WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Алла Александровна Мальцева (1968–2018 гг.) РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК СИБИРСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИНСТИТУТ ФИЛОЛОГИИ СЛОЖНОСТЬ ЯЗЫКОВ СИБИРСКОГО АРЕАЛА В ДИАХРОННО-ТИПОЛОГИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ ...»

-- [ Страница 2 ] --

В целом по сибирскому региону ГГГ более устойчива в микросистеме узкого вокализма. Исключение составляют алтайский литературный язык (во 2-м – аффиксальном слоге возможен лишь широкий гласный), алтайские диалекты (широкие и узкие гласные имеют в указанной позиции равные возможности употребления) и хакасский литературный язык (ГГГ не реализуется) .

В остальных языках количество сингармонических цепочек с узким огубленным гласным во 2-м слоге выше, чем число СЦ с широким огубленным вокальным компонентом .

Типологическая близость алтайской, теленгитской и киргизской сингармонических систем заключается в использовании широких огубленных гласных о и во 2-м слоге, следующем за корнем; в хакасском, шорском и тувинском языках в этой позиции огубленный гласный может быть только узким .

Наиболее полная СС реализуется в киргизском и теленгитском языках .

3.5.2.3. Консонантный аспект сингармонизма

Консонантный аспект сингармонизма (гармония согласных [Мельников 2003: 347]) и, в частности, глоточного сингармонизма оставался за пределами внимания тюркологов [Сегленмей 2010]. Инструментальные исследования показали, что сингармонизм, в том числе и фарингальный, включает в себя и консонантную составляющую [Селютина 2002: 91; Селютина, Дамбыра, Кечил-оол 2004] .

В сингармонической словоформе качество согласных определяется качеством вокальных компонентов, прежде всего качеством гласного 1-го слога:

рядом – мягкий / твердый (/ нейтральный), открытостью / закрытостью, огубленностью / неогубленностью, фарингализованностью / нефарингализованностью .

Таким образом, в языках алтайской типологической общности происходит процесс аккомодации приспособления артикуляции согласных к произносительным настройкам вокальных элементов звуковой цепи слова. В зависимости от артикуляторного ряда гласных согласные употребляются:

в палатальных или палатализованных оттенках перед гласными мягкого ряда: шор. кенгерек «.‰n..‰r.c‰.» ‘медленно’, крктеерге. .

«.:rc.t: :r.cc » ‘охотиться на бурундука’;

в непалатализованных аллофонах перед гласными твердого ряда: шор .

паралаым «’p:ЬrсjЬDЫ:jъ2» ‘ещё не ушёл=я’, улата «jlЫjtсЫy» ‘в ухе’ [Уртегешев 2002: 215, 220];

в огубленных оттенках перед огубленными гласными: алт. согонолорго «sЮХiЮХnЮХDЮХrЮfЮХ» ‘луку (дат. п.)’;

в неогубленных манифестациях – перед неогубленными: алт. кызычак «qъzъqPaq» ‘девочка’;

в нефарингализованных вариантах перед нефарингализованными гласными: тув. чепсеглениишкин «t‡ep:›seleni::kin» ‘вооружение’, в фарингализованных вариантах перед фарингализованными: тув .

адааргаачалзымаар «a da:ria:t‡:alzъma:r» ‘завистливый’ .

Особое место в формировании сингармонических моделей языка занимают гуттуральные согласные, которые делятся на два функциональных ряда:

в мягкорядных словоформах реализуются, как правило, заднеязычные согласные, в твердорядных – велярно-увулярные. Но субстантная наполняемость этих двух рядов определяется артикуляционно-акустической базой языка. Класс мягкорядных гуттуральных манифестаций включает в целом в южносибирских тюркских языках среднеязычно-межуточноязычные, межуточноязычные, межуточно-заднеязычные, заднеязычные артикуляции. Класс сингармонически твердорядных реализаций представлен велярными, велярно-увулярными, увулярными, корнеязычными согласными .

В тувинском языке функционирует наиболее сложная среди всех южносибирских тюркских языков сингармоническая система, включающая не только палатальный и лабиальный, но и фарингальный аспекты: вся словоформа – и вокальная, и консонантная ось – реализуется либо как нефарингализованная, либо как фарингализованная .





С. В. Кодзасов и О. Ф. Кривнова, описывая на материале ряда языков Африки дополнительные вокалические признаки, связанные с объемом и конфигурацией глотки, отмечают: «Эти признаки обычно приписываются гласным, однако они функционируют как просодические, распространяясь на слово целиком» [Кодзасов, Кривнова 2001: 427]. В языках Дагестана «фарингализация … имеет черты просодичности, распространяясь по слову»

[Там же] .

–  –  –

Законы сингармонизма, детерминирующие звуковой облик словоформы, в каждом из южносибирских тюркских идиомов преломляются в речи в соответствии с сингармоническими моделями, составляющими сингармоническую систему языка или диалекта .

–  –  –

Несмотря на то что палатальная гармония довольно последовательно соблюдается в тюркских языках Сибири, «многие сингармонические языки обнаруживают отклонения от идеальной схемы сингармонизма, что проявляется в наличии нейтральных гласных (часто е, i), способных встречаться как в переднерядных, так и в заднерядных словах» [Виноградов 1990: 445] .

«Гласные третьего класса квалифицируются как нейтральные, они сочетаются в пределах экспонента словоформы с гласными как первого, так и второго класса, … выступая в этом случае как область пересечения множеств, соответствующих первому и второму классам» [Касевич 1986: 120] .

Еще в середине прошлого века тюркологи констатировали наличие нейтрального сингармонического ряда в хакасском языке: «Мягкий гласный и … остается как бы нейтральным … и может входить в состав как “твердого”, так и “мягкого” слова» [Исхаков 1955: 128] .

В южносибирских тюркских языках на современном этапе их развития отмечается повсеместная тенденция к унификации палатальной гармонии гласных [Selyutina 2000: 30]. В составе твердорядных и мягкорядных словоформ используются фактически одни и те же фонетические варианты аффиксальных морфем с гласными центрального, центральнозаднего и смешанного артикуляторных рядов. Чаще всего это гласные ъ_ и П, которые функционируют здесь как нейтральнорядные с точки зрения сингармонизма .

В языке кумандинцев в словоформах с мягкорядной и твердорядной вокальной осью падежные аффиксы реализуются в нейтральнорядных репрезентантах (табл. 14) .

–  –  –

Аналогичные случаи выравнивания сингармонических моделей представлены в языке теленгитов:

в мягкорядных словах: эттер ~ эттр ‘мясо (мн. ч.)’, истер ~ истр ‘следы’, кндер ~ кндр ‘солнца (мн. ч.)’;

в твердорядных словах: колдор ~ колдр ‘руки (мн. ч.)’ .

Аффикс множественного числа факультативно реализуется с сингармонически нейтральнорядным гласным. Унифицируется не только палатальная, но и лабиальная гармония гласных: колдор ~ колдр [Бидинова 2017: 47–50] .

Одной из причин функционирования аффиксальных морфем в нейтральнорядных фонетических вариантах может быть фиксируемая в звуковых системах современных южносибирских тюркских языков активно и последовательно развивающаяся тенденция к передвижению вокальных артикуляций к центру ртовой резонаторной полости как бы под влиянием центростремительных сил, а вследствие этого к относительной нивелировке, деполяризации характеристик гласных по параметрам артикуляторной рядности. Сдвиги вокальных настроек выявлены в языке кумандинцев [Селютина 1998: 91–92;

2000: 19–21], в сагайском и качинском диалектах хакасского языка [Кыштымова 2001: 106–107], в языке тубинцев [Сарбашева 2004: 207–208], в диалекте алтай-кижи [Шалданова 2007: 227], в каа-хемском говоре тувинского языка [Дамбыра 2005: 187–188], а также, в меньшей степени, в киргизском языке, исторически близком южносибирским [Эсенбаева 2010: 275] .

Вокальные настройки занимают серединное положение на шкале артикуляторной рядности – в зоне реализации центральнозадних гласных (см., например, таблицу основных типов гласных в языке туба-кижи [Сарбашева 2004: 211]). Частотность гласных переднего и заднего артикуляторных рядов относительно невысока в тюркских языках Южной Сибири; максимально загруженными оказываются вокальные артикуляции центрального, смешанного и особенно центральнозаднего рядов. В аффиксальных морфемах гласные этих трех рядов могут факультативно замещать друг друга. Центральнозаднерядные настройки являются наиболее частотными и функционально востребованными в речи .

Трансформации субстантной базы южносибирского тюркского вокализма являются катализаторами существенных преобразований в функциональной сфере: перестраиваются алгоритмы реализации сингармонизма, что влечет за собой многочисленные отклонения от идеальной модели палатальной и лабиальной гармонии гласных, модифицируются сингармонические системы .

Спецификой корреляции артикуляторной и сингармонической рядности гласных в тюркских языках Южной Сибири является функционирование в рамках мягкого сингармонического ряда гласных не только переднего артикуляционного ряда, но и центральнорядных, центральнозаднерядных сильновыдвинутых и смешаннорядных; в твердорядных словоформах реализуются, как правило, гласные центральнозаднего отодвинутого артикуляторного ряда и заднерядные гласные .

3.5.3.2. Неоднородность мягкого сингармонического ряда

С функциональной точки зрения мягкорядный вокализм делится на две подсистемы: переднерядные и непереднерядные гласные. Единицы этих субсистем имеют различные аккомодационные и комбинаторные характеристики: субстанционально переднерядный гласный детерминирует умеренную или сильную (сходную с русской) палатализацию препозитивного консонанта словоформы, мягкорядные гласные непередних артикуляционных рядов не имеют столь сильного аккомодирующего воздействия на согласные, например: кум. кс ‘глаз’ «SЛsв – SЛzбI – SЛzбImnъ_N», но кс ‘осень’ «kао_sа – kао_zбI – kао_zбImаnаъ_Nа», тил ‘язык’ «tаъ_lв – tаъ_lв I», ээрин ‘губа’ «E:rбInа – E:rбInаъ_mа» .

Наличие в языке фонетических параллелизмов отражает различные этапы перелома аккомодационных процессов в рамках мягкорядного сингармонизма, обусловленных сменой артикуляторного ряда – переднего на центральный либо (факультативно) на смешанный или центральнозадний, например:

кум. sв E:TIsв / sв I:aаъ_sа *sekiz ‘восемь’;

sв E:BбIsв / sв I:BбIsв / sв I:Bаъ_sа *semiz ‘жирный, тучный’;

tбE:mбIrб / tаП:BбIrб / tбI:Bаъ_rа / tаъ_:Bаъ_rа *temIr I, temu_r I ‘железо’ .

