WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«70 v a vilg trtnetben nem nagy id, szinte rzkelhetetlen. Annl jelentsebb idszak a mi letnkben. Az emberi let, az egy csodlatos adomny, az a mi legnagyobb kincsnk. Semmi ms, se pnz, se hrnv – az mind ...»

-- [ Страница 2 ] --

На 2-ом этапе становления слова как единицы – появляется субъект речи, который вступает в соотношение с объектом речи – со словом. Субъект речи – это человек (говорящий, слушающий, в том числе и учащийся), который воздействует на объект речи. Применительно к слову это воздействие называется: речевое действие (ср. если объектом является высказывание, то воздействие субъекта на высказывание - это речевой акт, а если объектом является речь, то субъект воздействует на нее посредством речевой деятельности). Именно речевое действие на слово и составляет субъект речи. Субъект речи – это, конечно, человек, у которого есть голова, глаза, руки, ноги и т.д., однако все это не существенно для субъекта речи. Субъект речи – это, повторяем, только его воздействие на объект речи, в данном случае – на слово. Термин «речевое действие» на слово употребляется обычно в психолингвистике .

Применительно к преподаванию иностранного языка см. о этом у А.А .

Леонтьева в: Девятайкина и др. 1984: 8-12 .

Речевое действие субъекта речи на слово как на объект речи происходит в определенных условиях общения. Главным из этих условий является объективная действительность, о которой сообщается субъектом с использованием объекта речи – слова. Применительно к слову эта объективная действительность есть предмет. Посредством речевого действия субъект устанавливает отношение «слово – предмет». На месте материального слова при посредстве предмета появляется словосодержание. Например, учащийся совершает действие с незнакомым ему словом (он знает, как слово звучит, но не знает его содержания): с помощью предмета он узнает о содержании данного слова .

В практике преподавания иностранного языка это процедура называется семантизацией слова: «Семантизацией называется процесс и результат сообщения необходимых сведений о содержательной стороне языковой единицы…» (Щукин 1990: 62). И далее: «Основными приемами семантизации (направленной на раскрытие значения слова) являются: 1) использование наглядности, 2) использование описания» (там же: 65). В 1-ом случае преподаватель произносит слово и, беря со своего стола один из заранее приготовленных предметов, показывает его учащимся, например: карандаш – показывает карандаш. Во 2-ом случае преподаватель переводит незнакомое учащимся слово на родной язык учащихся (словом, называющим предмет) либо объясняет содержание русского слова посредством русского же слова (называющего признак этого предмета), например: карандаш – это чем рисовать. Если в отношении учащегося это направление речевого действия называется семантизацией слова (от слова- материи к предмету, составляющему содержание слова), то для преподавателя, если бы он сначала показал предмет, а потом его назвал бы, называется номинацией предмета: от предмета, составляющего содержание слова, к материи слова .

Семантизация, таким образом, соответствует восприятию слова:

представляет собой самый первый акт слушания (первоначальное слушание). Номинация – это первоначальное говорение. Вследствие первичного характера восприятия и говорения, эти разнонаправленные речевые действия еще не составляют коммуникации (общения), которая впервые появится на следующем, 3-ем этапе становления слова. На 1-ом и 2-ом этапах слово только готовится к тому, чтобы на 3-ем этапе стать средством общения – быть языковым знаком .

3. Субъект речи – речевое действие: предмет слово (значение форма). (Логический синтез) .

На 3-ем этапе происходит синтез слова как материальной сущности (1-ый этап) и слова как идеальной сущности (2-ой этап) .





Образуется «настоящее», качественно новое слово. Материальное слово становится формой в новом слове, а идеальное – значением нового, того же самого слова. Слово становится двусторонним языковым знаком – объектом речи, используемым субъектом в качестве средства сообщения другому субъекту о предмете речи. Одно и то же слово становится способным выполнять сразу две функции – семантизацию: «слово (форма значение)» и номинацию: «слово (значение форма)». Семантизация становится слушанием (у одного субъекта), а номинация – говорением (у другого субъекта). При слушании субъект речи ориентирован от слова к предмету речи: «слово (форма значение) предмет», а при говорении – от предмета речи к слову: «предмет слово (значение форма)», при этом слово своим значениеv всегда сориентировано на предмет .

Кроме названных двух видов речевого действия субъекта со словом-объектом, есть еще два вида, производных от первых двух, а именно: письмо и чтение. Письмо, как и говорение, осуществляется в направлении от субъекта: «предмет слово (значение форма)»; чтение, как и слушание, - в обратном направлении: «слово (форма значение) предмет». И здесь слово ориентируется своим значением на предмет .

Какой из этих двух видов речевого действия субъекта со словомобъектом, говорение или слушание (письмо или чтение), является исходным (может быть, даже главным), а какое – производным (второстепенным)? С какого вида речевого действия надо, в частности, начинать преподавание языка?

Если обратиться к практике преподавания иностранных языков, то

– в ней используются разные последовательности. Например, в учебнике по методике Дергачева предлагается следующая последовательность: аудирование говорение (чтение письмо) .

Объясняется это так: «Чтобы усвоить новую лексику учащийся должен: 1) услышать новое слово…, 2) понять значение этого слова, увидев предмет или рисунок…» (там же, с. 86). Иначе говоря, на 1-ом этапе учащийся усваивает слово-материю, на 2-ом – слово-содержание. Значит, на 3-ем этапе, когда появилось слово, представляющее собой единство материи и содержания: слово (форма – значение), - это единство надо изучать сначала в направлении «слово (форма значение)», соответствующем слушанию, а затем – в направлении «слово (значение форма)», соответствующем говорению. Другой учебник по методике предлагает обучать учащихся, начиная с говорения, переходя после этого к аудированию слушание). Объясняется эта (говорение последовательность следующим образом: «Высшей целью урока является естественный целенаправленный обмен сообщениями» (Костомаров, Митрофанова 1988:101), т.е. говорение является более важным видом речевого действия со словом, следовательно, говорению надо отдавать предпочтение, с него надо и начинать. Однако в случае «письма - чтения»

более важным оказывается у тех же авторов чтение: «Чтение присутствует уже на первых занятиях языком и постоянно сопровождает его изучение» (там же: 129), т.е. чтение надо ставить на первое место: оно обусловливает письмо .

Полагаем, что когда слово представляет собой единство формы и значения (3-ий этап), когда у слова известны и форма, и значение (когда учащийся знает целостное слово), можно обучать учащихся всем видам речевого действия, начиная как со слушания, так и с говорения .

Возможно, что надо отдавать предпочтение тому, чтобы начинать с говорения, так как сначала надо что-то сказать, чтобы это услышать .

Именно так, применительно к говорению, и записан выше заголовок к данному разделу нашей статьи: «Субъект – речевое действие: предмет слово (значение форма)». Применительно к слушанию заголовок надо было бы записать так: «Субъект – речевое действие: слово (форма значение) предмет» .

Заметим, что в практике преподавания иностранных языков говорение, слушание, письмо, чтение - всегда называется: «виды речевой деятельностью». Получается, что субъект речи всегда воздействует на объект речи под названием «речь».

Но объектом речи может быть и высказывание - в таком случае будут «виды речевых актов».В нашем же случае объектом речи является «слово», поэтому мы и употребляем:

«виды речевого действия» .

4. Субъект речи – речевое действие: много предметов много слов (значений форм) предложение. (Переход качества в количество) .

Сформировавшееся на этапе качество слова, 3-ем представляющее собой единство формы и значения, - позволяет субъекту речи использовать слово как средство общения, как двусторонний знак .

На 4-ом этапе субъект речи производит другое действие: он соединяет слова друг с другом – создает количество слов. Качество этого количества зависит от качества слов, вошедших в это количество. Каково качество слов, таково и качество составившегося из этих слов количества .

Именно в этом состоит переход качества в количество. Одни качества слов – от их материальной формы (звуковой, графической и др.), другие – от значения слов (предмет, признак, действие и др.). В одно количество слов объединяются слова тождественного качества. Если слова – разного качества, то – получаются разные количества. Если использовать слова сразу нескольких качеств (одни - тождественные, другие – различные), то образуются одновременно тождественные (в отношении одних качеств) и различные (в отношении других качеств) количества. Качества слов можно упорядочиваются – соответственно упорядочиваются и количества .

В лингвистике описываются количества слов самого различного качества – какие только придут в голову. В практике преподавания языка приходится формулировать только такие количества слов, которые способствуют овладению языком.

Например, самое первое количество слов, которое формулируется в практике преподавания, называется:

«лексический минимум». Это такое количество слов, в которое входят слова с качеством «частотность» (каждое из слов этого количества употребляется в языке очень часто), см. об этом: Колесникова 1977: 24) .

После того, как сформулирован лексический минимум, внутри этого количества формулируются количества типа «Семья», «Школа», «Магазин» и др., называемые в практике преподавания тематическими классами. «Тематико-понятийные классы являются базой, на которой строится работа по лексике» (Половникова 1988: 12) .

После тематико-понятийных классов самыми крупными количествами в практике преподавания иностранного языка оказываются количества, состоящие из слов с качеством «предмет», «признак», «действие» и др., маркированные грамматическими формами. «Самые многочисленные группы слов - это части речи: имена существительные, имена прилагательные, глаголы, числительные, местоимения и т.д.»

(Девятайкина и др. 1984: 75). Названные количества уже непосредственно образованы из слов, качество которых состоит в способности образовать такое количество, внутри которого слова сочетаются друг с другом, как в речи. Например, если брать слова из количества «сущ.» (книга, карта,...) и соединять их со словами из количества «глаг..» (лежит, висит,..), будет получаться количество, которое употребляется в речи (Книга лежит) .

Наиболее обычным количество слов, внутри которого слова сочетаются как в речи, является предложение. В языке вырабатывается специальная грамматическая маркировка для слов, участвующих в количестве под названием предложения. Эта маркировка именуется «грамматической схемой» предложения, а в практике преподавания обычно называется «речевым образцом». Учащийся берет этот речевой образец, наполняет его соответствующей лексикой и получает предложение.

Или наоборот:

берет необходимую лексику и маркирует ее под речевой образец – и тоже получает предложение. «Эффективность использования речевых образцов в обучении русскому языку общепризнанна» (Костомаров, Митрофанова 1988: 34) Но в практике преподавания для образования количества слов под названием предложения требуются более частные количества, чем «сущ.», «прил.», «глаг.» и т.п., требуются более конкретные соотношения этих количеств, чем их представляет обычная грамматическая схема предложения. Желательно также, чтобы и эти частные количества и их конкретные соотношения имели грамматическую маркировку, чтобы можно было точно распознавать и создавать предложения. Но такие конкретные количества в лингвистике еще не описаны. Поэтому преподавателям иностранного языка приходится самим искать и формулировать эти конкретные речевые образцы применительно к различным тематическим количествам слов и, сообщая эти образцы учащимся, обучать их строить и распознавать предложения. В книге Костомаров, Митрофанова 1988: 65-80 предлагается несколько путей поиска таких речевых образцов: 1) предметный путь, помогающий конкретизировать такое количество слов, как «сущ.», 2) глагольный путь конкретизации количества слов «глаг.», 3) ситуативный путь (речевые образцы утверждения-отрицания и др.). В учебных пособиях: Федосов 2003, 2009, кажется, впервые предлагается последовательная система речевых образцов с их лексическим наполнением применительно к заданным темам .

Итак, на 4-ом этапе развития слова субъект речи, с использованием своих речевых действий, не говорит, не слушает (не занят коммуникацией), - он создает систему слов, язык слов, с его основной единицей (языковой, а не речевой) – предложением.

В заголовке к данному разделу система записана применительно к говорению:

субъект, создавая систему, начинает свои речевые действия с множества предметов речи и затем, оперируя множеством слов, заканчивает предложением. С ориентацией на восприятие (слушание) речи система создается в другой последовательности: «Субъект – много речевых действий: предложение много слов (форм значений)», т.е. субъект начинает с предложения и, оперируя множеством слов, создает предложение в условиях множества предметов речи. В целом система языка - одна, но применительно к говорению и слушанию она существует в двух вариантах .

Выше утверждалось, что субъект речи – создает систему (используя ее в коммуникации). Но, может быть, он открывает систему?

Этот вопрос иногда задают преподаватели иностранного языка, которые, не располагая помощью со стороны лингвистики, «изобретают» (как они сами выражаются) различные свои способы систематизации лексики, чтобы учащиеся могли строить из слов предложения. Но преподаватели все-таки склоняются к тому, что система в лексике – открывается, а не создается. «…свойство системности является исконно присущим лексике, а не привносимым в нее исследователем. Возможность различных классификаций лексики, т.е. построение различных «систем», не противоречит такому пониманию, а лишь свидетельствует о сложности самой системы, ее внутренней диалектичности» (Слесарева 1980: 13) .

Таким образом, впечатление о том, что система в лексике создается, а не открывается, объясняется тем, что лексики – большое количество, что у слов – много качеств, с учетом которых внутри общего количества лексики образуется еще большее количеств конкретных количеств .

Можно по-разному систематизировать эти количества слов. С помощью многих из полученных систем можно строить одни и те же предложения, а разные предложения можно строить с помощью одной и той же системы .

5. Субъект речи – речевой акт: ситуация предложение высказывание. (Переход количества в качество) .

На 5-ом этапе субъект речи снова создает и воспринимает речь – говорит и слушает (занимается коммуникацией), но имеет дело уже с новой речевой единицей – с высказыванием, в которую переходит старая речевая единица – слово в своем количестве в виде предложения .

Переход количества в качество происходит потому, что субъект речи вместо многих речевых действий употребляет единый речевой акт, в результате чего много предметов речи становятся одной целостной ситуацией .

В лингвистике и практике преподавания иностранных языков терминология «высказывание», «речевой акт», «ситуация» употребляются примерно в том же значении, о котором сказано выше, но не всегда точно .

Например, «высказывание» часто отождествляется с «предложением», о «ситуации» будто бы сообщает не только «высказывание», но и «речь»;

«речевой акт» – это не воздействие субъекта на высказывание (субъект как понятие традиционно отсутствует), а нечто в виде некоего «речевого произведения», см. об этом разнообразии: Лингвистический энциклопедический словарь 1990, Словарь лингвистических терминов

1999. Поскольку в практике преподавания языков субъект речи постоянно присутствует – это учащийся, постольку практика преподавания языков ближе оказывается к правильному пониманию вышеназванных понятий и отношений между ними: «Субъект речи – речевой акт: ситуация предложение высказывание». Например, учащийся видит на столе у преподавателя упорядоченные предметы – ситуацию предметов; построив из соответствующих слов, называющих предметы, их количество – предложение, учащийся подает это предложение единым речевым актом как высказывание: На столе – карандаш на книге .

Из всех понятий (речевой акт, ситуация, высказывание) в практике преподавания языков в центре внимания оказывается ситуация:). Именно ситуация обусловливает переход слов в их количестве (предложение) в высказывание: «Ситуация есть фрагмент объективной действительности, отражаемый субъектом… Мотивировкой высказывания как акта речевого поведения является ситуация» (Сахарова 1991: 181) .

Разумеется, чтобы речевая единица – высказывание - получилась правильной, учащийся должен правильно, в соответствии с системой языка, подготовить для высказывания языковую единицу – предложение .

В практике преподавания, в связи с этим, используют два вида упражнений: 1) языковые упражнения: учащийся тренируется в построении предложений заданного типа; 2) речевые упражнения: из подготовленных предложений учащийся создает соответствующие высказывания (Половникова 1988: 105 – 107). В целом задача состоит в том, чтобы переход количества слов (предложения) в новое качество - в высказывание – происходил у учащихся автоматически. Главное, что должно быть в центре внимания у учащихся при создании ими высказываний, - это ситуация, о которой они сообщают в своем высказывании, а также другие высказывания, предшествующие и последующие .

В заглавии к данному разделу показано расположение понятий, которое имеет место при порождении высказывания: субъект начинает с ситуации, в соответствии с которой упорядочиваются слова в их количестве – в предложении, после чего одним речевым актом подает это количество слов как целостное высказывание. При восприятии высказывания – понятия упорядочиваются обратным образом: «Субъект – речевой акт: высказывание предложение ситуация», т.е. субъект в речевом акте воспринимает высказывание и, распознав в нем известную ему организацию количества слов - предложение, воспроизводит ситуацию, о которой ему сообщают .

Литература

Девятайкина В.С. и др. Пособие по методике преподавания русского языка как иностранного для студентов-нефилологов. – Москва: Рус. яз., 1984 .

Дергачева Г.И. и др. Методика преподавания русского языка на начальном этапе .

– Москва: Рус. яз., 1089 .

Колесникова А.Ф. Проблемы обучения русской лексике. – Москва: Рус. яз., 1977 .

Костомаров В.Г., Митрофанова О.Д. Методическое руководство для преподавателей русского языка иностранцам. 4-е изд. – Москва: Рус. яз., 1988 .

Лингвистический энциклопедический словарь. Гл. ред. В.Н. Ярцева. – Москва:

Наука, 1990 .

Половникова В.И. Лексический аспект в преподавании русского языка как иностранного на продвинутом этапе. 2-ое изд., перераб. и доп. – Москва: Рус .

яз., 1988 .

Сахарова Т.Е. Проблема ситуации при обучении диалогической речи. В сб.:

Общая методика обучения иностранным языкам. Сост. А.А. Леонтьев. – Москва: Рус. яз., 1991 .

Слесарева И.П. Проблемы описания и преподавания русской лексики. – Москва, 1980 .

Словарь методических терминов (теория и практика преподавания языков). Сост .

Азимов Э.Г., Щукин, А.Н. - С.- Петербург, 1999 .

Федосов В.А. Старые русские города. История и архитектура Х-ХУ11 веков .

Учебное пособие по русской лингвокультурологии. – Nyregyhza, 2003 .

Федосов В.А.Женщина и мужчина в русской и венгерской живописи. Практикум по лексике русского языка на тему «Человек, его внешность…» для венгерских студентов. – Nyregyhza, 2009 .

Щукин А.Н. и др. Методика преподавания русского языка как иностранного для зарубежных филологов-русистов (включенное обучение). – Москва: Рус. яз., 1990 .

ФРЕШЛИ МИХАЙ, ФРЕШЛИ ДОРА

–  –  –

Andrey Tarkovsky, one of the most well-known Russian film directors’ second film “Andrey Rublev”, which was made in 1963-1968 is particularly interesting. At that time the director was under the pressure of the studio staff MOSFILM that spiritually “damaged” him. In our paper we made a graphological investigation to show if this pressure exerted influence over the director psychologically .

Keywords: Tarkovsky, film, Andrey Rublev, culture Андрей Тарковский относится к трудно объяснимым кинорежиссерам мира. Многие и не раз старались объяснить его творческий гений, делая попытки проникнуть в подсознание режиссера, и как нам кажется - без конкретных результатов. Причина этой неудачи кроется в своеобразном творческом подходе автора, в его неповторимо сложном кинематографическом языке .

Тарковский относится к тем одаренным художникам мира, которые способны открывающуюся для них идею трансцендентального мира, показать на экране. Его сложный кинематографический язык вызвал у одних специалистов уважение, а у других полное непонимание, с точки зрения интерпретации .

Мы не оцениваем художественные достоинства фильма Андрея Тарковского „Андрей Рублев”, а только хотим показать, как связан фильм, проблемы его создания с биографией Тарковского. Как процесс создания фильма повлиял на характер режиссера, на его судьбу как художника и человека .

В данной работе мы стараемся проанализировать тяжелый в жизни режиссера период во время создания „Андрея Рублева”, используя архивные материалы - подлинные документы, хранящиеся в архиве киностудии Мосфильм. Это долгий - почти десятилетний - период создания „Андрея Рублева”, беспрерывные гонения в эти годы оставили ли след на личности режиссера? И эти - прежде всего негативные впечатления повлияли ли на более поздние произведения режиссера?

В ходе работы мы столкнулись двумя проблемами. Первая состоит в том, что все эти документы находятся в беспорядке. Этот недостаток каталогизации, требовал применить новый метод в авторизации документов .

Этот смешанный набор документов в архиве систематизировали следующим образом: из некоторых документов, относящихся к фильму – постановления, письма, заявления, резюме, рецензия – составили семь досье. В одном досье хранилось более 100 документов. На внешней обложке досье были указаны год написания и содержание. На практике это и датировка были единственными признаками при отождествлении документов. Некоторые из них были даже без входящих номеров. Для преодоления таких недостатков, мы ввели новый метод при отождествлении документов, они определялись с помощью их места по страницам в акте, и после знака "*" был написан год их регистрации .

Второй основной проблемой являлся тот факт, что среди многочисленных документов мало таких, которые являлись бы рукописями Андрея Тарковского. Ситуация осложнялась и тем, что в архиве воспрещалось ксерокопирование досье, таким образом в ходе работы нам пришлось пользоваться цифровым фотоаппаратом .

В конечном счете, мы нашли восемь документов, содержащих подпись режиссера.

Они следующие:

1. Письмо1 Глебу Дмитриевичу Харламову, директору Первого Творческого Объединения, в котором Андрей Тарковский и сценарист фильма Андрей Кончаловский сообщали о продлении срока сдачи сценария до начала декабря 1962 года, так как они приглашены на кинофестивали в Венецию и Сан-Франциско .

2. Письмо2 Тарковского М.И. Воробьеву, в котором по постановлению Художественного Совета творческого объединения, сообщает главе планового отдела МОСФИЛЬМА о соблюдении 5000 метрового объема и 1.000.000 рублевой суммы .

3. Письменное заявление3 Андрея Тарковского П.М. Данилянцу, директору Шестого Творческого Объединения МОСФИЛЬМА в 1964ом году .

4. Письмо4 О.Х. Караеву заместителю генерального директора с подписями Андрея Тарковского и директора картины Т.Г .

Огородниковой, в котором просят дать гримеров для работы в фильме .

5. Письмо5 режиссера к Е.П. Рудкину, директору Свердловского Драматического Театра, в котором он "просит" утвердить на съемочный период актера Андрея Солоницына, исполнящего главную роль в фильме .

1969/100/6-83#1962.11.19 .

2770/135/6-86#1964.02 .

1969/100/6-4#1964.04 .

2770/135/6121#1965.02.19 .

1972/100/6-105#1965.03.19 .

6. Письмо6, адресованное специалистам Шестого Творческого Объединения А.А. Алову, В.Н. Наумову и директору объединения П.М. Данилянцу, в котором режиссер уведомляет их о том, что из-за неблагоприятных погодных условий некоторые сцены снимаются в киностудии, а не на натуре .

7. Письмо7 главному директору МОСФИЛЬМА В.Н. Сурину и директору Шестого Творческого Объединения П.М. Данилянцу, в котором сообщается о выполненных "поправках" Тарковским в 36 пунктах .

8. Записка8, написанная рукой В.Н. Сурину, в приложении которой было отправлено ему другое письмо - адресованное А.В. Романову от 7 февраля 1971 года .

В начале нашей работы нам потребовалось изучить и проанализировать ситуацию, сложившуюся во время съемочного периода фильма „Андрей Рублев”.

Мы обратили внимание на тот факт, что фильм, по нашему мнению оформлялся мучительно долго для режиссера - 10 лет:

первоначальная идея фильма появилась в первой половине 1961 года, и работы над фильмом были закончены 24 апреля 1971 года, когда фильм вышел на экраны в СССР .

Для того, чтобы обеспечить эффективный контроль над фильмами и "быстро" оценивать их, в составе киностудии Мосфильм были организованы так называемые "творческие объединения" со своим художественным советом. Эта организация не отождествляется полностью с понятием "съемочной группы" в сегодняшнем смысле этого слова, хотя некоторые члены съемочной группы были включены в его состав, в него даже вошли деятели киноискусства, сотрудники киностудии Мосфильм, специалисты, директора и.т.д. Таким образом, одно объединение руководило работой многочисленных съемочных групп. На практике на этом уровне решались "судьбы" кинофильмов, оценка объединения была обязательна для режиссера .

По нашему мнению некоторые "предложения к поправке", были далеки от корректных советов в адрес улучшения фильма. Однако мы не считаем, что все предложения наносили фильму только урон, но по многочисленным предложениям и советам Тарковскому пришлось много раз перерабатывать произведение, и в конечном счете весь бесконечный поток переработок серьезно повлиял на настроемие режиссера, и следы этого "процесса" видны и в более поздних фильмах режиссера .

1971/100/6-92#1965.09.25 .

1973/100/6-23#1966.11 .

1973/100/6-1#1967.02.07 .

В "предыстории" „Андрея Рублева” можно проследить четыре этапа:

• с 1961 по 4 марта 1963.: Тарковский приступает к работе под эгидой Первого Творческого Объединения

• с 4 марта 1963 до января 1966 года: режиссер переходит в состав Шестого Творческого Объединения, начало работы над фильмом

• с января 1966 до июля 1966 года: этот этап включает в себя период "развала" до конца работ над фильмом

• с июля 1966 по 24 апреля 1971 года: это заключительный этап работы и появление фильма на экранах в СССР Для нас самыми интересными являются события 1966 года, так как шедшие до тех пор прежде всего на заднем плане нападения и на фильм и на самого Тарковского, уже были выдвинуты открыто на первый план. Мы не стараемся полностью перечислить все "недостатки" фильма высказанные сотрудниками киностудии Мосфильм и членами КПСС, только рассмотрим самые интересные: фильм достаточно длинный и значительно превышает бюджет (Война и мир Бондарчука который снимался в то время, стоил почти в 100 раз больше „Рублева”), актеры и некоторые сцены местами очень натуралистичны (голые люди, погибшие в огне животные), русские войска очень злые, много образов и сцен не полностью доработаны, много в фильме сцен, показывающих Церковь или церковных деятелей (в фильме о монахе). Вот все эти отдельно, самостоятельно или вместе - в течение четырех лет работы - нападки на режиссера со всех сторон .

В результате Тарковский "сдался". Но это понимается не только как согласие с поправками. Свидетельством этому служит протокол заседания объединения в отсутствие Тарковского от 31 мая 1967 года .

Ситуация стала ужасной, плод пятилетней работы не был одобрен официально, и одна рецензия - автор неизвестен - даже негативно относясь к фильму.

Члены художественного совета с непониманием отнеслись к отсутствию режиссера на заседании, некоторые из них упрекали самого Тарковского в его поведении:

„В.Н.СУРИН … По этому поводу нужно было бы поговорить, высказать нашу точку зрения. Картина эта не только Тарковского и, вернее, не столько Тарковского, сколько студии Мосфильм. Нам нужно иметь какое-то коллективное мнение по этому поводу - что нам дальше делать .

… В.Н.СУРИН … И та, и другая картины получили первую категорию. Хочу еще дополнить, что по "Андрею Рублеву"в мае говорил т.Романов, что желая посоветоваться. что делать с этой картиной, он пригласил М.И.Ромма, С.А.Герасимова и др. и через эту группу товарищей хотел воздействовать на Тарковского, чтобы исправить картину чтобы она не лежала на полке. Встреча с Тарковским не состоялась .

… В.Н.СУРИН … А голоса при определении качества разделились следующим образом: по "Рублеву” - за первую категорию 17 человек, за вторую - один человек .

Здесь речь идет уже не только о картине, а о коллективе, о ситуации, сложившейся вокруг Мосфильма с одной стороны и, с другой меня очень волнует поведение Тарковского, потому что он становится в тройную оппозицию, не считается ни с чем, отмалчивается, уходит довольно демонстративно, не проявляя никакого внимания к тому, что говорится и к тому вниманию, которое проявляется к нему. Я этого понять не могу .

В.Н.СУРИН … Вы не ответили на главный вопрос: о поведении Тарковского, о роли коллектива, где ему все давалось, а он ушел в опричнину и плюет на все .

Почему он не считается с коллективом где он трудится, где заботятся о нем, беспокоятся - как же так? И хотя он талантливый художник и интересный, и самобытный, то тогда надо ему свою студию открыть, закрыться в ней и делать все, что захочет, независимо от окружающей обстановки. Вот о чем идет речь .

М.М. РОММ … И другое дело - этот документ, который зачитали. Он производит убийственное впечатление, потому что он говорит о том, что безнадежны попытки спасти картину. В документе констатируется общая идейная порочность картины, историческая порочность картины, и не верная идея, по-моему, это самое главное, что художник становится в этой картине над обществом и как бы транспонируется в нынешнее время .

Этой идеи совсем нет в "Андрее Рублеве". Я говорил с авторами сценария Тарковским и Кончаловским - в чем будет основа фильма? Им в голову не приходило так трактовать Рублева и так трактовать роль искусства. Это не верно кем-то сформулировано в припадке раздражения .

Поэтому надо сказать А.В.Романову, что по таким тезисам исправлять картину невозможно .

… К этому нужно прибавить, что я знаю Тарковского много лет, знаю его с момента приемных экзаменов. Это человек нервный, уже при поступлении во ВГИК он был, в какой-то мере травмирован и уделялось много внимания тому, чтобы успокоить его. Он очень ранимый, очень творческий человек. Если он услышал эту сводку требований, я понимаю, что он заболел, понимаю, что его не могут найти, потому что это для художника убийственное заявление, что все, что он в это дело вложил, это все не то и не так. За столько лет работы, - это длится с 1961 года, огромный кусок жизни .

