Грибоедове» — был опубликован в «Сыне Отечества» через год после гибели комедиографа.

Рассказ об идеальной дружбе был выстроен по сентиментальному канону:

при каждом воспоминании о нем глубокая скорбь, объяв душу, заглушала в ней все другие ощущения, затемняла разум и лишала возможности мыслить… я мог только проливать слезы… … Не могу написать ничего связного о Грибоедове: ибо, когда только должен вспомнить о душе его, о его качествах, сердце мое разрывается на части… … Раны сердца моего растворились… я не могу писать более… (Булгарин 1990: 636, 638, 655) .

Грибоедов изображался Булгариным как сошедший со страниц чувствительных сочинений идеальный друг:

Чувства, мысли, труды, имущество, все было общим в дружбе с Грибоедовым .

Нет тех пожертвований, на которые бы не решился Грибоедов для дружбы:

всем жертвовали друзья для Грибоедова … Его нежная привязанность к другу, внимание, искренность, светлые, чистые мысли, высокие чувствования переливались в душу и зарождали ощущение новой, сладостной жизни (Булгарин 1990: 638) .

Избыточная чувствительность булгаринского сочинения воспринималась современниками как фальшивая и вызывала иронию. М. А.

БестужевРюмин писал:

Многие невольно могут подумать, что начало и конец сей статьи переделаны Автором в прозу из Элегии какого нибудь слезливаго романтика …. Излишняя плаксивость приторна в стихах, а еще более в прозе. За чем-бы, кажется, во вступлении в статью, предварять Фад. Вен. своих читателей, что он, при воспоминании о Грибоедове, всегда плачет; а при заключении статьи своей упоминать, что раны сердца его растворились?.... Наставленныя в сих местах точки слились с пера почтеннаго Автора как бы в замен слезинок его (Северный Меркурий. 1830. № 62. 23 мая. С. 246) .

Однако сквозь сентиментальную риторику явственно проступали и иные мотивы. Булгарин подчеркивал, что Грибоедов видел в нем такого же патриота, каким был и он сам. Грибоедов, по Булгарину, не почитал «чужеземцами» тех, кто родился в областях «присоединенных к России оружием или трактатами», «не любил разделения между славянскими племенами» (см.: Булгарин 1990: 644, 645), кроме того, и сам род Грибоедовых происходил из Польши (см.: Там же: 238) .

Прагматика булгаринского текста была очевидна современникам: в № 53 «Литературной газеты» анонимно публиковалась эпиграмма П. А.

Вяземского:

Ты целый свет уверить хочешь,

Что был ты с Чацким всех дружней:

Ах ты бесстыдник! Ах злодей!

Ты и живых бранишь людей, Да и покойников порочишь (цит. по: Эпиграмма 1931: 380) .

Эпиграмму можно, конечно, считать лишь данью литературной полемике, если бы не тот факт, что как раз в это время Булгарин выяснял финансовые отношения с наследниками Грибоедова. Мать комедиографа Настасья Федоровна на основании расписки, которую она видела у сына, обвинила Булгарина в том, что тот присвоил 34 000 рублей, выданных Грибоедову в 1828 г. в качестве награды за заключение Туркманчайского мирного договора и оставленных Булгарину на хранение. Булгарин имел по этому поводу неприятное объяснение с Настасьей Федоровной. Хотя она не подавала никаких официальных жалоб, он, видимо, боясь огласки (мать Грибоедова была родственницей генерала И. Ф. Паскевича, имела и другие влиятельные связи, кроме того, обладала резким характером), решил прибегнуть к превентивной защите и в печати («Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче Грибоедове»), и у влиятельных лиц .

22 февраля 1830 г. он пишет письмо «отцу сирот, примирителю, покровителю добрых» А. Х. Бенкендорфу. Противоречивость оправданий Булгарина становится ясной при сравнении белового варианта письма (опубликованного Рейтблатом) с черновиком (опубликованным ранее Н. К. Пиксановым) .

В черновике Булгарин подробно объяснял происхождение расписки, всячески стараясь умалить ее значение:

Не росписку, а просто записочку (эти слова вместо зачеркнутаго: росписку), точно я дал, противу желания Грибоедова, и сам насильно положил в шкатулку, от которой у меня же хранились ключи. Доказательством, как верны были наши письменные дела, служит то, что памятная записочка моя в 34 000 рублей, а я сам показываю теперь, что осталось у меня 36 000 рублей. Сия разница случилась оттого, что записка дана была прежде, нежели я разсчитал, сколько могу положить в ломбард, а Грибоедов никак не соглашался, чтоб я переменил записку, или приписывал что-либо на ней, говоря: вздор — все это не нужно! (цит. по: Пиксанов 1905: 712–713) .

В беловике, однако, существование расписки начисто отрицалось: «Каким образом г-жа Грибоедова могла видеть расписку в 34 000 рублей, когда я сам теперь показываю, что покойный Грибоедов оставил у меня на руках 36 000 рублей?» (Булгарин 1998: 390) .

Выступая в роли обиженного друга, Булгарин в то же время писал о юридической несостоятельности претензий Настасьи Федоровны («… по закону она не наследница после своего сына и не представила доверенности от дочери своей Дурновой и жены покойного для расчета со мною») и подчеркивал, что, с точки зрения закона, против него не могут быть выдвинуты обвинения: «сам Грибоедов не любил заниматься механизмом жизни, не знал положения дел своих …; следовательно, все лежит на моем слове» (Там же: 391). Противореча своим собственным указаниям, типа: «В 1826 году Грибоедов взял у меня 3000 руб. и дал расписку, которая была послана к нему по уплате в ноябре 1828 г.

с другими квитанциями» (Там же: 389), Булгарин постоянно утверждает, что все денежные дела с Грибоедовым велись у него на слово:

Всем в России известно, какая тесная дружба связывала меня с покойным Грибоедовым. Мы любили друг друга более, нежели братья. У нас все было общее, но как он частенько нуждался в деньгах, а я имел их, то, разумеется, что в денежных делах я имел случаи оказать ему услуги, хотя все делалось у нас на слово (Там же) .

Однако в известных нам записках и письмах Грибоедова Булгарину денежные дела между ними обсуждались довольно щепетильно. Так, когда, находясь под арестом, 19 марта 1826 г. Грибоедов просил у Булгарина в долг 150 рублей, то оговаривал и залог: «В случае, что меня отправят куда-нибудь подалее, я через подателя этой же записки передам тебе мой адамантовый крест, а ты его по боку» (Грибоедов 2006: 110). Получив просимое от Булгарина, написал расписку: «19-го Марта получил взаймы от Фадея Венедиктовича Булгарина ассигнациями сто пятьдесят рублей .

Александр Грибоедов» (Там же: 111) 40 .

Несмотря на заверения в своей непогрешимости и прилагаемые денежные выкладки об уплате многочисленных долгов Грибоедова, в которые Бенкендорф должен был поверить, т.к. они не сопровождались ни чеками, ни расписками, Булгарин, однако, приложил к письму ломбардный билет В отличие от просьб к Булгарину, денежные просьбы к С. Н. Бегичеву были весьма свободными, хотя речь порой шла о значительно более крупных суммах. См., например, в письме от 9 июля 1825 г. из Симферополя: «Пришли, брат, на подъем. Наперед тебя уверяю, что скоро никак не могу тебе заплатить, а когда Бог даст, покудова никаких способов и в виду не имею. Но если тебе полторы тысячи не сделают разницы, поделись со мною» (Грибоедов 2006: 97) .

на 25 000 руб., который впоследствии был передан сестре Грибоедова. То, что признание удерживаемых им грибоедовских денег было сделано только через год после гибели комедиографа и в связи с поднятым скандалом, сильно подрывает доверие к булгаринским оправданиям. Но в сложившейся щекотливой ситуации Булгарин верно выбрал как защитников, так и тон, и аргументацию: личное вмешательство руководителей III Отделения привело к тому, что никаких неприятностей для него не последовало. Бенкендорф сразу по получении булгаринского письма писал М. Я. фон Фоку:

Я охотно беру на себя обязанность посредника, но не вижу, с кем должен иметь дело. Мать жаловалась ли? и кому? Жена требует ли отчета и есть ли настоящая наследница? Или сестра? Нужно все сие мне объяснить и указать мне лицо, с которым я должен переписываться или объясниться словесно.

Все сии бумаги прошу хранить покаместь в вашей канцелярии (цит по: Булгарин 1998:

392) .

Однако через два года возник новый конфликт с наследниками. Как известно, в 1828 г., уезжая в Персию, Грибоедов написал на хранившемся у Булгарина списке своей комедии: «Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов», рассчитывая, видимо, на то, что Булгарин проведет в печать полный текст комедии. Об этом факте упоминается во всех исследованиях о Грибоедове, где булгаринский список подробно сопоставляется с жандровским и другими. Но никто из исследователей не задается вопросом о смысле грибоедовского поручения и о том, насколько точно следовал ему Булгарин .

Как выясняется, издательские планы у Булгарина имелись, но он трактовал надпись Грибоедова несколько расширительно — как передачу ему всех прав на текст «Горя от ума». О том, что он и распоряжался комедией как своей собственностью, свидетельствуют многие современники. В частности, актер П. А. Каратыгин, будучи и сам уверен в авторском праве Булгарина, приводил примеры того, как актеры просили у него разрешения на постановку отрывков комедии в свои бенефисы и считали за норму, что за это разрешение нужно платить (см.: Каратыгин 1929: 315–316) .