В многослоговых мягкорядных словоформах ассимиляции гласных двух выявленных функциональных рядов не происходит, в пределах словоформы дистантно сочетаются гласные переднего и непереднего рядов, поэтому аккомодационные процессы реализуются в пределах слога, а не слова, т. е. сингармонизм фактически имеет ступенчатый характер .

Можно предположить, что в основе рассматриваемых процессов лежит явление «перебоя», «перелома» гласных. Отмеченное впервые для татарского и башкирского языков, оно трактуется как смена подъема гласного, как переход др.-т. широких в узкие и расширение др.-т. узких до полушироких. Подобные изменения происходят на большей части территории распространения южносибирских тюркских языков – в хакасском, кумандинском, шорском, барабинско-татарском языках; эпизодически – в алтайском и тувинском языках. Сибирская специфика заключается в том, что при «переломе» меняется не только подъем гласных, но и, что значительно существеннее с точки зрения сингармонизма, их артикуляторная рядность, что, в свою очередь, обусловливает тенденцию к перестройке палатальной гармонии гласных и сингармонической системы языка в целом .

По-видимому, аналогичные процессы происходят и в тюркских языках несибирского региона. В частности, отмечаемые в крымчакском языке случаи так называемого нарушения палатальной гармонии гласных могут рассматриваться как реализация особенностей проявления мягкорядной гармонии гласных в тюркских языках, например, функционирование гласного ы в словоформах с мягкорядной вокальной осью: сыздэ ‘у вас’; появление в первых слогах на месте и более задних вариантов, что, по-мнению Э. Р. Тенишева, отражается в непоследовательном орфографировании ( / о, / у) некоторых грамматических форм [Реби и др. 1997: 310] .

Несмотря на тенденцию к нивелировке в потоке речи оппозиции гласных по артикуляторной рядности, к выравниванию сингармонической рядности – появлению нейтрального функционального ряда, у носителей языка с перцептивной базой, ориентированной на сингармонизм, в отличие от собеседников с иной языковой традицией, процесс коммуникации затруднений не вызывает; носитель тюркского языка при наращении аффиксов безошибочно выбирает мягкорядный или твердорядный вариант. Сингармонический облик словоформы, фонетический контекст, специфика коартикуляционных сегментов, тембровые характеристики являются факторами, способствующими адекватному восприятию речи и снимающими необходимость более контрастного противопоставления гласных по артикуляторным параметрам, свойственного языкам несингармонического типа .

3.5.3.3. Сингармонизм в сложных словах, заимствованиях и в аналитических конструкциях Отклонения от четко регламентированной последовательности звуков наблюдаются также в сложных словах, «…в которых каждый компонент имеет свой сингармонический рисунок» [Виноградов 1990: 445], в аналитических по происхождению грамматических формах, процесс синтезации которых еще не завершен, и в фонетически не освоенных заимствованиях .

В алтайском языке фонетические варианты аффиксов и их правописание в русизмах и в собственно алтайских сложных би- и тритематических словах зависят от характера гласного последнего слога основы: революция-лар-дагы ‘в революциях’, самолет-гор-дын ‘самолетов’, радио-берил-те-лер-деги ‘в радиопередачах’, бешjыл-дык-тар-дын ‘пятилеток’ [Тадыкин 1973: 70] .

Непоследовательное соблюдение законов сингармонизма в аналитических конструкциях является одним из маркеров степени их аналитизма [Селютина, Уртегешев 2017]. Если конструкция осознается как свободное словосочетание, то каждый из ее компонентов оформляется в соответствии с собственным сингармоническим алгоритмом, если же словосочетание стянулось в сложное слово, лексикализовалось, то происходит десемантизация входящих в их состав грамматических форм, ослабление их статуса, что, в свою очередь, детерминирует устранение межсловных пауз с последующим слиянием компонентов АК в единое фонетическое слово, преобразование позиций внешнего сандхи во внутреннее, реализацию ассимилятивных закономерностей, обусловленных вновь сформировавшимся фонетическим контекстом .

Например, палатальная гармония нарушается в следующих словах: чалк. тоозыйенис [to:z':n.ъs.] ‘закончили=мы’ ( тооз=ып ий=ген=ивис); шор. акел .

( ал=ып кел= ‘принеси’), тартаберди [tVr=’t:V=bcEr=d ъ_/] ‘закурил=он’, c крибалып [:r/=/b :=lъp] ‘увидев’. Это свидетельствует о неполной синтезации аналитических конструкций. Напротив, реализация чалканских глагольных конструкций киртьит [Ir.ћ‡CIt c] ‘помню=я’ ( кир=ип тьат),.c стьит [·s'ћIt ] ‘растет (много)’ – с=тьит= ( з=ип тьат=), айттым [V’jtъ(m] ‘говорю=я’ – айт=ты-м ( айд=ып тур=ым) с соблюдением законов палатального и лабиального сингармонизма указывает на то, что в современном языке эти аналитические по происхождению бивербальные конструкции подверглись высокой степени синтезации и осознаются носителями языка как единое стяженное слово .

3.5.3.4. Сингармонизм в словах со среднеязычными согласными

Одним из фонетических факторов, приводящих к нарушению палатальной гармонии гласных в южносибирских тюркских языках, является наличие в звуковой оси твердорядной словоформы среднеязычных согласных й [j], ч [ћ‡C], ть [], нь [O], ль [] или палатализованного щ ['], которые обусловливают мягкое – переднерядное – артикулирование следующего гласного, например:

шор. чайылпартыр [’‡:a:=/I:l=pr6=’t:ъr] ‘расстелился’;

чалк. тьап щыан [a:p :':qcVn] ‘хлынул (дождь)’ – тьа=п щы=ан= ( тьа=ып щы=ан);

чалк. тьо топтым [ћOXtъptъm] ‘пересказываю=я’ – тьо то=п-ты=м ( тьо то=п тур=ды=м);

.

чалк. ощыптым [:S''Ip.t ъm.] ‘сижу=я’ – ощу=п-ты=м ( ощу=п тур=ды=м);

чалк. анап тьортон [VUnVp ћ‡CO·rtcn] ‘охотился=он’ ана=п тьор=тон=;

чалк. чы партым [:''kpVrtъm] ‘выхожу=я’ – чы= пар=ты=м ( щы=ып пар=ып тур=ум) .

Аналогичные процессы отмечаются в хакасском языке: «…все аффиксы, за исключением аффиксов с вторичным [и], имеют фонетические варианты с гласными заднего и переднего рядов» [Карпов 2001: 23], аффиксы же со вторичным гласным [] присоединяются к любым основам, независимо от состава гласных в их звуковых оболочках [Там же] .

Вторичные долгие [], обозначаемые на письме одной буквой и, появляются в хакасском языке при аффиксации в результате выпадения полугласного [й] в интервокальной позиции в тех случаях, когда основа оканчивается на гласный, а наращиваемый аффикс начинается с гласного, например, при образовании формы будущего времени:

сана + ар сана + й + ар сана-й-ыр санир ‘будет считать’;

тле + ер тле + й + iр тлир ‘будет платить’ .

Вторичные долгие [], обозначаемые на письме удвоенной буквой ии, формируются также в результате выпадения гуттуральных согласных [], [г] и [] в позиции между двумя узкими гласными (ы, i, у, ), например:

хузурух ‘хвост’ – хузуриим хузуруым ‘хвост=мой’;

тулун ‘коса’ – тулии тулуы ‘коса=твоя’;

кiчiг ‘маленький’ – кiчиим кiчiгiм ‘маленький=мой’ [Карпов 2001:

21–24] .

Приведенные примеры свидетельствуют о том, что в хакасском языке, где закон палатальной гармонии гласных «…действует последовательно, без всяких исключений» [Карпов 2001: 23], появление в слове вторичного долгого [] в результате выпадения среднеязычного, а также гуттурального согласного ведет к слому сингармонических алгоритмов формирования звукового облика словоформ .

3.5.3.5. Особенности реализации консонантной гармонии

Специфика реализации палатальной гармонии в ее консонантном аспекте отмечается в ряде тюркских языков Сибири. В тувинском действует сложный механизм проявления сингармонизма, включающий не только палатальный и лабиальный, но и глоточный аспект. По локализации преграды артикуляторные настройки твердорядных и мягкорядных манифестаций фонемы [k] в составе нефарингализованных словоформ фактически совпадают (ь = ъ);

в составе фарингализованных – резко различаются (’:ь ’q:ъ); в составе мягкорядных словоформ различие нефарингализованных и фарингализованных настроек по локализации преграды незначительно (ь ’:ь), в составе твердорядных – существенное (ъ ’q:ъ). Звуковой облик тувинской (сутхольской) словоформы, в состав которой входят гуттуральные согласные, регламентируется не столько палатальным, сколько фарингальным сингармонизмом [Кечил-оол 2006: 325–326] .

Нетипичным для тюркских языков является проявление законов палатального сингармонизма при реализации в речи гуттуральных согласных и в хакасском языке, где мягкорядные реализации фонем [X], [X:] и [i] отличаются от твердорядных аллофонов этих же фонем не только активным артикулирующим органом и локусом образования, но и способом артикуляции:

мягкорядные оттенки являются смычными, твердорядные – щелевыми [Субракова 2006: 210]. В якутском языке выбор аллофонов гуттуральных согласных детерминируется не только палатальным фактором, но и позицией звука в словоформе и степенью открытости / закрытости контактирующих гласных [Дьячковский 1977: 42–49] .

Использование метода МРТ при изучении настроек согласных в составе звуковых оболочек мягкорядных и твердорядных словоформ языка алтайкижи позволило выявить существенные расхождения в артикуляторных базах онгудайского и усть-канского говоров, проявляющихся, в частности, в специфике реализации палатального (тембрового) сингармонизма в его консонантном аспекте .

В усть-канском говоре отчетливо прослеживается тенденция к нивелировке различий в артикулировании мягкорядных и твердорядных реализаций фонемы [k]: если более напряженный глухой аллофон «’/’k – ’:’q» в слове меке ‘обман’ продуцируется как двухфокусный (причем локализация 1-го фокуса типична для южно-сибирских тюркских мягкорядных гуттуральных настроек), то менее напряженная звонкая манифестация «’°/’g°/’°» в слове меге ‘мне’ фактически не отличается от твердорядных аллофонов «’k°/’°»

в слове моко ‘тупой’ и «’g°/’°» в слове бого ‘туда’. Вследствие этого противопоставление настроек гуттуральных фонем по параметрам мягкорядности / твердорядности стирается. Алгоритмы проявления тюркского палатального сингармонизма, последовательно реализующиеся в онгудайском говоре диалекта алтай-кижи, не поддерживаются артикуляторно-акустической базой носителей усть-канского говора .