… Поэтому, я думаю, следует проявить терпение, дождаться умного человека С.А. Герасимова и встретиться с Тарковским для этого разговора. На него потрачено уже столько времени и денег, что нужно еще немного терпения.” 9 После систематического обзора протокола заседания, мы видим интересную картину событий. Тщательно проанализировав документ, мы считаем, что в этот критический момент - несмотря на то, что они упрекали Тарковского - сотрудники объединения стали на сторону режиссера. Это „отравленное” по содержанию заключение, о котором идет речь на заседании, не сохранился в архиве. Поэтому мы лишь можем предполагать личность автора. Члены объединения вместо того, чтобы напасть поддерживали произведение. Слова Ромма даже выражали искреннее сочувствие режиссеру, и в итоге открывается истинная душевная картина Тарковского-художника .

Мы познакомились с сложившейся ситуацией в процессе работы над фильмом, теперь можем приступить к следующему этапу нашей работы: по рукописным документам хранившимся в архиве киностудии Мосфильм, возможно ли доказать „срыв” в сознании и в душе Тарковского? Независимо от нас специалист по рукописным текстам – графолог - исследовала автографы режиссера. В ходе этой работы документы были разделены на две части: в состав первой группы вошли рукописи, которые писались до "кризиса" 1966 года, вторую группу составили те, которые появились после этого в 1967 году. Причиной 1945/99/6 нашего выбора служил тот научный факт, что к появлению в рукописи психических изменений понадобился целый год .

В конечном счете, мы сопоставили душевное состояние Тарковского до и после кризиса по письменным источникам. Таким образом, станут сопоставимыми изменения психического состояния режиссера.

Характеристика психики Тарковского по графологическим исследованиям до упомянутого переворота:

По документам мы видим человека, который не отделяет свою личную жизнь от своей работы: он готов на бой, способен спровоцировать споры и ситуации с конфликтами, но параллельно с этими строго целеустремителен. Сложившиеся человеческие контакты определяются для него по искании безопасности, жаждой признания, любви и похвалы. Хотя они неясны, старается вступить в контакт с другими людьми .

Он не уверен в будущем, характеризуется "трепетом боязни". Хотя к внешнему миру относится самоуверенно, борется с проблемами приспособления, поведение у него тревожное и нерасчетливое. Его художественная натура питается признанием и характеризуется жаждой самолюбия. Он является "чувственным лицом", в самоутверждении стеснителен. Перед внешним миром решителен и самоуверен. В деловой среде выделяет себя, а в частной жизни это не является для него важным .

На заднем плане самоутверждения, подчеркивая официальность, по всей вероятности, стоит неудача в частной жизни. Свои предполагаемые или существующие недостатки старается не демонстрировать перед другими, в своих контактах с внешним миром хочет производить впечатление эффективного человека, доминировать, а в действительности он более скромное лицо, которое не знает, как относиться к окружающему миру .

Он борется с проблемами самооценки, непосредственно стараясь установить контакт с окружающими. Свои истинные чувства старается утаить перед людьми. В душе он хочет покинуть реальность буден из-за его неисполненных желаний. Он серьезно мотивирован на успех, полон амбиций лидерства. Отвечает за свои дела, одарен сознанием долга и это в его душе сочетается с честностью. Он претендует на самовыражение .

Систематизированный человек с ясным мышлением, и это сочетается с шаблонностью. В работе действует спонтанно, легко поддается влиянию, не боится новых решений. Только с трудом подходит вплотную к решению вопроса, форму часто считает важнее содержания, так как не может объективно относиться к вопросам - его решения характеризуются своеобразной субъективностью. Он неуравновешен из-за эмоционального напряжения. Нецеремонное его поведение иногда сочетается с навязчивостью .

После того, как мы познакомились с главными свойствами личности Андрея Тарковского графологом, посмотрим как характеризуется его творческий процесс:

По почерку он является одаренным человеком, у которого проявляется чувство к эстетике, поиск оригинальных способов решения .

Часто углубляется в изучение разных ситуаций, а новое воспринимается им с трудом. Отсутствие чувства порядка иногда мешает ему во время работы. Он нуждается в новых заданиях, в конце работы остается много энергии. В своей работе старается найти однозначный, общедоступный подход. Он только с трудом может сосредоточиться на "мелочах жизни", его внимание переключается с одного на другое в ходе работы. Старается изжить конвенции и быть оригинальным. Жаждет задач, полон энергии, настоящий идеалист. Но параллельно с этим, он только с трудом принимает критику в связи с его личностью. В действительности с самим собой он более критичен, чем это показывает окружающему миру. Его эстетическое чувство, чувство формы сочетаются с отвлеченным мышлением. Теоретические свои знания он способен превратить в практические навыки, ими пользуется в повседневных ситуациях, и может передавать их другим лицам. Он является приспосабливающимся, интуитивный, спонтанный человек. Легко раздражимый, но часто сдерживается, иногда его мышление проникает в трансцендентальные сферы. В новых ситуациях быстро впитывает информацию, всегда находит выход. В начале старается распределить энергию, создает резерв .

А в ходе работы все реже и реже контролирует свои действия. Работает активно, динамично, без труда, а в самом процессе нерасчетлив. Сразу динамично реагирует на возникающиеся новые ситуации, постоянно стараясь корректировать процесс. Но эта динамика иногда прерывается, сменяясь остановкой, из-за накопленного в душе негатива. Он с трудом борется с монотонностью, нуждается в новых проблемах. Общественная роль и достижение успеха на месте работы очень важны для него, он амбициозен. Хотя материальное благополучие мотивируют его, не они являются главными аргументами перед новой работой. Его характеризуют внезапные действия, сразу принимает решение. По его мнению, работа, выполненная им, слаба для него, он на больше способен, нуждается в желании успеха, старается исчерпать свои возможности. Но при выполнении его выдержка уже отсутствует. Его работа со стороны материальных благ и сроков характеризуется трудностями в области планировки и организации. Иногда его планы не соответствуют реальности, и из-за этого его результативность становится непостоянной .

В работе оригинален, стремится к своеобразным решениям, новые предложения во время работы воспринимаются им с трудом. Важно, что он характеризуется эффективной работой и проблемы решает стандартно .

Рассмотрев это исходное положение, нам не бесполезно познакомиться с изменениями, которые произошли в ходе работы над фильмом „Андрей Рублев” в душе и в личности режиссера.

Наше исследование опирается на рукописи 1967 года, так как разные нападки на фильм и на самого Тарковского в предыдущих 1965 и 1966 годах уже так глубоко „встроились” в его личность, что последствия этого в 1967-ом году уже однозначно отражаются в рукописях:

Нам кажется, что по рукописям мы видим лицо более решительное, контролиролируемое и динамичное, которое способно сознательно сдерживать себя, обладает самодисциплиной. Он целеустрмлён, стал более осторожным, жестким и решительным .

Характеризуется проблемами самовыражения, долго работает над своими планами. Только с трудом начнет новую работу, пространно ищет новые способы осуществления. Он полон амбиций, честолюбия его стремление выдвинуть себя более характерно, он человек - работающий для себя. Он является менее скромным, самого себя выдвигает вперед, сдержанно ведя себя дисциплирован. Строго держит дистанцию с людьми, иногда разрывает существующие человеческие контакты, отделяается от прошлого. В его личности признается строгое стремление выделиться из существующей жизненной ситуации. В ходе работы оказывается более дисциплированным, обдумывая сложившуюся ситуацию. Иногда выдвигается на первый план его интерес к трансцендентальности. Боится новых заданий, новой работы. Его мышление стало более эгоистичным .

Для него очень важны формальность, конвенции - и это из-за боязни .

Местами старается победить низкую самооценку, жаждет независимости .

Он чувствует, что его дарование выше его возможностей. Для него является проблемой чувство собственного достоинства, сознание отодвигается на задний план, характерно недовольство жизненными возможностями. С окружающим миром держит дистанцию, иногда борется с проблемой отторжения .

Что мы видим? Андрей Тарковский по исследованию специалиста нам кажется таким человеком, который живет ради своей работы, не отделяя ее от собственной жизни. Он все свое время тратил на работу над фильмом. В начале работы над сценарием „Андрея Рублева”, его считали молокососом, ведь сделал только один полнометражный фильм несмотря на международный успех Иванова детства. Об этом свидетельствует часть протокола заседания 1962 года в киностудии Мосфильм, где Тарковский вместе с Кончаловским показал первоначальный план будущего „Андрея

Рублева”:

„В.Ф. КАРЕНИН Мы сейчас беседуем с режиссерами, чтобы выяснить их перспективные планы, и затем составить перспективный план объединения. Тарковский и Кончаловский принесли четыре заявки, среди них "Андрей Рублев" самая готовая, самая продуманная, Эта тема наиболее далекая по времени действия, но наиболее созвучная современности. Речь должна идти не о биографии художника Андрея Рублева, а о взаимоотношениях художника и народа, о возрождении Руси, о русском характере, Заявка мне представляется интересной, я - за нее .

Сейчас Тарковский закончил большую работу. Мы должны были бы подумать о современной теме для него, но сейчас пока что ее нет. Будет целесообразно, если мы начнем работу над темой о Рублеве, но будем искать современную тему, которая заинтересует Тарковского. Если такая тема появится прежде, чем начнется работа по фильму "Андрей Рублев", мы заставляем за собой право переориентировать молодого режиссера на работу над современной тематикой. Сейчас самое правильное - проголосовать за эту работу .

В. КАТИНОВ:

Мне было бы приятней, если бы Тарковский увлекся современной темой .

Это вина Карена. Надо думать о сценариях более современных. И о современной теме для Тарковского надо думать сейчас, так как есть Министерство, Главное управление, которые могут не согласиться с нашим решением делать картину на такую тему, как Андрей Рублев .

Надо быть готовыми иметь что-то в запасе. Хотя я за писательский кинематограф, но я считав, что тема обманчива и представленное либретто достаточно серьезное задание для доверия Тарковскому и Кончаловскому.” 10 Конечно, сам Тарковский как начинающий режиссер чувствителен, желает признания и успеха, но готов на сражение, на бой .

Но это сочетается с низкой самооценкой. Кроме этого, он владеет своими чертами характера: его поведение капризное, боится будущего и неопределенно относится ко внешнему миру. Международный успех Иванова детства нельзя назвать только "счастьем начинающих", в нем согласно мнению критиков - уже видны специфические „Тарковские решения”: отход от конвенций, стремление к оригинальности .

Все эти черты характера оказались очень важными позже в художественной жизни, но уже на этом начальном этапе видны те "зачатки" его личности, которые „вырастут” лишь в ходе работы над 1969/100/6-94#1962.01.23 „Андреем Рублевым”: хотя он в принципе владеет систематизированным мышлением, но легко поддается влиянию. Для его личности характерно отсутствие чувства порядка. Он считает внешнее оформление фильма важнее содержания .

Для преодоления этого недостатка в один ключевой момент работы над фильмом была приглашена и назначена на пост редактора фильма Т.Г. Огородникова, которая старалась привести в порядок разбросанные под руководством Тарковского организационные и административные проблемы съемочной группы. Подтверждением этому служит документ 1964 года, в котором сообщается о назначении

Огородниковой:

„В соответствии с решениями Сценарно-редакционной коллегии Главка и письмом Госкомитета т. Баскакова В.Е. ВБ-5/487 от 24 апреля 1964 г. фильм "НАЧАЛА И ПУТИ" /"АНДРЕЙ РУБЛЕВ"/ включен в план киностудии "Мосфильм" и может быть запущен в режиссерскую разработку .

Принимая во внимание особую постановочную сложность этого фильма, шестое творческое объединение считает необходимым и просит Вас, в целях тщательной подготовки к съемкам, установить срок разработки сценария начиная с 5.У.с.г. - 3 месяца, а длительность подготовительного периода - 6 месяцев .

Приступая к подготовке технико-экономических показателей по фильму "Андрей Рублёв " для приказа о запуске сценария в режиссерскую разработку, объединение просит дать согласие назначить Директором фильма тов. ОГОРОДНИКОВУ Т.Г.” 11 Мы не говорили о самой важной черте характера личности Тарковского в связи с бесконечными спорами между членами объединения. Это та серьезная критика своей работы, которую от других он уже не принимает. Все это сочеталось с чувством недоувотлеворенности и желанием ухода от повседневных проблем .

Посмотрев графологическое исследование, нам кажется однозначным: проблемы фильма создали кризисную ситуацию: в 1967 году мы видим уже более решительного, более контролируемого человека. Перед нами стоит человек, который из-за негативных переживаний способен сдерживать себя. Но противоречивость ситуации заключается в том, что все это было следствием многочисленных требований со стороны руководителей объединения. Он сделает все это вследствие боязни .

Огромной ценою заплатил за это режиссер, он становился замкнутым человеком, который прекращает свои человеческие связи. Хотя его работа стала более систематизированной, он неохотно начинает новую работу, 1970/100/6-129#1964.04.28 боится новых проблем. Несмотря на это, в душе он сохранил амбициозность и это вместе с чувством отторжения, только более остро подсказало ему необходимость эмиграции .

Нашел свое подтверждение в рукописях и тот факт, что Тарковский в ходе работы обратился к религии. Доказательством этого ярко служат в более поздних его фильмах проблемы веры и бесконечные поиски правильного духовного пути. Заключая наше размышление, приводим цитату из дневника Тарковского.

Он написал эти строки 10 февраля 1979 года:

„Боже! Чувствую приближение Твое. Чувствую руку Твою на затылке моем. Потому что хочу видеть Твой мир, каким Ты его создал, и Людей Твоих, какими Ты стараешься сделать их. Люблю Тебя, Господи, и ничего не хочу от Тебя больше. Принимаю все Твое, и только тяжесть злобы моей, грехов моих, темнота низменной души моей не дают мне быть достойным рабом Твоим, Господи! Помоги, Господи, и прости!” 12 Окончив нашу работу, на заданные нами вопросы мы можем ответить следующее: графологочески доказывается и утверждается, что нападки на самого Тарковского и его фильм в ходе работы над „Андреем Рублевым” способствовали сосредоточить внимание режиссера на поиски духовного правильного пути и религиозным проблемам (Сталкер), на проблему земного одиночества (Солярис) и на работу вне границ СССР (Ностальгия, Жертвоприношение). По нашему мнению, все эти события во многом привели к тому, что режиссер, который в своем юношестве издевался над Богом, после „Рублева” обратился к проблемам вероучения и трансцендентального .

Тарковский А.: Мартиролог. Международный Институт имени Андрея Тарковского, 2008. 196. p .

Приложение 1969/100/6-83#1962.11.19 .

2770/135/6-86#1964.02 .

Fggelk 1969/100/6-4#1964.04 .

2770/135/6121#1965.02.19 .

1972/100/6-105#1965.03.19 .

1971/100/6-92#1965.09.25 .

1973/100/6-23#1966.11 .

1973/100/6-1#1967.02.07 .

ХАЙНАДИ ЗОЛТАН

–  –  –

For Pushkin beauty is both a living woman and an

Abstract

goddess, who is able to convey a higher conception of sexuality and love. With one eye he is looking at Venus, with the other at Virgin Mary. Their sight enchants the eyes and the soul, respectively. Sensual love wakes his desire for heavenly love, but one single occasion is not enough for evoking it. However, since the image of heavenly love lives in the poet’s soul, he still manages to recall it: passionate love (amour passion) is unnoticeably transformed into sacred love (amor sanctus) .

The poet-demiurge longs to regain his lost immortality and resemblance to God in the act creation. This is why he chooses Logos instead of Eros, or the Muse, the Beautiful Woman (Dante), the ideal of Eternal Femininity (das Ewig Weibliche – Goethe), Madonna (Pushkin), Sophia (Solovyov) instead of the „woman of heart” .

Keywords: heavenly and earthly love, Pushkin’s metaphysics of love «Эросом мы называем желание и поиск полноты.»

(Платон: Пир) Что же является совершенным и что ущербным? Для Пушкина совершенным было только такое художественное творение, которое отвечало бы требованиям универсальной актуальности и значимости, которое являлось бы свободным от партикулярной замкнутости и исключительности. И пусть идет речь хотя бы о каком-то из любовных стихотворений, Пушкин все же так генерализирует (обобщает) тему, что партикулярность при этом не теряется. Парадоксально, но факт: Пушкин становится универсальным, оставаясь при этом – более того, делая себя – наиболее партикулярным .

Пушкина часто называют «певцом женских ножек», что совсем неуместно, поскольку он никогда не воспевал красоту конкретной женщины, как то делали Дельвиг, Давыдов или Языков, а представлял нам женщину, видимую им в идеале, которым она хочет и не может стать .

Пушкин привлекал внимание не только к женскому телу, но и платоническому женскому идеалу, не связанному с чувственностью; к нежной аниме и эфирной ауре Вечной женственности. Потому что красота всегда идеальна. Так было уже в поэме «Бахчисарайский фонтан», где Зарема репрезентировала земную любовь, а Мария – небесную. Это полностью относится и к посланию «Я помню чудное мгновенье...». Мы знаем адресата и то, что А.П. Керн вовсе не была «гением чистой красоты». Надоевшую любимую поэт прямо называет «вавилонской блудницей», но через ее образ идет путь к любви небесной .

Пушкин как обычно, и в этом стихотворении соединил обе ипостаси человеческой судьбы: конкретную эмпирическую реальность с трансцендентальной идеальностью, личную со сверхличностной. Интимное «явилась ты» появляется только на презентационном уровне, как повод к диалогу, а не как фактическое послание. Едва возможно ощутить переход между привязанным к фактам и времени, между безвременным и всеобщим. Почти смущает то, как он придает двойное значение одному и тому же явлению: страстная любовь (amour passion) незаметно переходит в сакральную любовь (amor sanctus). Для него красота является одновременно живой женщиной и отвлеченной богиней, телесности и любви которой он способен давать возвышенные понятия. Один глаз смотрит на Венеру, другой на Мадонну. Зрелище одной пленяет взор, – другой душу. Чувственная любовь пробуждает желание небесной любви, но только одного конкретного случая для ее вызова недостаточно. Но ввиду того, что в душе поэта живет идея небесной любви, ему это все же удавалось. «И сердце бьется в уповенье, / И для него воскресли вновь / И божество, и вдохновенье, / И жизнь, и слезы, и любовь».1 В стихотворении 47 слов и среди них нет ни одного прилагательного. В заключительной части пять имен существительных. Короткое перечисление, но в нем имеется все. Явление любимой женщины сравнимо с самой жизнью, с вдохновением и воскресением, а отсутствие ее – с дефицитом всего этого. По сравнению с «Я музу юную бывало...» и «Лала Рук» Жуковского и «К Софии» Дельвига, послуживших ему образцами, Пушкин нов в том, что у него любовь основывается не только на повседневном значении этого слова, но и на трансцендентальном уровне: вся суть соединена с величайшей человеческой страстью и понятием чистой красоты. Любовь и жажда творчества тесно привязаны друг к другу: любовь рождает вдохновение, которое в свою очередь питается любовной страстью. В стихотворении, с одной стороны, противопоставляется земному миру небесный мир, а с другой – их взаимосвязь. Пушкин, подхватывая тему, развитую Дельвигом и Жуковским, усложняет ее тематически, углубляет содержательно, по сравнению с избранными им предтекстами. Любовь у него есть сила, преображающая мир .

Красоте и творчеству Пушкин придает религиозно-метафизическое значение, возвышающееся над эстетическим. Божественное и человеческое в стихотворении находятся в асцендентном-десцендентном движении: беспрерывно вверх и вниз. Божественное и человеческое движутся то вверх, то вниз попеременно, небесная Мадонна воплощена в земном образе, любимая земная женщина возвышена до высот и

Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в десяти томах. Л.: «Наука», 1977–

1979. Т. II. С. 238. (Ссылки на это издание даются в тексте.) обожествляется (divinatio). Поэт возвышает любовь (сублимированную эротику) до спиритуально-экстатического восхищения ею. Для него небесная любовь – соединение любви души с ее предметом. В одном из стихотворений он вспоминает Сикстинскую мадонну Рафаэля («Ее глаза»), которую сравнивает с другой Мадонной из послания своей невесте Наталии («Мадонна»). Пушкин тщетно жаждет понимания и абсолютной красоты. Для него Эрос одновременно означал земную чувственную страсть и любовь, лишенную всякой чувственности. В его душе Афродита небесная и Афродита земная сосуществуют бок о бок, заставляя Пушкина метаться между двумя крайностями. Первая проявляет себя в душе женщины, а другая – в ее теле. В одном из ранних стихотворений видно, что он более ценит прошедшие радости, чем поэзию: «Поэма никогда не стоит / Улыбки сладострастных уст» (I, 279) .

Однако в 1825 году он заметит: «Мильтон и Данте писали не для благосклонной улыбки прекрасного пола» (VII, 22). Под этим он понимал то, что поэзия не является служением женщине. С этих пор суть любовной лирики сводится к жажде улыбки Софии. София совободна от всякой сексуальности, является женским принципом высшего ранга. В природе русской душевности и духовности наряду с Логосом доминантная роль достается олицетворенной божественной мудрости, как абсолютной красоте. Красивое относится не только к искусству, но и к метафизике: оно обладает спасительной функцией. Красота имеет равную ценность с Логосом, у слова нет выдающейся роли по сравнению со спасительно-красивым. Красота, обитающая в произведении поэта, возвышает до Бога, тем самым вырастает роль искусства как посредника между человеком и Богом. Под жизнью Пушкин понимал поэзию, а под поэзией – жизнь. В творчестве он видел коммуникацию, которая не только горизонтально соединяет людей, но и вертикально – на трансцендентном уровне, соприкасаясь с мирами иными. Правомерно утверждение Семена Франка: «Мятежная эротика Пушкина – один из главных источников его трагического жизнеощущения – имеет тенденцию переливаться в религиозную эротику. Он не может „смотреть на красоту без умиления”: совершенная женская красота есть для него явление чего-то, стоящего „выше мира и страстей”, и в ее созерцании он „благоговеет богомольно перед святыней красоты”».2 Вершиной религиозно-эротической поэзии Пушкина является загадочная поэма «Жил на свете рыцарь бедный», герой которой жертвует свою жизнь служению Непорочной Деве, и остается верным своему обету: «Полон верой и любовью, / Верен набожной мечте, / Ave, Mater Dei кровью / Написал он на щите» (3, 114). В другом месте легенды рыцарьмонах обращается Богоматери с восклицанием: «Lumen coelum, sancta Rosa!» [Свет небес, святая роза]. Роза – это символ чувственой, земной

Франк С.Л. Этюды о Пушкине. М.: «Согласие», 1999. С. 167–168 .

любви, а ее атрибут принадлежит сфере сакральности. Оксюморон контрастивно соединяет взаимоисключающие по значению имя существительное с именем прилагательным. Образ Богородицы в творчестве Пушкина становится кульминацией в иерархической системе женских образов. Праматерь непорочной чистоты не может оказаться в плену материального мира, не может быть воплощена во плоти и крови, подобно Еве, являющейся всего лишь земной ипостасью Царицы Небесной она остается в духовном мире, скрывшись в небесной лазури .

Христианский дух самоотверженности во имя идеала и идея защиты падших и слабых пронизывают всю пушкинскую (эротическую) поэзию .

Все это повлияло на идеал красоты Достоевского и учение Соловьева о Вечной женственности, женственности мировой души.3 Для Пушкина любовь является загадкой, которую нужно разгадать. Его идеал женственности находится в постоянном движении .

Он влюблялся в женщин разного ранга, характера, формы и возраста, в каждую, которую только видел. (М.А. Голицына, Анна Вульф, Е.Н .

Ушакова). Нередко он влюблялся в замужних женщин, начиная от Амалии Ризнич и Елизаветы Воронцовой (в его донжуанском списке она упоминается под именем Элиза), вплоть до старше его на 19 лет Карамзиной. Его горячая африканская кровь неспособна была подчиняться законам Моисея: «Не возлюби жену ближнего своего…», об этом свидетельствует стихотворение Десятая заповедь: «Добра чужого не желать / Ты, боже, мне повелеваешь; / Но меру сил моих ты знаешь – / Мне ль нежным чувством управлять?»

Как проницательно сказал Тютчев: «он был богов орган живой, но с кровью в жилах – жаркой кровью». По свидетельству современницы, платонический эрос Пушкина был направлен на вечную божественную женственность, а не на конкретную женщину: «Как поэт, он считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, с которыми он встречался. [...] В сущности, он обожал только свою музу и поэтизировал все, что видел...».4 В подобном духе выразил свою мысль Гоголь: «Даже и в те поры, когда метался он сам в чаду

По мнению Соловьева ход мировой истории не что иное как процесс

перевоплощения Вечной женственности через ее бесконечные формы и образы .

Первая степень – биологическая плодовитость – представляется Евой. Вторая – романтико-эстетическая степень репрезентируется Еленой Фауста, все еще связанной с сексуальными обертонами. Третья степень предъявляется Девой Марией, возвышающей экстатическую любовь (Эрос) в спиритуальные высоты .

Четвертый тип – Премудрость Божия – стоящий выше святой непорочности, символизируется Софией, лишенной в христианско-гностической догме всякой сексуальности .

Волконская М.Н. // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. В 2 т. М.:

«Художественная литература», 1974. Т. 1. С. 214–215 .

страстей, поэзия была для него святыня, – точно какой-то храм».5 Немаловажно и то, что в отличие от салонных поэтов Пушкин с удовольствием публиковал свои стихи в журналах, нежели оставлял их в альбомах светских дам. В этом стремлении он руководствовался не только профессиональной литературностью, а универсализмом, возвышающимся над случайной конкретностью и личной интимностью .

Пушкин был лирическим охотником за юбками, который в каждой женщине искал свой идеал, в отличие от Дон Жуана – прозаического охотника, который искал в женщинах бесконечную переменчивость женского мира. Святость любви у Пушкина – устойчивое и вечное чувство, не подверженное времени, даже если оно постоянно меняет свой предмет. Такой чрезвычайно сильной, продолжавшейся всю жизнь любовью было влечение к Екатерине Карамзиной, о которой Пушкин никогда не высказывался публично. Однако Тынянов, работая над своей монографией, ввел в нее главу «Неизвестная любовь» .

По мнению Юнга, женское начало манифестируется в трех архетипических образах: в материнском, соблазнительном и демоническом. Своей матери (как и отцу) Пушкин не посвятил ни одной строчки.

Тем более поразительна его любовь к няне Арине Родионовне:

«Подруга дней моих суровых, / Голубка дряхлая моя» (III, 315). Фигура соблазнительницы появляется часто. Поэзия Пушкина женоцентрична, как можно видеть из посвящения к «Руслану и Людмиле»: «Для вас, души моей царицы, / Красавицы, для вас одних» (IV, 7) .

Он говорил о женщинах так, как никто до него в русской литературе. Вспомним Татьяну, «тип положительной и бесспорной красоты в лице русской женщины»6, которая постепенно берет вверх над Онегиным. Любовь Татяны больна и мучительна не потому, что эта не неразделенная любовь, как обыкновенно думают, а любовь, которую нельзя разделить. Пушкин сформировал эмблематическое лицо русской женщины, которая так отличается от европейского понятия «Вечной женственности» (l’ternel fminin). Он перенес акцент на светлую, а не темную сторону женской души. У него раздвоенность женской души встречается довольно редко, в отличие от Достоевского и Лермонтова: «Прекрасна, как ангел небесный, / как демон, коварна и зла...» («Тамара»). Среди пушкинских образов femme fatale только Клеопатра и Зарема одновременно очаровательны и пугающи. В автореферентном эпилоге Цыган он писал: «И всюду страсти роковые, / И от судеб защиты нет» (IV, 179). Любовь как всепоглощающая страсть ставится в параллель со смертью: любишь // погубишь (IV, 166). Пушкин восхищался отвагой, подвигом, в котором Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений в 14 т., М.: АН СССР, 1937–1952. Т. 8 .

С. 382 .

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в тридцати томах.. «Наука», Ленинград. 1972–1990. Т. 26. С. 143 .

жизнь ставилась на карту. Клеопатра в одноименном стихотворении и «Египетских ночах» бросает вызов своим поклонникам: вызывает их на любовный поединок, подобно богине судьбы держит нить жизни любовников в своих руках: «Cвои я ночи продаю. / Скажите, кто меж вами купит / Ценою жизни ночь мою?» (II, 200). Подвиг любви состоит в том, что наслаждение парадоксальным образом воплощается в смерти .

Тайна любви сплетается с тайной смерти, которую нельзя лучше выразить, чем немецким словом Liebestod. Ее прообраз можно найти во многих произведениях мировой литературы .

Пушкин обновил эротический жанр. Новым голосом в любовной лирике стало воспоминание, которое отличает его от Дон Жуана, сразу забывающего тех женщин, которыми овладел.

У Пушкина все наоборот:

рефлексия сладости прошедшей любви у него сильнее настоящей. Его душа тоскует об утраченном блаженстве, томится сладким воспоминанием. Любовная лирика Пушкина характеризуется созерцательным началом. Эротическая любовь преобразуется в чистое умиление и бескорыстную любовь. В этой очищенной страсти чувствуется влияние рыцарской идеи культа женщины, в котором от предмета любви (от «дамы сердца») нет надежды на вознаграждение .