26 января 1831 г. в бенефис актера Я. Г. Брянского, с разрешения цензуры, «Горе от ума» было впервые представлено на петербургской сцене целиком. «За дозволение сыграть» комедию Брянский заплатил Булгарину 1000 руб. ассигнациями. Сам Булгарин в официальном письме (см. ниже) скрывал, за что именно получил деньги: писал, что продал четвертый акт, хотя четвертый акт ранее уже неоднократно ставился (см.: Каратыгин 1929: 316). Любопытно, что за два дня до постановки в СП появилась восторженная реклама:

Наконец пламенное желание просвещенной публики и всех друзей Русской Литературы исполнилось! Комедия Горе от ума будет играна вполне. Когда играли только отдельныя сцены, Театр всегда был полон, и не взирая на то, что представления безпрерывно повторялись, публика не уставала хлопать и смеяться. Вот наконец увидим мы это безсмертное творение в целом! (СП. 1831 .

№ 19. 24 января. С. [2]) .

Булгарин, в связи со своими планами по изданию «Горе от ума», защищал комедию:

Комедия Горе от ума, в нашем веке, есть то же, что была в свое время Комедия Недоросль — фон-Визина. Благодаря фон-Визину, у нас исчезли настоящие недоросли …. Грибоедова Комедия должна в свою очередь истребить Фамусовых, Молчалиных, Репетиловых и Загорецких, и нет сомнения, что чрез двадцать, тридцать лет — их будет гораздо менее. Какая великая цель быть исправителем нравов! (Там же) .

Примечательно, что после этой премьеры, 9 февраля 1831 г., Главное управление цензуры не разрешило использовать выписки из «Горя от ума»

в статье Е. В. Аладьина в «Санкт-Петербургском вестнике» на основании того, что «… комедия еще не обнародована и рукопись оной составляет собственность владельца ее …» (цит. по: Бабинцев 1960: 430). Под владельцем, по всей очевидности, подразумевался Булгарин (жена, сестра или мать названы были бы владелицами). Но в тот же день в СП была напечатана развернутая рецензия на представление комедии с выписками из текста, написанная Булгариным. В статье звучала мысль о том, что комедию необходимо напечатать, потому что ее знает почти вся Россия:

Один из наших знакомых, проехав Россию несколько раз вдоль и поперег, с тех пор, как сия Комедия пошла по рукам в рукописи, уверял нас, что в России находится более сорока тысяч списков сего единственнаго произведения. … Весьма многие знают ее наизусть, от доски до доски (СП. 1831. № 31. 9 февраля. С. [1]) .

И опять повторялась мысль о ее полезности: «… Комедия Горе от ума не подвержена критике, ибо она есть верное изображение того, что мы видим ежедневно и там и сям, и в чем нам должно исправиться» (СП. 1831 .

№ 32. 10 февраля. С. [3]) .

13 февраля 1831 г. в цензурном комитете Санкт-Петербургского учебного округа слушали представление цензора О. И. Сенковского «об известной комедии». Цензор, ссылаясь на СП, говорил о том, что в России распространены более 40 тысяч списков комедии, что рукописные книги гораздо опаснее печатных, так как предоставляют возможность дописывать содержание, что следует примирить цензуру с общественным мнением, и на основании всего этого призывал разрешить комедию к печатанию (см. подробнее: Бабинцев 1960: 427). Комедия была отдана на рассмотрение цензору В. Н. Семенову, а от него — Фоку (см. об этом: Стасов 1903: 645). Дело затянулось, но не только из-за цензурных придирок .

О булгаринских планах издания комедии стало известно вдове и сестре Грибоедова. 11 марта 1831 г. они поместили в «Московских ведомостях»

объявление о том, что после смерти мужа и брата «состоят единственными наследницами», и подали ходатайство о своих правах в Черньский уездный суд Тульской губернии (сестра Грибоедова, Мария Сергеевна Дурново, проживала в Черни). Дело рассматривалось больше года .

Булгарин был вынужден объясняться. В оправдательном письме совестному судье М. А. Дондукову-Корсакову от 1 марта 1832 г. он писал:

… Грибоедов, уезжая посланником в Персию, дал мне полное право распоряжаться сею комедиею и передал на нее право собственности собственноручною надписью на подлинной комедии и особою формальною бумагою … .

Однако, кроме известной надписи, никакой формальной бумаги не приводил и буквально в следующей части фразы добавлял:

… но я не пользовался этим и никогда не намерен был пользоваться для своих выгод, а принял сие в угождение воли друга (Булгарин 1859: 621) .

Далее, противореча самому себе, он подробно расписывал, как именно он пользовался правом на комедию, но каждому такому случаю находил оправдание, подчеркивая, что преследовал цель увековечить память Грибоедова. Так, например, он писал, что на деньги, полученные от Брянского, подновил гравировку портрета Грибоедова для издания своих «Воспоминаний…». Подтверждая, что хотел издать комедию, и даже сообщая, что продал право ее напечатания книгопродавцу Смирдину за 10 000 рублей с тем, чтобы получить деньги, когда комедия появится в печатном виде, Булгарин тут же прибавлял, что все средства намеревался отдать «в пользу воздвигаемого памятника Грибоедову в Тифлисе».

Окончание официального письма содержит гневные фразы в адрес Марии Сергеевны, за риторикой которых суть дела совершенно теряется:

Если-же ей кажется мало 10000 рублей, то она может уничтожить условие по одному своему слову, но не уничтожит репутации моей честнаго человека обидными для меня подозрениями … Я добровольно отказываюсь от моего права на комедию, права утвержденнаго подписью Грибоедова и признаннаго ценсурою; но если Мария Сергеевна не признает сего права, то и в таком случае спорить не об чем, ибо я … не получил за него не копейки, кроме 1200 рублей ….

Этими 1200 рублями я также не пользовался и не употреблял на свои нужды; но если Мария Сергеевна хочет иметь эти деньги, то я портрет и доски брошу в Неву ! и отдам ей деньги … (Булгарин 1859:

622–623) .

31 августа 1832 г. Черньский уездный суд принял решение, по которому законными наследницами утверждались жена и сестра Грибоедова. Особо оговаривалось, что «… и если осталась по смерти господина Грибоедова книга комедия Горе от ума, то оная принадлежит госпожам Дурново и Грибоедовой» (цит. по: Краснов 1967: 253) .

Любопытно, что еще до принятия судебного решения и уже после того, как не удалось издать «Горе от ума» в Петербурге, первое полное печатное издание текста комедии появилось в Ревеле на немецком языке в переводе К. Кнорринга (разрешение Дерптского цензурного комитета от 18 сентября 1831 г. было помещено в третьей книжке “Russischer Bibliothek fr Deutsche”). В контексте описываемых событий вполне логично предположить, что Булгарин мог иметь какое-то отношение к этому изданию, хотя никаких фактов, подтверждающих это, исследователями не обнаружено (см .

исчерпывающую на сегодняшний день статью по этому вопросу: Исаков 2005) .

Когда Булгарин понял, что издать комедию как свою собственность ему не удастся, он перестал предпринимать какие-либо шаги для ее напечатания. На основании судебного решения 1832 г. изданием комедии занялись наследницы, и в 1833 г. полный печатный текст комедии на русском языке, преодолев цензурные трудности и с личного разрешения Николая I, вышел из печати .

Булгарин до конца жизни не оставлял планов собственного издания «Горе от ума». 30 января 1854 г. закончился двадцатипятилетний срок собственности рода Грибоедовых на авторские права. Среди быстро появившихся многочисленных изданий комедии, ставшей теперь общей литературной собственностью, в 1854 г. вышло и булгаринское с факсимильным воспроизведением грибоедовской надписи. Книгу пустили в продажу чрезвычайно дешево, что представляло серьезную конкуренцию предыдущим изданиям, но Булгарин здесь не преуспел: следующее издание продавалось еще дешевле (см. об этом подробнее: Гарусов 1874: 601–603) .

После спора с наследниками Булгарин на некоторое время прекращает рекламировать свою дружбу с Грибоедовым и говорить о необходимости публикации полного текста комедии, но в 1835 г. вновь возвращается к этому сюжету — в более завуалированной форме в романе «Памятные записки титулярного советника Чухина, или краткая история обыкновенной жизни» (СПб., 1835). Главный герой романа, Вениамин Петрович Чухин, добивается всего в жизни сам. От рождения он беден, но обладает высокими нравственными достоинствами. Жизнь его полна приключений, он, как и герой булгаринского «Бедного Макара…», страдает за правду, оказывается невинно оклеветанным, но спасается благодаря тайному родственнику и благодетелю. Годы, полные бурных приключений, оканчиваются счастливой семейной жизнью в маленьком лифляндском городке .

Чухину приданы черты того идеализированного «образа Булгарина», о котором мы писали выше. Кроме того, в конце романа и в отдельных эпизодах, среди которых один из самых важных — описание дружбы Чухина с Александром Сергеевичем Световидовым — прочитываются отсылки к реальной булгаринской биографии 41. И само имя, и подробности биоПо мнению А. С. Немзера, высказанному по поводу нашего доклада на Лотмановском семинаре (Тарту, 2007), Булгарин в «Памятных записках...» конструировал свою биографию и признавал свое поражение на литературном поприще .