Итак, сопоставительный анализ сингармонических систем в южносибирских тюркских языках показал, что при всем многообразии форм их реализации они подчиняются общим тенденциям развития, свойственным агглютинативным урало-алтайским языкам. Исходя из положения Мак-Уортера о том, что функционирование типологически маркированных фонем (или, добавим, единиц других языковых уровней) предполагает более сложную систему фонологических противопоставлений [McWhorter 2001; Бердичевский 2012: 107], следует интерпретировать представленные выше СС как системы различной степени синтагматической сложности. При оценке уровня объективной (абсолютной) языковой сложности с опорой на список параметров, предложенный Дж. Николз [Nichols 2009], установлено, что наиболее сложная сингармоническая система функционирует в тувинском языке, в хакасском языке реализуется наименее сложная СС; СС остальных языков занимают на шкале объективной сложности промежуточное положение между тувинским и хакасским .

Тувинская сингармоническая система структурирована максимальным для южносибирских тюркских языков количеством коррелятивных признаков: палатальный, лабиальный, фарингальный. В хакасском литературном языке – единственном среди рассматриваемых в данном исследовании – используется СС стяженного типа: сингармоническую релевантность в системе сохраняет лишь палатальный признак. СС остальных языков и диалектов – переходные от полных к стяженным с различной степенью выраженности утраты лабиального коррелятивного признака .

Опираясь на формальные количественные параметры определения объективной сложности, можно построить следующую иерархию по убыванию числа сингармонических моделей, образующих систему, и с учетом степени их обобщения: чем выше обобщение, тем проще алгоритмы проявления гармонии и короче описание системы, тем ниже языковая сложность:

8 СМ тувинский;

6 СМ теленгитский, алтайские диалекты;

4 СМ алтайский литературный, хакасские диалекты, шорский;

2 СМ хакасский литературный .

СС киргизского языка, включающая 5 СМ, демонстрирует высокую степень сложности: ее следовало бы поместить между тувинской и теленгитской СС .

Полученная иерархия может быть скорректирована с учетом степени утраты (или, возможно, недоразвития) лабиальной гармонии по количеству сингармонических цепочек, в которых соблюдаются алгоритмы идеальной модели ГГГ (по убыванию; при этом для сопоставимости результатов тувинская СС рассматривается без учета фарингальной ГГ; максимальное количество потенциально возможных цепочек – 8):

6 СЦ теленгитский;

4 СЦ тувинский, алтайские диалекты, шорский;

2 СЦ алтайский литературный, хакасские диалекты;

0 СЦ хакасский литературный .

Самый высокий показатель – в киргизском языке: 7 из 8 потенциально возможных СЦ с лабиализованными гласными в обоих слогах – корневом и аффиксальном .

Таким образом, поверхностный количественный анализ сингармонических систем свидетельствует о том, что в ареале распространения южносибирских тюркских языков активно развиваются процессы, направленные на упрощение СС, – как за счет унификации алгоритмов реализации палатального сингармонизма, так и за счет сокращения сферы функционирования губной гармонии, вплоть до ее полного разрушения в хакасском литературном языке. На фоне генетически и исторически близких языков Южной Сибири киргизская СС является наиболее полной, с минимально выраженными тенденциями к распаду ГГГ .

С другой стороны, в тюркских языках Южной Сибири констатируются различные стадии развития фонетических процессов, блокирующих автоматизм действия законов сингармонизма и детерминирующих усложнение сингармонических систем .

К их числу относится формирование наряду с мягким и твердым функциональными рядами сингармонически нейтрального ряда, возможно, обусловленного процессами деполяризации, нивелировки артикуляторных характеристик единиц, происходящими в системе южносибирского тюркского вокализма .

Усложняет дихотомическую систему палатального сингармонизма (твердый ряд / мягкий ряд) и формирование в рамках мягкорядной гармонии двух подсистем, дифференциация которых обусловлена субстантной базой (гласные переднего / непереднего артикуляционных рядов) и фонотактическими закономерностями. При сохранении мягкорядности словоформы в целом аккомодационные правила распространяются в пределах слога, а не слова, что может свидетельствовать о развитии ступенчатого сингармонизма .

Трансформация алгоритмов реализации законов сингармонизма, усложняющая СС, наблюдается также в би- и политематических словах, в аналитических грамматических конструкциях с незавершенным процессом синтезации, в неполностью ассимилированных заимствованиях .

Слом сингармонических алгоритмов формирования звукового облика словоформ, повышающий языковую сложность, может быть обусловлен рядом фонетических факторов: наличием в звуковой оси твердорядной словоформы среднеязычных согласных, требующих появления в постпозиции мягкорядного гласного; функционированием в системе вокализма дифтонгов наряду с монофтонгами; различными трансформациями в правилах реализации консонантной гармонии .

4. Фонетическая сложность в языке как результат межэтнических контактов В ряде случаев процессы усложнения или, наоборот, упрощения языковых систем происходят под воздействием языковых контактов. В данном параграфе на примере якутского и шорского языков описываются процессы, связанные со сложной этнической историей этих народов .

4.1. Усложнение подсистем якутского языка как результат языковых взаимодействий Сложное происхождение якутского языка было отмечено еще В. В. Радловым. Его концепция, что якутский язык – это язык неизвестного происхождения, который был сначала омонголен, а затем отюречен [Radloff 1908: 45], в настоящее время не принята, но количество иноязычных элементов в якутском языке требует исследования. Перечень явлений, связывающих якутский с языками других этнических групп, очень велик. Вот некоторые из них:

1) якутский входит в ареал -s- -h-, s- h- (эвенкийский, эвенский, бурятский и др.);

2) якутский входит в ареал -s- -t- (бурятский, некоторые из енисейских и самодийских языков);

3) якутский входит в ареал языков, где присутствуют восходящие дифтонги (долганский, нганасанский, юкагирский);

4) якутский имеет общие закономерности построения консонантной системы, сближающие его с тунгусо-маньчжурскими языками, чукотскокамчатскими, юкагирским и эскимосским, это бедность состава проточных фонем;

5) с тунгусо-маньчжурскими языками сближает якутский язык отсутствие родительного падежа, наличие спрягаемых деепричастий [Убрятова 1960 б: 16] .

Это только некоторые из особенностей якутского языка, объясняемые его контактами с языками других систем. Эти контакты имели место в разное время и на разных территориях во время продвижения предков якутов с южной прародины через Прибайкалье на территорию современного обитания якутов. Но и «исходный» тюркский компонент якутского языка не был однородным .

Хотя большинство якутоведов, опираясь на древнекитайские источники, где предки якутов курыканы назывались членами союза телесских племен, считают древнеякутский язык близким древнеуйгурскому, Е. И.

Убрятова доказывала его близость языку орхонских памятников на основании следующих признаков:

1) в области фонетики: а) наличие среднеязычного ; б) соответствия j ~ ~ в определенном круге слов; в) глухие согласные в аффиксах после конечной гласной основы;

2) в области морфологии: а) большая дифференцированность частей речи по сравнению с современными тюркскими языками; б) структура парных слов с полным параллелизмом формы компонентов, в том числе и глаголов;

в) система приемов усиления лексического значения основ посредством ее повторения в производной форме: в якутском языке имеются все типы усилительных оборотов, имеющихся в орхонских памятниках; г) наличие падежного аффикса винительного падежа -ын в лично-притяжательном склонении;

д) смещение тюркской падежной системы: исчезновение родительного падежа, переосмысление местного падежа в частный [Убрятова 1985] .

Это можно оценить как развитие тенденций, имевших место в языках орхонских памятников (случаи употребления дательного падежа вместо местного, местного вместо исходного, непоследовательное употребление родительного падежа). Но для якутского характерны как формы, встречающиеся в языке древнеуйгурских памятников, так и отсутствующие в орхонских .

Е. И. Убрятова считала, что уйгурские формы могли попасть в якутский и непосредственно из древнеуйгурского, и через сибирские тюркские языки, в которых функционируют формы, восходящие к древнеуйгурским -йуk,

-майуk, -ийуk и др. [Там же: 41] .

В тюркских языках Сибири сформировался ряд специфических форм, свойственных преимущественно сибирским языкам и киргизскому. Некоторые из них попали и в якутский язык, например, форма -а илик, которую Е. И. Коркина назвала «наклонением несовершившегося (неосуществленного) действия» [Коркина 1970: 238–250] .

Наличие таких собственно «сибирских» форм показывает, что контакты предков якутов с сибирскими языками сохранились и тогда, когда якуты сдвинулись на север. Некоторые особенности якутского языка сближают его с кыпчакскими в области и морфологии, и фонетики. В морфологии это, например, форма настоящего времени на -а. По форме выражения якутский показатель настоящего времени совпадает с татарским для 1-го и 2-го л .

и с др.-т. для 3-го л .

Структура поля настоящего времени (единственный показатель -а / -ар) совпадает как с кыпчакским татарским языком, так и с формами, встречающимися в языке рунических памятников .

В якутском языке не используется механизм синтезации аналитических конструкций аспектуального типа для пополнения форм настоящего времени, но есть аспектуальная форма на =ан турар, омонимичная форме третьего перфекта, которая обозначает действие, происходящее в момент речи, но в систему временных форм она еще не включена. Подобная ситуация наблюдается и в татарском языке. Однако в диалектах татарского языка, например в диалектах сибирских татар, формы, восходящие к аспектуальным «туровым» формам, применяются широко .

Параллели между якутским и кыпчакским языками находят аналогию в языке древнетюркских памятников (ср. наличие формы на =а в енисейских текстах) .

Якутский язык, противопоставляясь всем южносибирским, ближе тофаларскому и тувинскому, в которых синтетические производные от аналитических конструкций со вспомогательным глаголом чыт= и олур= не используются .

Важнейшим классификационным признаком для сибирских тюркских языков являются инновационные процессы, связанные со структурированием временных полей: складывающееся противопоставление между настоящим общим и настоящим данного момента объединяет южносибирские языки с рядом языков центральной группы. В якутском языке, во-первых, настоящее время представлено субстантно другой формой; во-вторых, указанная выше оппозиция не развивается, несмотря на наличие соответствующих конструкций, они не грамматикализуются во временном значении, а остаются аспектуальными .

Одна из немногих аналитических форм с глаголами, образующими аспектуальные формы, – это =ан тура=(бын), прошедшее результативное время. Глагол тур- одним из первых начал втягиваться в процесс образования грамматических конструкций еще в древнетюркское время, и наличие такой формы в якутском только поддерживает тезис о древнетюркских корнях «кыпчакских» элементов в якутском языке .

Якутскому, как и кыпчакским языкам, свойственна система согласных, фонически базирующаяся на звонкости / глухости, не связанная в настоящее время с качеством гласного и согласного и с ограничением оппозиции согласных в рамках словоформы .