Возьмем, к примеру, стихотворение «Все тихо – на Кавказ идет начная мгла», в котором есть такие строки: «Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь // – И без надежд, и без желаний». Или другое, в котором ощущается печаль предстоящего расставания, сопутствующая любовному чувству: «Я вас любил: любовь еще, быть может, / В душе моей угасла не совсем; / Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. / Я вас любил безмолвно, безнадежно, / То радостью, то ревностью томим; / Я вас любил так искренно, так нежно, / Как дай вам бог любимой быть другим» (III, 128). В стихотворении эмоциональное и интеллектуальное находятся в равновесии, и это отличительная черта универсального человека. Воспоминание о любимой женщине поблекло, но оно все же присутствует в жизни поэта даже тогда, когда возлюбленной уже нет среди живых. Например, узнав о смерти Амалии Ризнич, Пушкин создает великолепное стихотворение, в котором упоминает обо всем, что потерял со смертью любимой женщины. Даже в загробном мире он будет жаждать обещанного поцелуя и свидания. Его душа тоскует об утраченном блаженстве, томится горко-сладким воспоминанием. Поэт знает ценность и того, что было, и того чего не было в любви («Для берегов отчизны дальной» – III, 193) .

В любовной лирике Пушкина память играет текстотворческую роль: чувства излучаются из памяти прошлого, из прежних переживаний .

Автор анализирует, как отражается человеческое «я» в другом человеке .

В отличие от поэтов-романтиков, Пушкина не мучит рассудочное предвидение, что любовь пройдет. Он не отказывается от любви, если «вечно любить невозможно». Он не хочет остановить «прекрасное мгновенье». Цель поэта – победа памяти над смертоносным временем .

Только поэт уничтожает время, превращая его и сохраняя в слове с помощью Логоса. Только духовная творческая сила, сублимированный Эрос, обеспечивает бессмертие. Поэт – демиург, поэтому предпочитает Логос Эросу, Музу – земным женщинам (Прекрасная Дама добродетели у Данте, идеал Вечной женственности – das Ewig Weibliche у Гёте, Мадонна у Пушкина, София – Премудрость Божия у Соловьева), потому что для него важнее не инстинкт продолжения рода, а творящее слово. Логос преобладает над Эросом .

Подобный взгляд на философию любви берет начало от Платона .

По словам Диотимы из Пира, смертный человек может обрести бессмертие двумя путями: зарождением новой жизни и духовным творчеством. Несущие семя плодородия в теле приобретут себе бессмертие, память и счастье деторождением. Духовная плодовитость – удел поэтов, дающих миру свои произведения, и тех, кого называют изобретателями, потому что все, что является результатом перехода от несуществующего к сущему, представляет собой творчество, а каждый, владеющий этим мастерством, является творцом, то есть poites. Оба рода деятельности Платон освещает с помощью слов, взятых из словаря эротики. Таким образом, Эрос является стремлением души к вечной памяти, к желанию бессмертия. Однако, половая любовь атавистична и смертоносна, поскольку деторождение (ros) неразрывно связано со смертью (Thanatos), только духовная созидающая сила гарантирует бессмертие, над которым бессильно «всемогущее время». Метафизика любви и искусства происходит от одного корня, что красноречиво доказывают подвиги Пигмалиона, Персея и Орфея, создавшие свои женские половины (anima) – Галатею, Андромеду, Эвридику, высвободив их из плена небытия. Поэзия и Эрос у Пушкина тоже являются взаимосвязанными понятиями: любовь представляет собой вечный источник творчества. «Зовите на последний пир / Спесивой Семелеи сына, / Эрота, друга наших лир, / Богов и смертных властелина» (Мое завещание друзьям – I, 111). Не случайно Эрато – муза любовной поэзии – держит в руках лиру (музыкальный инструмент) .

И все же у Пушкина мир организуется не любовью, а таким состоянием восхищения, которое способствует восприятию и чистому видению архетипов вещей. Вдохновленное восхищение делает возможным возвышение поэта над временем, отрыва его от мира фактов и возвышает его в мир сущностей. В любви и творчестве появляется возможность перехода одного в другое. Практически исчезает грань между жанровыми границами эротических и логоцентрических (пророческих) стихотворений. «Прошла любовь. Явилась Муза. / И прояснился темный ум» (V, 29). Это проникающее в глубину зрение представляет собой иной вид эпоптеи, которая наряду со страстью показывает бесстрастную душу. Несмотря на страсти, Пушкин обнаруживает уравновешанную душу. Прозорливость (lucidit) проникает в субстанцию любого предмета или феномена, в причину и следствие и схватывает суть. Творчество является синергической деятельностью, нуждающейся, помимо благодати Божией, в содействии свободной воли человека. Художественное творение – это сочетание теургии и софиургии, то есть совместное усилие бога, нисходящего в мир (Логос), и человека, восходящего к Богу. Поэт – это провидец, постигающий мир не физическим, а духовным зрением. Ясновидение проникает в неизведанные еще глубины мира. «Функцию „видения”, разрезающего темноту, видимое пространство на зоны света и тьмы, мы называем прозрением, словом, которое придает глазу свойственную только ему „мудрость”, направляемую интеллигентной чувствительностью, подобно тому как философский дискурс называет ее Софией».7 Поэт творящей силой Логоса вызывает к жизни универсальную, вечную красоту, которая в минуты просветления раскрывается перед ним. Слово является отцом всех сотворенных вещей. София – гармония, созвучие и красота – является матерью всех вещей. Красота – просвечивание истины (Логоса) .

Kovcs. Epopteia. Az intelligens szenzibilits Augustinus, Puskin s Dosztojevszkij mveiben.// Puskintl Tolsztojig s tovbb… Tanulmnyok az orosz irodalom s kltszettan krbl 2. Szerk.: Kovcs rpd. Budapest: Argumentum Knyvkiad, 2006 .

P. 24 .

ЯНКОВИЧ МАРИЯ

–  –  –

The aim of this study is to show briefly how and when the oral and written forms of mediation helping the communication between people speaking different languages - translation and interpreting was formed. The study also gives an account of the development of translation and interpreting in the European countries and in Russia and points to the importance of the role of translators and interpreters .

Keywords: oral and written forms of mediation, interpreting, translation, interpreters

Введение

Перевод является одним из самых древних видов деятельности человека (Szabari 1999). Он возник почти сразу после появления речи. Это объясняется тем, что везде, где при встрече разных языков и культур появились барьеры, возникла необходимость в помощи человека-посредника .

Общение в кругу людей, говорящих на разных языках с древних времен было немыслимым без переводчика, сначала устного, т.е. толмача, а после появления письменности – и письменного (Jankovics 2011) .

1. Первые памятники устного и письменного перевода

Об устном переводе, к сожалению, сохранилось очень мало данных. Известно, например, что история перевода как профессии восходит к шумерской цивилизации конца IV тысячелетия до н. э. и к ранним этапам существования египетской цивилизации, а именно к эпохе Древнего царства и периода XXVIII в. до н. э. (Нелюбин 2009: 30). На рельефе, найденном при раскопках в могиле короля Гаремраба (1333-1306 до н. э.), была изображена сцена с переводчиком с двумя лицами, который покорно обращается к королю и снисходительно, уверенно переводит пленникам, стоящим на коленях (Szabari 1999). Сначала посреднической деятельностью занимались переводчики-любители, люди, владеющие двумя (билингвы) и более языками (полиглоты), но позже появились и переводчики-профессионалы. Они были необходимы и в административной деятельности – при организации экспедиций и походов. В задачу переводчиков также входила передача указов фараона чужим племенам и народам на их языке .

После появления письменности появился и письменный перевод как одна из форм человеческой речеязыковой деятельности. Первые памятники о письменном переводе – это списки различных сохраняемых товаров. Записи, касающиеся отдельных событий, появились лишь позже .

Факт наличия большего количества информации об истории письменного перевода объясняется сохранением письменных документов .

Некоторые исследователи истории перевода, опираясь на самые древние двуязычные рукописи, считают, что перевод в III тысячелетии до н. э. в странах Древнего Востока уже точно присутствовал (Алексеева 2000, Нелюбин-Хухуни 2003). Ведь без чиновников, говорящих на нескольких языках, шумеры, ассиры, вавилоняне и хетты не могли бы управлять своими царствами. Культурные, экономические и политические связи между ними могли существовать лишь благодаря дипломатам, владеющим иностранными языками (Szabari 1999). Об этом свидетельствуют и слово с – переводчик, и словосочетания imj-rc – руководитель переводчиков, и hrp-c – начальник переводчиков, встречающиеся в разных рукописях того времени. Они также указывают, что в свое время существовали уже и группы переводчиков .

В шумерских и старовавилонских текстах 2300 г. до н. э .

непосредственно упоминаются переводчики «драгоманы», которым были выданы мука, сушеная рыба и одежда. В конце III тысячелетия до н. э. в шумерской цивилизации действовали специальные школы писцов, в которых выпускникам необходимо было уметь переводить устно и письменно с шумерского языка на аккадский, и наоборот. Они должны были овладеть и правильным произношением, знанием терминологии и умением пользоваться словарями. Последнее было довольно сложно, так как словари тогда составлялись не по алфавиту (его еще не было), были написаны клинописью, заимствовонной аккадским языком из шумерского. В эпоху фараонов государственные бумаги, документы и переписка переводились с помощью языка-посредника. В XIV веке до н .

э. таким языком был аккадский: на нем велась переписка фараонов с вавилонскими, ассирийскими, палестинскими, хеттскими и др .

правителями. Позднее, с VII в. аккадский язык постепенно вытесняется арамейским, который в течение многих последующих веков выполнял роль международного языка .

В период Нового царства в Египте существовали школы писцовпереводчиков, владеющих несколькими языками. Переводчиков (толмачей) того времени уважали, их каста находилась по рангу между купцами и моряками. До нас дошли первые, относящиеся к шумерской цивилизации 3000 лет до н. э., шумеро-аккадские словари, лексикографические и грамматические пособия и египетский учебник, написанный клинописью, что свидетельствует о том, что в Месопотамии работали переводчики даже с арабского языка. Сначала существовал перевод государственных текстов, актов административного управления, а с появлением литературных произведений возник и художественный перевод .

Во времена Хеттского государства в VIII-XIII вв. до н. э .

выполнялись дословные, подстрочные, вольные переводы, переводыпересказы и сокращенные изложения. Устный и письменный перевод существовал и в древнегреческих цивилизациях. Например, в 825-814 гг .

до н. э. в древнем Карфагене рядом жили разноязычные нации, и для их общения были необходимы переводчики. Поэтому к ним относились с уважением. У переводчиков-профессионалов была отдельная каста, они жили в закрытых общественных группах. Профессия передавалась от отца к сыну, они освобождались от всех других обязанностей. Кстати, они имели и внешние отличия от других жителей: у них была бритая голова, а на теле – татуировка в виде попугая. «У тех, кто переводили с нескольких языков, был вытатуирован попугай с распростертыми крыльями. Те же, кто был способен работать лишь с одним языком, довольствовались попугаем со сложенными крыльями» (Гарбовский 2007: 15) .

В ходе истории переводчики часто обозначались головой сфинкса, доказывая этим, что переводчик неболтливый, услышанную информацию никому не передает и старается быть незаметным. В отдельных случаях они изображались с веткой оливкового дерева в руках, что символизировало их важную роль в обеспечении взаимопонимания, достижении мира и согласия между народами. Так как в древности для людей язык символизировал божественную силу, переводчиков считали знатоками высших тайн и знаков, посланцами самого Бога (Szabari 1999) .

В V веке до н. э. самыми распространенными видами перевода были перевод с листа и синхронный перевод. Перевод с листа впервые упоминается в связи с Пелопоннесской войной, происходившей в последней трети века. В то время в Иерусалим вернулись изгнанные израелиты, которые, забыв свой родной язык, говорили на арамейском языке. Один из писцов на площади раскладывал перед ними святые книги, а левиты, помогая ему, читали вслух божественные заповеди и законы, переводя их с листа с древнееврейского языка на арамейский .

В IV веке до н. э. в империи Александра (Македонского) Великого языком торговли, культуры и науки стал греческий, даже в тех странах, которые уже не находились в зависимости от греков. Древние греки неохотно изучали языки других народов, поскольку считали их варварами. Они располагали богатой античной литературой (как художественной, так и научной), поэтому долгие годы абсолютно ничего не переводили с языков других народов на греческий. Это объясняется и тем, что уже начиная с IV века до н. э., в древнем мире греческий язык был очень распространен и дошел до тогдашней Индии. Даже латинский язык не смог его вытеснить после того, как римляне захватили Грецию .

Римские чиновники, воины и купцы общались с другими народами (карфагенянами, египтянами, сирийцами, израильтянами и т.д.) также на греческом языке. О первых толмачах негреческого происхождения сохранились записи эпохи Геродота (484-425 гг. до н. э.). Известно, что и в армии Александра Македонского во время его походов в Центральную Азию были персидские и индийские переводчики. Устный и письменный перевод на греческий язык был распространен в Египте при династии Птоломеев, в тот период, когда Александрия превратилась в культурный центр. А в III веке до н. э. именно в Греции была переведена первая часть Библии (Ветхий Завет) с помощью 72 ученых-переводчиков из Иерусалима с древнееврейского языка на греческий. Первое собрание переводов Ветхого Завета называется Septuagintа, т. е. перевод Семидесяти Толковников. Несмотря на то, что все переводчики были помещены в отдельные комнаты на острове, не общались между собой, переводили отдельно, их переводы оказались полностью эквивалентными .

В дальнейшем долгое время текст Библии переводился на другие языки с этого варианта: на латинский – между 331-420 гг. н. э. Святым Иеронимом, на славянский – во второй половине IX века Кириллом и Мефодием, а на немецкий – в 1522 году Лютером .

На греческий язык переводились и египетские литературные тексты с адаптацией и пересказом, записанные на папирусах речи египтян для царей, царские распоряжения и послания. Успеху переводческой деятельности античной эпохи способствовали также этимологические и другие одноязычные словари, появивщиеся один за другим. Двуязычных словарей в Греции тогда еще не было .

В Римской империи для каждого образованного римлянина требованием номер один было владение двумя языками: греческим и латинским. В Риме греческому они обучались с детства у рабыньгречанок (он становился их первым языком), а латинский изучали (как и перевод с греческого) в школе. В результате по-гречески свободно говорили такие известные римские государственные деятели, как императоры Август, Клавдий, Нерон, Адриан, Марк Аврелий и др .

(Пренебрежение к греческому языку началось позже, когда в Сенате греческие послы стали прибегать к помощи переводчиков.) Римская администрация пользовалась услугами переводчиков и при общении с египтянами, сирийцами, скифами, германцами и кельтами. Важную роль играли переводчики и в римских армиях во время войн: они присутствовали на мирных переговорах и секретных совещаниях. Первым переводчиком, упоминаемым в истории Рима был Гай Ацилий, выступивший устным переводчиком в Сенате при приеме греческих послов в 155 году до н. э .

В Античном мире было немало таких правителей, которые не нуждались в переводчиках, т.к. сами владели несколькими языками: Лициний Красс, проконсул провинции Азии в 131 г. до н. э. говорил на пяти греческих диалектах, Митридат, царь Понта и Босфора в 111-63 гг. до н. э .

владел 22 языками, император Август в 30-14 гг. до н. э. писал свои послания в восточные провинции и на латинском, и на греческом языках и т. д .

Уже в IV веке до н. э. сообщаются имена переводчиков, выполнявших дипломатические обязанности. Например, в бассейне Черного моря 130 переводчиков трудились над тем, чтобы живущие в нем люди, говорящие на 300 родственных языках, понимали друг друга. Они получали хорошую зарплату частично от государства, частично от чиновников (Нелюбин 2009) .

О возникновении перевода в других регионах Европы мы знаем еще меньше. Однако известно то, что посредники такого рода были востребованы в первую очередь в синагогах, мечетях и церквях, где они интерпретировали и объясняли верующим отдельные тексты святых книг .

2. Начало переводческой деятельности на русской земле

В образованном в конце X – начале XI вв. первом восточнославянском государстве, в Киевской Руси, появление литературы и перевода в прямом смысле слова, как и во многих странах средневековой Европы, связано с принятием христианства (988). Большую роль сыграли в этом основоположники славянской письменности, первые переводчики богослужебных книг, братья монахи Кирилл и Мефодий. Их переводческой деятельности в 1997 году Е. М. Верещагиным была посвящена целая книга, в которой автор предпринял попытку проследить историю возникновения самых известных терминов христианской культуры и показать сложность их создания (Верещагин 1997) .

В XI веке существовало уже немало старославянских (церковнославянских) литературных произведений, переведенных в первую очередь с греческого языка. В Древнюю Русь сначала попали в первую очередь именно эти готовые – переведенные чаще всего в Болгарии – книги. Древнерусские книжники вскоре после появления иноязычных новостей начали излагать их в соответствии с требованиями конкретных условий того времени, а также создавать новые тексты по их образцу .

Переводы, появляющиеся на Руси, по жанру были весьма разнообразны:

переводились прежде всего разные библейские и богослужебные книги, сочинения церковных деятелей, жития святых, патерики, содержащие короткие занимательные истории из жизни монахов, апокрифы с библейским сюжетом. С точки зрения возникновения летописания на Руси и дальнейшего развития древнерусской культуры особенно важными являются переводы византийских хроник, прежде всего «Хроники Георгия Амартола» и «Хроники Иоанна Малалы». Кроме них в небольшом количестве выходят в свет книги на светские темы – своеобразные рыцарские романы, биографии, путеводители и литература естественно-научного содержания (в тогдашнем понимании) и т. д .

Значительная часть этих произведений была переведена на территории Киевской Руси. Как об этом говорится и в первой русской летописи («Повесть временных лет»), в организации переводческой деятельности очень важную роль сыграл киевский князь Ярослав Мудрый, который собрал вокруг себя многих книжников для перевода книг с греческого языка. До конца XVI века переводы на Руси осуществлялись практически только на церковно-славянский язык, который в то время считался литературным языком. Исключением являлся лишь устный перевод переговоров, перевод деловых писем, а также перевод на русский язык указов ханов во время татаромонгольского владычества. Так как сакральные произведения, богослужебные книги должны были строже следовать за оригиналом, нежели литература светского характера, древнерусские книжники часто переводили их буквально. Древнерусский переводчик, стремясь сделать текст для своих читателей более доступным и понятным, время от времени изменял оригинальный греческий текст: у него описания не раз получались ярче и красочнее, чем у самого автора .

Благодаря нтенсивной переводческой деятельности, а также усвоению славянского – в первую очередь болгарского – книжного наследия, Киевская Русь превратилась в центр славянской письменности, прежде всего именно переводной. Иногда говорят даже об особом киевском периоде существования славянской письменности .

Во второй половине XIII – первой половине XIV столетия из-за татаро-монгольского ига переводческая деятельность на Руси в значительной мере замирает. В древнерусское государство поступают из Болгарии, Сербии, монастырей Греции, Иерусалима, Синая лишь переводные памятники. Изменяется и техника передачи иноязычных текстов: распространяется архаизация текстов, т.е. применение тех языковых форм, которые использовались еще во время Кирилла и Мефодия. Буквальный перевод часто приводит к труднодоступным, местами непонятным текстам. Переводная литература следующего столетия иногда даже для читателя-специалиста становится очень сложной, неясной. Особенно в случае перевода текстов из богословских книг и научных сочинений (Нелюбин-Хухуни 2006: 183) .

Заключение

Таким образом, перевод всегда являлся важным средством коммуникации и установления культурных, политических и экономических связей между народами, говорящими на разных языках. Размышления о переводе в течение долгих веков состояли лишь из спонтанных наблюдений государственных деятелей, священников, писателей, поэтов и ученых, которые переводом занимались в большинстве случаев по собственному желанию, для реализации своих литературных, политических или научных амбиций. Несмотря на то, что устный перевод появился еще до возникновения письменности, в настоящее время мы располагаем большим количеством сведений о письменном переводе именно благодаря наличию письменных памятников .

–  –  –

Алексеева И. С. 2000. Профессиональное обучение переводчика. СПб .

Верещагин E.M. 1997. История возникновения древнего общеславянского литературного языка: Переводческая деятельность Кирилла и Мефодия и их учеников. Москва .

Гарбовский Н. К. 2007. Теория перевода. Москва: МГУ Jankovics M. 2011. A fordts elmletnek s gyakorlatnak orosz-magyar vonatkozsai. Szombathely: Nyugat-magyarorszgi Egyetem Kiad Нелюбин Л.Л. 2009. Введение в технику перевода. Москва: «Флинта» и «Наука» .

Нелюбин Л.Л., Хухуни Г.Т. 2003. История и теория зарубежного перевода .

Москва «Флинта»

Нелюбин Л.Л., Хухуни Г.Т. 2006. Наука о переводе. Москва «Флинта»

Szabari K. 1999. Tolmcsols. Bevezets a tolmcsols elmletbe s gyakorlatba .

Budapest: Scholastica

ЯСАИ ЛАСЛО

О статусе видовой соотносительности глаголов искать и найти In this paper the relationship of verbs искать and найти having different lexical meanings is examined with regards to the presence or absence of functional criteria of aspectual pairs. In the positions of ‘process’ and ‘realized goal’, the two verbs behave as real aspectual pairs but in trivial positions they do not meet these criteria. Consequently, if the correlation искать–найти–находить is regarded as an aspectual triad, functionally it is not completely identical with real triads since the relative synonymy of искать and находить can be excluded, while in the case of primary and secondary imperfectives it would be possible .

Keywords: aspectual pair, aspectual triad, conative process, centre–periphery theory

0. Вводные замечания. Настоящая статья посвящена в основном анализу всего лишь одного глагольного противопоставления с точки зрения видовой парности, однако по поводу рассматриваемой ниже корреляции опосредованно коснемся и некоторых частных вопросов этой проблематики. Известно, что среди видовых пар русского глагола выделяется обширная группа глаголов, позволяющая противопоставление с выражением стремления к достижению предела действия, причем его реальное осуществление обозначается глаголом СВ. Имеется в виду, с одной стороны, актуализация в контексте так называемого конативнотендентивного значения НСВ, в котором обнаруживается потенциальный предел действия, и, с другой стороны, естественный исход этого процесса, т. е. реализация результативного значения СВ с обозначением достигнутого (т. е. реального) предела. В таком контексте глаголом СВ часто обозначается именно отсутствие результата (модель: решал, но не решил). Корреляции глаголов НСВ и СВ, соответствующие данной семантической характеристике (такие, как решать–решить, доказывать– доказать, уговаривать–уговорить, делать–сделать, ловить–поймать и т. п.) в современной аспектологии многими исследователями называются предельными видовыми парами (см., в частности, Падучева 1996: 89;

Зализняк–Шмелев 2000: 56–57, 149) и представляют разновидность основного семантического типа видовых пар. В этом плане заслуживают внимания и глаголы искать и найти, которые традиционно расцениваются как собственно непарные, несоотносительные глаголы .

1. Изложение проблемы. В связи с представленным здесь типом видовых пар можно поднять вопрос о том, входит ли в данную группу и соотношение глаголов искать и найти? Этот вопрос мотивирован как в лингвистическом плане, так и с практической точки зрения. В самом деле, действие искать представляет тот процесс, который является подготовительной фазой того результата, который обозначается глаголом найти. Тем не менее глагол искать в словарях (как в толковых, так и двуязычных) зафиксирован как непарный. С другой стороны, однако, нельзя не заметить, что в некоторых аспектологических работах к глаголу искать дается супплетивный коррелят найти (Авилова 1976: 247, 249;

Янко-Триницкая 1982: 97; Черткова 1996: 122; Камынина 1999: 159), и тем самым, с формальной точки зрения, созданная таким образом «пара»

ставится в один ряд с подлинными супплетивными парами (с такими, как, напр., класть–положить, ловить–поймать) .

При таком разногласии трактовки парности признание соотношения искать–найти в качестве супплетивной видовой пары требовало бы комментариев, однако их нет ни в одном месте упомянутых работ. Напомним, что согласно общепринятому определению видовой пары корреляты не должны различаться лексическим значением, их различие проявляется лишь в семантическом содержании видов. Здесь (в случае искать–найти), конечно, дело не в том, что интуитивно чувствуется семантическая близость (или даже «лексическое тождество») противопоставленных глаголов. В этом случае другие, функциональные обстоятельства наталкивают некоторых авторов (в том числе и авторов учебников) на мысль о том, чтобы рассматривать данные глаголы в качестве соотносительных. Дело в том, что рассматриваемые нами глаголы в позиции, характерной для предельных пар, ведут себя, в сущности, таким же образом, как прототипические предельные пары (ср .

искал, но не нашел и доказывал, но не доказал). Как уже отмечалось выше, достижение предела часто связывается с отрицанием, что указывает на безуспешность, безрезультатность стремления: решал, но не решил;

уговаривал, но так и не уговорил; встречал, да не встретил; ловил, но не поймал и т. п. Для иллюстрации такого противопоставления приведем контекст, в котором используется никем не оспариваемая суффиксальная пара убивать–убить:

(1) На войне я научился убивать. Меня убивали, да не убили, и я убивал – некоторых убил (С. Смирнов, Эшелон) .

Исходя из сказанного, в первом приближении действительно кажется, что соотношение искать–найти несомненно входит в ряд упомянутых выше предельных пар. Сравним три аналогично построенных предложения, в которых глаголы НСВ и СВ выражают в аспектуальном смысле «одно и то же» – конативно-тендентивное значение (т. е. устремленность к цели), с одной стороны, и достижение результата, с другой. При этом в предложениях (2а) и (2б) употребляются бесспорные, «морфологически идеальные» пары (суффиксальная и супплетивная), а в (2в) – как бы «окказиональная супплетивная пара»

искать–найти:

(2а) Он долго решал задачу и в конце концов решил ее .

(2б) Он весь день ловил рыбу, но ни одной не поймал .

(2в) Он весь день искал моллюсков, но ни одного не нашел .

1.1. Несмотря на тот очевидный факт, что здесь глагол искать ведет себя как соотносительные глаголы НСВ в сильной позиции, интуитивно чувствуется, что в случае противопоставления искать и найти сомнительно было бы говорить о полной идентичности рассматриваемых корреляций. Это утверждение также легко можно доказать – конечно, с помощью примеров другого типа. Дело в том, что при употреблении подлинной (чистой, прототипической) видовой пары, как это и есть в примерах (1) и (2а) и (2б), противопоставление может осуществляться и в тривиальных значениях, действительно в рамках одного и того же лексического значения (т. е. внутри видовой пары), а, используя глаголы искать и найти с целью видового противопоставления, мы выражаем явно разные лексические значения .

Надо заметить, что конативное значение ('попытка') по отношению к достижению некоторого результата может передаваться и чисто лексически, вне видовой парности. Более того, лексический способ передачи «попытки» и «успеха» (термины Ю. С. Маслова) является универсальным средством, возможным в любом языке мира. На самом деле предметом описания здесь является такое семантическое содержание, которое в языках, характеризующихся видовой парностью, можно выражать противопоставление «попытки» и «успеха» не только лексически, но и морфологическим противопоставлением, а именно с помощью членов предельной видовой пары. В том-то и есть специфика славянского глагольного вида. Если бы мы приняли в качестве единственного критерия видовой парности возможность противопоставления по линии «попытки» и «успеха» (стремления к чемул. и достижения чего-л.), то это привело бы к такой явной аномалии, что в так называемых конативных контекстах «парами» надо было бы считать и глаголы, имеющие несомненно разные лексические значения: долго думал и наконец придумал; ждал и наконец встретил (дождался); мечтал и добился; стучал и достучался; звонил, но так и не дозвонился и др .

Напомним, что уже Ю. С. Маслов больше чем 60 лет тому назад обратил внимание на абсурдность использования конативного контекста с целью доказать видовую соотносительность, отметив, что данное семантическое противопоставление может создаваться даже с помощью двух имперфективных глаголов, значит, независимо от вида. Ср.: слушал, но не слышал; смотрел, но не видел (Маслов 1948; он же 1984: 63) .

В свете сказанного понятно, что оппозиция искать–найти, конечно, не выдерживает пробы в тривиальных значениях, – ни теста на настоящее историческое (форма нашел никогда не заменяется формой ищет), ни теста на многократность (искал никогда не значит много раз + нашел). Если подобная субституция глагола найти глаголом искать формально возможна, то она, конечно, приводит к резкому изменению смысла. Как кажется, справедливо приравнивал Маслов семантику глагола искать к безуспешной попытке (в отличие от глаголов ловить, уговаривать, встречать и др., которые, в определенных условиях, могут обозначать успешную попытку). Он имел в виду те безрезультатные процессы, которые «не ведут ни к какому скачку в новое состояние, остаются равными себе на всех отрезках своего протекания и, таким образом, не дают никакой перспективы, кроме перспективы бесконечной себетождественной длительности» (Маслов 1948: 309; он же: 1984: 56) .

Это значит, что если безоговорочно принять данное утверждение Маслова, то глагол искать является непредельным, и, следовательно, он выражает процесс, не ведущий к результату .