Роман, действительно, пронизан автобиографическими отсылками, скрытой графии Световидова соотносились с грибоедовскими. Изображая Световидова, Булгарин в гораздо большей степени следовал реальной биографии

Грибоедова, чем в своих идеализированных «Воспоминаниях...» 1830 г.:

намекал и на известные многим эпизоды из бурной молодости Грибоедова, когда тот служил в Иркутском гусарском полку, и на историю дуэли Шереметева и Завадовского, в которой Грибоедов принимал участие:

В короткое время Световидов прошел все поприще соблазна, и испытал все буйныя наслаждения. Но он вскоре опомнился, почувствовал пустоту в сердце, и вышел в отставку. Одно неприятное приключение в столице, которое он навлек на себя остатками своих гусарских привычек, заставило его удалиться от света (Булгарин 1835: 118–119) .

Более подробным и живым был и портрет Световидова-Грибоедова:

Природа наделила его удивительною памятью и необыкновенным даром убеждения. Черты его были правильныя и выражение смуглаго лица его носило на себе какой-то отпечаток величия, и вместе простодушия … Он объяснялся просто, ясно, логически, без фигур, и часто даже лаконически, распространяясь тогда только, когда его не понимали. Он имел от природы этот, так сказать, сверхъестественный дар, эту симпатическую силу очаровывать сердца одним взглядом и заставлять верить себе на слово. Привилегия истиннаго гения! (Там же: 119–120) .

Для Булгарина было важно подчеркнуть, что его необразованный и много переживший на своем веку Чухин таким же чудесным способом получил от Световидова интеллектуальные сокровища, как некогда сам Булгарин от Греча — тайны знания русского языка:

Он руководствовал меня в выборе чтения, объяснял непонятное для меня, и, в один вечер, в дружеской беседе, открывал мне более истин, нежели сколько б я мог почерпнуть из книг в несколько годов (Там же: 122) .

Через два года после романа о Чухине в СП появился упомянутый выше очерк Булгарина «Как люди дружатся» с трогательной историей о Генисьене как первопричине незыблемой высокой дружбы .

Таким образом, мы видим, что сюжет о дружбе с Грибоедовым Булгарин развивался на протяжении семи лет, и чем больше времени проходило со смерти комедиографа, тем больше новых подробностей возникало в его версии. Это характерно для всех булгаринских текстов мемуарного характера: чем дальше по времени стояло описываемое им событие или лицо, тем более значимые и сенсационные факты ему «вспоминались». Именно так оформлялся мемуарный сюжет о Суворове или о Гоголе. Если при жизни писателя Булгарин выступал как его неизменный и яростный криполемикой с современниками, и, кроме того, многие его герои имеют реальных прототипов. Комментированное переиздание романа — насущная проблема булгариноведения — дополнило бы картину литературного процесса в России конца 1820-х — начала 1830-х гг .

тик, то после смерти Гоголя, когда его слава росла год от года, булгаринские тексты претерпевали заметные изменения. При жизни Гоголя Ф. В .

писал, что не знаком с автором «Ревизора», а после смерти — о том, как он устроил Гоголя на службу в III Отделение, а позднее — что тот именно ему первому читал «Вечера на хуторе…» (см. подробнее: Кузовкина 1995:

38–44) .

Совершенно очевидно и то, что в очерке «Как люди дружатся» Булгарин, как и во многих других своих текстах, создавал образ Булгарина — сентиментального и возвышенного друга Грибоедова, и то, что отношения между Булгариным и Грибоедовым на самом деле не совпадали с той идеализированной версией, которую после смерти комедиографа Булгарин представлял 42 .

Таким образом, рассмотрение «образа Булгарина» в предисловиях к первым двум изданиям собрания сочинений, в исторических статьях 1820-х гг. и в мемуарном сюжете о Грибоедове приводит нас к выводу о том, что интерпретация булгаринских текстов не может строиться только на имманентном анализе. Так как Булгарин в своем творчестве решал, прежде всего, тактические задачи, полноценное толкование его произведений возможно лишь с учетом литературно-бытового контекста, в котором они возникали и функционировали .

«Какая-то грусть объемлет сердце, — писал Булгарин, бросая «взгляд на миллионы людей, которые восстают целыми поколениями из ничтожества и снова преходят к забвению» (Булгарин I: 149). Себе он такой участи не желал. Став на путь профессионального писателя, он верно уловил законы, по которым мог влиять на массовую читательскую аудиторию и постоянно напоминал читателю о себе, используя для этого любые средства и даже критику в свой адрес. Стремление моделировать и рекламировать образ «Булгарина-литератора, исторического деятеля, друга великих» было одним из главных ходов его литературной тактики .

Однако самым востребованным «образом Булгарина» был образ «благонамеренного литератора» — автора и редактора СП .

Подробнее отношения Булгарина и Грибоедова рассматривались нами в докладе на Лотмановском семинаре 2007 г., по которому в данный момент готовится публикация для очередного выпуска «Трудов по русской и славянской филологии» .

ГЛАВА III

ЛИТЕРАТУРНАЯ ТАКТИКА БУЛГАРИНА

КАК РЕДАКТОРА «СЕВЕРНОЙ ПЧЕЛЫ»

Одним из самых удачных и успешных в коммерческом отношении предприятий Булгарина было издание частной ежедневной общественнополитической газеты СП. Долгие годы она была единственной широко распространяемой газетой в России, которой было разрешено печатать политический новости. 13 апреля 1832 г. Вяземский с иронией писал И. И. Дмитриеву: «Известно, что в числе коренных государственных узаконений наших есть и то, хотя не объявленное Правительствующим Сенатом, что никто не может в России издавать политическую газету, кроме Греча и Булгарина. Они одни — люди надежные и достойные доверенности правительства; все прочие, кроме единаго Полеваго, злоумышленники» (Вяземский 1868: 616). Редактирование СП заставляло Булгарина искать такой язык и стиль изложения материала, который, с одной стороны, удовлетворял бы власть, а, с другой, — массового читателя. Не ставя перед собой задачи описать все стороны литературной тактики Булгарина как редактора СП, остановимся на некоторых сюжетах, связанных с его деятельностью по пропаганде официальной идеологии среди широкой читательской аудитории, с поисками в области газетного языка, проявившимися в сюжетах о национальных бедствиях и в некрологах .

С начала выхода в свет — с 1 января 1825 г. — мы не найдем в СП ни стилистических формул, ни сюжетов, связанных с прямой пропагандой официальной идеологии.

Общая тональность изображаемых событий — положительная, но она не сводится напрямую к подчеркиванию заслуг властей и императора:

Могу уведомить вас, что в главной колонии, равно как и во всех прочих Российско-Американских колониях, все состоит в добром порядке и благоустройстве. Русские, Креолы, Алеуты наслаждаются желаемым здоровьем; больных мало, а особенных болезней, благодарение Богу, нет и не было. С окружающими нас дикими народами настоит мир и тишина … (СП. 1825. № 1. 1 января .

С. [1]) .

Характерно, что, например, сообщение о героическом поступке казака Василия Граба, который вынес из горящего дома двух малолетних детей, не подавалось как пример верноподданнического рвения, а сопровождалось следующим комментарием: «… известие о всяком благородном подвиге приятно нашим соотечественникам …» (СП. 1825. № 3. 6 января. С. [1]) .

Вплоть до 1827 г. в СП не заметно установки на идеализацию действительности. Почти в каждом номере можно было прочесть булгаринские нравоописательные очерки, в которых выводились образы светских мотов, их расточительных жен и болтливых приятелей.

Булгарин критиковал галломанию, ратовал за общение на отечественном языке, намекал на взяточничество чиновников и судей (см., например, «Предсказания на 1827 год»:

СП. 1827. № 1) .

С 6-го номера 1827 г. в отделе «Нравы» начали печататься записки разных сатирических персонажей из столицы к «сердечному другу» Цапцарапкину, отставленному за взятки от службы и лишенному права ходатайствовать по делам. В этих булгаринских текстах находим первую попытку идеализированного изображения николаевского времени. Так подьячий Задушатин пишет Цапцарапкину, что «… настал черный год для нас;

какой-то дух безкорыстия входит в моду …». Он пришел в театр, где играли «Ябеду» Капниста и услышал за спиной: «… уж ныне и взяточники ходят в Театр» Задушатин попытался прервать обвинения в свой адрес, но услышал в ответ: «Пришло время правды … и людей ныне ценят в почтенных обществах не по богатству, а по средствам, употребленным к составлению богатства» (СП. 1827. № 46. 16 апреля. С. [3–4]) .

Характерно, что первые признаки идеализации действительности появляются в СП в художественных текстах. Художественная литература была почвой, из которой черпались и стилистические конструкции, и сюжетные ходы для построения официального языка. Это станет особенно заметным в СП 1830-х гг., когда основные идеологические составляющие официального языка уже будут выработаны .

Истинный литератор — «верноподданный литератор»

… способных распространить, изложить, украсить всякую заданную тему — должно сознаться, к стыду, также весьма мало .