Таким образом, на современном этапе якутский язык, по системе соответствий исторически связанный с языками огузского типа, перешел в другое качество, совпав с языками кыпчакскими. Уже внутри кыпчакского типа классификационным параметром, определяющим отношение якутского к другим входящим в него языкам, служит характер формирования оппозиции шумных в инлауте (противопоставление озвончения «собственно кыпчакского» типа и сибирского типа). В якутском стало развиваться озвончение шумных согласных в интервокальной позиции и в позиции после сонорных на морфемных швах. Это изменение быстрее развивается в группах периферийных согласных губных и гуттуральных. По этому признаку якутский сближается с такими сибирскими языками, как алтайский, хакасский, шорский, чулымско-тюркский .

Фонологическое противопоставление согласных в орхонских текстах, определяемое многими исследователями как оппозиция шумных согласных по степени участия голоса в ауслауте и инлауте (ab ‘охота’, b ‘дом’ ~ ap ‘и’;

tp ‘пинать’ ~ m ‘лекарство’; ud ‘спать’, d ‘время’ ~ ut ‘побеждать’; at ‘лошадь’ ~ on ‘десять’, ton ‘одежда’; g ‘мать’, jog (jo) ‘поминки’ ~ joq ‘жалкий, убогий’, toq ‘сытый’ ~ tog ‘мерзнуть’; s ‘друг’ ~ a ‘переходить’ ~ az ‘мало’;

a ‘соблазнить’) [Кобешавидзе 1972: 14], довольно последовательно представлено в группе смычных, в группе проточных характерно только для свистящих s–z. Взрывные дополняются гоморганными носовыми фонемами, и выстраивается симметричная система смычных p–b–m, t–d–n, k–g–, очень похожая на систему согласных, представленную во многих современных тюркских языках. Но такую схему для древнетюркского языка можно принять, если только не учитывать данные современных тюркских языков, так как в противном случае нужно учесть, что b, d, g дают в современных языках два совершенно различных типа рефлексов, которые показывают, что одним знаком в древнетюркской графике передавались звонкий аллофон шумного и согласный, модальные характеристики которого (и по характеру преграды, и по степени участия голоса) требуют уточнения. В якутском языке этот ряд согласных распался: переднеязычный согласный этого ряда перешел в разряд шумных, губные и гуттуральные вокализовались, дав вторичные долгие и дифтонги .

В праякутском языке начинается процесс развертывания ряда шумных в два оппозиционных ряда по степени шумности; определенную роль в этом процессе играет изменение фонотактических закономерностей: для праякутского языка постулируется та же система фонотактических закономерностей, которая характерна для языка орхонских памятников; на более позднем этапе развития якутского языка происходит перенос правил, характерных для древнетюркской корневой морфемы, на словоформу в целом. Это приводит к ускорению развития оппозиции двух рядов шумных и влияет на распределение сонорных в словоформе. В этом отношении якутский также сближается с кыпчакскими языками .

Якутский язык сохраняет особенности тюркских языков, входящих в разные классификационные группы: огузской, уйгурской, кыпчакской. Тезис о раннем отделении тюркоязычных предков якутов является общепринятым, но в якутском представлены формы, свойственные тюркским языкам Сибири и киргизскому (например, форма на -а илик) и ряд других, что говорит о том, что якутский поддерживал контакты с этими языками и в более позднее время .

В результате описанных процессов формируется оппозиция шумных в анлауте, отличная от огузской и тувинской, формируется ряд среднеязычных согласных и др. В области морфологии складывается сложная система времен и наклонений, базирующаяся на отпричастных формах разного происхождения (орхонских, уйгурских, кыргызских). Активные языковые контакты привели к усложнению всей системы якутского языка .

Большое количество элементов, вошедших в якутский язык из разных источников, привело не только к увеличению количества форм, но и к усложнению фонетической и морфологической систем .

4.2. Фонетическая сложность как отражение языкового и этнического контактирования Одной из причин усложнения языка являются контакты их носителей с представителями других этносов. В. М. Наделяев писал: «Проведенные сибирскими фонетистами инструментальные исследования дают основание для вывода о том, что консонантные системы в южносибирских тюркских языках сформировались в результате наложения на языки субстратного нетюркского населения тюркского языка-суперстрата» [Наделяев 1969: 236] .

Попробуем проследить историю шорского языка в связи с историей шорского народа. Шория, как и вся Южная Сибирь, неоднократно заселялась разными народами: 1) центральноевропейскими европеоидами (типа южных русских); 2) полуевропеоидами, полумонголоидами (типа современных коми, удмуртов, марийцев); 3) средиземноморскими европеоидами памиро-ферганского типа; 4) байкальскими монголоидами (типа эвенков, нанайцев);

5) монголоидами центральноазиатского типа (типа современных монголов, тувинцев, якутов) .

Заселение Сибири от Урала до Енисея шло с разных сторон – с запада (из Причерноморья), с северо-запада, из-за Урала (из Подмосковья, с Камы), с юго-запада (из Средней Азии, из Ирана, с Памира), с северо-востока (с Байкала), с востока (из современной Монголии), начиная с III-IV тыс. до н. э .

В конце I тыс. до н. э. в Сибири появляются тюрки – основные предки современных тюркских народов Сибири, в том числе шорцев [Чиспияков 2004: 47] и калмаков. Можно предположить, что это были протобулгары (предки современных чувашей) [Там же: 49] .

Примерно в IV в. н. э. в горах Алтая и в Минусинской котловине обосновались тюркские племена, которые говорили не на «р»-, «л»-языке, как протобулгары, на языке обычного тюркского типа, хорошо понятном современным шорцам, хакасам, алтайцам, татарам, узбекам, туркам. В Минусинской котловине они смешались с обитавшими там многочисленными светловолосыми европеоидами-тагарцами (динлинами), образовав сильное тюркское государство кыргызов [Там же: 50]. На Алтае же и на Иртыше в итоге смешения пришедших туда гянь-гуней с остатками разбитых ими юэчжей и протобулгар сложился народ, призванный позднее сыграть большую роль в истории Центральной, Средней и Западной Азии – алтайские тюрки (тюркюты) .

Тюркюты в степном Алтае и в Кемеровской области благодаря смешению с аборигенами (с самодийцами и с кетами) приобрели иные этнические черты. Поэтому мы по отношению к ним используем квазиэтноним «тюрки Кузбасса», или «кузбасские тюрки» (по предложению археолога М. Г. Елькина), так как они представляют уже иной этнический феномен .

В IХ в. на территории от верховьев Иртыша до Павлодарского Прииртышья на юге, до Кузнецкого Алатау на северо-востоке, до современного Омска на северо-западе и до линии Новосибирк – Томск на севере, т. е. на территории кузбасских тюрков, была создана новая конфедерация (племенное объединение), известная в среднеазиатской средневековой литературе как кимакская [Там же: 50–51] .

В X в. на юге Алтая опять произошли важные события, приведшие к локальному «великому переселению народов»: на исторической арене появился новый сильный народ – кара-кытаи (кидане). Под их давлением обитавшие в северо-западной Монголии восточные теле, так называемые телеуты, переселились на реки Чарыш и Алей, левые притоки Оби. Их экспансия постепенно распространилась до впадения в Обь р. Чумыш, на которой они основали свою ставку, не заходя ни севернее, ни восточнее .

Телеуты как одна из ветвей теле в языковом отношении были близки кимакам, но в некоторых чертах и отличались от них. В частности, обладанием очень сильной так называемой губной гармонии (эта черта характерна современным алтайцам и киргизам) [Там же: 51] .

Основательнее всех сдвинуться с места пришлось барнаульскокаменским кимакам, так как их территорию телеуты сделали своим политическим центром. Крайним пунктом их передвижения была р. Кондома, по которой они расселились, ассимилировав местных самодийцев, которые сами незадолго до этого вытеснили оттуда кетов, живших ранее по всему Чумышу .

В низовьях р. Кондома барнаульско-каменцы (ставшие здесь кондомцами) встретились с кузбасскими тюрками (здесь уже мрасцами), задолго до этого освоившими эту часть Притомья. После дальнейшего проживания в тесном соседстве с кузбассцами кондомцы стали составной частью единого шорского народа .

Некоторые исследователи отмечают китайский компонент у сибирских тюрков. Наиболее отчетливо китайская примесь проявляется у шорцев и тубаларов. Последние данные пока можно объяснить несколькими предположениями, одно из которых заключается в том, что начиная с эпохи раннего железа на территорию Саяно-Алтая постоянно проникали носители северокитайского типа либо в результате брачных отношений, либо это были беглые люди, по разным причинам покинувшие родную территорию. Более историчен факт устройства в XIV в. военно-пахотных поселений на северной стороне Алтая [Потапов 1953; Могильников 1981: 43–45], в которых реально могли принимать участие и китайцы [Тур, Тишкин 2001: 185–188] Таким образом, сибирский регион заселялся в разное время и разными по происхождению племенами. Кроме того, здесь происходили неоднократные перемещения. Поэтому сложившиеся народы являются смешанными по происхождению .

Неслучайно внешний (антропологический) облик шорцев очень разнообразен, что указывает на следы их исконного происхождения:

1) центральноазиатский тип (нижняя Мрас-Су): монголы, якуты, тувинцы; 2) уральский (нижняя Кондома): ханты, манси, удмурты, марийцы;

3) памиро-ферганский (верхняя Кондома, верхняя и средняя Мрас-Су): памирцы, часть узбеков, кавказцы; 4) байкальский (нижняя Мрас-Су): эвенки, нанайцы; 5) южносибирский (нижняя Мрас-Су, нижняя Кондома): казахи, ногайцы; 6) прогнатический, характеризуемый выдвинутой вперед челюстью (нижняя Кондома) [Чиспияков 2004: 52–53] .

Под калмаками отечественная этнография подразумевает небольшую группу тюркоязычного населения, проживающую на северо-западе Кемеровской области, близ г. Юрга. Это уточнение необходимо, так как в XVII– XIX вв. этноним «калмаки» относился и к другим группам коренного населения юга Сибири и Центральной Азии – предкам калмыков, телеутов, части алтайцев и т. д. Но постепенно у других народов этнонимы поменялись, а у названной группы он остался прежним [Кимеев, Кривоногов 2012: 114] .

Предки современных калмаков – небольшая группа выезжих телеутов в количестве 150 человек, возглавляемая князем Иркой Уделековым и братьями Кожановыми, откочевавшая в 1662 г. из-за междоусобиц из Приобских степей на р. Искитим под Томский острог. Там они за верную «караульную службу в порубежных волостях» в качестве конных казаков получили в 1673 г. в вечное пользование покосы и обширные пастбища. Теснимые русскими переселенцами, несколько калмакских семей в начале XVIII в. отселились по р. Томи на ее правый берег против широкой Томской Курьи вблизи Сосновского острога, где уже многие столетия проживали их тюркоязычные кыштымы «горных порубежных волостей». Небольшая часть калмаков из населенных пунктов Шалай и Усть-Искитим, оказавшись в тесном соседстве с русскими крестьянами-переселенцами, приняла православие и полностью обрусела (… попытки найти потомков православных калмаков в поселках Шарай и других, где они проживали еще в ХIХ в., не увенчались успехом, видимо, ассимиляция произошла достаточно давно [Кимеев, Кривоногов 2012: 114]), основная же масса под влиянием казанских татар и «бухарцев»

стала мусульманами-суннитами [Историческая энциклопедия 1996: 308] .