1.2. При первом рассмотрении этого вопроса, как кажется, можно было бы предположить, что, включив в соотношение и глагол находить, мы имеем дело с «видовой тройкой» (типа читать–прочитать–прочитывать), внутри которой перфектив найти по-разному коррелирует с процессуальным, нерезультативным глаголом искать и с результативным, непроцессуальным находить. Однако такая аргументация, насколько бы приемлемой она на первый взгляд ни казалась, оказывается также несостоятельной. Нельзя не заметить, что первичный и вторичный имперфективы «подлинных» троек (такие, как, напр., читать и прочитывать), несмотря на их явно разную аспектуальную характеристику, могут функционально сближаться, оказавшись в позиции взаимозаменяемости, относительной синонимии (см. об этом подробнее в Петрухина 2000: 91–92; Храковский 2005; Ясаи 2001: 109–110; 2005: 156–157). О семантической близости первичных и вторичных имперфективов свидетельствуют, в частности, следующие примеры:

(3а) Он всё читает / прочитывает, что приносят ему из библиотеки .

(3б) Он ест / съедает по кило фруктов в день .

В отличие от этого, искал и находил ни в каких позициях не могут заменять друг друга, поскольку у них отсутствует общий компонент в лексическом значении. Объясняется это тем, что у глагола искать потенциальный предел (проявляющийся в направленности действия на достижение предела) ни в каких контекстах тривиального значения не может переходить в реальный предел. Наконец заметим в этой связи, что иную трактовку данной проблематики можно встретить в кн. (Гловинская 2001: 145). Рассматриваемое соотношение автор считает тройкой попросту на том основании, что между имперфективами искать и находить имеется точно определяемое дополнительное распределение .

На основе изложенного можно заключить, что соотношение искать–найти не является подлинной супплетивной видовой парой (как, напр., ловить–поймать), но тем не менее следует признать, что в нем, по крайней мере в представленном типе контекста (см. пример 2в), проявляются признаки, сходные с парными глаголами .

2. Выводы. С нашей точки зрения следует считать естественным явлением то, что понятие видовой парности на функциональном уровне не может суживаться, – напротив, оно охватывает гораздо больше глагольных противопоставлений, чем это отражается в лексикографической практике, особенно в большом 17-томном словаре русского языка, в котором практически зафиксированы только суффиксальные пары. Расширение сферы видовой парности мотивировано и учебной практикой. На основе расширения этого понятия, однако, нельзя делать такой крайний вывод, что все оппозиции «функционального партнерства» равносильны, что степень проявления признаков соотносительности одинакова. На наш взгляд, следствие разной степени семантической близости парных глаголов возникает необходимость охарактеризовать все видовые соотношения в полевой структуре по принципу центра и периферии (подробно об этом: Ясаи 1997). Согласно этому, противопоставление искать–найти следует признавать оппозицией, лишь частично отвечающей функциональному критерию парности (ср. сказанное о предельных парах) и, следовательно, эта «пара» в иерархии видовых корреляций вытесняется на периферию поля, интегрирующего разного рода соотношения – как никем не оспариваемые, так и спорные или даже сомнительные случаи .

2.1. Касательно выделения видовых пар без учета полевой структуры трудно согласиться с данными, приведенными в книге М. Ю .

Чертковой (Черткова 1996: 102). По подсчетам автора 97 процентов русских глаголов является парными, и только 3 процента приходится на видовую дефектность. Хотя появление (прежде всего в разговорной речи) таких новых коррелятов, как, например, пронаблюдать (при наблюдать), поучаствовать (при участвовать), а также и префиксация многих двувидовых глаголов действительно свидетельствует о тенденции к количественному увеличению видовых пар, нам кажется, надо было бы уточнить данные Чертковой по крайней мере и потому, что в славянской аспектологии видовая дефектность (т. е. 'непарность', 'одновидовость') большинством исследователей не считается маргинальным явлением. Ср., в частности, «Ответы на вопрос II/5» в TAC т. 2 (Черткова 1997: 142–233) .

Поскольку в ряде многозначных глаголов соотносительность свойственна не всем значениям данного глагола, и поэтому видовая парность даже в случае одного и того же глагола может явиться относительной, статистические подсчеты должны были бы отразить это обстоятельство .

Так, если у многозначного глагола парность зависит от значения (напр., отвечать чему-л., отвечать–ответить на вопрос), то можно принимать во внимание не глагол в целом, а значения, как соотносительные или несоотносительные). У бесприставочных исходных глаголов НСВ (петь, писать и др.) значений «относительных imperfectiva tantum» гораздо больше. Многие спорные примеры, приведенные М. Ю .

Чертковой в качестве видовых пар, на наш взгляд, следовало бы трактовать менее жестко, по меньшей мере с той оговоркой, что они (как и проанализированная выше корреляция искать–найти), обладают лишь некоторым набором таких признаков, которые в определенном типе контекста характерны для видовых пар .

Литература

Авилова Н. С., Вид глагола и семантика глагольного слова. Москва: Наука, 1976 .

Гловинская М. Я., Многозначность и синонимия в видо-временной системе русского глагола. Москва: Азбуковник и Русские словари, 2001 .

Зализняк Анна А., Шмелев А. Д., Введение в русскую аспектологию. Москва:

Языки русской культуры, 2000 .

Камынина А. А., Современный русский язык. Морфология. Изд-во Московского ун-та, 1999 .

Маслов Ю. С., Вид и лексическое значение глагола в современном русском литературном языке. Изв. АН СССР, отд. лит. и языка, т., 7, вып. 4, 1948, 303–316 .

Маслов Ю. С., Очерки по аспектологии. Ленинград: Изд-во Ленинградского унта, 1984 .

Падучева Е. В., Семантические исследования. Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива. Москва: Языки русской культуры, 1996 .

Петрухина Е. В., Аспектуальные категории глагола в русском языке (в сопоставлении с чешским, словацким, польским и болгарским языками) .

Москва: Изд-во Московского ун-та, 2000 .

Храковский В. С., Аспектуальные тройки и видовые пары. Русский язык в научном освещении. 2005, № 9, 46–59 .

Черткова М. Ю., Грамматическая категория вида в современном русском языке .

Москва, Изд-во Московского ун-та, 1996 .

Черткова М. Ю. Ответы на вопросы аспектологической анкеты... Труды аспектологического семинара Филологического факультета МГУ им. М. В .

Ломоносова. Т. 2, Изд-во Московского ун-та, 1997, 140–233 .

Янко-Триницкая Н. А., Русская морфология. Москва: Русский язык, 1982 .

Ясаи Л., О принципах выделения видовой пары в русском языке. Вопросы языкознания № 4, 1997, 70–84 .

Ясаи Л., О специфике вторичных имперфективов видовых корреляций .

Ясаи Л., Видовые корреляции русского языка в системе грамматических оппозиций. ELTE BTK, Szlv s Balti Filolgiai Intzet, Budapest, 2005 .

–  –  –

Funkcijske in identifikacijske prvine slovenskega jezika v 20. stoletju The article presents the basic emphasis of the research project, which presents the first comprehensive socially-critical historical linguistic analysis of the 20th century, which has barely ended, as a socially, politically and economically epochal time for Slovene studies and Slovene language with emphasis placed on studies of the identification role of a language in all its functional and social varieties, and with major distinctions only between literary and non-literary and standard and non-standard language varieties .

Keywords: Language policy, development of Slovene language, European language policy, Slovene language in the Austro-Hungarian Monarchy, in the Kingdom of Yugoslavia, in the Socialist Federal Republic of Yugoslavia, in the independent Republic of Slovenia, in the European Union, linguistic pragmatics, functional varieties of language, dialectology 0 Uvod

0.1 Slovenski jezik je pomemben del slovenske narodne identitete, saj med drugim omogoa prouevanje kulturnih, drubenih in interakcijskih konvencij

– te so se v 20. stoletju, obdobju izrazitega prilagajanja poloaja in vloge slovenskega jezika kar petim drubeno-politini ureditvam, spreminjale, s tem pa sta se spreminjala tudi pomen in vloga slovenskega jezika in njegovih funkcijskih ter socialnih zvrsti. V prelomnih trenutkih slovenske zgodovine je bilo jezikovno vpraanje vedno najbolj izpostavljeno in se je pojavljalo na barikadah slovenstva – usmerjalo je pot slovenski politiki in postavljalo meje slovenski dravotvornosti: (1) protestantizem in oblikovanje prve slovenske knjine norme; (2) pomlad narodov ter oblikovanje slovenske narodnostne identitete in enotnega knjinega jezika na romantini formuli, da je jezikovna enotnost pogoj za narodnostno zdruitev Slovencev v samostojni dravi; (3) majnika deklaracija ter konec prve svetovne vojne in prikljuitev Prekmurja k matini domovini na osnovi enotnega slovenskega knjinega jezika; (4) konec druge svetovne vojne in prikljuitev Slovencev v skupno junoslovansko dravo na osnovi jezikovne enakopravnosti; (5) skupna jedra, usmerjeno olstvo, poloaj slovenine v skupni dravi in JLA-ju, izjave srbskih akademikov…;

(6) razpad Jugoslavije in uveljavitev slovenine kot dravnega jezika; (7) vstop v Evropsko zvezo in vpraanje slovenskega jezika v odnosu do globalne angleine in uradnih jezikov nove skupnosti) .

0.2 Slovenski jezik je imel na prehodu 19. v 20. stoletje izrazito narodnopovezovalno in predstavitveno vlogo, na prehodu v 21. stoletje pa so na podrojih znanosti, politike in umetnosti opazne tenje po nadomeanju knjinega jezika z globalnim anglekim, kar lahko vodi v negativno jezikovno asimilacijo in/ali k brisanju ostrih meja med knjinim (kot dosledno upotevanje norme) in neknjinim (kot vkljuevanje jezikovno tipinega v govor in pisanje ne glede na dravne meje) .

0.3 Danes se pojavlja vpraanje, ali je lahko jezik sredstvo za ohranjanje (narodove in posameznikove) identitete in v koliki meri prispeva ali odloa pri povezovanju (naroda ali posameznika) v skupnost. Pri tem imajo odloilno vlogo (ne)reena vpraanja jezikovne politike, zlasti asimilacije, lojalnosti, mode, odprtosti in zaprtosti, skrajnosti in eksibicionizma .

1 (Zamujena) prilonost za kritino zgodovinsko-razvojno jezikovno analizo 20. stoletja Na Filozofski fakulteti Univerze v Mariboru smo zato pripravili raziskovalni projekt (skupaj z ZRC SAZU in ZRS Univerze na Primorskem), ki smo ga prijavili na ARRS in v katerem smo eleli prikazati: (1) vlogo jezika v krepitvi razrednih razlik in legitimizaciji podobe slovenske drube; (2) diskurzivne in retorine strategije, ki zamegljujejo prestrukturalizacijo izkorianja oz. njegovo modifikacijo; (3) da se udeleenec komunikacijskega stika, ki ima obutek, da nima dobrih izhodinih »pogajalskih kart«, bolj prilagaja tudi v izbiri jezikovnega koda; (4) da je odloitev tvorca o izboru jezikovnega koda povezana z dominantnostjo tega koda; (5) gospodarsko-ekonomski in drubeno-politini vpliv na besedotvorne in pomenotvorne znailnosti pri razvoju slovenske leksike; (6) in ugotoviti/izpostaviti vzrok in namen zamenjave knjine zvrsti z neknjino ter ugotoviti status slovenske narene zvrsti danes .

Projekt, al, ni bil sprejet v financiranje ARRS-ja, eprav je bil natanno pripravljen in je napovedoval jasne cilje in rezultate dela. V nadaljevanju predstavljam del gradiva iz prijave, ki je bila poslana na ARRS.1

1.1 Temelj in izhodie projekta je predstavljala prva celostna drubeno kritina zgodovinsko-razvojna jezikovna analiza komaj minulega 20. stoletja kot drubeno-politino, ekonomsko-gospodarsko prelomnega obdobja za slovenistiko in slovenino s poudarkom raziskovanja na identifikacijski vlogi jezika na vseh njegovih funkcijskih in socialnih zvrsteh, z ostrejima lonicama le med umetnostno in neumetnostno ter knjino in neknjino jezikovno zvrstjo. V tem obdobju sta se morala slovenski narod in slovenski jezik prilagoditi kar petim drubeno-politinim ureditvam: Avstro-ogrski, Kraljevini Jugoslaviji, Socialistini federativni republiki Jugoslaviji, samostojni Republiki Sloveniji in Republiki Sloveniji kot enakopravni lanici drav Evropske zveze. Na tesno povezanost med politinim in jezikovnim vpraanjem kae tudi spreminjanje idenPrijava temeljnega raziskovalnega projekta ARRS-RPROJ-JR-Prijava/2010-II/519 z dne 22. 3. 2011 (II. faza) Funkcijske in identifikacijske prvine slovenskega jezika v 20 .

stoletju (Functional and Identification Varieties of the Slovene Language in the 20th century) – spremenjeni so nadnaslovi posameznih poglavij, uporabljena literatura na koncu prispevka, na osnovi katere je nastala prijava, je prav tako izvleek iz obirneje, ki je bila poslana na ARRS .

tifikacijske funkcije jezika: slovenina na prehodu v 20. stoletje je temeljna sestavina narodove identitete, je pogoj za nastanek drave, kasneje postane uradni jezik bivih skupnih drav z omejitvijo rabe na doloeno regijo, z osamosvojitvijo postane uradni jezik samostojne drave, z vstopom v Evropsko zvezo pa uradni regionalni jezik na obmoju Evropske zveze, torej izgublja identifikacijsko funkcijo pripadnosti doloeni narodnosti. Deskriptivna in kritina analiza takratnega stanja na podrojih rabe slovenine z vidika e omenjene dvojninosti funkcijskih in socialnih zvrsti v javnosti, tudi na podrojih filma in glasbe, v parlamentu, sodstvu in znanosti bi pokazala, da je aktualna identifikacijska vloga slovenskega jezika kot jezika manje jezikovne skupnosti posledica vplivov vseobsegajoega in vsesplonega procesa globalizacije, torej procesa, ki posega na vsa lovekova podroja delovanja: gospodarstvo, vzgojo, izobraevanje, politiko itd., in vpliva tudi na izbiranje jezikovnega koda kot prve izbire pri oblikovanju strategije za doseganje elenega komunikacijskega cilja. Tradicionalne interference sosednjih jezikov, npr. raba trakoitalijanskih slovenizmov, lahko glede na vpliv drugih jezikov znotraj iste drave v sodobni globalizacijski drubi zamenja vpliv angleine in drugih uradnih jezikov gospodarsko-politino monejih drav. Vpraanje funkcijskih zvrsti pa je deloma postavljeno na rob ob novih jezikoslovnih spoznanjih, ki poudarjajo odvisnost tvorjenja besedil od sporoanjskih okoliin, tudi kulture, saj besedila ustaljeno variirajo glede na: podroje (temo), ton (razmerje med udeleenci kom. stika) in nain (kanal, prenosnik) .

1.2 Analizi sporoanjskih okoliin bi sledila analiza zbranega gradiva na jezikovni ravni z vidikov (1) leksemsko-slovninih znailnosti, s posebnim poudarkom na gospodarsko-ekonomskem in drubeno-politinem vplivu na besedotvorne in pomenotvorne znailnosti pri razvoju slovenske leksike, (2) besedilnih vzorcev, s poudarkom na njihovem spreminjanju glede na spremenjene drubeno-politine in gospodarsko-ekonomske razmere, tako na ravni funkcijske zvrstnosti (nastanek, razvoj uradovalnega, poslovnega jezika) kot strategij in poloaja doloenega drubenega razreda v skupnosti (drubenokritina jezikovna analiza ireinteresnih/javnih diskurzov) in (3) sinteza dobljenih rezultatov kot dejanska interpretacija besedila .

2 Drubeni poloaj slovenskega jezika v 20. stoletju

2.1 Z razpadom Avstro-Ogrske po prvi svetovni vojni se je drubeni poloaj slovenskega jezika navidezno izboljal, a so se kmalu pokazali vsi nereeni problemi poloaja slovenskega jezika v skupni jugoslovanski dravi – v primerjavi s poloajem jezika v Avstro-Ogrski se ni veliko spremenilo: (1) nemino kot prevladni jezik v Avstro-Ogrski je kmalu zamenjala srbina; (2) slovenina je bila e vedno jezik brez posebnih pravic in ugodnosti, ki bi omogoale uporabnikom poseben, bolji poloaj; to se je e posebno bolee kazalo v vojski, skupini in beograjski dravni upravi; (3) povrhu vsega pa se je pojavilo e t. i. notranje odpadnitvo, ki je celo med Slovenci sledilo ideji o eni dravi, jeziku, kulturi in narodu – novoilirizmu, ki ga je zagovarjal Fran Ilei, je po prvi svetovni sledilo jugoslovenstvo, ki je povzroilo veliko nesoglasij in jezikovnih teav med Slovenci (med drugim npr. ponovno zanimanje za slovanske izposojenke, eprav se je e v drugi polovici 19. stoletja zdelo, da levstikovanje s pretirano slavizacijo in arhaizacijo ni primerno za »normalni« razvoj slovenskega jezika) .

Kljub politino nemirnemu obdobju med obema vojnama je slovenski jezik v tem asu doivel tudi mnogo dobrega, kar je pomembno vplivalo na njegov pozitivni razvoj: Breznikova slovnica in njegovo pravoreje, ki je nadaljevalo pozitivno krabevo tradicijo; ustanovitev ljubljanske univerze leta 1918 in Filozofske fakultete ter monost tudija slovenskega jezika; Slovenski pravopis (1920, e zlasti 1935); razvoj slovaropisja na Slovenskem; Ramoveva prizadevanja za natanen opis vseh dotedanjih spoznanj o slovenskem jeziku; »borba za individualnost slovenskega jezika«, ki se je zaela v 19. stoletju in ustanovitev Slavistinega drutva ter Slovenske akademije znanosti in umetnosti. Vse to je pomembno oblikovalo slovensko narodno zavest in kulturo ter vplivalo na nadaljnji razvoj po drugi svetovni vojni – razumevanje najpomembnejih slovenskih jezikovnih in narodnopolitinih razmer je tesno povezano z navidez dobrim drubenim poloajem slovenine v novi skupnosti takoj po drugi svetovni vojni, nato pa hiter obrat in nartno izrinjanje slovenskega jezika iz skupine, dravne uprave in vojske ter vsiljevanjem srbine (srbohrvaine) kot prevladnega jezika. Sledilo je oblikovanjem aktivne slovenske jezikovne politike, ki so jo zaznamovali: portoroki kongres v sedemdesetih letih (in nato akcija Slovenina v javnosti, Jezikovno razsodie, Jezikovni kotiki), skupna jedra, vpraanje rabe slovenskega jezika v politiki, gospodarstvu, portu, vojski…, proces proti etverici in nato osamosvojitev ter nastajanje Zakona o rabi slovenskega jezika in njegove Resolucije. Politino in jezikovno vpraanje sta e od nekdaj tesno povezani, tako so tudi v izbranem obdobju opazni zapleti in omejitve pri svobodnem funkcijskozvrstnem irjenju slovenskega jezika. Ob hkratnem razvoju slovenskega jezikoslovja se je vendarle irila zavest o pomenu knjinega jezika za nacionalno identiteto .

2.2 Zastavljena vsebina in program nartovanega projekta je zahteval ekipo strokovnjakov, ki poleg svojega temeljnega raziskovalnega podroja znotraj slovenistike, npr. jezikovne politike, zgodovina jezika (Marko Jesenek, Natalija Ulnik), dialektologije (Zinka Zorko, Mihaela Koletnik, Rada Cossutta), besedoslovja in pomenoslovja (Andreja ele), skladenjskih znailnosti tako govorjenih kot zapisanih besedil, besediloslovja, jezikovne pragmatike in kritine analize diskurza (Branislava Viar in Mira Krajnc Ivi) razumejo potrebo po nujnem vkljuevanju drugih kulturnih, drubenopolitinih in gospodarskih vidikov delovanja jezikovne in druge skupnosti in zmorejo to potrebo vkljuiti v svoje delo. Skupina raziskovalcev prijavljenega projekta je uravnoteena tudi z vidika e pridobljenih izkuenj in mladostnega raziskovalnega elana, saj so kar tri lanice svojo doktorsko disertacijo obranile pred manj kot tremi leti .

2.3 Primarni in temeljni cilj raziskovalnega projekta je bil pokazati na tesno povezanost zlasti med politiko, kulturo in jezikom. S spreminjanjem drubenopolitine ureditve se bistveno spreminja tudi jezik tako z vidika prevzemanja in prehajanja znailnosti znotraj jezika, npr. iz neknjine v knjino zvrst, kot med jeziki, npr. besedje v slovenski Istri, in njegova identifikacijska funkcije: slovenina na prehodu v 20. stoletje je temeljna sestavina narodove identitete, kasneje pa postane regionalni jezik v bivi skupni dravi, z osamosvojitvijo postane prvi v zgodovini uradni jezik samostojne drave, z vstopom v Evropsko zvezo pa ponovno regionalni jezik in tako izgublja identifikacijsko funkcijo pripadnosti doloeni narodni skupnosti. Deskriptivna in kritina analiza bo pokazala, da je aktualna identifikacijska vloga slovenskega jezika kot jezika manje jezikovne skupnosti posledica vplivov vseobsegajoega in vsesplonega procesa globalizacije. Vpraanje funkcijskih in/ali socialnih zvrsti pa bo deloma postavljeno na rob ob novih jezikoslovnih spoznanjih, ki poudarjajo odvisnost tvorjenja besedil od sporoanjskih okoliin, tudi kulture, saj besedila ustaljeno variirajo glede na: udeleenca, razmerje med udeleenci komunikacijske stika in temo ter prostor in as, ki na nek nain doloata tudi jezikovni kanal; jezikovni kod pa bo prestavljen kot prva izbira pri oblikovanju strategij doseganja elenega uinka. Opravljena funkcijsko- in socialnozvrstna analiza zbranega gradiva prinaa podatke o komunikacijskem repertoarju dane skupnosti .

2.3 Rezultati raziskave bi pokazali na pomembna spoznanja in mone smernice za nadaljnje delo ne le jezikoslovcem slovenistom, ampak vsem, ki se ukvarjajo z manjimi jeziki v Evropski zvezi, bodisi jezikoslovcem bodisi politikom .

Ta spoznanja bi namre predstavljala temeljito analizo preteklega stanja, ki, kot je obiajno v ivljenju, vpliva na in pogojuje trenutno aktualno stanje: slovenski jezik izgublja identifikacijsko vlogo v smislu izkazovanja pripadnosti doloeni, slovenski narodnosti: svojemu jeziku se zlahka odpovem, e to pomeni veje monosti predvsem materialnega napredka .

Rezultati takega projekta bi lahko za dravno infrastukturo in dravno upravo prinesli pomembne nove poglede in reitve vpraanja nacionalne identitete, pogojene tudi z ohranjanjem kulturne dediine in razvijanjem zavesti pripadnosti doloeni jezikovni in na doloeno geografsko podroje vezani skupnosti, tj. pripadnost slovenskemu jeziku in naciji v katerem koli komunikacijskem poloaju ali stiku znotraj matine drave Slovenije ali zunaj njenih meja .

Nartovani raziskovalni projekt je bil usklajen z jezikovno-razvojno politiko na dravni in tudi evropski ravni (Zakon o javni rabi slovenine, Resolucija o nacionalnem programu za jezikovno politiko 2007–2011 in Evropa 2020 – Strategija za pametno, trajnostno in vkljuujoo rast) .

3 Zakljuek Evropska zveza danes spodbuja uenje malih in sosedskih jezikov, z aktivno jezikovno politiko pa nartuje uenje ve tujih jezikov, med njimi vsaj enega sosedskega. To je velik izziv za slovenistino stroko, ki bo morala bolj odlono in sistematino reevati vpraanje slovenskega jezika v vejezini skupnosti, predvsem pa zagotavljati pogoje, da se bo zanimanje za uenje slovenine v Evropski zvezi povealo. Nartovani projekt bi tako predstavljal prvo sistematino sinhrono-diahrono analizo vedno aktualnega vpraanja o vlogi, funkcijah jezika v doloenem asu in prostoru ter o jeziku kot temeljnem identifikacijskem sredstvu. Pomembno bi bilo raziskati poloaj javne rabe slovenine v vejezini avstro-ogrski monarhiji in v kasneji jugoslovanski dravni tvorbi, ta poloaj pa je lahko osnova za sooanje z dananjim jezikovnim stanjem v vejezini Evropski zvezi. Raziskava bi s svojimi razmiljanji o spremenjeni vlogi slovenskega jezika in njegovih zvrsti odprla vpraanje o jezikovni zavesti ter vpraanje o jeziku kot izrazu identitete. V evropskem merilu bi to pomenilo odpiranje novih praks na podroju jezikovne politike z vidika razumevanja in rabe manjih jezikov, to pa bi pomembno prispevalo k razvoju znanosti in drubeno-politini ureditvi poloaja manjih, regionalnih jezikov. Kritina analiza stanja na podroju jezika v 20. stoletju bo pokazala tudi, kako se doloeni jezikovni vplivi s asom uveljavijo ali marginalizirajo ter se spreminjano tudi v odvisnosti od drubenih, kulturnih in drugih okoliin .

Literatura

Smilja AMON, 2004: Obdobja razvoja slovenskega novinarstva. Poti slovenskega novinarstva – danes in jutri. Ljubljana. 53–68 .

Ljudmila BOKAL, 2007: Terminologizacija publicistinega jezika. Razvoj slovenskega strokovnega jezika. Obdobja 24. Ljubljana .

Anton BREZNIK, 1967: ivljenje besed. Priredil Jakob olar. Maribor .

Norman FAIRCLOUGH, 1992: Discourse and Social Change. Cambridge .

GRAHAM, P., 1999: Critical systems theory: A political economy of language, thought, and technology. Communication Research 26/4. 482–507 .

M. A. K. HALLIDAY, 1970: Language Structure and Language Function. New Horizons in Linguistics I. New York. 158–165 .

Nataa HRIBAR, 2006: Sodobni slovenski politini jezik. Doktorska disertacija. Ljubljana .

Marko JESENEK, 2001: Slovenina danes. V: TOKARZ, Emil (ur.). Sowiaszczyzna w kontekcie przemian Europy koca XX wieku : jzyk - tradycja - kultura .

Katowice: lsk, str. [169]-178 .

– –, 2005: Slovenska jezikovna politika neko in danes. Spremembe slovenskega jezika skozi as in prostor. Maribor, Zora 33, 192–207 .

– –, 2006: Slovenski jezik v skupini prve Jugoslavije. asopis za zgodovino in narodopisje letn.77 = n.v. 42, t. 2/3, 255–267 .

– –, 2008: Slovenski jezik od malonedeljske besede do ljutomerskega tabora. asopis za zgodovino in narodopisje. letn. 79 = n.v. 44, t. 1/2, str. 146–160 .

– –, 2009: Slovenski jezik in Evropska zveza. Slavia Centralis. 2/2, 7–23 .

– –, 2010: Zaetki jezikovne politike in nartovanja v prekmurskem knjinem jeziku

18. in 19. stoletja. Muratj (Lendava), t. 1/2, str. 118-126 .

– –, 2010a: Slovene standard language between the centre and the periphery. Stud. slav .

Acad. Sci. Hung. = Studia Slavica Hung., vol. 55, no. 2, str. 279-287

Monika KALIN Golob, 2003: H koreninam slovenskega poroevalstva. Ljubljana:

Jutro .

Mihaela KOLETNIK, 2001: Mariborski pogovorni jezik. asopis za zgodovino in narodopisje 37/1–2. 245–254 .

– –, 2008: The Prekmurje dialect in popular music. V: HELIN, Irmeli (ur.): Dialect for all seasons : cultural diversity as tool and directive for dialect researchers and translators. Mnster: Nodus Publikationen. 219-226 .

Mira KRAJNC, 2005: Besedilne znailnosti javne govorjene besede. Zora 35. Maribor .

Mira KRAJNC IVI, 2008: Besedilna analiza pasa govorov prvega slovenskega tabora. as. zgod. narodop. 44/1–2, 206–218 .

LEMKE, J., 1995: Textual Politics. London .

Nataa LOGAR, pela VINTAR, 2008: Korpusni pristop k izdelavi terminolokega slovarja. JiS, 53/5, 5–17 .

Irena OREL, 2003: Slovenski pisni jezik nekdaj in danes – med izroilom in govorom .

Slovenski knjini jezik – aktualna vpraanja in zgodovinske izkunje. Obdobja 20 .

Ljubljana .

Martina OROEN, 2007: Prepleti medzvrstnih jezikovnih prvin v strokovnih besedilih prve polovice 19. stoletja. Razvoj slovenskega strokovnega jezika. Obdobja 24 .

Ljubljana .

Breda POGORELEC, 1986: Znanstveno besedilo, njegove jezikoslovne prvine in slog .

V: VIDOVI-MUHA, Ada (ur.). Zbornik prispevkov, Slovenski jezik v znanosti (Razprave Filozofske fakultete). Ljubljana: Filozofska fakulteta, Znanstveni intitut. 11–22 .

– –, 1989: Slovenska pravna besedila: vpraanja jezika in sloga pri oblikovanju besedil .

V: VIDOVI-MUHA, Ada (ur.), UMI, Nace (ur.). Zbornik prispevkov, (Razprave Filozofske fakultete). Ljubljana: Znanstveni intitut Filozofske fakultete. 35–43 .