Ф. В. Булгарин С началом правления Николая I Булгарин верно почувствовал, что формирующаяся идеология (затем выразившаяся в лозунге «православие, самодержавие, народность») выдвигала особые требования по отношению к деятельности писателя. В записке «О цензуре в России и о книгопечатании вообще» 43 он обстоятельно доказывал, почему и как правительству нужно формировать общественное мнение. Он перефразировал выдвинутый еще Екатериной II тезис о том, что «… вольность не может состоять ни в чем ином, как в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть» (Екатерина II 1770: 20). Продолжая знаменитое положение «Наказа»

о том, что «Россия есть Европейская держава», но ее «Государь есть самоЕе наиболее подробный, хотя и спорный в некоторых аспектах, анализ см.:

Алтунян 1998 .

державный; ибо никакая другая, как только соединенная в его особе, власть не может действовати сходно со пространством толь великаго государства» (Екатерина II 1770: 6, 8), Булгарин утверждал, что Россия по своему положению «… более других государств имеет нужду в нравственном и политическом воспитании взрослых людей и направлении их к цели, предназначенной правительством». Он подчеркивал, что в стране уже существует «общее мнение», которое невозможно уничтожить, поэтому «… гораздо лучше, чтобы правительство взяло на себя обязанность напутствовать его и управлять оным посредством книгопечатания, нежели предоставлять его на волю людей злонамеренных». Успех такого управления, по мнению Булгарина, будет обеспечен тем, что большая часть людей «… гораздо способнее принимать и присваивать себе чужие суждения, нежели судить сами» (Булгарин 1998: 45) .

По содержанию концепция Булгарина не была оригинальна. В начале правления Николаю I подавались записки и более консервативного содержания. Такова, например, записка «О народном просвещении в России»

попечителя Харьковского университета А. Перовского 44, который утверждал, что правила народного просвещения, принятые в одном государстве, вредны в другом, и предлагал свои меры по воспитанию юношества, выдвигая на первое место телесные наказания. Ненаказываемое дитя, по Перовскому, «… мечтает о правах своих, преждевременно почитает себя зрелым человеком и таким образом приучается судить и рядить о предметах, далеко превышающих слабыя его понятия» (Перовский 1901:

366) .

Оригинальным у Булгарина был тон, который предлагался правительству для общения со своими подданными, и явная установка на то, что можно легко «сладить» со всеми сословиями, нужно только правильно выбрать тактику. Развивая метафору: «Государь — отец своего народа», он вводил образ народа-ребенка, с которым следует разговаривать свысока, втолковывая хорошо известные истины разными способами .

Так, например, с литераторами «гораздо легче сладить в России, нежели многие думают», их следует привязать «ласковым обхождением и снятием запрещения писать о безделицах» (см.: Булгарин 1998: 47). Еще более схематичными выглядят рекомендации по поводу управления средним сословием, самым многочисленным и читающим. Россию, с точки зрения просвещения, — писал Булгарин, — «нельзя сравнить с другими государствами», она подобна юноше, который живо ощущает все впечатления, «способнее принять всякое направление и довольствуется весьма немногим» .

Такую публику-ребенка Булгарин советует «покорить, увлечь, привязать к трону одною тенью свободы в мнениях насчет некоторых мер и проектов правительства». Употребив два средства: справедливость и «некоторую гласность», правительство без больших усилий станет любимо ею .

Известного нам более как автора «Монастырки» и «Черной курицы» .

Цинично-поучительное отношение к читающей публике особенно ярко проявляется при перечислении рекомендаций по поводу воспитания «нижнего состояния» (мелких подьячих, грамотных крестьян и мещан, деревенских священников и раскольников). «Магический жезл», которым можно легко покорить умы нижнего состояния, — это «Матушка Россия». Искусный писатель должен показывать «сей священный предмет в тысяче разнообразных видов, как в калейдоскопе» .

По Булгарину, ситуацию в стране можно исправить легко и быстро. Государю следует только научиться управлять общим мнением: «Составив общее мнение, весьма легко управлять им, как собственным делом, которого мы знаем все тайные пружины» (см.: Булгарин 1998: 46–47). Тайные пружины — это книгопечатание и сотрудничество с верноподданными литераторами .

И здесь на первый план выдвигалась фигура именно «верноподданного литератора», который и стал бы голосом правительства. Это должен был быть особенный, «истинный литератор», т.е. тот, кто «владеет языком, начитан, знает Россию и ее потребности и способен распространить, изложить, украсить всякую заданную тему» (см.: Там же). Несомненно, что в этом отрывке Булгарин намекал, прежде всего, на себя. В текстах различных жанров он неоднократно подчеркивал свою благонамеренность, а в многочисленных полемических статьях выступал как языковой пурист, постоянно напоминая читателям, что сокровища русского языка сообщил ему сам грамматист Греч 45. Позднее Булгарин был особенно строг по отношению к Гоголю, язык которого критиковал за употребление низких или неправильных с грамматической точки зрения слов 46 .

Типичность такого отношения к языку со стороны людей, находящихся на периферии общества и активно пробивающихся к успеху, иллюстрирует Касьян Касьянов описанием современника и «сниженного двойника» Булгарина — А. Л. Элькана.

Чиновник департамента путей сообщения, театральный критик, переводчик и агент III Отделения Элькан был скандально известен своим необузданным тщеславием и стремлением проникнуть во все слои общества:

«… встречаемый повсюду и почти одновременно, вечный посетитель всех театров, концертов, маскарадов, балов, раутов, dejeuners dansants, загородных поездок, зрелищ всякаго рода и сорта, господин-юла, неутомимый хлопотун … всеобщий фактор, сводчик, знакомый всему Петербургу …». Элькан прекрасно владел всеми европейскими языками, и поразительно чисто говорил на русском: «… он знал все оттенки чистаго русскаго говора, все особенности, тонкости, все поговорки, все пословицы, все местныя русския присловья, подражал всем акцентам …» (см.: Касьянов 1875: 230) .

Современники сразу увидели в булгаринских нападках позу, за которой скрывались его маргинальность и провинциализм. Защищая язык Гоголя, П. А. Вяземский писал: «Известно, что люди высшаго общества гораздо свободнее других в употреблении собственных слов: жеманство, чопорность, щепетность, оговорки, отличительные признаки людей — не живущих в хорошем обществе, но желающих корчить хорошее общество. … Посмотрите на провинцияДеятельность Булгарина как редактора СП в николаевскую эпоху явилась последовательным выполнением намеченной в 1826 г. программы .

«Идеологически верное» изображение национальных бедствий Внедрение официальной идеологии в массовое сознание стало одной из основных задач тактики Булгарина как редактора СП. Газета учила читателей «правильно» воспринимать происходящее, т.е. заменять собственные впечатления от реальных событий их «идеологически верной» интерпретацией. Наряду с подобными текстами других литераторов репортажи о событиях при дворе, о появлении императорской семьи на публике и т.п .

создавали миф о необыкновенной любви народа к Николаю, о всесилии и вездесущности его власти, о семейной идиллии императорской четы как залоге нравственной крепости нации (см. об этом подробнее: Уортман 2002: 336–544) .

Особое место в этой модели идеального самодержавия занимал сюжет о национальном бедствии как о консолидирующем факторе. Сообщения о пожарах, наводнениях и эпидемиях — событиях, не относящихся ни к политике, ни к идеологии, приобретали в СП политический статус .

Первой развернутой идеологической трактовкой такого происшествия стала статья «Наше положение и наш долг (отрывок из письма в Москву, к В. А. У.)», написанная по поводу эпидемии холеры 1831 г. и связанных с нею событиях (см.: СП. 1831. № 156. 15 июля. С. [3–4]).

Уже с первой фразы читателям предлагалось уверовать в патерналистскую модель отношений между императором и подданными:

Великия, славныя события и дела полезныя соединили навек Русския сердца с престолом взаимною нежною любовию. Мы видим в Государе отца России, а Он любит нас, как собственных детей Своих (Там же: С.

[3]), — а также в то, что победа над холерой возможна только при условии личного вмешательства императора и исходящей от него власти:

Прийдет время, холера утихнет, и тогда народ убедится, что только Г о с уд арю и тем, кому Он вручил власть, народ обязан истреблением заразы и водворением здравия (Там же: С. [4]) .

Вера в эти два тезиса, по Булгарину, — лекарство от страха перед болезнью:

ла, на выскочку: он не смеет присесть иначе, как на кончике стула: шевелит краем губ, кобенясь, извиняется вычурными фразами наших нравоучительных романов, не скажет слова без прилагательнаго, без оговорки. Вот от чего многие критики наши, добровольно подвизаясь на защиту хорошаго общества и ненарушимости законов его, попадают в такие смешные промахи, когда говорят, что такое-то слово неприлично, такое-то выражение невежливо» (Современник. 1836. Т. 2. С. 296) .

Пастыри Церкви молятся за нас; слуги Царские денно и нощно пекутся об нас;

Сам Го судар ь заботится о Своем народе, и так робеть нечего, а перекрестясь делать то, что велят (СП. 1831. № 156. 15 июля. С. [4]) .

Дело подданных — безропотное повиновение: «Мужество и послушание начальникам доставляют победу над врагами и над всяким злом».

По Булгарину, большая — просвещенная — часть России уже смотрит на события так, как должно:

Будем справедливы, и сознаемся, что девять десятых жителей России чувствуют в полной мере всю благость нашего Правительства, а те, которые не чувствуют, то именно от того только, что не понимают мер онаго, по своему невежеству (Там же) .