Принятие ислама в конце XVIII в. под влиянием переселенцев из Поволжья и Средней Азии (так называемых «бухарцев») создало эндогамный барьер между калмаками и окружающим русским населением, что способствовало сохранению этой группы коренного населения и предохранило от ассимиляции русским большинством. В XVII–XIX вв. наладились связи, в том числе семейные и родственные, калмаков с соседней группой сибирских (томских) татар, так называемыми чатами, также мусульманами по вероисповеданию .

В XIX–XX вв. калмаки-мусульмане сосредоточились в трех населенных пунктах: Зимнике и Большом Улусе, близ г. Юрга, и Юрты-Константиновы, расположенных к северо-востоку от Юрги, ближе к Томской области. Максимальными связями с чатами отличается именно эта часть калмаков, в силу территориальной близости к поселениям чатов. Важнейшим событием, повлиявшим на судьбу калмаков и их дальнейшую этническую историю, явилось массовое вселение в район их обитания переселенцев-татар из Поволжья в начале XX в. Появление массы поволжских татар-мусульман, которые поселились и в самих калмакских селах, и по соседству с ними, привело к переориентации внешних связей калмаков с томских татар на поволжских, тем более что религиозного эндогамного барьера между ними не существовало .

Численность татар-переселенцев в несколько раз превысила число калмаков, что предопределило направление этнических процессов. Тем не менее сближение с пришельцами шло постепенно, долгое время калмаки сохраняли этническую самобытность, чему способствовали явно заметные в начальный период контактов различия в языке, культуре, антропологии (калмаки были заметно более монголоидны, чем выходцы с Поволжья). В течение первой половины XX в. происходил постепенный процесс все большего сближения калмаков с потомками поволжских татар и угасание их связей с сибирскими татарами. В целом же калмаки составляли в своих исконных поселках 48 %, тогда как в 1897 г. их было 53,9 % [Томилов 1983]. Ни в одном из этих поселков калмаки не составляли большинства населения, в Юртах-Константиновых они составляли заметную долю – треть, в остальных – очень незначительный процент [Кимеев, Кривоногов 2012: 114] .

В 2010 г. исследователями из г. Кемерово был проведен массовый опрос со 100-процентным охватом проживающих в пяти поселках калмаков. Данные 2010 г. сравнили с результатами 1993 г. Получилось, что численность тех, кто относит себя к калмакам, резко сократилась – со 157 до 78 человек .

На это повлияли три фактора – соотношения рождаемости и смертности, внешних, по отношению к основной территории расселения, миграций и колебаний этнического самосознания смешанного населения [Кимеев, Кривоногов 2012: 116]. Средний возраст калмаков в 1993 г. был 42 года, в 2010 г. – 52 года. Доля лиц 40 лет и старше составляла 49,0 %, а в последнем обследовании – уже 79,5 %. Ученым удалось подсчитать, что если все три фактора, влияющие на численность калмаков, будут играть ту же роль, что и в предшествующий период, то через такой же промежуток времени (т. е. в 2027 г.) численность калмаков составит всего 25–30 человек, и почти все они будут пенсионного возраста, средний возраст составит 65 лет [Кимеев, Кривоногов 2012: 116]. Перспектива этих демографических изменений просчитывается самым определенным образом: скоро калмаки в качестве особого этнического подразделения попросту перестанут существовать, потомки калмаков будут относить себя к татарам, не выделяя себя из этой общности .

В лингвистической литературе язык калмаков принято относить к языку томских татар, а их самих называть томскими татарами. В ряде научных работ калмакский язык считают калмакским говором томского диалекта сибирских татар [Тумашева 1968: 38–40], в других – калмакским диалектом телеутского языка, а также одним из говоров восточных, или сибирских, диалектов татарского языка. По лингвистическим данным его можно квалифицировать как язык. Относя калмакский язык к татарскому, отмечают его значительное тяготение к алтайскому [Тумашева 1968: 165] и телеутскому [Чиспияков 2004: 352] языкам. Сами калмаки указывают на значительное отличие их языка от языка казанских татар, бухарцев, а также от соседних тюркоязычных групп – эуштинцев и чатов. При этом многие калмаки отрицают существование самостоятельного калмакского языка, считая его одной из разновидностей татарского [Уртегешев 2009б: 17] .

В классификациях тюркских языков калмакский язык не представлен .

Используя принципы генеалогической классификации Н. А. Баскакова [1952], язык калмаков можно отнести к киргизо-кыпчакской группе, так как он тяготеет к языку бачатских телеутов [Уртегешев 2009б: 17], что свидетельствует об относительной близости языка калмаков к диалекту алтай-кижи и теленгитскому диалекту алтайского языка, а также к казахскому и киргизскому языкам .

Подводя итог анализа научной литературы по этнической истории шорцев и калмаков, можно сказать словами Э. Ф. Чиспиякова следующее: «были этносы совершенно разного происхождения, которые со временем перемешались, создав очень близкую группу народов Южной Сибири. Некоторые же различия у разных народов определяются в основном количеством компонентов» [Чиспияков 2004: 47]. К аналогичным выводам приходит Н. Н. Широбокова: «Языки Южной Сибири, формировавшиеся на различной субстратной базе, вступавшие в многочисленные контакты с языками родственными и неродственными, пережившие последовательно несколько волн тюркизации различных типов – уйгуро-орхонского, кыргызского, уйгуро-кыргызского, кыпчакского, представляют собой “многослойную конструкцию”» [Широбокова 2015: 248] .

Безусловно, количественный компонент сыграл важную роль в формировании артикуляционно-акустических баз и осложнении фонетических систем шорского и калмакского языков. Для обоих языков можно выделить несколько этапов усложнения консонантной системы .

Первый этап усложнения консонантной системы шорского языка .

По нашему мнению, для шорского языка первый этап осложнения звуковой системы произошел в период сложения «кузбасских тюрков», когда на самодийско-кетский субстрат наложился суперстрат в виде алтайских тюрок (тюркютов). В подтверждение этому высказыванию можем привести результаты наших экспериментальных фонетических исследований [Уртегешев 2002; Уртегешев 2004] .

Дистрибутивный, функциональный и артикуляционно-акустический анализ позволили выявить в звуковой системе шорского языка классы шумных и малошумных согласных, включающие 35 фонем, которые определяются в общей фонетике по артикуляторным характеристикам как преградные .

Основными конститутивно-дифференциальными признаками (КДП) согласных фонем шорского языка являются характеристика по работе гортани и языка (инъективно-эйективность / статичность / эйективно-инъективность) с соответствующим акустическим эффектом, способ образования шумообразующей преграды, артикуляторный ряд, отсутствие или наличие фарингализованности, отсутствие или наличие оральной аспирации, параметры квантитативности (краткость / полудолгота / долгота), степень артикуляторной напряженности (слабая напряженность / умеренная напряженность / сильная напряженность) .

Система согласных шорского языка структурируется тройной оппозицией по типу работы гортани и языка: инъективно-эйективные / статичные / эйективно-инъективные. Инъективно-эйективные согласные продуцируются при опускающейся гортани и продвигающемся вперед теле языка; статичные – при нейтральном положении гортани и языка; эйективно-инъективные – при поднимающейся гортани и оттягивающемся назад корне языка .

Три типа артикуляторных настроек сопровождаются соответствующими акустическими эффектами: статичные согласные реализуются с акустическим эффектом среднего ровного резонирования; инъективно-эйективные – с акустическим эффектом высокого восходящего резонирования; эйективноинъективные – с акустическим эффектом низкого нисходящего резонирования. Акустический эффект определяется соотношением резонаторов – переднертового и заднертово-глоточного. Тип работы гортани и языка – основной КДП в системе консонантизма. При этом следует отметить существенное отличие шорских эйективных и инъективных согласных от аналогичных артикуляций, констатируемых С. В. Кодзасовым и О. Ф. Кривновой в кавказских языках, а также в некоторых языках Африки и Америки и трактуемых как абруптивы, т. е. согласные, артикулируемые с двойной смычкой разной локализации [Кодзасов, Кривнова 2001] .

Троичная консонантная система, в которой в каждом локальном ряду шумных и малошумных согласных неглоттализованные контрастируют глоттализованным согласным двух типов – эйективным и инъективным, при этом эйективность / инъективность не коррелирует с различением согласных по работе голосовых связок, не характерна для консонантных систем в языках народов Сибири и сопредельных регионов, в которых представлены системы, организованные следующими оппозициями: а) по степени артикуляторной напряженности; б) по длительности; в) по работе голосовых связок. Нами был выявлен новый классификационный признак – по типу работы гортани и языка. Учитывая, что аналогичное явление зафиксировано ранее при изучении кетского вокализма [Феер 1998], мы предположили, что выявленная особенность артикуляционно-акустической базы шорцев в области консонантизма является наследием кетского субстрата .

Второй этап усложнения консонантной системы шорского языка .

Примерно с XVIII в. начинается активное освоение Шории русскими. Шорцам приходится вступать в контакт с носителями иной культуры, иного языка – индоевропейского. В жизни местного населения вместе с переселенцами из-за Урала появляются новые предметы, а с ними и обозначающие их лексемы, которые произносятся по иным артикуляционным правилам. Новые звуки у шорцев не приживаются, они «преломляются» в языке согласно шорским артикуляционно-акустическим правилам [Уртегешев 2009а: 97–100] .

Чаще всего эти изменения связаны с гласными, например, это такие явления, как эпентеза, протеза, эпитеза, апокопа, а также разная степень редукции; кроме того, происходит смена ряда, подъема, раствора рта и т. п. Рассмотрим далее эти трансформации более подробно .

Эпентеза. Фонетическое явление, связанное со вставкой узкого гласного между согласными, отмечается в начале и конце заимствованных слов. Происходит она, как правило, между шумными и сонорными согласными. Для шорского языка не является распространенным явлением, например: симетен ‘сметана’, умашне ‘квашня’ .

Протеза. Это фонетическое явление связано со вставкой гласного в абсолютном начале слова, например: остол ~ устол ~ устал ~ истеле ‘стол’, ашпке ‘щепка’, ‘лучина’, испишке ‘вешалка’ (ср. рус. диал. ‘спичка’ [Чиспияков 1992а: 48]), ышкап ~ шкап ‘шкаф’. Как и эпентеза, не нашла широкого распространения в шорской речи .