Andrej E. SKUBIC, 2005: Obrazi jezika. (Govorica ustanov). Ljubljana: tudentska zaloba .

– –, 1994/1995: Klasifikacija funkcijske zvrstnosti in pragmatina definicija funkcije .

JiS 40/5. 155168 .

Joe TOPORII, 1991: Drubenost slovenskega jezika: sociolingvistina razpravljanja. Ljubljana: DZS .

– –, 1993: Slovenina kot jezik samostojne drave. V: I. trukelj (ur.) Jezik tako in drugae. 18–40 .

– –, 42000: Slovenska slovnica (SS). etrta prenovljena in razirjena izdaja. Maribor:

Obzorja .

Natalija ULNIK, 2008: Jezikovne in vsebinske posebnosti poroevalskih besedil o slovenskem taborskem gibanju. asopis za zgodovino in narodopisje 79, t. 1/2 .

161–178 .

– –, 2009: Zaetki prekmurskega asopisja : besedje Agustievega asopisa Prijatel .

Maribor: Filozofska fakulteta, Mednarodna zaloba Oddelka za slovanske jezike in knjievnosti. (Mednarodna knjina zbirka Zora, 67) .

Branka VIAR, 2009: Parenteze kot metadiskurzivne prvine na primeru pisnega in govorjenega diskurza : doktorska disertacija. Maribor .

Ada VIDOVI MUHA, 1991: Nekatera aktualna vpraanja slovenske jezikovne kulture. V: POAJ-RUS, Darinka (ur.), JUG-KRANJEC, Hermina (ur.), KRINIK, Erika (ur.), KRANJEC, Marko (ur.), STABEJ, Marko (ur.). Zbornik predavanj .

Ljubljana: Oddelek za slovanske jezike in knjievnosti Filozofske fakultete. 17–27 .

– –, 1998. Drubeno-politini vidik normativnosti v slovanskih knjinih jezikih. Slavistina revija. 46, 1/2, 95–116 .

– –, 2000: Slovensko leksikalno pomenoslovje. Govorica slovarja. Ljubljana: Znanstveni intitut Filozofske fakultete

– –, 2001: Mo in nemo slovenskega knjinega jezika /…/. V: OREL, Irena (ur.). 37 .

seminar slovenskega jezika, literature in kulture, 25.6.–14.7. 2001. Zbornik predavanj. Ljubljana: Center za slovenino kot drugi/tuji jezik pri Oddelku za slovanske jezike in knjievnosti Filozofske fakultete. 7–18 .

Zinka ZORKO, 2007: Jezikovna analiza romana Garaboncija Franceka Mukia. V:

KLOPI, Vera (ur.), VRATUA, Anton (ur.). iveti z mejo, Panonski prostor in ljudje ob dveh tromejah : zbornik referatov na znanstvenem posvetu v Murski Soboti, 9.-11. novembra 2007, (Narodne manjine, 6). Ljubljana: Slovenska akademija znanosti in umetnosti: Intitut za narodnostna vpraanja. 252-260 .

Andreja ELE, 2008: Vezljivostni slovar slovenskih glagolov. Ljubljana ZRC, ZRC SAZU .

Povzetek Funkcijskozvrstni razvoj 20. stoletja izhaja iz doseene visoke razvoje stopnje

19. stoletja kot posledice sekularizacije jezika, ki je omogoila razvoj posvetnega pripovednitva in pesnitva (umetnostna zvrst);

Vpraanje funkcijske zvrstnosti v povezavi z drubenostno je izvirno vezano na temeljno socio-kulturno vlogo jezika: na jezik kot nosilca identitete. Z jezikom torej izkazujem svojo pripadnost doloeni skupnosti: narodnostni, jezikovni, gospodarsko-ekonomski in drubeno-politini. Vloga jezika kot enega od sestavin narodove identitete, kot narodnotvorne sestavine prispeva k ohranjanju nacionalne identitete, k promociji drave (morda kot dravotvorni element), vzgoje in izobraevanja in znanosti. Projekt bi poskual glede na preteklo stanje odgovoriti na vpraanje, kakna je aktualna identifikacijska vloga slovenskega jezika kot jezika manje jezikovne skupnosti ob vseobsegajoem in vsesplonem procesu globalizacije, ki posega na vsa lovekova podroja delovanja in odloilno vpliva tudi na jezikovno rabo oziroma izbiranje jezikovnega koda kot prve izbire pri oblikovanju strategije za doseganje elenega komunikacijskega cilja. Projekt bi tako osvetlil jezik(oslo)vna vpraanja in omogoil spoznanje o jeziku kot nenehno spreminjajoem se pojavu, neloljivo povezanem s lovekovim ivljenjem .

АННА П. КЛИМЕНКО, Т.А. ЯЧНАЯ Влияние возраста испытуемых на ассоциативные процессы The article is devoted to the investigation of the associative field “Moral values”. The particular attention is given to the analysis of some changes of the associative strategy depending on the respondents’ age. The results of the associative experiment support the idea of the stable nature of the themes of associating process of the stereotyped reactions .

Keywords: associative field, changes, experiment, process, reactions, stable, stereotyped Язык имеет системную организацию на всех своих уровнях. Слова в своем взаимодействии образуют лексическую систему, которая может быть в итоге представлена как отношения пар слов. Такими парами мы предлагаем считать ассоциативные биномы стимул – ассоциация .

Ассоциативные биномы являются минимальными единицами ассоциативных групп, составляющих, в свою очередь, ассоциативные поля. Изучение ассоциативных биномов представляет большой интерес для исследователя. Используя различные экспериментальные методики, в частности ассоциативный эксперимент, можно обнаружить «семантическую систему слов, сложившуюся к данному моменту у испытуемого» (Жинкин Н.И. 2008: 1104), к тому же, исследования в данной области дают возможность не только зафиксировать отражение объективированной языковой картины мира испытуемого, но и составить представление о его ассоциативных (коммуникативных) стратегиях, и даже больше – о его языковой компетенции .

Описываемое в данной работе исследование проводилось на материале английского языка. Целью эксперимента было получить максимально возможное количество реакций на стимул «Моральные ценности». По методике проведения эксперимент был близок к свободному ассоциативному эксперименту. Эксперимент проводился в письменной форме и, вследствие этого, стимул постоянно находился перед глазами испытуемых, а также, время от времени, произносился экспериментатором вслух. В исследовании участвовало 119 человек, условно относящихся к 4 возрастным группам: «Подростки» (14-17 лет), «Молодежь» (18-21), «Взрослые» (22-60), «Взрослые +» (61-80). Данное деление было осуществлено в соответствии с одной из принятых в социогуманитарных науках форм общественной дифференциации, базирующейся на стереотипных для данной культурной традиции представлениях о социальных нормах и образцах социальной активности, приписываемых лицам определенного возраста (Реан А.А.: с.92). В ходе проведения эксперимента было получено 816 реакций (509 слов), которые и составили ассоциативное поле стимула. Построение ассоциативного поля языкового коллектива должно основываться на всем многообразии материала, полученного в ходе эксперимента, соответственно, оно вбирает в себя как ядерные реакции, т.е. наиболее часто повторяющиеся реакции на предложенный стимул, так и периферийные реакции, отражающие личный опыт испытуемых. Полученные в ходе эксперимента реакции можно условно разделить на стереотипные и индивидуальные .

Большую часть ассоциатов составляют «обычные стереотипные реакции», свойственные определенной возрастной группе, хотя есть небольшой процент так называемых реакций»

«высокостереотипных Индивидуальные реакции, полученные от конкретных индивидов, дают представление об индивидуальном ассоциативном поле. Реакции, полученные в ходе эксперимента в неком коллективе, позволяют говорить о коллективном ассоциативном поле, обладающем определенной спецификой гендерной, национальной). Как (возрастной, индивидуальные, так и стереотипные реакции представляют собой огромный интерес для исследователя, поскольку эмпирически выявленная незакрытость ассоциативного поля (Клименко А.П.: 25] (появление новых ассоциаций, обусловленное притоком новых испытуемых), свидетельствует о развитии и даже изменении (с течением времени) значения слов .

В данной статье мы рассматриваем не все полученные реакции, а только наиболее частотные из них, те, которые входят в ядро ассоциативного поля «moral values», поскольку именно их анализ позволит получить наиболее четкое представление о динамике тематики вербальных ассоциаций поля и об изменении выбора ассоциативных стратегий .

В ходе анализа результатов эксперимента нами были замечены различные виды отношений, связывающие стимул и реакции в ассоциативном поле «moral values».

В настоящий момент общепризнанными могут считаться следующие классы ассоциаций:

1. ф о н е т и ч е с к и е а с с о ц и а ц и и : налицо созвучие между стимулом и реакцией, а семантическое обоснование ассоциации не выражено или выражено очень слабо;

среди словообразовательных ассоциаций 2 .

выделяют два подтипа:

а) морфемно-образовательные ассоциации: биномы основанные на единстве корня стимула и реакции, но не отражающие, как правило, четких и однообразных для разных слов семантических отношений между стимулом и реакцией;

в) словообразовательные а с с о ц и а ц и и к о м б и н а т о р н о г о т и п а :

реакция вместе со стимулом составляет целое слово;

3. п а р а д и г м а т и ч е с к и е а с с о ц и а ц и и : ассоциации отличаются от стимула не более, чем по одному семантическому признаку дифференциальному признаку, семантическому (семантическому множителю и т.д.);

4. с и н т а г м а т и ч е с к и е а с с о ц и а ц и и : реакция вместе со стимулом составляет подчинительное сочетание;

5. т е м а т и ч е с к и е а с с о ц и а ц и и : ассоциат и стимул можно употребить в рамках тематически ограниченного контекста, либо в результате грамматического изменения слова-ассоциации или слова-стимула можно образовать грамматически отмеченное сочетание слов;

6. р е м и н и с ц е н т н ы е и л и ц и т а т н ы е а с с о ц и а ц и и : перенос различного рода цитат (названий) из пословиц, песен, литературных произведений, кинофильмов;

7. чисто г р а м м а т и ч е с к и е а с с о ц и а ц и и : реакция является грамматической формой стимула. (Клименко А.П.: 62] .

Однако, на наш взгляд, классификации должны быть подвергнуты не сами ассоциации, а связи, которые образовываются между стимулом и реакцией. Исходя из этого, данную классификацию можно свести к двум видам ассоциаций, основывающимся на соответствующем виде связи между стимулом и реакцией: грамматически не связанные ассоциативные биномы и грамматически связанные ассоциативные биномы .

К грамматически не связанным ассоциативным биномам относятся парадигматические ассоциации, разновидностью которых являются чисто грамматические ассоциации. К грамматически связанным ассоциативным биномам относятся синтагматические ассоциации. Некоторые виды реакций распределяются между обоими этими типами. Это тематические, реминисцентные (или цитатные), фонетические и словообразовательные ассоциации .

Анализируя реакции, полученные в ходе проведенного нами эксперимента, мы можем сказать, что в наших материалах ни фонетических, ни грамматических реакций не встретилось вообще, что свидетельствует о том, что респонденты достаточно серьезно подошли к предложенному им заданию и что по ходу реагирования их внимание не ослаблялось .

(Уфимцева Н.В.: 240). В материалах эксперимента в чистом виде не встретилось также ни словообразовательных, ни парадигматических реакций. Это можно объяснить тем, что полученный материал был получен в результате реагирования на не совсем обычный, а своего рода «проблемный» стимул .

Во-первых, стимул «moral values» представляет собой абстрактное понятие, как правило, вызывающее гораздо бльшие затруднения в процессе ассоциирования, чем какое бы то ни было конкретное понятие .

Во-вторых, данный стимул представлен в виде словосочетания, что также создает дополнительные сложности. Некоторые из испытуемых реагировали лишь на часть стимула. Поэтому в ассоциативное поле «moral values» вошли не только реакции, обозначающие «моральные ценности» (love, trust, honesty, etc.) но и ряд ассоциатов, относящихся к более широкому понятию «духовные ценности» (family, friends, etc.). И это не удивительно, поскольку, как известно, несмотря на то, что все моральные ценности являются одновременно духовными ценностями, значительная часть духовных ценностей напрямую с моралью не связаны .

Третьей сложностью нашего эксперимента может считаться то, что в качестве стимула испытуемым был представлен гипероним «moral values», который явился своеобразным ограничением реакций испытуемых. В большинстве случаев процесс ассоциирования сводился к попытке представить в анкете соответствующий гипонимический ряд .

Исходя из вышеперечисленных особенностей все полученные в ходе эксперимента ассоциации, на наш взгляд, можно отнести к тематическим реакциям, раскрывающим семантический объем стимула «moral values» .

Поскольку, как уже было сказано выше, тематические реакции могут основываться на разных видах связей, они были разделены на две большие группы: группа 1 – грамматически не связанные ассоциативные биномы и группа 2 – грамматически связанные ассоциативные биномы «Подростки»:

• группа 1 – equality 6; trust 4; family 3; friendship 3; respect 3; friends 2; honesty 2; kindness 2; religion 2;

• группа 2 – don’t steal 6; no stealing 3; be honest 2; doing the right thing 2; don’t be racist 2; don’t commit adultery 2; don’t do drugs 2;

honest 2; look out for one another 2; obey the law 2; treat people the way you would like to be treated 2;

• реакция good 2 может быть отнесена к обеим группам в зависимости от вкладываемого смысла: благо – группа 2; хороший

– группа 1 (результат действия типичной для английского языка конверсии между частями речи, и, как следствие, возникающие трудности с отделением существительного от глагола, или существительного от прилагательного) .

«Молодежь»

• группа 1 – family 9; respect 5; love 4; religion 4; truth 4; belief 3;

environment 3; friends 3; care 2; ethics 2; happiness 2; honesty 2;

loyalty 2; standards 2; upstanding 2; right and wrong 2;

• группа 2 – don’t steal 3; don’t be racist 2; trust-worthy 2 .

«Взрослые»

• группа 1 –trust 14; love 11; honesty 10; family 10; ethics 7; respect 6;

religion 5; caring 4; friends 4; friendship 4; lies 4; loyalty 4;

responsibility 4; wrong 4; compassion 3; conscience 3; education 3;

honour 3; judgment 3; kindness 3; passion 3; personal 3; right 5; right and wrong 3; behavior 2; belief 2; Bible 2; boundaries 2; dedication 2;

fairness 2; goodness 2; guidance 2; generosity 2; guilt 2; happiness 2;

human rights 2; humanity 2; integrity 2; justice 2; law 2; moral fibre 2; morality 2; pride 2; spirituality 2; standards 2; strength 2;

upbringing 2; purity 2; 10 commandments 2; society 2; truth 2;

truthful 2 .

• группа 2 – реакций нет;

• реакции good 2 и relative 2 могут быть отнесены к обеим группам в зависимости от вкладываемого смысла «Взрослые +»

• группа 1 – honesty 12; respect 6; integrity 5; loyalty 4; religion 4;

charity 3; kindness 3; caring 2; ethics 2; honest 2; love of children 2;

love of family 2; love of God 2; order 2; truth 2; truthful 2; truthfulness 2; sincere 2;

• группа 2 – реакций нет Соотношение количества грамматически связанных и не связанных ассоциативных биномов в эксперименте зависит от множества факторов, например, от частеречной принадлежности стимула (Клименко А.П. 1980:

406) от возраста усвоения стимула (Уфимцева Н.В. 2010: 240), от условий проведения эксперимента (Горошко Е.И.2002), и т.д. Однако именно возрастной фактор является наиболее значимым в выборе стратегии ассоциирования. В настоящее время исследователи активно занимаются изучением характера возрастной динамики вербальных ассоциаций (см .

работы А.П. Клименко, Т.М.Рогожниковой, Т.Ю.Касаткиной, В.Е.Гольдина, А.П.Сдобновой, Е.И.Горошко и др.) .

Как мы видим, количество грамматически не связанных ассоциативных биномов с возрастными изменениями испытуемых увеличивается. Если в группе «Подростки» оно составляет меньшинство по количеству реакций, то уже в группе «Молодежь» оно выходит на первое место, а в группах «Взрослые» и «Взрослые +» становится не просто лидирующей, а единственной ассоциативной стратегией. Любопытным, на наш взгляд, является тот факт, что в материалах нашего эксперимента встречаются лишь л е к с и ч е с к и е с и н т а г м а т и ч е с к и е р е а к ц и и (писать – книга) и не встречаются г р а м м а т и ч е с к и е с и н т а г м а т и ч е с к и е р е а к ц и и (писать – книгу) (Клименко А.П. 1980: 51). Это приводит к мысли, что ассоциативные связи устанавливаются совсем не на уровне словоформ .

Мы считаем, что «при взаимодействии языковых и энциклопедических знаний человека ассоциативный процесс может идти по линии актуализации знаний об окружающем мире при некотором запаздывании в формально-грамматическом согласовании языковых единиц – стимула и реакции» (Залевская А.А. 1994: 10). В том случае, когда внимание индивида сосредотачивается на значениях, а не на формах, вступающих в связи слов (что достигается только в результате специальной установки), основополагающим является содержательные основания для связи, а не наличие или отсутствие грамматической согласованности (Залевская А.А .

1994: 5-13) .

Что же касается лексико-тематического состава анализируемого ассоциативного поля, то все опрошенные нами группы респондентов дали такие направления ассоциирования как (темы) «Правила», «Сообщества», «Составляющие» и «Интегрирующие». В группу «Правила» были включены своеобразные императивы, которые предписывают поведение человека, имеющего представление о понятии «моральные ценности». Группа «Сообщества» объединила некие коллективы, в которых действует понятие «моральные ценности». Группа «Составляющие» вобрала в себя гипонимы, которые входят в более широкое понятие «моральные ценности» Группа «Интегрирующие»

включила в себя более широкие понятия, чем предложенный стимул .

В группе «Подростки» реакции, составляющие ядро, не выходят за пределы вышеперечисленных тем:

«Правила»: don’t steal 6; no stealing 3; be honest 2; doing the right thing 2;

don’t be racist 2; don’t commit adultery 2; don’t do drugs 2; look out for one another 2; obey the law 2; treat people the way you would like to be treated 2;

«Сообщества»: family 3;friends 2;

«Составляющие»: equality 6; trust 4; friendship 3; respect 3; honesty 2;

honest 2; kindness 2;

«Интегрирующие»: religion 2 .

В группе «Молодежь» тематическая направленность сохраняется, однако заметно меняется наполнение каждой из групп:

«Правила»: don’t steal 3; don’t be racist 2;

«Сообщества»: family 9; friends 3; environment 3:

«Составляющие»: respect 5; love 4; truth 4; belief 3; care 2; happiness 2;

honesty 2; loyalty 2; upstanding 2; trust-worthy 2; right and wrong 2;

«Интегрирующие»: religion 4;standards 2; ethics 2 .

Группа «Взрослые» характеризуется наличием следующих направлений в тематике ассоциирования:

«Правила»: перешла в группу «Средства», в которую вошли процессы, посредством которых усваиваются различные правила;

«Сообщества»: family 10; friends 4; society 2;

«Составляющие»: trust 14; love 11; honesty 10; respect 6; caring 4;

friendship 4; lies 4; loyalty 4; responsibility 4; wrong 4; compassion 3;

conscience 3; honour 3; kindness 3; passion 3; right 5; right and wrong 3;

belief 2; fairness 2; goodness 2; generosity 2; guilt 2; happiness 2; humanity 2;

integrity 2; justice 2; pride 2; purity 2; truth 2; truthful 2 .

«Интегрирующие»: ethics 7; religion 5; judgment 3; personal 3; Bible 2;

boundaries 2; guidance 2; dedication 2; strength 2; 10 commandments 2; human rights 2; law 2; moral fibre 2; morality 2; spirituality 2; standards 2;

«Средства»: education 3; behavior 2; upbringing 2;

Группа «Взрослые +» представляет собой своеобразный экстракт из материала, представленного в группе «Взрослые».

Тематический состав данной группы сохранил лишь следующие направления:

«Составляющие»: honesty 12; respect 6; integrity 5; loyalty 4; kindness 3;

caring 2; honest 2; love of children 2; love of family 2; love of God 2; truth 2;

truthful 2; truthfulness 2; sincere 2;

«Интегрирующие»: religion 4; charity 3; ethics 2; order 2 Таким образом, на возрастную динамику ассоциаций влияет множество факторов: изменения в освоении дискурса носителями языка, изменение их социального положения, позиции в социуме, расширение социального опыта. Но, несмотря на то, что языковое сознание испытуемых с течением времени подвергается изменению, как показал эксперимент, существуют стимулы, тематика реакций на которые практически не меняется с возрастом (хотя состав (наполнение) данных тематических групп претерпевает кардинальные изменения). Это связано с тем, что данные стимулы представляют собой некие культурные универсалии, усвоение которых происходит в определенном возрасте, а далее в течение всей жизни идет расширение и уточнение усвоенного значения. Тематика стереотипных (наиболее частотных) реакций с возрастом коренным образом не меняется. Все изменения затрагивают в основном периферийные реакции. Что же касается стратегии ассоциирования, то с возрастом происходит ее кардинальное изменение, которое выражается в преобладании в старших возрастных группах парадигматических реакций над синтагматическими. Это связано с тем, что основной задачей, которая ставится перед испытуемым в ходе эксперимента, является раскрытие значения слова. И хотя большинством исследователей признается, что нормой ассоциирования является именно синтагматическая реакция, понятие можно считать усвоенным, если большая часть ассоциаций являются парадигматическими .

Литература

Горошко Е.И. Интегративная модель свободного ассоциативного эксперимента /

Е.И. Горошко. – М., 2001 [Электронный ресурс]. – Режим доступа:

http://www.textology.ru/razdel.aspx?id=38. – Дата доступа: 30.08.2011 Жинкин Н. И. Механизмы речи / Н. И. Жинкин. – М.: Директмедиа Паблишинг, 2008. –1104 с .

Залевская, А.А. Функциональная основа разграничения парадигматических и синтагматических связей при анализе материалов ассоциативных экспериментов / А.А. Залевская // Структурно-семантические исследования русского языка – Воронеж: ВГУ, 1994. – с.5-13 .

Клименко А.П. Проблема лексической системности в психолингвистическом освещении: дис. … д-ра филол. наук: 10.02.19 / А.П. Клименко.

– Минск:

МГПИИЯ, 1980. – 406 с .

Леонтьев, А.А. Психолингвистические единицы и порождение речевого высказывания / А.А. Леонтьев. - М.: Наука, 1969. – 307 с .

Реан А.А. Психология человека от рождения до смерти / А.А. Реан. – М: АСТ. – 2010. – 656 с .

Уфимцева А.А. Лексическое значение. Принцип семиологического описания лексики / А.А. Уфимцева. – М.: URSS, 2010.- 240 с .

–  –  –

In the history of the Ukrainian orthography the most complicated period was its last one: in the 18th and 19th centuries there were approximately 50 orthographic systems in use. They are classified by researchers into two groups: etymological and phonetic orthographies. So far Mychajlo Maksymovy has been considered as one of the most important etymologists. This article shows the phonetic features of his orthographic system and tries to prove that Maksymovy was not only an etymologist but he was also a distinguished figure of the phonetic orthography .

Keywords: Ukrainian language, etymological and phonetic orthography, 19th century „Minden helyesrs nagymrtkben hagyomnyos, minden egyes np helyesrsa nagyon lassan fejldik, s nagyon lassan cserli t si etimolgiaitrtneti vonsait fonetikusakra, s mindez dz s hossz kzdelem utn trtnik meg” – rja Ivan Ohijenko az ukrn irodalmi nyelv trtnetnek szentelt monogrfijban (Ohijenko 2001: XVIII. 7 – itt s a tovbbiakban: valamennyi fordts jelen tanulmny szerzjtl szrmazik). Ez a harc a jellemz az ukrn ortogrfia trtnetnek utols, modern szakaszra, melyet Vasyl’ Nimuk a legbonyolultabb peridusnak tart (Nimuk 2004: 6). Ivan Franko mr a XIX .

szzadban arrl rt, hogy „az etimolgia s fonetika rdekben folytatott harc

kt ellensges tborra szaktotta amgy is csekly szm olvaskznsgnket”. 1894-ben megjelent cikknek egy msik helyn pedig gy fogalmazott:

„ha egyszer valban be lehetne bizonytani, hogy az elemi csapsok az ristentl erednek, akkor btran kijelenthetnnk, hogy a legslyosabb elemi csaps, melyet a halicsi ukrn irodalomra kldtt, az etimolgia s fonetika kztti vita, st, harc” (Franko 1961: 22) .

A grazsdanka megszletst kveten a XVIII. s XIX. szzad folyamn kzel 50 klnfle helyesrsi rendszer ltezett. A legjelentsebbek egyike Mychajlo Maksymovy mve (ITSZ [=Irodalomtudomnyi tancsad sztr] 1997: 568–569) .

Maksymovy rendszert a szakirodalom rendszerint etimologikusnak tartja. Ahatanhel Kryms’kyj akadmikus az 1927. vi harkovi helyesrsi konferencin a kvetkezket mondta rla: „Ezt a helyesrst valjban Maksymovy egyedi etimologikus helyesrsnak kellene hvnunk. De azutn egyszeren «etimologikusnak» neveztk” (Kryms’kyj 2004: 402). (rdekes mozzanat, hogy a harkovi konferencia idejn Maksymovy rendszere ppen szz esztends volt: els alkalommal 1827-ben, egy ukrn dalgyjtemny elszavban ismertette azt a szerz.) Hasonl vlemnyen volt az ukrn helyesrs-trtnet msik kiemelked ismerje, Ivan Ohijenko: „Sajnos, abban az idben M .

Maksymovy, a nagy nyelvtuds llt a fonetikus helyesrs gyors uralomra jutsnak tjban” (Ohijenko 2001: XVIII. 9). Nina Toc’ka pedig gy fogalmaz, hogy M. Maksymovy „a trtneti-etimolgiai elv megrzse rdekben a fonetikai elvvel szemben” lpett fel (Toc’ka 1981: 179). Vgl, a nemrgen napvilgot ltott ukrn helyesrs-trtneti szveggyjtemny szerkeszti azt jegyzik meg, hogy Maksymovy – a mr emltett elszban, majd 1841-ben, egy H. Kvitka-Osnov’janenkhoz rott nylt levlben – „elmletileg megalapozta s a gyakorlatban is bevezette a trtneti-etimolgiai elv ukrn helyesrst” (UHTSZ [= Az ukrn helyesrs trtnete a XVI–XX. szzadban. Szveggyjtemny] 2004: 88). m gy tnik, valamennyi idzett rtkelssel szemben ll Ivan Franknak az a megllaptsa, mely szerint „sajt helyesrsi reformjban mind Maksymovy, mind Kotljarevs’kyj, Hulak, Kvitka s Metlyns’kyj valjban a fonetikai elvre tmaszkodott, azaz az l nyelvbl s annak szksgleteibl indult ki, nem pedig a holt betbl” (Franko 1961: 29) .

Az igazsg kedvrt hozz kell tennnk, hogy Kryms’kyj akadmikus szerint Maksymovy nemcsak „megalapozta elmletileg a rgi etimologikus helyesrst a XIX. szzad szmra”, hanem „hozz is igaztotta azt fonetikailag kiejtsnk minden rnyalathoz” (Kryms’kyj 2004: 401). Az Irodalomtudomnyi tancsad sztr pedig – a tle mr idzetteken tl – mg arrl is r, hogy „M .

Maksymovy olyan helyesrs ltrehozsra trekedett, mely megrizte volna a szavak rgi alakjt, m ugyanakkor lehetv tve rsban az ukrn nyelvjrsi sajtossgok visszaadst” (ITSZ 1997: 569). A 2004. vi szveggyjtemny kifejti: Maksymovy „helyesrsnak lnyege az, hogy ne csak a kiejtst, hanem bizonyos hangok eredett is tkrzze az rott alak, s rizze meg a hagyomnyos rsmdot is” (UHTSZ 2004: 88). Mindebbl az a kvetkeztets vonhat le, hogy ez az ortogrfia egyszerre adja vissza a sz rgi rsmdjt, azaz az etimolgijt, valamint a fonetikai arculatt, a korabeli kiejtst is. Ha pedig ez gy van, akkor fel kell tennnk a krdst: vgl is hov soroljuk Mychajlo Maksymovyot? Az etimologistk vagy a fonetikusok kz?

Vitathatatlan tny, hogy Maksymovy trekszik a sz etimolgijnak visszaadsra: megmaradnak nla az egykori reduklt hangok jelei, tovbb a rgi и s ы (сила, сынъ); az ukrn і hangot az a bet jelli, amelybl keletkezett (снэгъ, нсъ, привзъ, замжъ stb.), de – a э kivtelvel – az i-t visszaad valamennyi bet fltt ugyanazt a jelet ltjuk. Ez pedig a francia tipogrfibl klcsnvett kezet (accent circonflexe, daok). S ha valamely helyesrs az etimolgit tkrzi, az teljes joggal nevezhet etimologikusnak. De llthatja-e azt brki, hogy Maksymovy ortogrfija ugyanilyen pontossggal ne adn vissza a korabeli kiejtst?