Успешное исполнение задачи — донести утопическую модель реальности до массового читателя — требовало ориентации на его вкусы. Создавая канон идеологически «верного» изображения жизни, Булгарин использовал поэтику и стиль произведений низовой беллетристики: романов, фантастических повествований и т.п. Это особенно заметно в сюжете о леманском пожаре (см. его подробное изложение: Кузовкина 2002: 184–190) .

2 февраля 1836 г., в воскресенье, в первый день масленицы, в Петербурге на Адмиралтейской площади сгорел большой балаган Лемана. Как обычно, там было много зрителей: цирковые представления и пантомимы французского актера-предпринимателя были очень популярны (см. подробнее о балаганах Лемана: Некрылова 1988: 177–182). А. В. Никитенко писал: «К Леману нелегко пробраться. У дверей его храма удовольствий так тесно, как в церкви в большой праздник до проповеди» (Никитенко 1955: 106). Даже Николай I с наследником-цесаревичем посещали эти представления (см.: СП. 1830. № 46) .

Как свидетельствовали современники, пожар, в результате которого погибло 275 человек, произошел из-за полного несоблюдения мер противопожарной безопасности .

Народ, сидевший в задних рядах, ринулся спасаться к дверям: их было всего двое. Те, которые сидели ближе к выходу … действительно спаслись. Но скоро толпа, нахлынувшая к двери, налегла на них так, что не было возможности их открывать. Огонь между тем с быстротою молнии охватил все здание и в несколько мгновений превратил его в пылающий костер, где горели живые люди (Никитенко 1955: 180) .

Полиция не разрешила собравшейся вокруг толпе сломать стены до прибытия пожарных. При этом «… несколько смельчаков не послушались полиции, кинулись к балагану, разнесли несколько досок и спасли трех или четырех людей. Но их быстро оттеснили». «Пожарная же команда поспела как раз во-время к тому только, чтобы вытаскивать крючками из огня обгорелые трупы» (Там же: 181). Через некоторое время на пожаре появился и сам император, который «… сделал все, что мог, для спасения несчастных, но было уже слишком поздно» (Никитенко 1955: 180) .

На следующий же день после пожара СП опубликовала о нем сообщение (см.: СП. 1836. № 28. 4 февраля. С. [1–2]). В интерпретации Булгарина все происходило совершенно иначе — самые необходимые меры принимались с фантастической быстротой. Полиция и пожарные прибыли «при первом появлении дыма» и «в ту же секунду отовсюду появились врачи» .

В центре этой благостной картины находился Император, который принял в судьбе страждущих «истинно родительское участие, распоряжался всеми мерами спасения» и удерживал толпу в несколько десятков тысяч людей в безмолвном порядке.

Да и само начало пожара было представлено в «правильном» свете — чуть только загорелись стропила, публику сразу же предупредили:

В то же мгновение открыты были настежь восемь ! широких дверей, и все зрители, находившиеся в креслах, в первых и во вторых местах, выбрались заблаговременно .

По СП, остались в горящем балагане только те, кто не воспользовались широкими дверями:

Пламя появилось с правой стороны балагана …, и на этой же стороне были широкие выходы; но зрители, наполнявшие амфитеатр, все бросились влево, по узким лестницам, к тесным дверям. … Таким образом дверь вскоре загромоздилась, и нельзя было найти выходу .

Заметим, как противоречив булгаринский текст: сначала сказано о восьми широких дверях, затем упомянуты тесные, с узкими лестницами, наконец, сообщается, что основная масса стремилась выйти через одну дверь .

Такие якобы неточности в описании деталей встречались у Булгарина нередко. Если они замечались сторонними читателями, то должны были восприниматься как мелкие не искажающие сути оплошности. А у тех читателей, которые были очевидцами описываемых событий, могло сложиться впечатление об иной точке зрения на происходившее. Но главным в тексте было не описание фактов и не восстановление хода событий, а тон изложения, который и формировал основное впечатление читателей при составлении «правильного» понимания преподнесенной новости. Этот механизм — сочетания несочетаемого — заметный не только на уровне описания деталей, но и на стилистическом, и на идейном уровнях, был одним из основных признаков булгаринской поэтики .

Современники — очевидцы леманского пожара — были возмущены и искажением реальных фактов и тоном СП. Никитенко записал в дневнике, что

СП «… объявила, что люди горели в удивительном порядке …» (Никитенко 1955: 181). Еще более резким был отзыв П. А. Вяземского в письме А. И. Тургеневу от 8 февраля 1836 г.:

“Северная пчела” умела и тут сделаться или остаться петербургскою свиньею .

В рассказе своем об этом бедствии она только что не отдает под суд несчастных жертв, обвиняя их совершенно в несчастии, что они не умели, не хотели спастись … Все ложь, безчеловечная ложь! (цит. по: ОА III: 294–295) .

Какие цели преследовал Булгарин, преуменьшая масштаб катастрофы?

Можно, конечно, предположить, что он хотел помочь Леману, реклама балаганов которого приносила владельцу СП доход. После пожара Леман продолжал давать представления, а уже через два месяца они опять рекламировались в СП (см.: СП. 1836. № 73. 2 апреля. С. [3]). Но главная причина была в том, чтобы действовать согласно установке властей. Правительство, боясь разговоров о своем бессилии, сознательно преуменьшало масштаб бедствия. Так, в отчете учрежденного императором Комитета для распределения сумм, пожертвованных в пользу пострадавших, приводился список лиц, получивших повреждения и оставшихся в живых, и при этом сообщалось, что цель публикации — … подтвердить точность обнародованных в самом начале показаний о числе погибших, которое крайне увеличено слухами, не только в С.-Петербурге, но и за границею: в Гамбурге получено известие, что при сем несчастном случае погибло до пяти сот человек .

Далее автор отчета добавлял: «Сие нещастие велико, но все, что можно было сделать для облегчения страдания оставшихся в живых, для успокоения осиротевших, сделано» (Московские ведомости. 1836. № 23. 18 марта .

С. 497–498) .

Наконец, присутствие на пожаре императора придавало и самому событию, и его освещению в печати официальное значение. Статус текста Булгарин декларировал в самом начале четким определением его цели и ссылкой на источник информации:

Для прекращения ложных толков и предупреждения преувеличенных, опишем дело, как оно происходило, во всей точности, по сообщенным нам официальным сведениям (СП. 1836. № 28. 4 февраля. С. [1]) .

Возможно, текст о пожаре был заказан: он перепечатывался затем в «Московских ведомостях» и упоминался в более поздних записках современников как единственная версия произошедшего .

Булгарин нарочито избегал личных оценок и описания собственных впечатлений. Нет в его тексте и драматических подробностей, описания деталей, вместо этого — сухое перечисление фактов: «Упадшие задыхались от напора других. Между тем пламя обхватило весь балаган; крышка обрушилась и покрыла толпу горящими головнями» (Там же). Ранее такая манера изложения не была для него характерна. Так, например, в «Письме приятелю» по поводу петербургского наводнения, опубликованном в 1824 г.

в «Литературных листках», Булгарин использовал образный язык романтической прозы, в котором через ряд метафор явно прочитывалась точка зрения рассказчика:

Необозримое пространство вод казалось кипящею пучиною, над которою распростерт был туман от брызгов волн, гонимых противу течения, и разбиваемых ревущими вихрями. Белая пена клубилась над водяными громадами …

Описание драматических подробностей усиливало трагизм произошедшего:

Разрушенные домы, разбитыя суда, истребленные пожитки составляли нестройныя груды, прикрывавшия обезображенные трупы: толпы несчастных рыдали над сими развалинами, оплакивая невозвратныя свои потери (Литературные листки. 1824. №№ XIX–XX. С. 68, 73) .

Однако в николаевскую эпоху такой стиль описания бедствий не соответствовал официальному канону. У читателей должно было создаваться представление, что в общем размеренном и благополучном течении жизни в России просто не может быть места стихийным бедствиям, неповиновению подданных и разрушительным пожарам 47.

А если они и случаются, то только для того, чтобы подчеркнуть идеальность всеобщего устройства:

В сем ужасном случае, утешительна мысль, что не было упущено ни малейшаго средства к спасению погибавших, к облегчению страдания раненых, к успокоению жителей столицы (СП. 1836. № 28. 4 февраля. С. [2]), — писал Булгарин о леманском пожаре. В том же ключе трактовала СП и другой, более известный, пожар — Зимнего дворца 1837 г .

Интересно, что тексты об этом пожаре — не только Булгарина, но и других авторов (А. П. Башуцкого, П. А. Вяземского, В. А. Жуковского), несмотря на стилистические отличия, следовали основным положениям верноподданнического канона и уже существующей традиции описания бедствия (см. подробнее об этом: Кузовкина 2002: 190–201). Император описывался как отец своего народа, Зимний дворец — как дом родной.

СП писала:

Как добрыя дети с печалию душевною окружают развалины любезнаго отчаго дома, в котором они получили жизнь и все блага жизни, так мы, верные подданные, сетуем на дымящихся остатках дома великих наших Государей … (СП. 1837. № 290. 21 декабря. С. 1155) .