Эпитеза – вставка в конце заимствованных слов гласного, например:

истеле ‘стол’, креде ‘огород’ (от ‘гряда’), сталба ‘столб’, плине ‘блин’, каньке ‘конёк’, патинке ‘ботинок’ .

Апокопа. У заимствованных слов в абсолютном конце слова выпадает гласный: карыт ‘корыто’, школ ‘школа’, машин ‘машина’, симетен ‘сметана’, пасек ‘пасека’, Расей ‘Россия’, Микит ‘Никита’ .

Редукция гласных. В шорском языке редукция связана с полным выпадением узкого гласного, даже если в русском слове гласный широкий лабиализованный – он делабиализуется и заменяется узким, например: скабре ‘сковорода’, патинке ‘ботинок’, патлк ‘потолок’, Паслей ‘Василий’, Пдир ‘Фёдор’, Марья ‘Мария’ .

Перестановка гласного. Фонетическое явление, связанное с перестановкой узкого лабиализованного гласного типа «у» в заимствованных словах:

плде ‘блюде’, турба ‘труба’, анчке ‘портянки’ (ср. рус. онучки) .

Нарушение губной гармонии гласных. Нехарактерное использование лабиализованного гласного в непервом слоге, даже в тех случаях, где огубленный гласный отсутствует в первоисточнике, например: картопке ‘картошка’, маркопке ‘морковка’, маркп ‘морковь’, остол ‘стол’, устол ‘стол’, анчке ‘портянки’ (ср. рус. онучки), патлк ‘потолок’, Яуп ‘Яков’, Анк ‘Анна’, Панк ‘Павел’, Паск ‘Василий’ .

Замена гласного звука «а» на гласный «е» в заимствованных словах, чаще всего в финальном слоге. Данное явление имеет широкое распространение в шорском языке: крынке ‘крынка’, картопке ‘картошка’, маркопке ‘морковь (от ‘морковка’)’, серянке ‘спички’ (от ‘сера’), креде ‘огород’ (от ‘гряда’), мечек ‘мячик’, пилке ‘вилка’, серге ‘серьга’, трме ‘тюрьма’, стакен ‘стакан’, таракен ‘таракан’, креске ‘курочка’, сыпке ‘цыплёнок’ (от цыпка), ашпке ‘щепка’, ‘лучина’, стене ‘стена’, испишке ‘вешалка’ (ср. рус. диал .

‘спичка’), матсте ‘матица (матка) дома’, кшке ‘кошка’, катке ‘катка’, сакер ‘сахар’, симетен ‘сметана’, умашне ‘квашня’, Пкле ‘Фёкла’, тарелке ‘тарелка’; но: полка ‘полка’, аптека ‘аптека’ .

Замена гласного звука «и» на гласный «е». Это фонетическое явление связано с заменой в заимствованных словах гласного типа «и», чаще всего финального слога, на гласный типа «е», например: мечек ‘мячик’, Расей ‘Россия’, крмек ‘курник’, перек ‘пирог’, анчке ‘портянки’ (ср. рус. онучки), Паслей ‘Василий’ .

Замена гласного звука «о» на гласный «е» в заимствованных словах, чаще всего в финальном слоге, например: истеле ‘стол’, креске ‘курочка’, педре ‘ведро’, тврек ‘творог’; но письмо ‘письмо’ .

В шорском языке в заимствованных словах, кроме вокальных фонетических изменений, отмечаются также консонантные преобразования. Чаще всего эти трансформации связаны с согласными иноязычного происхождения – ф, х, ц, щ, в (губно-зубной), а также с фонотактическими закономерностями использования согласных шорского языка .

Согласные звуки иноязычного происхождения – ф, х, ц, щ, в (губнозубной) – произносятся в основном как и в языке, из которого или через который они заимствованы, например: шифер ‘шифер’, колхоз ‘колхоз’, щётка ‘щётка’, цирк ‘цирк’, цех ‘цех’, вагон ‘вагон’ .

Произношение слов с указанными звуками имеет индивидуальные особенности у разных носителей языка. Представители молодого поколения, свободно владеющие русским языком, употребляют слова с указанными звуками в русском произношении, а шорцы старшего возраста приспосабливают их к родному языку: звук «ф» подменяется звуком «п» (шипер ‘шифер’), звук «щ» (шш) произносится менее удлиненно, напоминая «ш» (шотка ‘щётка’), звук «ц» подменяется звуком «с» (сырк ‘цырк’, сех ‘цех’), а звук «в» подменяется звуком «п» (Пера ‘Вера (имя)’) .

Слова, давно заимствованные из русского и фонетически адаптированные, произносятся в соответствии с нормами шорского языка как лицами старшего, так и младшего поколений, например: патлёк ‘потолок’, педре ‘ведро’, кабыста ‘капуста’, симеттен ‘сметана’, ышкап ‘шкаф’, маркоп ‘морковь’ .

Приспособлены к шорской фонетике также и собственные имена, например: Муалай ‘Николай’, Паск, Паслей ‘Василий’, Микит ‘Никита’, Пкле ‘Фёкла’, Ирас ‘Герасим’, Пдир ‘Фёдор’, Марья ‘Мария’ и др .

В речи представителей старшего поколения можно услышать и адаптированную форму фамилий: Куспекап ‘Куспеков’, Сербегешеп ‘Сербегешев’, Томашоп ‘Токмашев’ [Чиспияков 1992а: 58–59] Ниже рассматриваются фонетические изменения согласных в словах, давно заимствованных из русского и адаптированных в соответствии с особенностями шорской артикуляционно-акустической базы .

Оглушение звука «б». В заимствованных словах происходит оглушение инициального звонкого губно-губного звука типа «б», нехарактерного для данной позиции в шорском языке: плде ‘блюдо’, плине ‘блин’, патинке ‘ботинок’ .

Замена губно-зубного звука «в» на губно-губной «п». Как указывалось выше, губно-зубной звук «в» не характерен для шорского языка, поэтому в заимствованных словах он заменяется на губно-губной «п». Чаще всего эта замена касается начала и конца слова, например: педре ‘ведро’, парата ‘ворота’, Паслей ‘Василий’, Паск ‘Василий’, маркопке ‘морковь (от морковка)’, маркп ‘морковь’, поракий ‘воробей’, Яуп ‘Яков’ .

Замена губно-зубного звука «ф» на губно-губной «п». Губно-зубной звук «ф» не свойственен шорскому языку, поэтому в заимствованных словах он заменяется на губно-губной «п». Эта замена касается имен собственных, пришедших вместе с православием: Пдир ‘Фёдор’, Пкле ‘Фёкла’ .

Замена переднеязычного звука «н» на губно-губной «м». На данном этапе исследования не представляется возможным объяснить замену переднеязычного «н» на губно-губной «м»: крмек ‘курник’, Муалай ‘Николай’, Микит ‘Никита’ .

Замена переднеязычной аффрикаты «ц» на щелевой «с». Нехарактерная для шорского языка аффриката «ц» заменяется щелевым согласным типа «с» той же локализации: агрсм ‘огурец’, сыпке ‘цыплёнок’ (от русского цыпка), креске ‘курица’, ‘курочка’, матсте ‘матица (матка) дома’ .

Замена переднеязычной аффрикаты «ч» на щелевой «ш». Для шорского языка характерна дезаффрикатизация переднеязычного «ч» в переднеязычный щелевой «ш». Данное фонетическое явление характерно не только для заимствований из русского языка, например: испишке ‘вешалка’ (ср. рус .

диал. ‘спичка’), шай ‘чай’, но и для тюркских слов: телеутское чач – шорское шаш ‘волосы’ .

Таким образом, в шорском языке в словах, давно заимствованных из русского языка или через его посредство из других языков, эпентеза, протеза, эпитеза, апокопа не нашли широкого распространения, так как в рассматриваемом языке допускаются стечения согласных звуков в абсолютном конце и в абсолютном начале слова (кроме сочетания ст-, перед которым всегда вставляется гласный; исключение столба ‘столб’) .

Активно реализуется в шорском языке фонетическое явление, связанное с заменой в заимствованных словах гласных типа «а», «о» и «и», чаще всего финального слога, на гласный звук типа «е» .

В шорском языке консонантные изменения в давно заимствованных словах чаще связаны с согласными «ф», «х», «ц», «щ», «в» (губно-зубной) и «б»

(в абсолютном начале и конце слова) .

В заимствованиях из русского языка чаще всего одновременно отмечается несколько фонетических процессов, например: педре ‘ведро’ – замена губно-зубного звонкого звука «в» на губно-губной глухой «п», замена финального широкого лабиализованного гласного типа «о» на широкий нелабиализованный гласный типа «е» .

Но все сказанное выше справедливо относительно давно заимствованных слов, адаптированных к произносительным особенностям шорского языка людьми старшего поколения – от 70 лет и старше, плохо владеющими русским языком, как правило, живущими в отдаленных поселках в чисто шорской среде. В настоящее время мы наблюдаем произношение заимствованных слов, как и в языке, из которого или через который они заимствованы, без каких-либо изменений. Акустически они выбиваются из общего потока шорской речи, заимствования звучат как «инородное тело», но, как уже отмечалось выше, произносятся без адаптации. Исходя из этого, можно сделать вывод, что русская фонетическая система влилась в шорскую, но при этом, на наш взгляд, в современном шорском языке сосуществуют две консонантные системы, одна из которых реализуется в шорских лексемах, другая – в заимствованиях. Это наблюдение справедливо лишь для речи тех шорцев, для кого шорский язык является родным хотя бы как язык общения в семье, язык сохранения традиционной культуры .

Первый этап усложнения звуковой системы калмакского языка .

В конце XVIII в. происходит принятие ислама под влиянием переселенцев из Поволжья и Средней Азии (так называемых «бухарцев»). … основная … масса населения … стала мусульманами-суннитами [Историческая энциклопедия… 1996: 308] .

В этот период, на наш взгляд, сильное влияние на базовый язык – телеутский – оказал «бухарский». Под его воздействием корневой гласный типа «у» в одних случаях качественно изменился в «ы», например: шорское, телеутское тура – калмакское тыра ~ тра ‘город’, в других перешел в гортанноокругленный «» (неогубленный «о»): шорское, телеутское тус – калмакское тс ‘соль’ .

От употребления в основе слова гласного типа «о» в той или иной разновидности – огубленный или гортанно-округленный – зависит лабиальная гармония или, точнее, ее наличие или отсутствие. После лабиализованных гласных типа «о» аффикс множественного числа, а также некоторые падежные аффиксы имеют варианты с широким лабиализованным же гласным (лабиальная гармония гласных алтайского типа), например: оннор ‘десятки’, оно ‘к десяти’, онно ‘из десяти’, и наоборот – после гортанно-округленного «» лабиальная гармония по широкому гласному нарушается: ннар ‘мук (разных сортов)’, на ‘к мук’, нна ‘из муки’ .