Vlemnynk szerint egy helyesrs akkor fonetikus jelleg, ha benne valamennyi bet mindig csak egyflekppen olvashat ki. A „fonetikussg” nem akkor srl, ha egy hangot tbb bet jell (ez csak a rendszer bonyolultsgval fgg ssze), hanem akkor, ha egyes betket kt- vagy tbbflekppen is ki lehet olvasni. (Tagadhatatlan, hogy Maksymovy ortogrfijnak volt ilyen vonsa: az е bet hol е-t, hol pedig je-t jellt. Csakhogy hasonl kvetkezetlensget a mai ukrn helyesrsban is tallunk: az n. jstett betk olykor egy magnhangzt, mskor j+magnhangzs hangkapcsolatot adnak vissza. Brmily furcsa is, a fonetikai elvhez ebbl a szempontbl kzelebb llt annak a kzpkori msolnak az zusa, aki a я bett csak sztag elejn hasznlta a j+a hangkapcsolat visszaadsra, mg lgy mssalhangz utn az a jellsre a kis juszhoz folyamodott.) Trjnk vissza Maksymovy rendszerhez! Benne az „ukrn” y-t s az i-t egyarnt kt bet adja vissza. m ez csak bonyolultabb teszi a helyesrst (a ъ flsleges hasznlatval egytt), de nem rt fonetikus jellegnek: az и s ы bet mindig y-nek olvasand, a jaty s a daok pedig mindig i hangot jell .

Mindaz pedig, ami a sor fltti jel alatt tallhat, csupn kiegszt informci ennek az „j” hangnak a trtnetrl, ami a kiejtsre semmilyen hatssal sincs, vagyis ez a kiegszt informci mg csak diakritikus jelnek sem tekinthet .

Kvetkezskppen Mychajlo Maksymovy ppen annyira fonetikus is volt, mint amennyire etimologista .

Ivan Franko idzett tanulmnya azonban tovbbi krdsek sort vetheti fel. Hol kell keresnnk a modern ukrn ortogrfia kezdeteit: O. Pavlovs’kyjnl vagy korbban, mr I. Kotljarevs’kyjnl? Milyen szerepet jtszott a mai helyesrs kialaktsban a Franknl elismert A. Metlyns’kyj professzor? Tekinthetnk-e M. Drahomanov rendszerre gy, mint a fonetikai elv rvnyeslsnek cscsra? Hiszen az bcjbl az sszes jstett bett elhagyta…

Irodalom

Franko 1961 – Iван Франко: Етимологiя i фонетика в южноруськiй лiтературi .

Хрестоматiя матерiалiв з iсторiї української лiтературної мови. Частина II. Упорядкував П.Д. Тимошенко. Київ, 1961, 22–37. (Reprint egy folyiratcikkrl: Народ, № 13–15, 1894 р.) ITSZ 1997 – Лiтературознавчий словник-довiдник. Київ, 1997 .

Kryms’kyj 2004 – Агатангел Кримський: Нарис історії українського правопису до 1927 року. Iсторiя українського правопису XVI–XX столiття. Хрестоматiя .

Упорядники: В.В. Нiмчук, Н.В. Пуряєва. Київ, 2004, 393–414 .

Nimuk 2004 – Василь Нiмчук: Переднє слово. Iсторiя українського правопису..., .

5–26 .

Ohijenko 2001 – Іван Огієнко: Історія української літературної мови. Київ, 2001 .

A knyv els kiadsa:

Winnipeg, 1949. A 2001. vi vltozat a www.litopys.org.ua/ohukr/ohu20.htm (2011.09.12.) web-oldalon olvashat. A rvidtett hivatkozsban – oldalszm hjn

– a fejezet szmt adjuk meg .

Toc’ka 1981 – Н.I. Тоцька: Сучасна українська лiтературна мова. Фонетика, орфоепiя, графiка, орфографiя. Київ, 1981 .

UHTSZ 2004 – Iсторiя українського правопису.. .

ИВАНОВ КРАСИМИР, ЛИДИЯ СУПРУН-БЕЛЕВИЧ

Лингвокультурные особенности систем русского и болгарского речевого этикета и поведения Linguacultural characteristics of the Russian and Bulgarian speech etiquette and behavior .

This article summarizes the experience of working with belarusian students who are studying Bulgarian language the field of learning the peculiarities of the speech etiquette and behavior .

Examining the Bulgarian speech etiquette in comparison with Russian and Belarusian makes the similarities and differences between them more evident .

Emphasis is made on the revelation of national specificity of the speech behavior. A wide range of linguistic material functioning in comparable scope of use is also provided in this article .

The conclusions that were drawn are valuable and predetermine the phenomenon of interference .

Keywords: speech etiquette, national peculiarity of speech behavior, rules of communication, patterns of linguistic communication .

В процессе развития каждый язык вырабатывает систему правил речевого поведения человека. Стереотипность коммуникативных формул отражает наличие набора повторяющихся ситуаций общения, требующих регламентирования вербального и невербального поведения участников .

Появление устойчивых формул общения – социально детерминированная языковая функционально-семантическая универсалия. Это позволяет систематизировать разноплановые по выражению языковые единицы и говорить об их распределении в тематических группах (обращения, приветствия, извинение, приглашение, просьба, совет и т.д.). При сопоставлении систем речевого этикета обнаруживаются расхождения даже между близкородственными языками. Межкультурные различия надо учитывать при изучении иностранных языков, чтобы повысить языковую компетенцию обучающихся в целом и их коммуникативную компетенцию в частности. В практике обучения болгарскому языку, рассматривая болгарский речевой этикет на фоне русского и белорусского, удается более четко показать сходства и различия между культурами, подчеркнуть национальную специфику правил вербального и невербального речевого поведения .

Уже на первых занятиях появляется необходимость решать вопросы, связанные с общением на новом языке: как обратиться к преподавателю, как представиться, как попросить разрешения (выйти или войти, задать вопрос, повторить сказанное). Выявляются различия в лексическом и синтаксическом оформлении языковых единиц и факты межкультурной асимметрии. Как известно, у болгар не принято обращение по имени и отчеству. Двухкомпонентная формула официального наименования взрослых «имя + отчество» - удобна и привычна в общении на русском и белорусском языках. При изменении нюансов общения (ролевая симметрия) она может быть заменена обращением только по имени .

Отчество у болгар в функции обращения используется только самостоятельно как заменитель фамилии, что обусловлено их однотипным суффиксальным оформлением (чаще всего на -ов, -ев;

фамилии на -ски встречаются намного реже). Болгарская система обращений двухуровневая, переход к неофициальному обращению однонаправлен и зависит от степени сближения отношений коммуникантов. Представляется оправданным в русскоязычной среде не ломать устоявшиеся стереотипы, но при этом обратить внимание на существенные различия в данной сфере применения речевого этикета .

Диалогический статус этикетных формул требует их включения в характерные для живого общения тематические ситуации (На вокзале, В ресторане, В магазине, В пункте обмена валюты). Усвоение речевых этикетных формул закрепляется в реальном общении с попеременным чередованием ролей адресанта и адресата. Анализ составленных самостоятельно диалогов на заданную тему позволяет проконтролировать готовность к адекватному использованию фразовых единств .

Интерес у изучающих болгарский язык вызывают некоторые национально-специфические особенности речевого поведения болгар:

несоответствие общепринятым в Европе жестовым знакам «да» и «нет», частое сопровождение приветствия и прощания рукопожатиями (но уже с тенденцией уменьшения): показательно наличие сразу двух глаголов, представляющих жест: ръкувам се; здрависвам се); приемлемость употребления личных местоимений он, она, они (той, тя, те) при обозначении третьих лиц, присутствующих или участвующих в общем разговоре. Расхождения мимического кода выражения согласия и несогласия могут привести к коммуникативной неудаче. По этой причине оказавшимся в Болгарии иностранцам обычно путеводители рекомендуют дождаться вербального ответа, а самим не злоупотреблять мимикой и жестами. В любом случае изучающему болгарский язык иностранцу мимо «кинесической аномалии» не пройти. В одном из учебников даже описана ситуация, в которой иностранец заходит в магазин и спрашивает продаются ли здесь зонтики, продавщица качает головой (поклаща глава отрицателно), он выходит и видит зонтики на витрине, возвращается и снова спрашивает. На этот раз продавщица отвечает ему словами, показывает товар, а иностранец вспоминает о том, что болгары покачивают головой не так, как все. Более детальное рассмотрение норм болгарского речевого этикета раскрывает множество других, не настолько ярких, но не менее важных расхождений с принятыми в русском языке нормами:

Наличие межъязыковых омонимических единиц с совпадающей внутренней формой и несовпадающими значениями. Болгарская формула прощания Сбогом используется в ситуации расставания на длительный или неизвестный срок или навсегда. Болгарское языковое сознание воспринимает ее с известным оттенком архаичности и патетики .

Функциональным русским эквивалентом скорее всего можно считать Прощай(те). Русское С Богом связано с прощанием, но имеет дополнительную коннотацию «Желаю удачи! Пусть удача сопутствует тебе!». В то же время формально соответствующая русскому Прощай(те) болгарская формула Прощавай(те) обслуживает и ситуацию прощания и ситуацию извинения .

Различия в дистрибуции, узуальном употреблении и приоритетном статусе близких в плане выражения единиц. Привлекающая внимание адресата реплика Будьте (так) добры в болгарском речевом этикете имеет три равноправных варианта в зависимости от пола и количества людей, к которым обращаются: Бъдете (така) добър (или добра-ж.р., добри – мн.ч. или учтивая форма). Правила и русского, и болгарского этикета допускают применение этой формы вежливого обращения с последующим выражением просьбы или требования. Болгары, однако, связывают ее в большей степени с выражением настойчивого требования или недовольства поведением адресата и практически не используют ее в качестве универсальной формулы инициации общения. Пожелание – тост Наздраве употребляется болгарами за праздничным столом, но это может быть и реплика-пожелание чихнувшему. В русской языковой практике На здоровье чаще всего является реакцией хозяев на выражение благодарности гостей за угощение. Доминантной и стилистически нейтральней единицей приветствия у болгар выступает Добър ден .

Формально соответствующее русской доминанте Здравствуйте, болгарское Здравейте употребляется в семейной среде, среди друзей и коллег по работе. Пожелание-прощание Всичко хубаво (Всего хорошего) вызывает ответную реплику Благодаря, подобно! (Спасибо. И вам такогоже (желаю).) .

Различия в лексическом и грамматическом оформлении функционально и семантически эквивалентных единиц. Часто встречающийся в русском этикете способ косвенного вопросительного выражения просьбы с негацией (Вы не скажете, не могли бы мне сказать, Вам не трудно…?) в дословном болгарском переводе воспринимается с недоумением, а интенция говорящего может быть истолкована и как настоятельное и навязчивое требование получить ответ. Болгары оформляют такие просьбы чаще всего при помощи конструкции с глагольной формой в условном наклонении: Бихте ли ми казали….?(букв. Вы могли бы мне сказать…?). Конкретная просьбавопрос о времени в русском языке высказывается после другого косвенного этикетного вопроса (Вы не скажете, который час?). Вопросинициация общения в болгарском языке может прозвучать так: Имате ли часовник? (У Вас есть часы?). Позиция говорящего – приоритетная, слушающий должен расшифровать его просьбу и отреагировать на нее. В своеобразном виде здесь отражено диалектическое взаимодействие принципов избыточности и экономии выразительных средств. Этикетные формулы такого типа совмещают в свернутом виде прямой и косвенный вопрос (У Вас не будет (нет) лишнего билетика и болг. Да имате (случайно) повече билети?). Подобным образом оформляют просьбу болгарские и русскоговорящие курильщики, но конкретное языковое наполнение фраз отличается: У Вас не будет закурить? (конкретный объект просьбы не назван) и Имате ли огънче ? ( букв. У Вас есть огонек?

– с метафорическим выражением объекта). Привязанность к ситуации позволяет без потери информативности подвергать этикетные формулы компрессии, доводящей их до однословности: Огънче?; Търси се (билет)!

В последнем случае цель поиска представлена глаголом в страдательном залоге, а реальный субъект действия лексически не выражен (букв .

Ищется). В ситуации извинения болгары используют единицы, созданные на основе глаголов совершенного и несовершенного вида: Извинете! и Извинявайте!; Простете! и Прощавайте! Извинете и Прощавайте функционируют к тому же и как вежливые обращения к незнакомому, после которых можно задать прямой вопрос: Извинете, колко (Ви) е часът? В речевом этикете обоих языков фигурирует формула с основой возвратного глагола: Извиняюсь! и Извинявам се! В силу грамматических особенностей болгарского языка она занимает самое низкое место в иерархии предпочтительности синонимического ряда ( возможно буквальное прочтение: Я извиняю себя (сам)!). Два последних примера свидетельствуют о распространенности в речевом этикете формул, созданных на базе «отфразовых»(делокутивных) глаголов: болг .

Благодаря, Моля, Съжалявам, Радвам се; русск. Благодарю (Вас), Прошу, Сожалею. Следует отметить различия в управлении при присоединении местоимений: Благодаря Ви!(дат. Падеж) и Благодарю Вас!(вин.пад.);

Простете ми!(дат.п.) и Простите меня!(вин.п.) .

Полисемия и конситуативная зависимость языкового знака .

Лингвистами замечена определенная семантическая опустошенность формул этикета. Церемониальный характер их употребления часто приводит к угасанию или к импликации реального семантического содержания исходных глаголов. При изучении языка важно знать, какие из стандартных высказываний способны изменять свою интенциональную структуру и в каких ситуациях это происходит .

Универсальная болгарская форма выражения просьбы Моля (Прошу), произнесенная с вопросительной интонацией, становится вежливым способом попросить собеседника повторить сказанное, а в редуплицированном варианте Моля, моля! может выразить несогласие с чьим-либо высказыванием или действием. Подобную функцию в русском этикете приобретает форма извинения Извините.

Негативный компонент в семантике выражающей несогласие единицы может быть подчеркнут включением экспрессивно окрашенной лексемы (частицы, междометия):

Ама моля Ви се! (букв. Однако я умоляю Вас, не делайте так, я недоволен Вашим поведением). Этикетные приветствия в обоих языках приобретают вторичное значение: Добър ден! Добро утро! – это реплики выражения эмоциональной реакции удивления и недоумения по поводу высказанных, известных всем фактов, преподнесенных как что-то новое (в русском языке: Здрасьте! – приветствие или удивление-возражение, Привет! – приветствие, прощание или возражение). Изменение в лексическом составе стандартных речевых формул сигнализирует во многих случаях и о семантическом сдвиге. Эмоциональное переосмысление этикетной фразы в болгарском языке происходит обычно при включении в нее кратких дательных падежных форм личных местоимений: (На) добър път! (Счастливого (доброго) пути! и Добър ти път!(Убирайся с моих глаз, уходи! Скатертью дорога!); (На) добър час! (В добрый час! Ни пуха ни пера! Доброго пути! Счастливо!) и На добър ти час! (Скатертью дорога!); Много здраве! (Желаю крепкого здоровья!, а также форма передачи приветствия другим лицам через собеседника) и Много ти здраве! (Велика беда! Ну и черт с тобой! Уходи! Я не буду переживать изза твоего ухода!) .

Выбор подходящей формулы речевого этикета из синонимического ряда. По мнению известного исследователя речевого этикета Формановской Н.И. (Вы сказали: «Здравствуйте!», М., 1982; с. 95) все многообразие употребления частицы пожалуйста в русском языке можно свести к двум основным случаям: 1. выражение вежливой просьбы, предложения, совета, побуждения и 2. выражение согласия, разрешения что-либо сделать. Пожалуйста является регулярным лексическим средством для выражения вежливости говорящего к слушающему во всех императивных конструкциях. В подобных этикетных ситуациях болгарский язык располагает тремя единицами – соответствиями: Моля!

Заповядайте!( букв. Приказывайте) и Ако обичате(букв. Если Вам угодно, Если Вам приятно). При выборе формулы учитывается гонорифический компонент (сема вежливости, категория вежливости, почтительности) В иерархии по степени вежливости первое, самое высокое место занимает форма Ако обичате, а третье – самая частотная Моля. Императивная глагольная форма Заповядайте (калька с турецкого buyurunuz) – единица, указывающая на приглашение к какому-либо действию: начать общение, войти, задать вопрос, высказать желание, взять что-либо, сесть, прийти еще раз.

При этом само действие не называется, но подразумевается из контекста ситуации:

- Искам да Ви задам един въпрос. – Заповядайте (Моля)! (-Хочу у Вас спросить.Пожалуйста, я Вас слушаю, говорите). Возможно комбинирование этикетных выражений, повышающее степень вежливости: Моля, заповядайте! (просьба-приглашение). Взаимозаменяемость в условиях сохранении разных стилистических коннотаций делает маловероятным сочетание формул Моля и Ако обичате .

Лакунарность в системах речевого этикета. Своеобразие болгарского речевого этикета в сопоставлении с русским особенно ярко проявляется в формулах, не имеющих эквивалентов. В процессе обучения семантизация таких коммуникативных единиц нуждается в лингвострановедческом комментарии. Прибывших издалека или пришедших гостей в Болгарии принято встречать приветствием: Добре дошъл (дошла, дошли)!

Функциональный русский эквивалент Добро пожаловать! не содержит показателей рода и числа и в связи с этим не может самостоятельно представить характеристики адресата, а также не может отразить оппозицию официальное – неофициальное общение. Правила болгарского этикета требуют от другого участника сказать в ответ: Добре заварил (-а, и)(букв. Хорошо застал(а), (и)) или Добре намерил (букв. Хорошо нашел (нашла, нашли)).

Возможная ответная реплика в русском этикете:

Спасибо! ситуативно не привязана к инициирующей. Поздравление или пожелание по любому поводу болгарин может высказать, используя готовую синтаксическую схему.

Обязательным компонентом являются имена прилагательные приятен, честит (в старом значении – счастливый, удачный), лек (легкий), согласуемые по роду и числу с обозначающим повод именем существительным: Честита баня, Честит имен ден, Честита Баба Марта (С первым днем марта, с началом весны), универсальна по своей функции формула Честито (русский аналог:

Поздравляю!), Лек ден, Лека нощ (аналог русскому Спокойной ночи), Приятна работа, почивка (отдых), разходка (прогулка), Приятен ден!

Болгарский язык создал даже специальный глагол честитя – поздравлять кого-либо в связи с радостным для него событием, праздником и существительное честитка – слова-поздравление или открытка, телеграмма, сообщение с такими словами. Не имеют соответствия также приветствия при встрече Добра среща и Добра стига (ответ застигнутого по пути на приветствие догнавшего). Жизнь вносит свои коррективы в перечень стандартизованных этикетных речевых средств, исчезают ситуации их породившие, они становятся анахронизмами. Изучение и инвентаризация таких формул интересно с точки зрения этнолингвистики и выявления специфики языковой картины мира народов. В большинстве случаев генезис, форма и содержание таких этикетных единиц национально своеобразны. К уже упоминавшемуся этикетному языковому оформлению встречи в пути добавим еще – Помози Бог! (к работающему человеку) и – Дал Бог добро! (ответ, который используется и как реакция на обычное приветствие Добър ден). Пример такого рода дан и в Толковом словаре Вл.

Даля:

-Хлеб-соль! (приветствие вошедшего в избу во время обеда) и ответ –Просим! или шуточный : Ешь да свой!. У болгар формулой отмечен другой этап «трапезного» этикета – начало уборки стола: Гостени бъдете!(букв. Угощенными будьте!) .

Национально-культурная специфика обращений. Обращение, как обязательное средство для привлечения внимания адресата общения имеет ярко выраженную специфику в разных культурах. Репертуар болгарского обращения шире и разнообразнее его русского коррелята .

Кроме сохранившегося вокатива, этот вывод правомерен и в отношении не имеющих соответствий обратных и членных (артиклевых) обращений .

Классический для болгарской литературы роман Ивана Вазова «Под игото»(«Под игом») изобилует примерами употребления обращения татовата. Говорящим является отец (болг. татко, тато), а адресатами

– его дети (без указания на их пол или количество).Интересно, что в белорусском переводе Вл. Анисковича лакуна заполняется ситуативно конкретизирующими единицами: сынок, дачушка, дзеткi. Генетически такие формы восходят к притяжательным именам прилагательным (маминото, бабиното, чичовото, дядовото (дете)), согласуемым с существительным среднего рода, обозначающим ребенка или с существительным с предлогом притежания на: татковото момче - на татко момчето. Подчеркивается особо близкая родственная связь участников речевого акта и выражается особое, ласковое отношение родителя к своим детям. В современном болгарском языке обратные обращения имеют несколько вариантов: 1. архаические родительнодательные притяжательные формы: баби, мами, лели; 2. общие формы – леля, баба, дядо, татко, мама; 3. вокативы – мамо, бабо, лельо. Вне конкретного речевого акта, обращения по степени родства не дают точную информацию о распределении ролей в коммуникации, точно так же, как и обращения с квазизначением, выражающие желаемое участником, но реально не существующее отношение между коммуникантами: напр. приятел, приятелю, шефе - к незнакомому, ласковое или ироничное рожбо (дитя мое), моето момче (мальчик мой) – обращение к себе или как эмфатический фамилиарный заменитель регулярной формы. Наличие особых форм номинации адресата следует интерпретировать как с позиции статусных характеристик говорящего, так и с точки зрения создания им благоприятных условий для вступления адресата в речевой акт («тональность общения», «проявление доброжелательности») с ожидаемым выполнением коммуникативной цели говорящего. Номинация адресата речи функционально связана с императивом и вокативом и сопровождает их. Она имеет национальноязыковую специфику и является «культурно связанной» .

Изучение особенностей речевого этикета и поведения в сопоставительном плане способствует усвоению правил и конвенций общения, принятых в иноязычном культурном социуме, предупреждает явления интерференции и «культурного шока», помогает усвоить необходимые для профессионально-языковой компетентности знания, навыки и умения .

КРОО КАТАЛИН

О свойстве динамичности и когерентности интертекстуальной системы в классическом романе The paper presents a short summary of the theoretical and methodological conclusions drawn by the author in her Russian monograph published on the intertextual poetics of Turgenev’s first novel, Rudin (2008, St.-Petersburg, Academic project – Академический проект). The main points of focus here concern intertextuality defined as a system of intertexts; intertextual coherence and textconnectedness; the dynamic nature of the evolution of the intertextual system (i.e .

intertextual text dynamics); the development of the intertextual sjuzhet through the construction of motif transitions. Textual argumentation taken from the novel is not given in detail here, it can be found in the monograph itself. The task of this paper is to indicate semantic processes and outline their poetic framework, pointing at some traits of the methodology of text analysis leading to the interpretation of the intertextual system of a “classical” (19th century-) literary work from the point of view of its historical-intertextual metapoetics. Among the components of this kind of metapoetics revealing itself in the historical-intertextual sjuzhet of the work, we can find expressions of the awareness of the text of the historic nature of its textuality in terms of characters, plot, motifs, metaphors, genre and modality .

Keywords: intertextual system, semantic reconstruction, text-coherence, intertextual sjuzhet, semantic transitions, intertextuality in terms of genre and modality .

Компоновка и развертывание интертекстуальной системы — семантическая реконструкция В данном отрывке из нашей русскоязычной монографии, написанной о романе «Рудин»1, приведем часть итоговых размышлений, воплощающих выводы о xaрактере интертекстуальной системы тургеневского произведения .

Благодаря сочетанию интертекстов «Гамлет», «Дон-Кихот» и «Орфей» в межтекстовой системе «Рудина», во-первых, акцентируется тема творческой свободы, т. е. выдвигается на передний план семантическая разработка одной из главных тем романа; во-вторых, углубляется развертывание его жанровой поэтики: а) указываются и толкуются модальные, родовые аспекты жанра в плане авторефлексивных размышлений тургеневского произведения, б) в рамках рыцарских интертекстов интертексты «Орфей», «Дон-Кихот» и «Гамлет»

согласованы и семантически упорядочены, представляя определенного

Кроо 2008 .

типа эволюцию рыцарской литературной (и литературно-культурной) парадигмы этом контексте обнаруживается неожиданная (в принадлежность «Гамлета» к данной парадигме); в-третьих, совместное присутствие в романе всех трех интертекстов усиливает проблематизацию возможности продолжения (продолжаемости) и завершения (завершаемости) литератуно-культурных дискурсов. Эта проблема осмысляется не только в связи с отдельными текстами (см., как Орфей продолжает и завершает свое песнопение; как пишется вторая часть романа «Дон Кихот» после первой части; как продолжается начатая история в «Гамлете»), но и ставится в контекст исторической эволюции определенных литературных («рыцарских») парадигм. В этой перспективе поэтически актуальным становится вопрос: как продолжает и завершает (и завершает ли в определенном смысле) «Дон Кихот» или «Гамлет» разрабатывать аспекты поэтики (темы, образы героев, сюжеты, жанр, род, модальность и т. д.) текста «Орфея»? Тем самым, тургеневские интертексты «Орфей», «Дон Кихот» и «Гамлет» отражают и толкуют литературно-историческую эволюцию. Такая эволюция понимается не как развитие рядов, определение которых зафиксировано извне, а как развитие рядов, определяемых и интерпретируемых (т. е .

комментируемых в плане поэтики) самим литературным произведением в рамках установленной им интертекстуальной системности .

Интертексты более расширенного круга также упорядочены. Сам роман в своей целостной межтекстовой системе выявляет семантическую природу этой согласованности, раскрывая разные аспекты кода когерентности, которая проявляется на разных уровнях смыслопорождения и текстоформирования. Упомянутая согласованность в каждом случае имеет характер динамического развертывания, а это значит, что соотношение, содействие интертекстов в разных планах оказывается сюжетным (в смысле процессуального развертывания хода смыслопорождения). Точнее, интертексты соотносятся друг с другом не просто по принципу сходства или расхождения. При оценке функции их смысловых интеракций главный вопрос состоит не в том, чтобы осознать и растолковать степень (тематических, сюжетных и т. д.) сходств или различий одного интертекста по сравнению с другим, и даже не в том, чтобы охарактеризовать параллелизм или расхождения интертекстов по сравнению с их источниками-претекстами. Центральный вопрос при оценке интертекстуальной системы романа Тургенева «Рудин»

заключается в том, как можно интерпретировать последовательность сцеплений интертекстов с точки зрения возникновения и развития интертекстуального сюжета в разных планах смыслопорождения, т. е .

следует решить вопрос о том, как упорядочены эти интертексты в определенную сюжетную линию, которая вырисовывает некую семантическую историю. Имеется в виду, прежде всего, та семантическая история, в которой заложена интерпретация претекстов (источников интертекстов) с исторической точки зрения, т. е. с точки зрения истории литературы. Семантические процессы сочетания интертекстов освещают процесс осмысления претекстов, стоящих за этими интертекстами, в исторической перспективе. Другими словами, обнаружение принципов согласия и содействия интертекстов выдает определение той позиции, с которой текст созерцает и интерпретирует последовательную связь своих собственных претекстов в контексте истории литературы. Таким образом, в «Рудине» акцент перенесен на историческое осмысление литературы через интертекстуальную систему романа, а расхождения или сходства отдельных интертекстов или отдельных претекстов, кроющихся за ними, оцениваются прежде всего в этом литературно-историческом контексте .

Такой контекст оказывается важен еще и потому, что он интерпретируется романом «Рудин» на уровне авторефлексивного мышления текста, т. е. служит неотъемлемым семантическим компонентом жанровой конструкции произведения и ее поэтического осмысления на уровне самоописания2. При анализе тургеневского романа — подчеркиваем еще раз — важно не стремление выяснить проявляющиеся в нем сходства или различия с другими текстами, а возможность определить, установить особый литературно-исторический ряд, в котором можно созерцать и толковать претексты, обосновывающие интертекстуальные микромиры романа (претексты, перевоплощающиеся в эти микромиры). Тогда можно понять и то, как роман толкует свое место в указанном литературно-эволюционном ряду. Имеют значение не сходства и различия, важно само поэтическое установление литературного ряда, само определение эволюционной линии, фазы и компоненты которой иногда весьма неожиданным образом оцениваются в узком историческом контексте (как, например, «Гамлет» оказывается литературным потомком «Орфея» и т. д.) .

Такая историческая перспектива3, которую роман создает благодаря своей интертекстуальной системе, в то же время обеспечивает возможность опознавания разных интертекстуальных инкарнаций образов определенных персонажей и их интертекстуальных сюжетных вариантов .

Рудин является литературным персонажем, наделенным характеристикой как Орфея, так и героев поэм Байрона, а также Чацкого, Евгения Онегина и т. д. Но в перспективе исторического толкования, эти ролевые инкарнации не нагромождаются статично, нарастая при обрисовке образа Рудина, — в их семантической последовательности образуется Ср. Hutcheon 1977; (1980) 1984 .

Историческая перспектива была разработана в книге Игоря Смирнова, рассматривающей принцип сочетания как минимум двух претекстов в интертекстуальном пространстве произведения. Наша попытка была ориентирована на изучение моногосоставных интертекстуальных рядов с точки зрения их интертекстуально-сюжетной функции в «Рудине». Ср.: Смирнов 1985 .

интертекстуальный сюжет (т. е. вырастают разветвления интертекстуального сюжета, точнее, интертекстуально-сюжетных ходов) .