Важные роли отводились и другим членам царской семьи, что также вполне согласовывалось с моделью патерналистского самодержавия. Булгарин подробно описывал, как императрица, убедившись, что дети уже в безопасности, позаботилась о том, чтобы из дворца вывезли тяжело больную Именно в таком ключе воспринимала негативную информацию о внутренних и внешних делах России и вся административная элита второй четверти XIX века (см.: Долгих 1997) .

фрейлину С. П. Голенищеву-Кутузову. При этом он делал акцент на том, что для императрицы судьба подданной так же важна, как и судьба ее детей:

Исполнив царственный долг, Императрица поспешила к своим детям, и в их объятиях нашла награду своей великодушной попечительности о судьбе подданной, которой в сердце своем не отделила от родных (CП. 1837. № 291 .

22 декабря. С. 1159) .

Роль народа сводилась либо к молчаливому сопереживанию, либо к возвышенному стремлению сохранить царское добро:

Нижние чины войск Гвардейскаго корпуса переносили все вещи с таким чувством благоговения к собственности Царской, и с такою осторожностию, при всей быстроте, что не оказывается почти ни малейшаго в чем либо повреждения (Там же: № 293. 24 декабря. С. 1169) .

Характерно, что Булгарин, чтобы угодить вкусам массового читателя, в нескольких номерах СП подробно описывал все вынесенные из дворца вещи .

Опять, как и в ситуации с леманским пожаром, газетная версия расходилась с реальным положением дел. В реальности, для того, чтобы сохранить порядок, вокруг дворца в несколько рядов были выстроены гвардейские полки. Однако, несмотря на это, при выносе вещей было украдено 84 серебряных предмета, выпито 215 бутылок вина, растащен весь хлеб из пекарни и испорчено много картин и украшений (см.: Глинка 1959: 233) .

Особенно сильной мифологизации был подвергнут в СП процесс восстановления Зимнего дворца, которое Булгарин представлял как сказочно быстрое исполнение воли императора:

По одному слову Русскаго Царя: да будет — чудное здание возникло с быстротою мысли, и это чудо совершилось волею Царя, безпредельною преданностию к Нему Русскаго народа, и усердием верных слуг Его! (CП. 1839. № 69 .

31 марта. С. 273) .

Мысль и исполнение летели дружно вперед. Едва придумано, и немедленно сделано. … для Русских нет ничего невозможного, … в Царском слове заключается все могущество России (Там же: № 73. 4 апреля. С. 290) .

В тексте СП не только сам император был наделен сакральными функциями, но и факт восстановления дворца трактовался как залог веры:

Наступил праздник Светлаго Христова Воскресения, и воля Царская исполнилась: дворец освящен. … Верим, потому что видим возобновленный дворец (Там же: С. 291) .

Стремясь донести идеологически «правильную» интерпретацию событий до самых широких слоев населения, Булгарин активно эксплуатировал привязанность массового читателя к необыкновенным героям и необычным приключениям.

Карамзин в статье «О книжной торговле и любви ко чтению в России» заметил:

… сей род сочинений, без сомнения, пленителен для большей части публики … Не всякий может философствовать или ставить себя на месте героев истории; но всякий любит, любил или хотел любить и находить в романтическом герое самого себя (Карамзин 1984: 118) .

Описывая действительность николаевской России, Булгарин воспроизводил ее в стиле фантастических повествований, авантюрных романов, переложений сказочных сюжетов. Кроме того, как и в остальном своем творчестве, в официальном языке СП Булгарин использовал, упрощая и снижая, литературные формулы карамзинского канона. И здесь чутье его не подвело — он оказался в русле времени: литераторы из «лагеря карамзинистов»

становились главными идеологами николаевской эпохи (см. об этом подробнее: Киселева 1998: 24–39; Уортман 2002: 375) .

Отражение булгаринской литературной тактики в некрологах «Северной пчелы»

В любом идеологизированном обществе некрологи в большей степени, чем другие газетные жанры, демонстрируют основные константы официального языка той эпохи, в которую они создаются. Некролог, сообщая о смерти того или иного лица, обязательно называет место в социальной структуре общества, которое он занимал. Оценка заслуг и личных качеств умершего, помимо ценностных ориентиров автора некролога, прежде всего демонстрирует, каковы приоритеты общества в целом 48 .

И объем, и поэтика, и композиция некрологов СП были подчинены тем литературно-тактическим задачам, которые решал Булгарин. Во-первых, эти тексты демонстрировали верноподданность редактора СП и четкое осознание им важности социальной иерархии. Когда в газете появлялись сообщения о смерти членов императорской фамилии, то ее страницы обводились черной траурной каймой. Развернутые некрологи видным чиновникам и военным помещались в разделе «Некрология», занимавшем иногда две полосы газеты. Некрологи мелким чиновникам, актерам и писателям публиковались либо в разделе «Внутренние известия», либо в «Журнальной всякой всячине» .

Социальная градация жестко соблюдалась и в сводных списках деятелей, умерших за прошедший год, которые печатались в газете в начале каждого нового года. Например, в списке поименного «Некролога 1841 г.»

эти группы выделены в следующем порядке:

Наши размышления над особенностями поэтики и функционирования некрологов СП сложились во время работы докторантского семинара Р. Г. Лейбова в 2002/2003 учебном году. Мы благодарны коллегам по семинару за творческую атмосферу, которая им способствовала .

Владетельныя особы и принцы Государственные люди Генералы Высшие гражданские сановники Духовные Знатныя придворныя дамы Ученые и врачи Литераторы 49 Художники Женщины писательницы, художницы и ученыя Драматические артисты и артистки Негоциянты и мануфактуристы (см.: СП. 1842. № 20. 26 января. С. 77–78) .

Некрологи в большей степени, чем другие жанры, демонстрировали, что самыми значимыми типами николаевской эпохи были не яркие индивидуальности с сильными характерами, а благонамеренные чиновники и военные, которые многолетней службой достигали высоких чинов. В развернутых повествованиях их жизни описывалось постепенное восхождение по карьерной лестнице и подробно перечислялись все чины и награды.

Нередко такие некрологи украшались вставными назидательными новеллами в патриотическом духе и/или пышными вступлениями:

Если имя каждаго добраго сына отечества и вернаго слуги Царского, истинно Русскаго по делам, достойно воспоминания современников и того, чтобы память об нем передать потомству, тем более да почтит признательное воспоминание наше человека, совершившаго путь жизни долголетней, ознаменованной великим трудом и неистощимым усердием на пользу службы Го сударя, Отечества и ближних, и заслужившаго высокое отличие и внимание Ц аре й России, — так начинался некролог адмиралу П. М.

Рожнову, особенной добродетелью которого было сочтено то, что в жизни его не было места подвигу:

Такова была добродетельная и религиозная жизнь мирнаго, кроткаго, терпеливаго мужа, подобно кораблю, плавающему на Океане, то тихом, то бурном, но всегда под ровными парусами, так, что излишнею парусностию никогда не подвергался рангоут его опасности (СП. 1840. № 3. 4 января. С. 11, 12) .

Даже короткие некрологи видным чиновникам или их женам в разделе «Внутренние известия» отличались полнотой использования характерных для этого жанра риторических формул .

Поэтика некролога резко менялась, когда речь заходила о людях творческих профессий. Поскольку их социальный статус был низок, то развернутый некролог им мог появиться только с подобным объяснением:

Среди них упомянут М. Ю. Лермонтов, не удостоившийся отдельного некролога .

Ныне, когда в отечестве нашем начинают обращать внимание на отличные таланты, к какому бы сословию они ни принадлежали — звание Актера сделалось уже неунизительным, и может быть заметнее других, совершенно безполезных. Теперь мы научились ценить Артистов, делающих честь успехам нашего просвещения. Посему я надеюсь, что краткое исчисление сценических заслуг Сабурова не будет сочтено излишним (СП. 1831. № 158. 17 июля. С. [3]) .

Иногда некрологи людям творческих профессий вовсе не соответствовали уже сложившемуся жанровому канону.

Например, следующий текст звучит почти пародийно:

В Москве скончался 8-го Марта артист Императорских Театров Д. Т. Козловский. По странному капризу природы, покойный не был одарен талантом, а между тем страстно любил сценическое искусство. Главное амплуа его было в ролях благородных отцев, тиранов и второстепенных героев (СП. 1842. № 67 .

26 марта. С. 265) .

Некрологи СП писателям также подчеркивали их низкий социальный статус. Когда Булгарин опубликовал некролог литератору В. И. Козлову в почетном разделе «Некрология», то сразу же сообщил, за какие именно заслуги:

Участие, которое он принимал в издании СП, отличные его познания и благородство его души налагают на нас обязанность сообщить о жизни его хотя краткое, но достаточное известие. … Он … был нам весьма полезен своим усердием, трудолюбием и опытностию — к несчастью недолго .

Однако далее некролог «почтенному и трудолюбивому литератору» постепенно превращался в нравственно-сатирический очерк. СП сообщала, что Василий Иванович был «скромен, учтив и услужлив», «кроткого нрава» и «самого благородного образа мыслей», не был членом литературных обществ, а «окончив труды свои по журналу, отправлялся с визитами к почетным особам» и, Оставив далеко за полночь блистательное собрание, он взбирался в скромную свою комнатку, и раннее утро заставало его уже за корректурою или переводом (СП. 1825. № 58. 14 мая. С. [4]) .