В языке можно подобрать полные квазиомонимы, дифференциация семантики которых базируется на различении гласных типа «о», например: он ‘десять’ – н ‘мук’ .

Таким образом, произошло усложнение фонетической системы: сформировались две гласные фонемы типа «о» .

Второй этап усложнения звуковой системы калмакского языка. На судьбу калмаков существенное влияние оказало массовое переселение в район их обитания поволжских татар-мусульман в начале XX в. – произошла переориентация связей калмаков с томских татар на поволжских. В первой половине XX в. происходило постепенное сближение калмаков с потомками поволжских татар и угасание их связей с сибирскими татарами. И хотя попрежнему в этнографической литературе калмаки считались составной частью сибирских татар, направление этнических процессов вело к отрыву их от этой общности и сближению с местными поволжскими татарами. Этому способствовало, в частности, и преподавание в местных школах татарского литературного языка в 1930–1950 гг. [Кимеев, Кривоногов 2012: 113–123] .

Исторические преобразования оказали влияние и на языковые процессы .

В южно-сибирских тюркских языках отсутствует противопоставление согласных по глухости-звонкости. В языке калмаков основным конститутивнодифференциальным признаком, структурирующим систему шумных согласных, является признак работы голосовых связок – выделены три пары фонем, противопоставленных по глухости / звонкости: [p] – [b], [t] – [d], ['] – [3'] [Уртегешев, Бабыкова 2005: 88–90]. Под влиянием языка поволжских татар в калмакском сохраняются звонкие согласные в абсолютном начале слова .

Кроме того, в южносибирских тюркских языках не употребляется фарингальная фонема типа «h». Специфику калмакской консонантной системы составляет неадаптивное произношение арабо-персидских слов с начальным щелевым «h», например: шорское, телеутское алы – калмакское hалыj ‘народ’ .

Произошло усложнение консонантной системы калмакского языка за счет нехарактерного глоточного звука «h» и звонких шумных согласных единиц .

Третий этап усложнения консонантной системы калмакского языка .

Последний по времени этап фонетических преобразований связан с русским языком. Подобно шорскому, в калмакском в настоящее время наблюдается произношение заимствованных слов в соответствии с артикуляционными нормами языка, из которого или через который они заимствованы, без адаптации. Так же как и у шорцев, в речи акустически они выбиваются из общего звукового потока. Русская фонетическая система вошла как составная часть в калмакскую, сосуществуя при этом параллельно с уже сложившейся на ранних этапах системой. Таким образом, происходит очередное усложнение звуковой системы языка калмаков .

Таким образом, на примере шорского и калмакского языков наблюдаются процессы усложнения фонетических систем, происходящие в результате разновременных и разноплановых контактов языков, в том числе различного генезиса и различной типологии, на ограниченной территории в определенные периоды времени. При наложении одних языков на другие лингвистический потенциал имеет тенденцию к расширению: артикуляторное и слуховое поведение носителя языка становится все более изощренным и детализированным .

Выводы

Сопоставительный анализ вокальных систем в современных тюркских языках Южной Сибири, выполненный методом количественного подсчета единиц инвентарей фонем с учетом релевантных признаков, организующих системы, позволил построить иерархию их парадигматической сложности .

Выявлены три группы южносибирских тюркских идиомов: в первую входят идиомы Алтая (кроме тубинского турочакского и теленгитского улаганского), хакасский и шорский языки, вокальные реестры которых представлены лишь фонемами-монофтонгами (от 14 до 17 фонем); во вторую – тубинский турочакский, барабинско-татарский и теленгитский улаганский языки и диалекты, вокальные инвентари которых включают как монофтонги, так и дифтонги (от 19 до 23 фонем); в третью – идиомы байкало-саянского этноареала (тувинский и тофский), вокализм которых представлен только фонемамимонофтонгами – «чистыми», фарингализованными и назализованными (от 24 до 32 единиц) .

Языки второй группы (тубинский турочакский, барабинско-татарский и теленгитский улаганский) занимают промежуточное положение между языками с наименьшей степенью сложности (большинство идиомов Алтая, хакасский и шорский), с одной стороны, и языками с максимальной степенью сложности – тувинским и тофским, с другой .

Тувинская и тофская вокальные системы, структурируемые не только оппозицией по квантитативным параметрам, но и включающие единицы, маркированные признаками фарингализованности и назализованности и имеющие наибольшее количество фонем, характеризуются максимальной для тюркских языков Южной Сибири степенью парадигматической сложности .

Истоки более высокого уровня сложности языка туба по сравнению с большинством других идиомов Алтая следует искать в этногенезе тубинцев, предки которых составили вместе с тувинцами и карагасами (тофами) большой племенной союз Туба и усвоили язык, близкий к древнеогузскому и древнеуйгурскому. На взаимосвязи предков улаганских теленгитов и тувинцев указывают топонимы, происхождение которых сами теленгиты связывают с обитанием на этой территории тувинцев .

Распределение южносибирских тюркских языков на группы, различающиеся степенью парадигматической сложности в соответствии с количественной оценкой элементов системы, детерминировано спецификой структурно-таксономической организации вокальных систем, алгоритмами реализации взаимосвязей и взаимообусловленностей их единиц .

Исследование консонантизма в южносибирских тюркских языках подтверждает результаты, полученные при изучении вокальных систем: высокой степенью парадигматической сложности характеризуется консонантизм шорского и барабинско-татарского языков, фонологические системы которых организованы оппозицией единиц по глоттализованности / неглоттализованности, а также тувинский консонантизм, в системе которого противопоставление по указанному признаку реализуется как аллофоническое .

Более высокий уровень фонетического разнообразия в шорском, барабинско-татарском и тувинском языках определяется также тем, что консонантные системы в этих языках базируются не только на основном фонологическом признаке, но и на дополнительных релевантных параметрах .

В шорском языке сопутствующими дифференциальными признаками являются степень напряженности, фарингализация и длительность, в барабинскотатарском уровень напряженности коррелирует с основным КДП согласных – наличием / отсутствием дополнительной фарингализованной артикуляции .

В тувинском консонантизме дополнительным по отношению к параметру напряженности является признак аспирации. Сложность этих языков определяется тем, что артикуляторная напряженность коррелирует с глоттализованностью .

Системы алтайского, кумандинского, чалканского, тубинского, хакасского и калмакского языков базируются лишь на одном конститутивнодифференциальном признаке – степени длительности или звонкости / глухости единиц .

Фоническая сложность в языках Сибири показана на примере сургутского диалекта хантыйского языка, в котором выделяется 57 фонетических единиц без дополнительной артикуляции, а с учетом единиц, характеризующихся дополнительной артикуляцией, их состав достигает почти ста. Артикуляция гласных первого слога может сопровождаться прерывистостью, лабиализацией, назализацией, фарингализацией, фиксируется редко встречающийся гортанно-округленный гласный – как «чистый», так и с дополнительной артикуляцией. Специфической особенностью сургутского диалекта является также фарингализация настроек, наличие дифтонгов и дифтонгоидов. Все эти особенности артикуляции не имеют фонологической значимости, однако в аспекте ареальной специфики артикуляционно-акустических баз существенны .

Анализ фонетических процессов, происходящих в звуковых оболочках словоформ и высказываний в синхронии и диахронии, позволил выявить ряд явлений, влияющих на усложнение или упрощение языка .

Фонотактические закономерности, правила комбинаторики являются одним из важнейших показателей типологической специфики языка. Изменение алгоритмов сочетаемости звуков в потоке речи оказывает непосредственное влияние на парадигматику фонем, расширяя или сужая возможность их противопоставления, а также на алломорфное варьирование, а через него и на структуру морфологических парадигм .

В тюркских языках Сибири происходит перенос фонотактических закономерностей, свойственных односложной корневой морфеме, на межморфемные консонантные сочетания. Сокращение частотности употребления модели присоединения аффиксов через соединительный гласный привело к увеличению количества сочетаний согласных на морфемных швах и стимулировало развитие процессов ассимиляции. Наиболее частотны случаи прогрессивной ассимиляции. Если основа оканчивается на гласный или сонорный согласный, то и начальный шумный согласный аффикса будет либо звонким, либо сонорным. Если слово (основа) оканчивается на глухой согласный, то и начальный аффикса будет глухим .

Возникший в ряде тюркских языков запрет на сочетания типа «шумный + сонорный» на морфемных швах привел к существенным сдвигам как на фонологическом, так и на морфологическом уровнях: вместо одновариантных аффиксов (по начальному согласному) возникают многовариантные аффиксы. Одним из результатов этого процесса стало изменение парадигматической иерархии грамматических показателей, имевших в древнетюркском в анлауте сонорный согласный .

Из-за расширения зоны алломорфов с шумным согласным в анлауте они постепенно выдвигаются в позицию основного варианта морфемы. Увеличение алломорфов и затемнение морфологической структуры словоформы усложняют морфологическую систему .

В современных тюркских языках Южной Сибири констатируются различные внутренние фонетические процессы, которые усложняют аудитивное восприятие. Одним из таких процессов является ассимиляция, различные типы которой подробно проанализированы на материале шорского языка .

Наиболее активно процессы ассимиляции реализуются при наращении к основам с ауслаутом различного качества словообразовательных или словоизменительных аффиксов .

В хакасском и алтайском языках активно развиваются процессы спирантизации и – в хакасском – дезаффрикатизации согласных, классы смычных и смычно-щелевых единиц трансформируются, следуя принципу экономии артикуляционных усилий, происходит оптимизация произносительных настроек, снижение уровня языковой сложности. В процессе коммуникации факультативное периферийное остаточное использование носителями языка смычных или смычно-щелевых реализаций рассматриваемых фонем вместо значительно более частотных щелевых коррелятов затруднений в восприятии не вызывает .

Не менее актуальны для современных южносибирских тюркских языков процессы выпадения интервокальных согласных, упрощения консонантных комплексов, стяжения геминат в долгий согласный, ассимилятивные преобразования. Указанные трансформации становятся катализаторами сложных системных преобразований на разных уровнях языка. Упрощение фонетического облика словоформы детерминирует появление сложности при ее морфологическом членении вследствие амальгамирования компонентов, перестройку слоговой структуры, возникновение новых закономерностей комбинаторики .

Таким образом, в рассмотренных случаях на фонетическом уровне происходит упрощение кода, но одновременно с этим усложняется морфологическая структура словоформы, линейное сокращение плана выражения находится в отношениях отрицательной корреляции с планом содержания, затрудняя адекватное восприятие речи и осложняя процесс коммуникации .

Упрощение синтагматической фонетической сложности на уровне говорящего, детерминирующее повышение языковой сложности на перцептивном уровне в других ярусах языка – грамматическом, лексическом, констатируется прежде всего в южносибирских тюркских языках с невысокой системной сложностью консонантных систем: хакасском, кумандинском, чалканском, алтайском. Данная закономерность может свидетельствовать о положительной корреляции уровня парадигматической сложности фонологических систем и степени устойчивости языков .