Таким образом вырисовываются, например, межтекстовые сюжетные линии, расслаивающие монолитность интертекстуального сюжета как целого (сюжета, формирующегося в целостной межтекстовой системе романа), и все же, под историческим углом зрения, превращающие этот сюжет в семантически гармоничное целое. В это целое включается проблематика тем, сюжетов, образов героев, родов, модальностей и жанров. Среди прочих, такими интертекстуальными сюжетными ходами служат следующие: Орфей Вечный жид крестный рыцарь4 Рудин-странник (ср. затем в «Дворянском гнезде» лавру Лаврецкого);

Орфей-рыцарь Ланселот в тележке / Ланселот Озерный Дон Кихот Чацкий Евгений Онегин Рудин; песни Орфея любовная лирическая поэзия Овидия песни труверов, трубадуров и миннезингеров поэзия Петрарки песни Чайльд-Гарольда семантическая модель любовной лирики Онегина в «Евгении Онегине»

Пушкина песни Рудина; лирика Овидия лирика трубадуров средневековые лиро-эпические жанры (в том числе и придворный роман) лирические и эпические инстанции в романе «Дон Кихот» то же в поэме «Паломничество Чайльд-Гарольда» поэмы Байрона поэмы Пушкина «Евгений Онегин» «Рудин» .

Такое расслоение интертекстуального материала, в результате которого формируются, помимо прочего, указанные семантические ряды в романе, может происходить не только благодаря тому, что между интертекстами устанавливаются значимые связи. Сочетание интертекстов открывает также возможность для реконструкции определенных семантических формаций и их толкования. В качестве примера можно привести ряд, в котором семантически упорядочены разные типы песен .

Например. в тургеневском прозаическом тексте семантизируется мотив орфеевой песни. Этот смысл требует немалой степени семантической абстракции, ведь Рудин лишь в одной из своих интертекстуальных ролевых инкарнаций отождествляется с образом Орфея, и в его «песне»

не цитируется песня Орфея из «Метаморфоз» Овидия. Тем не менее поэтичная речь Рудина и особенно его «Скандинавская легенда»

приобретают в романе признак орфеевой песни. А раз рудинские высказывания в определенном прочтении семантизируются в качестве орфеевых песен, сам тургеневский текст интерпретируется в историческом контексте любовной поэзии Овидия, которая и ассоциируется с претекстом, с «Метаморфозами», по которому в «Рудине» создается интертекст «Орфей». С этим связывается другое интертекстуальное определение речи Рудина через культурный интертекст fin’amor, благодаря которому активизируется литературно

<

Об интересных аспектах образа Вечного жида см.: Felsenstein 1995: 60–61 .

исторический контекст песен труверов и трубадуров. В этом контексте — и здесь повышается степень семантической отвлеченности соответственно тому, что поэтическая инспирация, ведущая к семантической реконструкции, усиливается — в интертекстуальной системе «Рудина» переосмысляется имя Петрарки. Ведь имя Петрарки, выполняющее важнейшую роль в толковании творческого пути повествователя «Евгения Онегина», в литературно-историческом контексте указывает также на традицию поэзии fin’amor. Интертекст «Онегин», следовательно, и через имя Петрарки перекликается в «Рудине» с «рыцарскими» интертекстами, наслаивая проблематику творческого созревания повествователя на поэтическую традицию, к которой принадлежит Петрарка. Благодаря этим смыслопорождающим процессам поэзия Петрарки становится очередным компонентом интертекстуального ряда. Он семантизирует литературно-исторический контекст «Рудина» по линии разных типов лирических песен и их моделирования. Возникает последовательность: песни Орфея любовная лирическая поэзия Овидия песни труверов и трубадуров поэзия Петрарки. Раз установлен ряд типов лирических высказываний в литературно-историческом контексте, в смысловом пространстве тургеневского романа возрастает степень отвлеченности. Наряду с пушкинским романом в стихах и другими лирическими интертекстами, возникает ассоциация с «Паломничеством Чайльд-Гарольда» (далее:

«Чайльд-Гарольд»). Она приводит к абстрактному мотиву песни ЧайльдГарольда, подразумевающему определенную модель лирического дискурса. А «Чайльд-Гарольд» в качестве первичного интертекста в «Евгении Онегине», превращает лирические выражения душевных переживаний персонажей «Евгения Онегина» в составные элементы интертекстуальной системы «Рудина». В этой системе появляется отвлеченная идея модели любовной лирики Онегина в «Евгении Онегине», благодаря чему лирические высказывания Рудина поддаются толкованию и в этом контексте. В то же время в тургеневском романе в текстуальном виде не присутствуют ни поэзия fin’amor, ни стихи Петрарки или ЧайльдГарольда. Они присутствуют там как семантические компоненты, ведь в результате сочетания интертекстов происходят процессы семантических реконструкций и абстрагирования. Благодаря этим процессам отвлеченной семантизации возникают и развиваются разные ветви интертекстуального сюжета .

Функция семантических переходов, переносов в развитии интертекстуального сюжета Благодаря обнаруженным и представленным выше поэтическим принципам формирования и расширения интертекстуального пространства «Рудина» и эволюции в нем интертекстуального сюжета, толкуемого нами также в качестве литературно-исторического интертекстуального сюжета, межтекстуальность романа следует интерпретировать как семантически движущуюся, динамическую систему. Именно в этом свойстве динамичности смыслопорождения и улавливается сюжетность интертекстуального пространства (ему и присуща история развертывания). Первым критерием формирования этой сюжетности служит сочетаемость интертекстов; вторым — упорядоченность их мотивов в разных семантических рядах. До сих пор мы приводили примеры авторефлексивной текстуальной упорядоченности некоторых мотивов в плане эволюции семантических рядов, связанных с жанровыми, родовыми, модальными историческипоэтическими концепциями тургеневского романа. Мы подчеркивали смысловую отвлеченность закодированных в самом художественном тексте возможностей семантических реконструкций. Ниже мы постараемся выявить такие процессы мотивных переходов и переносов, которые приводят к смыслопорождению в других направлениях .

Один из таких процессов основан на интертекстуальном развитии мотивного круга полета с его многочисленными вариантами. В аллегории скандинавской легенды центральную позицию занимает птица в качестве метафоры окрылeнности Рудина-Пегаса, вдохновленного поэта (трубадура–fin’amant-a–рыцаря–Чайльд-Гарольда–Чацкого–Онегина и т .

д.) и в то же время крылатого коня, вдохновляющего других благодаря своей способности быть родоначальником, «родником» поэзии. Тем самым Рудин ассоциируется с источником Гиппокрены на горе Геликон, а также и с крылатым конем муз и самими поэтами, носителями вдохновения. Он в роли Пегаса и в то же время птицы скандинавской легенды сам «сыщет» свое гнездо, которое — в том числе и на фоне немецких литературных и философско-культурных отсылок — должно найтись в возвышенной сфере человеческих поисков и благородных чаяний души, метафоризированных в романе через тему любви со своими многосторонними сакральными коннотациями. Поиски возвышенного со смысловым оттенком искупления вместе с тем встраиваются в «Рудине» и в сюжетное изложение топоса нисхождения. Этот топос в интертекстуальной системе романа получает своеобразное поэтическое перевоплощение и такое нюансирование, которое содействует разработке жанровой проблематики текста. Это объясняется тем, что в ходе упомянутого перевоплощения топоса тема виновности и связанная с ней тема нисхождения (а потом искупления) и сигнализируются в разных видах мотива змея, относящихся к отдельным, но согласованным интертекстам «Рудина». И поскольку целостный интертекстуальный сюжет романа акцентирует акт искупления, снижение высокого полета крылатого коня-Рудина до медленного движения его «плохенькой рогожной кибитки, запряженной тройкой обывательских лошадей», в «отдаленной губернии России» (ср. 351/23–27) не снимает смысл достижения цели человеческой жизни (согласно скандинавской легенде «птичка и во тьме не пропадет», и подобно ей и человек «в самой смерти найдет... свою жизнь, свое гнездо...», 270/2–6 — все это на фоне рыцарских интертекстов и в противоречии с прямым смыслом слов мужика, жалующегося на лошадей кибитки: «А петь мы не можем: мы не ямщики», 352/10–11)5 .

Змея, исходный смысл которой в «Рудине» фиксируется значением мотива, в разных культурных представлениях сигнализирующего сюжет грехопадения, в поэтическом мире тургеневского романа семантически полностью определен смыслом связи некоторых его интертекстов. Изначальное, базовое значение мотива становится признаком любви, конкретнее, признаком основного семантического сюжета, характерного для любви (и ввиду ее тройного параллелизма — для огня и путешествия/странствования). О любви сообщается, что «то вползет она в сердце, как змея, то вдруг выскользнет из него вон...» (291/37–40). Толкование любви в свете процесса созревания интегрируется в мотивный круг плода и плодотворности, с его атрибутами яблоня и сад. Сад–змея–яблоня при девальвации смысла рая в иронической оценке Пигасова («стоит только повторять ей десять дней сряду, что у ней в устах рай, а в очах блаженство... и на одиннадцатый день она сама скажет, что у ней в устах рай и в очах блаженство, и полюбит вас», 311/4–9) однозначно проблематизируют смысл топоса блаженства–рая–блаженного сада (причем, проблематизируют его в модальных отношениях — ср. иронию Пигасова vs. возвышенность слов Рудина, и связанную с таким противопоставлением тематизацию комичности и трагичности любви, а в плане метажанровой рефлексии, тематизацию комического и трагического литературного дискурса любви). Таким образом топос перевоплощается в функциональный элемент постановки вопроса о возможности связанного с этим топосом изображения истории в тургеневском романе, перерастая в компонент жанрового мышления произведения. Своеобразие такого переписывания6

О мотиве телега см. в конце поэмы Пушкина «Цыганы». Ср. Жирмунский 1978:

84. О телеге смерти в связи со средневековым французским романом, а именно с Ланселотом, см.: Rychner 1968: 75. Поскольку южные поэмы Пушкина (среди них особенно «Кавказский пленник»), так же, как и роман Кретьена де Труа «Рыцарь в тележке (Ланселот)» («Le Chevalier de la Charrette [Lancelot]») служат источниками интертекстов, возникающих в «Рудине», телега и варианты этого мотива имеют особую семантическую силу. Телега входит в рыцарскую смысловую линию «Рудина», т. е. согласована с образом поющего рыцарятрубадура (Пегаса). Конь и рыцарь тесно связаны и в романе Кретьена де Труа .

Ср.: Григорьева 1969 .

Здесь применим термин Grard Genette «palimpsestes», если иметь в виду, что письмо «поверх» старого текста на самом деле представляет собой акт обеспечивается тем, что коннотированная змеей идея повторяется не в форме воспроизведения топоса, а в ироническом толковании романного героя (анти-Пeгаса), слова которого в то же время подводят к одному из античных претекстов «Рудина». Ведь змея служит также сигналом изображения творческого пути Орфея, чья «жена молодая, / В сопровожденье наяд по зеленому лугу блуждая, — Мертвою пала, в пяту уязвленная зубом змеиным» (Х/8–10). Змея в интертексте «Орфей», таким образом, продолжает разработку темы любви, но таким образом, что продолжается акцентирование в романе внутритекстового сочетания любви и грехопадения. Вместе с тем подчеркиваются и разные возможности изображения этого комплексного сюжета. Переплетаясь с представлением иронизирующих над раем слов Пигасова, интертекст «Орфей» наглядно выдвигает на передний план мотив змея, сигнал оплакивания Орфеем Эвридики и начала обновления элегического дискурса поэта. При этом в межтекстовой системе «Рудина» элегичность мироощущения и дискурса интерпретируется также через интертекст «Евгений Онегин», из которого в «Рудина» вводится мотив «змея»: «Кто чувствовал... Того змея воспоминаний... грызет» (339). Интертексты «Евгений Онегин» и «Орфей» маркированно образуют семантический контекст мотива змея в виде сюжетных ходов воспоминания. А воспоминание Натальи через мотив пепел (см. изображение сцены чтения письма Рудина) перекликается с воспоминанием повествователя «Евгения Онегина», и тем самым коннотирует весь сюжет творческого пути пушкинского повествователя. Он же на этом пути осмысляет и те формы лирического высказывания (напр., поэзию Петрарки), которые толкуются и в других интертекстах романа «Рудин». В ходе таких переплетений интертекстов смысл грехопадения перевоплощается в смысл виновности поэзии, если в ней нет стремления к возобновлению. Залогом возобновления оказывается память текста, культивируемая и художественно воплощаемая самой интертекстуальной поэтикой романа «Рудин». Вместе с тем, наряду с таким авторефлексивным толкованием сюжета грехопадения, тургеневский текст, а именно романный жанр, им представляемый, не может не сопоставить такие интертекстуальные фигуры «виновников», грех которых относится (первично) не к области искусства или поэзии. Субъекты грехопадения в ветхозаветном рае, Агасфер, Чайльд-Гарольд, Чацкий, Онегин и т. д. — все они имеют свои личные истории. Эти личные истории, упорядоченные в интертекстуальной системе «Рудина», приобретают сюжетный характер .

Помимо их значения в авторефлексивном мышлении романного жанра, переписывания, но к его смыслу можно подойти лишь в том случае, если уловить семантическую системность, в которую складываются разные акты переписывания. Ср.: Genette 1982 .

они хранят свое непосредственное отношение к теме виновности Рудина, не отрываясь от событийного сюжета романа, его плана действия .

Последовательность проиллюстрированного выше переложения (переноса) интертекстуальных тематических мотивов и сюжетных линий путем перевоплощения их значения (нередко и на совсем ином уровне смыслопорождения) обеспечивает когерентность интертекстуального прочтения на разных уровнях построения текста .

Системность интертекстов

Вернемся к интертексту «Чайльд-Гарольд», а именно к тому его замыслу, который тесно связан с идеей нисхождения Орфея и с общелитературным и культурным топосом katabasis’a. Герой поэмы Байрона готов к нисхождению в подземный мир («And even for change of scene would seek the / shades below», I/VI). Ему, как и повествователю «Евгения Онегина», дана демоническая мысль (ср. «the demon Thought»7) .

Отпечаток опыта духовного нисхождения, определяемого как странствование-pilgrimige — в метафорическом смысле как встреча с демоном, — получает воплощение в песнях главного героя поэмы8. Этот герой, следовательно, в интертекстуальной системе «Рудина»

отождествляется как тип поэта-Орфея. В поэме Байрона в то же время упомянут и Вечный жид: «It is that settled, ceaseless gloom / The fabled Hebrew wanderer bore»9. Образ Вечного жида в «Рудине» интерпретируется в ряду образов интертекстуальных персонажей-грешников (см. выше)10 .

Здесь важно напомнить, что «Паломничество Чайльд-Гарольда»

(«Чайльд-Гарольд») является первичным интертекстом в «Евгении Онегине». Интертекст «Онегин», возникающий в «Рудине», коннотирует образ Вечного жида и мотивы нисхождение и «демоническая мысль»

благодаря тому, что они либо тематизируются, либо имплицитно семантизируются во внутритекстовом оформлении и в интертекстах Canto I, To Inez, 6. Текст цитируется по изданию: Byron 1980–1981 .

Ср.: «He seiz’d his harp, which he at times could string, / And strike, albeit with untaught melody, / When deem’d he no strange ear was listening» (I/XIII) .

Canto I, To Inez, 5 .

О «Легенде о Вечном жиде» в замыслах Пушкина, см.: Киселева 2000 .

Интерпретируя интертекст «Вечный жид» в «Рудине», следует учитывать ту традицию разработки темы, прослеживаемую в мировой литературе, которая коннотируется в интертекстуальной системе романа. Из байронической постановки темы Тургеневым принимается и в «Рудине» перевоплощается элегичная модальность оформления героя, в частности, так можно оценить меланхолию Рудина, атрибут, отмеченный также у образа Вечного жида в «Паломничестве...» Байрона. Oб отражении легенды в литературе разных народов см., напр., Anderson 1965, Averincev 1988 .

романа. Рассматривая процесс смыслопорождения с другого конца, можно установить, что интертекст («Чайльд-Гарольд») того произведения («Евгений Онегин»), которое в качестве источника-претекста ложится в основу интертекста, формирующегося в «Рудине» (т. е интертекста «Евгений Онегин»), через некоторые свои мотивы (Вечный жид, нисхождение, демоническая мысль и т. д.) перекликается с другими интертекстами тургеневского романа, усиливая их семантические ориентиры (раскрывая некие возможности их толкования в романе) .

«Чайльд-Гарольд» через мотив katabasis подводит к интертексту «Орфей», а его мотив Вечного жида ведет к интертекстуальным фигурам грешников «Рудина». Таким образом, названные мотивы созвучны неким семантическим разветвлениям других интертекстов романа «Рудин». В указанной функции семантического посредника интертекст «Паломничество...» первичного интертекста «Рудина» («Евгения Онегина») раскрывает важный аспект соотнесенности «Орфея» или «Вечного жида» с «Рудиным». С другой стороны, сочетание интертекстов «Орфей» и «Евгений Онегин» напоминает читателю о том, что в претексте романа в стихах Пушкина образ Вечного жида и мотив нисхождения также играют важную роль, и, следовательно, превращаются в заметные семантические компоненты интертекстуальной системы самого «Рудина». Образ и история Вечного жида и мотив нисхождения, а также сам текст, где содержатся эти элементы, в качестве интерпретанты11 указывают на роль не только «Орфея» и «истории Вечного жида» в «Рудине», но и на то сверхзначение, которое раскрывается в «Онегине» через его место в целостной интертекстуальной системе «Рудина», интерпретируемой помимо прочего байронической интерпретантой. Интертексты последовательно переходят в интерпретанты и, образуя систему, освещают друг друга. Они сами предлагают объяснение семантической последовательности целостной интертекстуальной системы, проливая свет на ее природу. В этом процессе, как мы видели, первичную роль играют семантические мотивные переносы и переходы. В указанной выше нашей книге о «Рудине» мы ограничились рассмотрением мотивов свобода, нисхождение и странствование .

Разные этапы превращения интертекстов в интертекстуальные интерпретанты с функцией приведения в смысловое соответствие, т. е. в семантическую системность разнообразных интертекстуальных семантически-сюжетных ходов романа, порождают процесс развертывания целостного интертекстуального сюжета тургеневского произведения. Ограничиваясь приведенными выше примерами, мы можем проследить определенные фазы толкования, осуществленного

Термин Michael’a Riffaterre’a. Для более полной картины концепции ученого,

см. работы 1993; 1996a; 1996b; 1996c .

самим текстом через интертекстуальные интерпретанты. Выясняется, что образ Рудина-Орфея следует воспринимать как продолжателя традиции, связанной с поэзией трубадуров, и в контексте рыцарского романа. Но одновременно очевидно, что с семантически katabasis’ом, моделированным в орфеевых песнях Овидия, мы опять встречаемся в «Паломничестве...» Байрона, и он продолжен в изображениях судеб Чацкого и Онегина, прежде чем проявляется в романе Тургенева. Вместе с тем такой katabasis в истории культуры в равной мере связан с образом Орфея-Давида (еврейский культурный круг), с христианским толкованием Вечного жида, с «крестными» рыцарями европейского средневековья, с перевоплощенными русскими «мучениками» романов Тургенева «Рудин» и «Дворянское гнездо». Образ Орфея-рыцаря заново предстает перед нами в интертексте «Дон Кихот» тургеневского романа, напоминающем читателю историю поэтического завершения рыцарского романа как жанра. Это подчеркивается тем, что разнообразные интертексты «Рудина» постоянно ссылаются и на иные литературные произведения, имеющие отношение к куртуазно-«рыцарской»

литературно-культурной парадигме. В качестве примера можно привести эпиграф к восьмой главе «Евгения Онегина» — к главе, которая имеет столь основополагающую роль в выстраивании интертекста «Евгений Онегин» в «Рудине». Строки, выбранные для эпиграфа, взяты из стихотворения Байрона «Fare Thee Well» из цикла «Domestic Pieces»

(1816)12. Само это стихотворение также имеет эпиграф. Он взят из произведения Кольриджа «Christabel», которое достаточно живо рисует контекст13. Указанное стихотворение Байрона, «рыцарский»

коннотирующее «Christabel» Кольриджа, тематически тесно связано со стихотворением героя «Паломничества...» в Canto I, в котором он прощается со своей родиной14. Но речь идет не только о подобного рода См.: Лотман 1983: 335 .

«O well, bright dame! may you command / The service of Sir Leoline; / And gladly our stout chivalry / Will he send forth and friends withal / To guide and guard you safe and free / Home to your noble father's hall.»; ср.: «in the dim forest / Thou heard’st a low moaning, / And found’st a bright lady, surpassing fair; And didst bring her home with thee in love and charity, / To shield her and shelter her from the damp air». Part I, Coleridge 1981 .

Странствующий Чайльд-Гарольд получает следующую («vagrant») характеристику в дополнении (1813) к предисловию к первым двум Canto (1813):

«it has been stated, that, besides the anachronism, he is very unknightly, as the times of the Knights were times of Love, Honour, and so forth». Здесь наглядно рисуется «рыцарский» контекст, хотя и в форме квази-отрицания. Ср. идею Ю. Н .

Тынянова о том, что «соотносится произведение по тому или иному литературному ряду, в зависимости от „отступления”, от „дифференции” именно по отношению к тому литературному ряду, по которому оно разносится» .

Тынянов 2002: 199 .

тематических связях эксплицитных и действующих имплицитно, но выступающих в роли интерпретанты интертекстов. В той же мере важно и то, что жанровая традиция поэмы, в том числе и традиция, воплощенная в творчестве Байрона и Кольриджа, в качестве инспирирующего источника имеет балладу15. А ведь баллада является жанровым сигналом поэзии Рудина, который читает скандинавскую легенду, а в метафорическом прочтении является автором стихотворения «Еrlknig» Гете, основанного на датской балладе. Следует упомянуть и жанровое определение произведения Байрона, «A Romaunt», которое причисляет текст к типу средневековой наррации в стихах16. Таким образом, с «рыцарской»

поэтической парадигмой неразрывна жанровая проблематика поэмы, наррации в стихах. Содержание «Чайльд-Гарольда», имплицитного интертекста романа в качестве интертекстуальной «Рудин», интерпретанты, таким образом, освещает жанровую связь всех тех интертекстов (первичных или же вводимых через опосредование, вторичных), которые обладают формой наррации в стихах (от песен Орфея через поэмы Байрона и Пушкина до «Евгения Онегина») .

Рыцарская парадигма опять-таки осмысляется с точки зрения поэтики жанра .

В разные моменты подробного анализа текста романа Тургенева мы уже приводили немало аргументов в пользу того, что в «Рудине»

образ Орфея приобретает семантически весомую позицию .

Дополнительно следует указать на то, что и в «Паломничестве...» Байрон не может обойтись не только без упоминания рыцарей и трубадуров, но также и без выделения образа Овидия, с чьими песнями он открыто сопоставляет лирику трубадуров17. И читая «Рудина» с оглядкой на интертекст «Чайльд-Гарольд», или, наоборот, байроновский претекст с учетом тургеневского романа, обращающегося к претексту, как к источнику своего интертекста, вполне естественным становится появление у Байрона имени Ланселота: «By the by, I fear, that sir Tristrem and Sir Lancelot were no better than they should be, although very poetical personages and true knights „sans peur”, though not „sans reproche”»18. Таким образом возникает необходимость заново перечитать роман Тургенева «Рудин» с учетом «Паломничества». Однако, для того, чтобы в «Рудине»

открылся интертекстуальный мир «Чайльд-Гарольда», роман Тургенева нуждается в интертексте-интерпретанте. В этой функции выступает «Евгений Онегин», он становится посредником в толковании, точнее, посредником в освещении толкования, который сам тургеневский роман Ср.: Жирмунский 1978: 30 .

Byron 1980, 2: 3 .

Ср.: «The songs of the Troubadours were not more decent, and certainly were much less refined, than those of Ovid» .

Byron 1980, 2: 3 .

предлагает через свои интертексты. В результате в самом «Евгении Онегине» обнаруживаются такие рыцарские сюжетные линии, которые едва заметны вне интертекстуального контекста, в который Тургенев вовлекает роман Пушкина. В интертекстуальной системе «Рудина»

интертексты открывают дверь в пространство не только другого интертекста, но и тех произведений, которые служат претекстами интертекстов тургеневского романа. Наблюдается процесс, в ходе которого интертексты постоянно переинтерпретируют друг друга, предоставляя семантическое объяснение появлению в произведении других интертекстов19 .

Возвращаясь к жанровой установке интертекстуальной поэтики «Рудина», еще раз подчеркнем, что помимо тематического соположения интертекстуальных линий, в тургеневском романе происходит постоянная интерпретация смыслового мира интертекстов в освещении другими интертекстами с точки зрения оценки их жанровых, родовых, модальных аспектов. В этом отношении, помимо уже упомянутого сочетания куртуазной-«рыцарской» литературно-культурной парадигмы с проблематикой нарративности (в жанровом, родовом, модальном измерениях) романа в стихах и не-романа в стихах, а также других форм лирических и эпических литературных высказываний, в центр осмысления жанровой поэтики ставится литературно-историческая эволюционная линия лиро-эпических родовых источников «Рудина». Здесь релевантны оказываются, прежде всего, средневековые лиро-эпические жанры, поэмы Байрона и Пушкина и «Евгений Онегин». В ходе этого анализа в романе Тургенева выявляется тематический акцент на (творческой) свободе. Таким образом, авторефлексивному мышлению романа Тургенева не чуждо тематическое унифицирование (выделение общих для интертекстов — или для семантического определения этих же интертекстов — тем), аналогичное тому, что присутствует в таких интертекстуальных сюжетных ходах смыслопорождения, в которых нет установки на самоосознание романом собственной жанровой определенности .

Подчеркнем еще раз: тематическое и, шире, семантическое унифицирование интертекстов через темы, мотивы и семантическисюжетные линии, совсем не означает простого уподобления или дифференцирования интертекстов, структурирования их сходств, или наоборот, расхождений. Речь идет о том, что интертекстуальная поэтика «Рудина» постоянно отмечает определенные семантические точки зрения, такие, что рассматривая с них роман, можно уловить динамично развертывающуюся семантическую системность, формирующуюся в интертекстуальном пространстве произведения. Эти многообразные

Вспомним, например, что К. Кедров указывает на донкихотовские черты, скрыstrong>

тые в «Евгении Онегине». Кедров 1974: 141 .

точки зрения связаны между собой, обеспечивая связное прочтение тургеневского романа на разных уровнях, предлагающих не взаимоисключающие, а дополнительные друг к другу интерпретации .

Разнообразные точки зрения накладывают семантическую структуру на интертекстуальную систему. Они превращают ее в осмысляемый, толкуемый поэтический материал. Они содействуют тому, чтобы тематические сюжетные) переносы могли быть (мотивные, интерпретированы в качестве многогранных семантических формаций, поддающихся толкованию в разных планах и измерениях смыслопорождения. Постоянные повторы и переосмысления этих интертекстуальных семантических формаций, этот непрекращающийся процесс толкования и перетолкования парадоксальным образом придает бльшую семантическую устойчивость тексту, чем изолируемые внутритекстовые семантические образования. Интертекстуальный сюжет не просто встраивается в роман: каждый важный семантический компонент романа с функциональной точки зрения имеет интертекстуальный характер. Интертекстуальность «Рудина» — это, в конечном итоге, принятие произведением Тургенева литературноисторической точки зрения и перспективы, с которой и в которой роман может разглядеть собственную текстуальность. Такая точка зрения предлагает поэтическое осмысление имплицитной нарративизации истории литературы .

В этом и заключается историческая перспектива межтекстового сюжета. В исторически-интертекстуальной монографии о «Рудине», в которой мы пришли к теоретическим выводам, представляемым в настоящей статье, была предпринята попытка проследить хотя бы некоторые линии интертекстуально-семантического сюжета изучаемого романа. Основное поэтическое свойство литературного произведения нередко раскрывается и характеризуется тем, чт именно в художественном плане перевоплощается и семантически систематизируется в его интертекстуальном мире. Межтекстовая поэтика произведения не ограничивается разработкой тем, персонажей и изображением определенных событийных разветвлений .

Интертекстуальная поэтика выдает тайну процессуальности и связности динамического текстопорождения и его читательской рецепции. Такую динамическую связность художественного текста следует интерпретировать в рамках ее жанровой, родовой и модальной определенности с точки зрения истории литературы .

Литература

ГРИГОРЬЕВА А. Д. 1969. «Телега жизни» Пушкина и русская поэзия // Известия Академии наук СССР, Серия литературы и языка 28(3), 259–266 .

ЖИРМУНСЫКИЙ В. М. 1978. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литературы, Ленинград .

КЕДРОВ К. 1974. «Евгений Онегин» в системе образов мировой литературы // Машинский С. (ред.) В мире Пушкина. Москва, 120–149 .

KРОО К. 2008. Интертекстуальная поэтика романа И. С. Тургенева «Рудин» .

Чтения по русской и европейской литературе. Санкт-Петербург, Академический проект, Издательство ДНК .

ЛОТМАН Ю. М. 1983. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий .

Ленинград .