Отметим, что Булгарин чаще всего помещал в СП некрологи второстепенным и мало известным литераторам и подчеркивал это как свою принципиальную позицию:

Одним словом, если В. Г. Анастасевич был не поэтом и не щегольским прозаиком, то он был добрым, трудолюбивым и полезным человеком — и этого очень довольно, даже для того, чтоб приобресть тихий уголок в Истории Русской Литературы (СП. 1845. № 42. 21 февраля. С. 166) .

Как только СП отклонялась от установившегося канона изображения николаевской эпохи, это сразу же замечали власти. Именно такая ситуация сложилась с некрологом Пушкину. Он был опубликован в СП 30 января 1837 г. (№ 24), в тот же день, что и знаменитый некролог В. Ф. Одоевского в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”» А. А. Краевского .

Булгарин, будучи опытным журналистом и желая упомянуть о столь значимом событии, постарался, однако, обезопасить себя от цензурных нападений тем, что поместил его в самом конце раздела «Внутренние известия», после сообщения об отпусках и новых назначениях чиновников и пространной статьи о страховых компаниях. Кроме того, под текстом стояла подпись: Л. Якубович, хотя обычно некрологи во «Внутренних известиях» подавались как редакционные. Но все-таки некролог Пушкину резко противоречил той традиции некролога, которая была утверждена в СП.

Творчество поэта оценивалось как национальное достояние:

Сегодня, 29-го Января, в 3-м часу по полудни, Литература Русская понесла невознаградимую потерю: Александр Сергеевич Пушкин, по кратковременных страданиях телесных, оставил юдольную сию обитель. Пораженные глубочайшею горестию, мы не будем многоречивы при сем извещении: Россия обязана Пушкину благодарностию за 22-х-летния заслуги его на поприще Словесности … много, очень много могло бы еще ожидать от него признательное отечество (СП. 1837. № 24. 30 января. С. 94), — писала СП хотя и несколько канцелярским стилем, но почти в унисон со знаменитым некрологом «Литературных прибавлений…» .

Некрологи Пушкину вместо иерархии чинов утверждали иерархию таланта и демонстрировали, насколько велика роль литературы в общественной жизни. В этом смысле они продолжали традицию некрологов писателям, сложившуюся в послепетровскую эпоху, когда, по мнению Ю. М. Лотмана, светская литература заняла место, равное по значимости «… церковной письменности и — шире — религиозной культуре» (Лотман 1996:

91) 50 .

Стремление подчеркнуть важное место писателей и литературы в духовной жизни русского общества с конца XVIII в. неизменно вызывало напряженное отношение со стороны правительства. Оппозиционность некрологов Пушкину сразу же почувствовали творцы официальной идеоУже в первом из некрологов писателям, который нам удалось обнаружить, — прозаическом отрывке внутри стихотворения Борна «На смерть Радищева» (альманах «Свиток муз», 1803 г.) — о жизни А. Н. Радищева рассказывалось как о примере верности просветительским идеалам. Его самоубийство трактовалось как событие общечеловеческого масштаба: «Или познал он ничтожность жизни человеческой? Или отчаялся он, как Брут, в самой добродетели? Положим перст на уста наши и пожалеем об участи человечества» (Борн 1979: 189). Текст Борна появился в малотиражном издании, предназначенном для узкого круга читателей, и поэтому не вызвал нареканий свыше .

Однако когда Н. М. Карамзин в «Вестнике Европы», имевшем большее количество читателей, тоже опубликовал сообщение о смерти Радищева, то замаскировал его под перевод с французского (это доказывал Лотман в статье, которая до сих пор считается утерянной. См. об этом: Лотман 2003: 37) .

логии эпохи Николая I. А. В. Никитенко отмечал, что Уваров был недоволен пышной похвалой, напечатанной в «Литературных прибавлениях…», а председатель цензурного комитета дал Никитенко предписание «не позволять ничего печатать о Пушкине, не представив сначала статьи ему или министру». За слова «Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-летние заслуги его на поприще словесности» в некрологе Л. А. Якубовича Греч, как один из издателей СП, получил от Бенкендорфа строгий выговор (см.: Никитенко 1955: 195–196) .

Когда в 1852 г. подобная ситуация возникла с некрологами Гоголю, за один из которых И. С. Тургенев был арестован и выслан, Булгарин сразу же выступил в защиту утвержденного — и прежде всего им самим в СП — некрологического канона. Он возмущался, что в «Москвитянине» некролог

Гоголю был опубликован с черной траурной каймой вокруг страниц:

Ни по смерти Державина, ни по смерти Карамзина, Дмитриева, Грибоедова и всех вообще светил Русской Словесности, Русские журналы не печатались с черною коймою! (СП. 1852. № 87. 19 апреля. С. 346) 51 .

В своих выступлениях Булгарин вновь шел вслед за официальной точкой зрения. Московскому генерал-губернатору А. А. Закревскому было выражено высочайшее неудовольствие за то, что он присутствовал на похоронах Гоголя, после чего Закревский в свою очередь начал обращать внимание попечителя московского округа на все статьи о писателе, приказав печатать их «с особенным разбором и строгостью» (Лемке 1908: 204) .

Таким образом, некрологи СП в не меньшей степени, чем тексты других жанров, отражали литературную тактику Булгарина. Их оформление, стиль, композиция и содержание соответствовали той программе благонамеренного литератора и редактора, исполнение которой было необходимо для успешной реализации самого крупного булгаринского издательского проекта .

–  –  –

БОРЬБА БУЛГАРИНА С КНИГОЙ Г. КЕНИГА

А что скажут иностранцы?

Гоголь Одной из главных составляющих булгаринской саморекламы, в организации которой участвовал и Греч, была апелляция к точке зрения иностранцев. Так, например, еще в 1827 г., перед выходом первого собрания сочинений Булгарина в России, Греч писал, что его произведения переводились в Германии, Франции и Англии, а в обозрениях русской литературы в “Westminster Review” и “Revue Britannique” Булгарина называют ведущим русским писателем (см.: СП. 1827. № 50) .

Распространение и рецепция булгаринского творчества за пределами России — малоизученная тема. Обращение к ней обычно ограничивается тезисом о многочисленности переводов произведений Булгарина на иностранные языки, но о том, кем и как они переводились и как воспринимались, пишут редко 52. Есть мнение исследователей (которое еще нуждается в подтверждении фактами), что переводы произведений Булгарина и Греча в 1820—1840-х гг. частично инспирировались их авторами, «… а отдельные из них издавались на средства правительства Николая I» (Фридлендер 1954: 796) .

В 1830-е гг. в Германии существовало представление о Булгарине как о «едва ли не единственном достойном внимания представителе русской прозы» (Данилевский 1969: 126). В 1828 г. в Лейпциге на немецком языке вышло его четырехтомное собрание сочинений, переведенное Евсеем (Августом) Ольдекопом (первое собрание сочинений русского автора на иностранном языке!), а в 1830 г. — через год после русской публикации — роман «Иван Выжигин». Всего между 1828 и 1834 гг. появилось пять изданий Булгарина по-немецки (см.: Bulgarin 1828—1834) .

Решительный удар по литературной репутации Булгарина за пределами России нанесла вышедшая в 1837 г. книга «Очерки русской литературы»

Генриха-Иосифа Кенига (см.: Koenig), известного немецкого либерального мыслителя и литератора, депутата оппозиции в Гессенском ландтаге, автоНам известны две работы: часть монографии Эйно Карху «Финляндская литература и Россия. 1800—1850», в которой довольно подробно рассмотрена рецепция произведений Булгарина в Финляндии (см.: Карху 1962: 199–211), неучтенная, однако, комментатором и переводчиком произведений Булгарина на финский язык в новейшем издании «Сердце солдата» (см.: Bulgarin 1996) и статья С. Г. Исакова, где говорится о причинах успеха произведений Булгарина у читателей немецких периодических изданий Прибалтики 1830—1850-х гг. (см .

Исаков 1973: 405–407; 414; 418; 421–425) .

ра статей, направленных против католической церкви, исследований о Шекспире, а также исторических романов. История борьбы Булгарина с книгой Кенига является одним из ярких образцов его литературной тактики .

«Очерки русской литературы» были первым полным обзором русской литературы на немецком языке, в котором вместе с историческим очерком содержалось и подробное описание ее современного состояния. В предисловии Кениг писал о том, что интерес к русской литературе возник у него под влиянием известий о трагической смерти Пушкина и бесед в 1837 г .

в Ганау с Н. А. Мельгуновым .

В том же году еще до выхода книги Кенига в Германии появилась «Учебная книга о русской литературе» Ф. Отто (см.: Otto 1837), которая представляла собой сплошной перевод «Опыта краткой истории русской литературы» Н. И. Греча (см. об этом: Алексеев 1937: 127). В отличие от перевода «полуофициального» сочинения Греча, в котором большая часть информации о современных литераторах представляла собой перечисление их чинов и наград, книга Кенига не только рассказывала о творчестве 42 русских писателей, начиная с Дмитрия Ростовского, но и описывала черты характера писателей и подробности — иногда скандальные — их биографии. Так, в «Очерках» пересказывался анекдот о том, как Феофан Прокопович «веселый и разгульный столько же, сколько и умный» встречал Петра I песнью: «се жених грядет в полунощи» (см.: Кениг 1862: 17– 18) 53, упоминалось о том, что Державин умер от несварения желудка, а Ломоносов — от пьянства, подробно перечислялись шалости Боратынского в Пажеском корпусе. Встречались и курьезные неточности, например, упоминание о том, что Петр I реформировал русский алфавит, исправив в нем кириллические буквы на латинские, или пояснение понятия юродивый (в рассказе о «Борисе Годунове» Пушкина) через рассказ о русских раскольниках и изображение сцены хлыстовского радения .