СМИРНОВ И. П. 1985. Порождение интертекста. (Элементы интертекстуального анализа с примерами творчества Б. Л. Пастернака) (Wiener Slawistischer Almanach Sonderband 17). Wien .

ТЫНЯНОВ Ю. Н. 2002. О литературной эволюции // Тынянов Ю. Н. Литературная эволюция. Избранные труды. Москва, 189–204 .

АNDERSON G. 1965. The Legend of the Wandering Jew. Providence .

AVERINCEV Sz. Sz. 1988. Ahasverus // Tokarev Sz. A. (chief ed.). Mitolgiai Enciklopdia I–II. II. Budapest, 325–326. Fordtotta: Katona Erzsbet. (Токарев С. А .

[глав. ред.] Mифы народов мира I–II. М., 1980–1982) .

BYRON Lord G. G. 1980–1981. The Complete Poetical Works 1–7 (1980–1993), 1–3 .

Ed. by J. J. McGann, Oxford, The Clarendon Press .

COLERIDGE S. T. 1981. Verse and Prose, Moscow, 75–96 .

FELSENSTEIN F. 1995. Wandering Jew, Vagabond Jews // Gilman S. — Katz S. T .

(eds.) Anti-Semitic Stereotypes. A Paradigm of Otherness in English Popular Culture, 1660–1830. (Johns Hopkins Jewish Studies). Baltimore–London, 58–89, 275–281 .

GENETTE G. 1982. Palimpsestes. La littrature au second degr. Paris .

HUTCHEON L. 1977. Modes et formes du narcissisme littraire // Potique 29, 90–106 .

HUTCHEON L. 1984. Narcissistic Narrative. The Metafictional Paradox (1980). Reprint .

New York–London .

RIFFATERRE M. 1993. Fictional Truth. Second edition. Baltimore—London .

RIFFATERRE M. 1996 (=1996a). Az intertextus nyoma // Helikon, 1996 (1–2), 67–81 .

Fordtotta: Sepsi Enik .

RIFFATERRE M. 1996 (=1996b). Szimbolikus rendszerek a narratvban // Thomka

Beta (szerk.). Narratvk 2. Trtnet s fikci. Budapest, 61–84. Fordtotta:

Mth Andrea .

RIFFATERRE M. (1996) (= 1996c). A fikci tudattalanja // Thomka, Beta (szerk.) .

Narratvk 2. Trtnet s fikci. Budapest, 85–104. Fordtotta: Gcs Anna .

RYCHNER J. 1968. Le sujet et la signification du «Chevalier de la Charrette». Vox Romanica 27, 50–76 .

ЛЕНДВАИ ЭНДРЕ

–  –  –

Besides conventional mood of conversation, in human society there are nonconventional devices of communication as well. In verbal humour deviant tools of linguistic bahaviour are frequented. Verbal humour is especially productive in the subdiscourse of contemporary Russian joke system opposed to the mainstream superdiscourse. In this article Russian joke is seen in terms of argument, emblematic text and metatext. For thorough investigation it is analyzed as pragmalinguistic analizer, organizer and manipulator of discourse .

Keywords: Verbal humour, Russian joke, text, metatext

1. Сущность русского анекдота

В жизни человека практикуется и такой способ коммуникации, в котором используется установка не на серьезное и конвенциональное, а на комическое и аномальное. Комический способ общения характеризуется намеренной языковой аномалией, широко используемой в анекдоте. Анекдот – это „краткий устный рассказ злободневного бытового или общественно-политического содержания с шутливой или сатирической окраской и неожиданной остроумной концовкой;

своеобразная юмористическая, нередко гротескная притча; основной жанр современного, преимущественно городского, фольклора” (Кожевников, Николаев 1987: 28). Русским анекдотом признается нами анекдот на русском языке, неотъемлемыми компонентами которого выступают языковая игра и/или затекст русской культуры. Под современным русским анекдотом (РА) мы будем понимать русский анекдот второй половины XX-го и начала XXI-го века. РА отличается своей сложной, многоярусной системой, характеризующейся подвижностью, динамикой и взаимодействием .

Современная русская анекдотосистема представляет собой своеобразный субдискурс, протекающий в рамках общественного супердискурса. Этому субдискурсу свойственны первичность устной разновидности, длительный период подпольного характера (в случае политического РА), отражательная и полемическая функция. Последняя особо выделяется у советского политического анекдота .

2. Русский анекдот как спор

Официальный дискурс и комический субдискурс образуют два потока повествования, в котором второй оппонирует первому в оценке мира. Они вступают в отношение тезиса (утверждения) - антитезиса (опровержения). Аксиологическая противоположность идей влечет за собой языковую противоположность: тезис реализуется в виде нормы, а антитезис – в виде антинормы. Комический эффект достигается не просто посредством нарушения языковой нормы. В комической тональности действуют закономерные отступления от языковых канонов, их правомерно называть второй нормой, которая регулирует работу комического общения .

Для антинормы РА характерна прагмалингвистическая сущность, основная задача которой заключается не всегда в раскрытии правды / истины, а в дискредитации тезиса и его автора. Для языкового арсенала антинормы характерна синергия – плодотворное сотрудничество элементарных прагмалингвистических механизмов. Прагмалингвистические механизмы РА в принципе однородны с механизмами таких жанров языкового воздействия, как тост, реклама, политическое выступление, (неладный) спор, языковая демагогия и т. п., между которыми разница заключается в форме и качестве языковой манипуляции .

Спор, по своему прототипическому определению, – это «словесное состязание, обсуждение чего-н., в котором каждый отстаивает свое мнение» (Ожегов, Шведова 1998: 757). Идеографическими синонимами спора являются ссора, словесный поединок и др. Слово «спор» имеет словесное окружение шумный, оживленный, горячий, жаркий, ожесточенный, бурный, острый..., он выступает в выражениях типа разгорелся спор, в пылу спора, победить кого-н. в споре и т. д. Видами спора являются спор для проверки, выяснения истины (идеальный вид спора), спор для убеждения противника (для какой-нибудь цели, во имя какого-нибудь интереса), спор, служащий определенных нужд (учений, религий, сект), спор-спорт (спор ради спора), спор-игра (спорупражнение, например, в древней Греции) и т. п .

Спор проявляется в виде диалога, проводимом собеседниками по модели «за и против». В нашем случае, однако, анализируется более абстрактный спор, общественно-политического характера, протекающий на протяжении целой исторической эпохи. Участниками данного спора выступают власть имущие, с одной стороны, и народ, с другой .

Высказывания власть имущих составляют устно-письменный монолог, распространяющийся по всем официальными каналами средств массовой информации. Официальный, политический, идеологический супердискурс рассчитан на молчаливое согласие народа. Образуя подпольный субдискурс, реплики фольклорного говорящего первоначально реализуются в устной форме. Они нацелены на критику, дискредитацию первого говорящего .

Например, анекдоты о Чапаеве критикуют те произведения искусства, в которых восхваляется советский строй. Для достижения своих аксиологических целей, уже в “революционном” цикле они обыгрывают многозначность и омонимию. Они плавно переходят к абсурдному циклу. «Острие» анекдотов последнего типа лишь частично направлено против злодеяний власти. Они устремлены в философию, критикуя слабости (русского) человека. Их скриптовые оппозиции выделяются своей мягкостью и добродушием: абстиненция алкоголизм, нормальное абсурдное, осведомленность неграмотность, этикет секс, конвенциональное сексуальное .

3. Русский анекдот как прецедентный текст

Национальный юмор в виде «смеховой традиции народа» является неотъемлемым компонентом культуры языкового коллектива. Видное место в этой смеховой традиции занимает анекдот, юмористический фольклорный микротекст, хорошо известный носителям данного языка и культуры. В результате либерализации русского дискурса, подобно пословицам, поговоркам и крылатым выражениям, анекдот и/или его фрагменты стали широко употребляться не только в устном, но и письменном общении, не только в интимном разговоре, но и в литературных произведениях, а также в различных каналах масс-медиа (см. Лендваи,2001) .

Многослойная идиоматичность и прецедентность общественного дискурса, вызванная либерализацией языка, привела к необходимости в «кодопроницательных получателях текста», каковыми являются носители русского языка и культуры со средним или высшим образованием, постоянно проживающие в России, и каковыми иностранные студентырусисты старших курсов могут стать лишь в результате специальной прагмалингвистической (лингвострановедческой) подготовки .

Прецедентный текст представдяет собой «текст, хорошо известный широкому окружению данной [языковой] личности, включая ее предшественников и современников». (...) «Мы рассматриваем прецедентный текст как вершину пирамиды. За каждым прецедентным текстом – в корпусе пирамиды – обнаруживается исходный текст или ситуация, описание которой также являет собой текст. Вершина пирамиды – свернутый текст, ставший принадлежностью языковой системы. Свернутый (или прецедентный) текст – единица осмысления человеческих жизненных ценностей сквозь призму языка с помощью культурной памяти. Значение такой единицы есть репрезентация какоголибо культурно значимого текста» (Костомаров, Бурвикова 1996: 297) .

Вышеупомянутые два дискурса порождаются ради воздействия на слушающего / читателя. Перлокутивные воздействия двух говорящих носят диаметрально противоположый характер. То, что утверждается супердискурсом, непременно опровергается субдискурсом. О сущности данной ситуации Михаил Мишин пишет: «А допустим, имеет перед собой некий народ окружающую действительность, и, допустим, не нравится она ему. Теория такое допускает. А у этого, допустим, народа есть чувство юмора. Теория и это допускает. И вот, когда с помощью упомянутого чувства юмора народ переваривает эту поганую действительность, то на выходе получается побочный, а иногда и конечный продукт. Каковой продукт большие ученые типа меня называют политическим анекдотом» (Мишин 2002: 25) .

В таком „диалоге” предецентными текстами становятся эмблематические высказывания типа ленинской формулы Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны (см .

Фелицына, Прохоров 1988: 196) и анекдоты – Что такое электрификация всей страны? – Это коммунизм минус советская власть; Советская власть = коммунизм минус электрификация (Борев 1996: 16); – Как изменили ленинскую формулу коммунизма в начале 60-х годов? – Коммунизм – это советская власть плюс кукуризация всей страны (СПА 1993: 4). Итак, политика и анекдот представляют как бы полюса дуальной оппозиции. Политический анекдот – это оружие народного смеха против государственной серьезности .

4. Русский анекдот как метатекст

В деятельности метаязыка нами выделены анализирующая, организирующая и манипулирующая функции. Вербальный юмор наиболее продуктивен в манипулирующей функции. В традиционном понимании анализирующая функция языка нацелена на семантизацию и правила использования языковых средств. В более широком плане, такую функцию выполняют все лингвистические словари и энциклопедии .

Анализирующая функция языка также проявляется в грамматиках и учебниках родного языка и иностранных языков. То же самое можно сказать о лингвистических, лингводидактических статьях и монографиях .

Металингвистическая функция языка проявляется и в системе русских анекдотов, в которых часто выступают нестандартные дефиниции социально-политически значимых лексических единиц: – Что такое КПСС? – Это набор глухих согласных. Намеренная языковая аномалия данного типа оспаривает правоту конвенционального толкования лексемы. Здесь метатекст проявляется в двух плоскостях. Вопервых, аббревиатура толкуется в терминах фонетики: КПСС – 'это набор звуков, произносимых без участия голоса'. Во-вторых, в силу многозначности слов глухой и согласный, реализуется второй смысл фразы КПСС – 'это набор неотзывчивых людей, придерживающихся одинакового мнения [с руководителями Партии]'. В результате металингвичтических операций возникают три толкования одного знака, среди которых (б) и (в) выстапают в роли вторичного метатекста: (а) КПСС — это Коммунистическая партия Советского Союза. (б) КПСС – это набор звуков, произносимых без участия голоса. (в) КПСС – это набор неотзывчивых людей, которые придерживаются одинакового мнения [с руководителями Партии] .

Организующая функция метаязыка проявляется в ткани текста анекдота, в которой размещены собственно текст и метатекст, см .

фрагменты комического метатекста-диалога типа спрашивает..., говорит..., звонит... и т. п. Метатекстовая специфика русского анекдота состоит в манипуляции всеми уровнями языка ради создания юмористического эффекта, функция которого заключается в критике превратностей существующего мира (метаязык обыгрывает язык). При этом речевые действия говорящего, разбирающие феномен языка, весьма разнообразны:

Обыгрывание толкования слова: Что такое перестройка? – Это та же сексуальная революция! – Как это? – Ну, когда наверху уже не могут, а внизу – не хотят. (Посвежинный 1993: 155; Что такое черная икра? – Вкусный и полезный продукт, которым питается народ устами своих лучших представителей. (Петросян 1999: 69); Что такое муж? – Это заместитель любовника по хозяйственной части (Петросян 1999: 74) .

Вербальный юмор создает вторичные толкования концептов типа сексуальная революция, черная икра, муж и т. д., отрицающие состоятельность стандартных дефиниций. Таким образом между вторичными и конвенциональными понятиями осуществляется анафорическая связь. В этих анекдотах главной мишенью комического выступают политический строй и супружеские отношения. Высказывания говорящего-острослова наносят четкие удары на слабые точки политического и нравственного облика человека. Опровергая конвенциональные толкования, нестандартные определения становятся металингвистическими единицами дискурса .

Обыгрывание мотивации наименования является частным случаем переосмысления ссылающимся на стандартные толкования обыденных артефактов. В этом его металингвистичесий характер. У острослова такое мыслительно-речевое поведение выступает в качестве творческого, игриво-критичекого отношения к языку и миру: – Что такое мини-юбка? – Это такая маленькая юбка. – А миникомпьютер?

Это такой маленький, карманный компьютер. – Тогда почему самый большой бардак называется министерство? (Посвежинный 1993: 178);

Урок русского языка в грузинской школе. Учитель: – Запишите предложение. „Мущина сблизился с женщина в бане”. Разберите его по частям. Ну, вот ты, Гоги! – А чего тут разбирать! Женщина – подлежащее, мужчина – надлежащее, а баня – предлог! – Садись, Гоги, четыре. / Гоги выхватывает кинжал: – Пачиму четыре, пачиму нэ пять?

– Патаму что баня в данном случае – нэ предлог, а местоимения (Петросян 1999: 98) .

Обыгрывание коннотативного значения лексем, служащих выражению эмоционально-экспрессивной окраски, является излюбленным приемом речевого комизма: В отделе кадров: – Фамилия? – Рабинович. – Вас мы не возьмем. Вы все равно уедете. – Даже и не думаю. – Тем более не возьмем. Нам дураки не нужны.

(Петросян 1999: 77); В отделе кадров:

– Фамилия? – Рабинович. –Нет, не возьмем. – Да я же русский! –Тем более. С такой фамилией мы лучше еврея возьмем. (Петросян 1999: 77); – Рабинович, где вы работаете? – На железной дороге. – А много там наших? – Двое осталось: я и Шлагбаум (СПА 1993: 42). Анекдоты данной группы используют стереотипическую еврейскую фамилию Рабинович. Персонаж с такой фамилией является героем множества еврейских анекдотов, отсюда яркая коннотация данной фамилии. В третьем примере функция стереотипической фамилии доводится до абсурда, что восходит к еврейским фамилиям немецкого происхождения .

Вспомним еще анекдоты, извещающие нас о том, что якобы в Ленинграде конца 1980-х годов осталась всего одна еврейка – Аврора Крейсер или о еврее, желающем поехать на Северный полюс, потому что там живет Айсберг. Абсурдность в данном случае заключается в фонетической коннотации еврейских имен, фамилий, а также и нарицательных слов немецкого происхождения .

Обыгрывание фразеологического значения. Образность фразеологизмов восходит к двуплановости их семантической структуры, которой пользуется балагур или острослов в комическом субдискурсе .

Каждый фразеологизм имеет прямой и переносный смыслы, ведущим из них служит второй компонент, ради которого фразеологизм выступает в конвенциональном общении. В смеховой культуре обыгрываются оба плана значения. При этом предпочтение отдается фразеологизмам с яркой образностью. Камуфляжный характер наблюдается у тех единиц, которые наделены маркированной идиоматичностью: В период перестройки беседуют наш и иностранец. Иностранец спрашивает: – А что вы делали в годы застоя? – Валяли дурака. – Валяли, валяли, да так и не свалили, пока сам не умер. (Посвежинный 1993: 153-154); Крестьянин заходит в скобяную лавку: – У вас есть трехдюймовые гвозди? – Нет. –А пятидюймовые? – Тоже нет. – А какие есть? – Никаких нету. – Верно сказал товарищ Ленин: „революция и никаких гвоздей!” (Посвежинный 1993: 168); – Ты знаешь, Хаим, я дала маху! – Как? Мах уже давно уехал!

– Да нет! Я потеряла три рубля! – Ой! Лучше бы ты дала Маху!

(Петросян 1999: 82). Фразеологизмы валять дурака (дурачиться), никаких гвоздей (несмотря ни на что), дать маху (допустить ошибку) идиоматичны в разной степени. Рассказчик анекдотов нашел контекст, одновременно актуализирующий конкретные соответствующие значения, см. абсурдное чтение дать маху: 'отдаться мужчине с именем Мах'. Таким образом, в финалах этих анекдотов мобилизованы политические, продовольственные и сексуальные скрипты .

Обыгрывание морфологических категорий сравнительно редко используется в роли главного смехообразующего механизма. В наших примерах активизированы аномалии в области склонения, глагольного спряжения, согласования и морфологического строения слова, см.

каскад грамматических ошибок, что является типичным примером балагурства:

В кафе посетители говорят: – Одно кофе. Официант думает: „Что за некультурные люди!” Наконец, один говорит: – Один кофе. Радостный официант кидается было выполнять заказ, но посетитель ему вдогонку добавляет: – И адын булочка. (Посвежинный 1993: 61); Товарищ кадровик, вы принимаете на работу с фамилиями на „ич”? – Нет! – А на „зон”? – Еще чего! – А на „ко”? – Это – пожалуйста. – Коган! Иди сюда! (СПА 1993: 42); [Генеральша у врача:] – Доктор, у меня ухи болят .

– Вы жена генерала? – Да, а вы как узнали, по мехам? – Нет, по ухам (Сметанин 1993: 48). Здесь уместно отметить, что в перечисленных примерах „неудачниками” оказались малообразованный носитель языка, „лицо с кавказским акцентом”, кадровик и жена генерала. Это свидетельствует о природе коннотации обыгрываемых языковых средств .

Обыгрывание категорий текста. В системе русского анекдота зевгма обычно реализуется в виде синтаксической конструкции, включающей два или более грамматически согласованных, но семантически несогласованных слов: Правление колхоза обсуждает новый правительственный указ по сельскому хозяйству. – Ну вот, посеем мы сейчас на своих полях эти ананасы, а осенью что собирать будем? – спрашивает бригадир. – Как что! – отвечает председатель, – очередной пленум! Ключевая функция анекдота принадлежит синтаксическим конструкциям собирать урожай/ собирать пленум. Подчиненные члены конструкции урожай и пленум, согласно глагольному управлению, стоят в форме винительного падежа. Идентичная форма служит "обманной упаковкой". Она создает видимость, будто и содержание идентично, тем самым на время скрывая остроту от слушающего. Идет демонстрация в Москве, недалеко от Красной площади. Толпа пытается прорваться в Кремль. Колонны скандируют: „Мо-ло-то-ва! Мо-ло-то-ва!” Появляется с микрофоном Егор Лигачев и кричит: „Граждане!

Молотова давно уже нет!” – Тогда давай в зернах! (Посвежинный 1993:

67-68); – Какие две системы не совместимы? – Социалистическая и нервная (Посвежинный 1993: 87). Как видно, зевгматическая структура удачно скрывает семантическую разнородность под формально монолитной поверхностью. С ее помощью могут быть сформулированы острословные содержания, от политического до балагурского .

Хиазм также влечет за собой аналогичную каламбурную форму:

Какая разница между "Правдой" и "Известиями"? – В "Правде" нет известий, а в "Известиях" нет правды. Исходные нарицательные значения ключевых лексем "истина", "сообщения" послужили поводом для остроумно порочащей формулировки ведущих органов печати советского государства. Многозначность и омонимия, проявляющиеся в лексемах "Правда" / правда, "Известия" / известия придают хиазму глубокое содержание, а хиазм обеспечивает критическую мысль своим поэтическим оформлением: У писателя, произведение которого пошло на отзыв Фурцевой, спросили, не боится ли он министра культуры. – Я не боюсь министра культуры – ответил писатель, – я боюсь культуры министра. (10000 анекдотов 2, 1991: 59). В примерах обнаруживается, что хиазм также предполагает использование многозначности или семантической импликации. Крестообразная структура придает хиазму некую элегантность и эстетическое преимущество .

Импликация, как она понимается в [Grice 1975], относится к феномену иносказания: человек говорит одно и имеет в виду другое .

Подобного рода иносказание имеет свои конвенциональные правила .



Pages:     | 1 || 3 | 4 |



Похожие работы:

«Е. С. Унучек, А. И. Шевелева. Безглагольный императив в свете концептуальной грамматики УДК 81’367 DOI 10.23951/1609-624X-2018-7-25-32 БЕЗГЛАГОЛЬНЫЙ ИМПЕРАТИВ В СВЕТЕ КОНЦЕПТУАЛЬНОЙ ГРАММАТИКИ (НА МАТЕРИАЛЕ АНГЛОЯЗЫЧНОГ...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ОТДЕЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ И ЯЗЫКА СОВЕТСКИЙ КОМИТЕТ ТЮРКОЛОГОВ ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ TURCOLOGICA К семидесятилетию академика А. Н. КОНОНОВА ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА" ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ЛЕНИНГРАД • 19 7 6 Л. А. П окровская К ВОПРОСУ О...»

«А.Д. Черемисина, Л.А. Крупская О понятиях дополнения и объекта (объектности) в современном английском языке Как известно, под объектом или объектной направленностью в лингвистической литературе обычно подразумевается "категория, способная в...»

«163 ного его источником. В положении препозиции к существительному со значением “запах” данные прилагательные квалифицируют обонятельный стимул на основе ощущений вос­ принимающего. “А1огз 1езрогззопз з'атоШгеп!, зе поуёгеМ; ёез зеп!еигз ёе скаггз 1оигпёез зе тё1ёгеп! аих зоиЦ1ёз /а ё е з ёе Ъоие ^и^ уепагеп! Иез г...»

«В. Ли V. Li Национально-семантические особенности русских и китайских фразеологизмов со значением "внешность человека" Аннотация: в статье рассматривается образная семантика русских и китайских фразеологизмов со значением "внешность человека". Цель исследования – выявить и сопоставить...»

«МИНИСТЕРСТВО НАУКИ И ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" ПРОБЛЕМЫ ФИЛОЛОГИИ ГЛАЗАМИ МОЛОДЫХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ Материалы конференции сту...»

«RUDN Journal of Language Studies, Semiotics and Semantics 2018 Vol. 9 No 4 883—895 http://journals.rudn.ru/semiotics semantics Вестник РУДН. Серия: ТЕОРИЯ ЯЗЫКА. СЕМИОТИКА. СЕМАНТИКА УДК: [811.222.8:811.161.1]367.623 DOI: 10.22363/2313-2299-2018-9-4-883-89...»

«Маркова Татьяна Дамировна ОСОБЕННОСТИ УПОТРЕБЛЕНИЯ ФОРМ ИМПЕРАТИВА В СЛАВЯНО-РУССКОМ ПРОЛОГЕ XVI ВЕКА Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2010/3-2/55.html Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения автора(ов) по рассматриваемому вопросу. Источник Альманах современной науки и образования Тамбов:...»

«Капустина Юлия Александровна ОСОБЕННОСТИ КОМПОЗИЦИОННОЙ РАМКИ ЛИРИЧЕСКОГО ЦИКЛА В статье изучаются особенности вступительных и заключительных стихотворений лирических циклов. Представлены основные разновидности вступительных и заключительных частей лирических циклов,...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Кафедра русского языка как иностранного и методики его преподавания Патра Хутапает Лексико-семантическое поле "туризм" в русском языке (на фоне тайского языка): функционально-семантический аспект Выпускная квалификационная работа магистра лингвистики Научный руковод...»

«АНДРИПОЛЬСКАЯ Анна Сергеевна Формирование общественных ценностных представлений в медиатекстах Профиль магистратуры – "Профессиональная речевая коммуникация в массмедиа" МАГИСТЕРСКАЯ ДИССЕРТАЦИЯ Научный руководитель – доктор филологических наук, профессор кафедры медиалингвистики Н. С. Цветова Вх. №от Секретарь _ Санкт-П...»

«Ниже по сравнению с другими показателями оценен вклад института в формирование способности эффективно представлять себя и результаты своего труда (6,6 балла – выпускники; 7,0 – работодатели), а также владение иностранным языком (4,7 – работодатели и выпускники). Но есл...»

«Котова Анастасия Викторовна СРАВНЕНИЯ В РИМСКОМ ГЕРОИЧЕСКОМ ЭПОСЕ I В. ДО Н. Э. – I В. Н. Э. Специальность 10.02.14 – Классическая филология, византийская и новогреческая филология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандид...»

«Паршиков Илья Александрович Контекстная реклама в структуре интегрированных маркетинговых коммуникаций ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА по направлению "Реклама и Связи с общественностью" (научно-исследо...»

«Дамбыра Ирина Даш-ооловна АРТИКУЛЯТОРНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ГЛАСНЫХ В ДИАЛЕКТАХ ТУВЫ Для выявления характеристик артикуляционно-акустических баз центрального диалекта тувинского литературного языка и диалектов...»

«К.В. Секлецова, Н.И. Филатова Лексико-семантическое поле "ювелирные украшения" в испанском языке В современном языкознании наблюдается тенденция к исследованию разного рода лексико-с...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ ОДЕССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ И. И. МЕЧНИКОВА Н. П. Башкирова, Ю. Г. Шахина Русский язык Сборник заданий для текущих и итоговых контролей. Филологический профиль ОДЕССА ОНУ УДК 811.161.1’36(076.1) ББК 81.411.2-2я73 Б 334 Рекомендовано к печати Учебнометодической ко...»

«ПРОЕКТНАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ Многоквартирный жилой дом № 77-000004 Дата подачи декларации: 10.01.2019 01 О фирменном наименовании (наименовании) заст ройщика, мест е нахождения заст ройки, режиме его работ ы, номере т елефона, адресе официального сайт а заст ройщика в информационно-т елекоммуникаци...»

«СЕЗХАЛЫ КИБИКДИ. Абу галий УЗДЕНОВ СЛОВО СЛОВНО нить. КЪАРАЧАЙ ИЛМУ-ТИНТИУ ИНСТИТУТ "АЛАН ЭРМИТАЖ" ТАРИХ-МАДАНИЯТ ДЖАМАГЬАТ ЁЗДЕНЛЕНИ Абугалий СЁЗ ХАЛЫ КИБИКДИ. МОСКВА СТАВРОПОЛЬ Б Б К 84(2Рос=К ара) У 34 ДЖУУАБЛЫ РЕДАКТОР Шамашаны И.М., тарих илмуланы кандидаты, ХАТА-ны академиги. Джууаблы редакторну орунбасары Алийлени Къ-М.И., КъЧР-ни мадани...»

«DISSERTATIONES PHILOLOGIAE SLAVICAE UNIVERSITATIS TARTUENSIS АРТЕМ ШЕЛЯ "Русская песня" в литературе 1800–1840-х гг. DISSERTATIONES PHILOLOGIAE SLAVICAE UNIVERSITATIS TARTUENSIS DISSERTATIONES PHILOLOGIAE SLAVICAE UNIVERSITATIS TARTUENSIS АРТЕМ ШЕЛЯ "Русская песня" в литературе 1800–1840-х гг. Диссертация допущена к защите на соиска...»

«Звонарёва Ю. В.ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ВОЕННОЙ МЕТАФОРЫ НАВОДНЕНИЕ ЭТО ВОЙНА/БОРЬБА В ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИХ ТЕКСТАХ (НА ПРИМЕРЕ ТЕКСТОВ О ПРИРОДНЫХ КАТАСТРОФАХ) Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2008/8-1/25.html Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" (СПбГУ) Выпускная квалификационная работа аспиранта на тему: ОЦЕНОЧН...»

«Очирова Нюдля Четыровна ЛЕКСИКО-СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ЯЗЫКА ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ К. ЭРЕНДЖЕНОВА С п е ц и а л ь н о с т ь 10.02.22 я з ы к и н а р о д о в з а р у б е ж н ы х с т р а н Европы, Азии, Африки, аборигенов Америки и Австралии (монгольские языки) АВТОРЕФЕРАТ д и с с е р т а ц и и на с о и с к...»

«Journal of Siberian Federal University. Engineering & Technologies ~~~ УДК 504.064.37 Creation of Specialized, Scientific and Informational Monitoring Systems Based by RSl of Regional Centers Ivan V. Balashova, Mikhail A. Burtseva, Evgeniy A. loupiana, Aleksey A. Mazurov*a, Andr...»

«УДК 62-503.55 АВТОМАТИЗАЦИЯ ПРОИЗВОДСТВА НА БАЗЕ КОНТРОЛЛЕРОВ SIEMENS SIMATIC S7-3XX Р.Е. Кондратьев Мордовский государственный университет им. Н.П. Огарева Аннотация. Для эффективного управления производственным процессом современных предприятий сего...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.