Кениг относился к русской литературе благожелательно, но свысока, Россию называл «полуазиатской и полуварварской». Получив известия о смерти Пушкина, — писал он, — западный читатель с удивлением обнаружил, что Россия может «… в своем холодном климате производить людей с душою, способною к высокой поэзии …» (Там же: 2). Литература России, по Кенигу, началась с Петра I, который разбудил русских от 800-летнего сна, поэтому она — «молода и свежа» и может быть интересна «прелестью новизны» .

Как всякая юная литература, она развивалась благодаря усвоению традиции более развитых литератур соседних стран. Эпическая поэзия была занесена в Россию «из отдаленных стран восточными и южными ветрами» (см.: Там же: 243); русские народные сказки — путешественниками и художниками из Италии (см.: Там же: 5); драматическая поэзия заимствоЗдесь и далее цитируем книгу Кенига в русском переводе, см.: Кениг 1862 .



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ ГЛАВА I. СТАНОВЛЕНИЕ ПОЭТОНИМОГРАФИИ КАК НАПРАВЛЕНИЯ ЛЕКСИКОГРАФИИ 1.1. ОНИМНАЯ ЛЕКСИКА В СЛОВАРЯХ ЯЗЫКА ПИСАТЕЛЕЙ 1.2. ЦЕЛИ ПОЭТОНИМОГРАФИИ И ТИПЫ СЛОВАРЕЙ ВЫВОДЫ К ГЛАВЕ I ГЛАВА II. БАЗОВЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ТЕ...»

«ББК 81. 2Кит Г68 Рецензенты: Кафедра китайского языка Военного института; кандидат филологических наук Н. Г. Ранинская Горелов В. И . Г68 Теоретическая грамматика китайского языка: Учеб. пособие для студентов пед. ив-тов по спец. "Иностр. яз." — М.: Просвещение, 1989.—318 с. ISBN 5-09-002914-8 Книга представляет собой...»

«Studia Ecologiae et Bioethicae ( ), A BALINAITIEN * J DAUKYT L VORONOVA Мотивация как стимулирующий фактор в изучении иностранных языков взрослыми учащимися Ключевые слова: мотивация, внешние и внутренние факторы, взрослые учащиеся, изучающие иностранные языки, языковые навыки и ...»

«Вариант 22 Раздел 1 Вы два раза услышите четыре коротких диалога, обозначенных буквами А, B, C, D. Установите соответствие между диалогами и местами, где они происходят: к каждому диалогу подберите соответствующее место действия, обозначенное цифрами. Используйте каждое м...»

«Электронный научно-практический журнал АВГУСТ 2017 "МОЛОДЕЖНЫЙ НАУЧНЫЙ ВЕСТНИК" ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ УДК 81 ИССЛЕДОВАНИЕ ЯЗЫКОВОЙ СПЕЦИФИКИ ЗАГЛАВИЙ ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ (НА МАТЕРИАЛЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ Ф.И. ТЮТЧЕВА И А.А. БЛОКА) Плишкань Ю.В. Белгородский государственный национальный исследовательский...»

«УДК 62-503.55 АВТОМАТИЗАЦИЯ ПРОИЗВОДСТВА НА БАЗЕ КОНТРОЛЛЕРОВ SIEMENS SIMATIC S7-3XX Р.Е. Кондратьев Мордовский государственный университет им. Н.П. Огарева Аннотация. Для эффективного управления производственным процессом современных предприятий сегодня уже не достаточно оснастить линии автоматическими выключателями, р...»

«УДК 004.912 А.В. СМИРНОВ, В.М. КРУГЛОВ, А.А. КРИЖАНОВСКИЙ, Н.Б. ЛУГОВАЯ, А.А. КАРПОВ, И.С. КИПЯТКОВА КОЛИЧЕСТВЕННЫЙ АНАЛИЗ ЛЕКСИКИ РУССКОГО WORDNET И ВИКИСЛОВАРЕЙ* Смирнов А.В., Круглов В.М., Крижановский А.А., Луговая Н.Б., Карпов А.А., Кипяткова И.С. Количественный анализ лексики русского...»

«Радионова Алла Владимировна ЛИРО-ФИЛОСОФСКИЙ МЕТАТЕКСТ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ Специальность: 10.01.01 – русская литература Автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора филологических наук Смоленск – 2019 Работа выполнена в федеральном государственно...»

«УТВЕРЖДАЮ Директор ООО ШИЯ "Биг Эппл" Сторчак О.А. "29" сентября 2015 г. СОГЛАСОВАНО Директор МЦТ _Куликова Е.Ю. ""_20_г. ПОЛОЖЕНИЕ о локальном центре тестирования Федерального государственного автономного образовательного учреждения высшего образования "...»

«ВАЗОРАТИ МАОРИФ ВА ИЛМИ ЉУМЊУРИИ ТОЉИКИСТОН ПАЖЎЊИШГОЊИ РУШДИ МАОРИФИ АКАДЕМИЯИ ТАЊСИЛОТИ ТОЉИКИСТОН ISSN 2308-3662 ИЛМ ВА ИННОВАТСИЯ (Маљаллаи илмию методї) НАУКА И ИННОВАЦИЯ (Научно-методический журнал ) №4 2014 (10) ПАЖЎЊИШГОЊИ РУШДИ МАОРИФИ АКАДЕМИЯИ ТАЊСИЛОТИ ТОЉИКИСТОН ИНСТИТУТ РАЗВИТИЯ ОБРАЗОВАНИЯ АКАДЕМИИ О...»

«Медведева Нигина Абдурахимовна АНАЛИЗ ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ СЛОВ (КОМПОЗИТОВ) С ОБЩИМ КОМПОНЕНТОМ ФИТНЕС В данной статье проводится классификация лексико-семантической группы слов, объединенных общей семой фитнес (всего выявлено 13 групп). Наше исследование осуществляется при п...»

«To the question of derivational semantic space of the word-formative nests The article focuses on the problem of semantic organization of the word-formative nest and its constituting components on the basis of cognitive approach to the study of linguistic phenomena...»

«Вестник ПСТГУ Попова Татьяна Георгиевна, III: Филология д-р филол. наук, доцент 2016. Вып. 1 (46). С. 93–101 Филиал Северного (Арктического) федерального университета им. М. В. Ломоносова в г. Северодвинске lestvic@mail.ru РУССКИЕ РУКОПИСИ "ЛЕСТВИЦЫ" ИОАННА СИНАЙСКОГО Т. Г. ПОПОВА По предварительным подсчетам, всего славянских р...»

«7 Особенности и функции инвертированного порядка слов ЯЗЫКОЗНАНИЕ УДК 811.411.21 DOI: 10.17223/19996195/41/1 ОСОБЕННОСТИ И ФУНКЦИИ ИНВЕРТИРОВАННОГО ПОРЯДКА СЛОВ В БРАЗИЛЬСКОМ ВАРИАНТЕ ПОРТУГАЛЬСКОГО ЯЗЫКА А. Амарал де Оливейра, Л. Агиар Пардиньо Аннотация. Рассмотрены порядок слов в...»

«Лю Гопин ЯЗЫКОВЫЕ ТРАДИЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ПРОЗЕ: КОМПОЗИЦИОННОЕ РАЗВЁРТЫВАНИЕ ТЕКСТА Специальность 10.02.01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологическ...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО" Кафедра русского языка, р...»

«Вестник ТвГУ. Серия Филология. 2017. № 4. С. 193–196. Вестник ТвГУ. Серия Филология. 2017. № 4. УДК 81'26 НАУЧНЫЙ СТИЛЬ КАК ОБЪЕКТ ПРЕДПЕРЕВОДЧЕСКОГО АНАЛИЗА М.С. Иванова Военная академия воздушно-космической обороны им. Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, Тверь Признаки научного стиля рассматриваютс...»

«В.Ф.ВЫДРИН Санкт-Петербург, Музей антропологии и этнографии РАН Южные манде и кру: Языковой союз?1 0. В недавней публикации [Vydrine 2004] я постарался показать, что, несмотря на разительные структурные различия между...»

«ЛЕКСИЧЕСКИЕ ГРУППЫ, АКТУАЛИЗИРУЮЩИЕ ТЕМАТИКУ ЗАГЛАВИЯ КНИГИ “EAT, PRAY, LOVE” BY ELIZABETH GILBERT Овчинникова А.Ю. Овчинникова Арина Юрьевна – студент, специальность: перевод и переводоведение, Кемеровский государственный универси...»

«Паршиков Илья Александрович Контекстная реклама в структуре интегрированных маркетинговых коммуникаций ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА по направлению "Реклама и Связи с общественностью" (научно-исследовательская работа) Научный руководитель – кандидат филологических наук, доцент Фещенко Лариса Георгиевна Кафедра рекламы Очная форма обу...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.