Анализ фонетических трансформаций, происходящих в позициях внешнего и внутреннего сандхи в глагольных аналитических конструкциях трех южносибирских тюркских языков – чалканского, шорского и тувинского свидетельствует о типологической общности структурных преобразований фонико-фонологических и грамматических систем в алтае-саянских языках, детерминированной единым региональным архетипом, заложенным в генетической памяти этносов .

В то же время в языках на современном этапе их развития фиксируются различные стадии процесса синтезации аналитических конструкций – от полного стяжения в чалканском до более ранних этапов утраты самостоятельности лексическими компонентами аналитических конструкций в тувинском .

Если в языке чалканцев во многих случаях стяжение аналитических форм привело к окончательной утрате ими прозрачности структуры, к невозможности вычленения вспомогательных глаголов, то в шорском выделение вспомогательных глаголов в бивербальных конструкциях, аналитических по происхождению, не вызывает особых затруднений, несмотря на активное протекание процессов утраты лексическими компонентами аналитических конструкций самостоятельности, стяжения их в одно слово с соблюдением правил фонотактики и подчинением законам шорского сингармонизма. В тувинском же языке процесс упрощения аналитических конструкций находится на более ранних этапах, уже пережитых близкородственными южносибирскими тюркскими языками – чалканским и шорским .

В основе инновационных модификаций звукового облика аналитических конструкций в русле их синтезации лежат явления десемантизации входящих в их состав глагольных форм, ослабления их статуса, что в свою очередь способствует устранению межсловных пауз с последующим слиянием элементов аналитической конструкции в единое фонетическое слово, преобразованию позиций внешнего сандхи во внутреннее, реализации ассимилятивных закономерностей, обусловленных вновь сформировавшимся фонетическим контекстом .

Анализ с позиций языковой сложности инновационных фонетических трансформаций, происходящих в аналитических формах тюркского глагола в позициях сандхи, позволяет заключить, что на линейном синтагматическом уровне реализуются одновременно два разнонаправленных процесса: существенное упрощение структуры аналитических конструкций, сокращение числа глагольных слов путем их стяжения при одновременном усложнении синтезированной словоформы вследствие увеличения количества ее морфологических и фонетических составляющих. Включаются механизмы компенсации, благодаря которым редукция кода на фонетическом уровне, снижение синтагматической сложности аналитических форм глагола возмещается усложнением поверхностного облика синтезированной глагольной словоформы. Линейное сокращение плана выражения находится в отношениях отрицательной корреляции с планом содержания, продуцируя процессы амальгамирования компонентов словоформ, затрудняя процессы морфологического и лексико-грамматического членения потока речи, осложняя ее восприятие .

Общей тенденцией для рассматриваемых языков является развитие системы аналитических конструкций по пути упрощения, последовательного сокращения количества лексических единиц и общей длины звуковой цепи, необходимых для адекватной трансляции смысла. Но в разных языках эти процессы осуществляются с различной скоростью в соответствии с закономерностями собственного имманентного развития, а также под интенсивным воздействием контактирующих тюркских языков саяно-алтайского региона .

Если тувинские АК переживают первую стадию синтезации, то в чалканском этот процесс фактически близок к завершению; шорская же система занимает промежуточное положение .

Выявленная закономерность подтверждает вывод, полученный выше при анализе синтагматических процессов внутри словоформы, о наличии положительной корреляции между уровнем парадигматической сложности фонологических систем (наиболее сложная – в тувинском) и степенью устойчивости языков. Фиксируемые в языках различия в степени лингвистической сложности являются своеобразными маркерами этнических и культурных границ, инструментами сохранения этнической идентичности .

Две разнонаправленные тенденции, фиксируемые в сингармонических системах современных южносибирских тюркских языков: оптимизация плана выражения, упрощение структуры систем, ведущее к сокращению кода, устранению избыточности в языке, экономии усилий при речепроизводстве, с одной стороны, и формирующиеся в силу различных внутриязыковых причин отклонения от четких сингармонических моделей, действующих в автоматическом режиме, с другой стороны, ведут к затруднению аудитивного восприятия смысла высказывания, создают сложности на перцептивном уровне .

В условиях перестройки сингармонических систем достижение целей в процессе коммуникации осуществляется за счет включения компенсаторных механизмов, облегчающих восприятие речи: маркированием начала слова акустической четкостью гласных первого корневого слога на фоне редуцированных аффиксальных гласных, бльшим многообразием вокализма начального слога слова, ограничением на употребление консонантов и запретом на консонантные сочетания в анлауте, спецификой фонотактических закономерностей, служащих пограничными сигналами и др .

Иерархия сингармонических систем южносибирских тюркских языков, базирующаяся на параметрах синтагматической сложности, в целом совпадает с выводами, полученными при анализе вокальных и консонантных систем в этих языках в аспекте их парадигматической сложности. Выявленные закономерности свидетельствуют о положительной корреляции уровня сложности фонологических и морфонологических систем и степени устойчивости языков .

Исследование показало, что одним из факторов формирования субъективной языковой сложности являются межэтнические контакты. На материале якутского, шорского и калмакского языков рассмотрены процессы усложнения фонетических и грамматических систем, происходящие в результате разновременных и разноплановых контактов языков – в том числе различного генезиса и различной типологии – на ограниченной территории в определенные периоды времени. При наложении одних языков на другие лингвистический потенциал имеет тенденцию к расширению: артикуляторное и слуховое поведение носителя языка становится все более изощренным и детализированным. Использование языком избыточных средств приводит к его усложнению, упрощая при этом восприятие речи и обеспечивая успешность акта коммуникации .

Консонантные и вокальные системы в южносибирских тюркских и угорских языках являются системами с более высокой степенью объективной парадигматической сложности по сравнению с индоевропейскими языками: для передачи сопоставимого объема информации носителям сибирских языков приходится пользоваться более сложноорганизованной системой .

В языках Сибири как на фоническом, так и на фонологическом уровне актуализируются такие артикуляторные параметры, а системы базируются на таких оппозициях, которые не востребованы в индоевропейских языках либо находятся на периферии систем. Высокая функциональная нагруженность гортанно-глоточного отдела речевого аппарата, наличие фарингальноларингальных консонантов и вокальных единиц, высокая частотность велярно-увулярных артикуляций в функционально твердорядных словоформах, а также межуточноязычных и среднеязычно-межуточноязычных согласных (наряду с заднеязычными) в сингармонически мягкорядных словоформах, наличие увулярных вибрантов, оппозиция глоттализованных и неглоттализованных единиц в шорской и барабинско-татарской консонантных системах и корреляция фарингализованных и нефарингализованных вариантов согласных фонем (в зависимости от сингармонического типа словоформы) в тувинском, развитость класса среднеязычных согласных, наличие гортанноокругленных гласных в хантыйском языке (сургутский диалект) – все указанное богатство артикуляций сосуществует в звуковых системах южносибирских тюркских языков наряду с универсальными для языков мира классами губных, переднеязычных, заднеязычных согласных и огубленных гласных, не усложненных дополнительной глоттализованной окраской .

По мнению Д. Мак-Уортера, чем моложе язык, тем он проще, чем старше, тем сложнее. На наш взгляд, язык развивается циклически: периоды относительно спокойного развития по пути упрощения, оптимизации, при котором трансформации обусловлены причинами имманентного характера, сменяются периодами активных преобразований, катализаторами которых являются этнические и языковые взаимодействия, – такие взрывы, как правило, ведут к усложнению системы, может быть, к контаминации систем, различающихся типологически. Затем наступает период «созревания» языка (Э. Даль), избавления систем от эклектики, консолидации их вокруг базовых системообразующих признаков .

Языки Южной Сибири, формировавшиеся на различной субстратной базе, вступавшие в многочисленные контакты с языками родственными и неродственными, пережившие последовательно несколько волн тюркизации различных типов – уйгуро-орхонского, кыргызского, уйгуро-кыргызского, кыпчакского, представляют собой многослойную конструкцию. Сложностью и неоднородностью этнолингвистической истории народов южносибирского региона определяется многообразие его фонетического ландшафта .

–  –  –

ЛЕКСИЧЕСКАЯ СЛ О ЖНОСТЬ ЯЗЫКОВ

НАРОДОВ СИБИРИ

Вопросы языковой сложности на лексическом уровне рассматриваются на примере парных слов, которые широко распространены во многих языках Сибири. Они представляют собой двухсловные образования, в которых между планом выражения и планом содержания наблюдаются асимметричные отношения. Являясь сложными по форме единицами, они передают единое понятие .

Целью данного раздела является описание процессов формирования новых значений в результате объединения двух лексем с собственными исходными значениями. В центре исследования находятся парные слова тувинского и хакасского языков. Выбор этих языков обусловлен тем, что тувинский и хакасский являются контактными языками с общесибирскими общностями, но входят в разные подгруппы тюркских языков .

1. Структурная и семантическая сложность парных слов в тюркских языках Южной Сибири Парные слова, по определению А. Н. Кононова, – это сложные слова, которые образуются путем сложения пары слов и в зависимости от лексического значения и формы компонентов приобретают семантику собирательности, обобщения, экспрессивности или стилистической модификации наличных в компонентах лексических значений [Кононов 1960: 135–138]. В. М. Наделяев пишет, что «модель R + R, по которой образуются парные слова (биномы) из двух лексико-грамматических основ, свойственна монгольским и тюркским языкам» [Наделяев 1988: 35]. Парные слова, по его мнению, характеризуются тем, что «обе исходные основы находятся в общем семантическом поле, сложная основа в одних случаях имеет более отвлеченное значение, в других – большую собирательность, иногда – сумму их значений» [Там же]. Как считает Ф. А. Ганиев, «главной причиной образования парных слов в тюркских языках … являлось смешение языков родственных племен и народов», а «в настоящее время они образуются по уже возникшей модели и являются языковыми единицами» [Ганиев 2009: 100] .

Формальным признаком отделения парных слов от словосочетаний является их нераздельнооформленность: все парные слова пишутся через дефис .

В устной речи компоненты парного слова характеризуются слитным произношением, без паузы и интонации перечисления .

Изначально парное слово представляет собой сложное образование, которое состоит из двух компонентов. Эти компоненты при самостоятельном употреблении в большинстве случаев выражают какое-либо одно значение. В парном сочетании значения каждого компонента могут суммироваться, приобретать обобщенную семантику (собирательность), интенсивное значение и др., т. е. парное слово представляет собой пример соотношения между структурно сложной формой и сложной семантикой .

Изучением парных слов в тюркских языках Южной Сибири занимались многие исследователи. В алтайском языке парные слова анализировались в работах Н. Р. Байжановой [2002], А. В. Колесниковой [2006], в шорском языке – А. В. Есиповой [2011: 44] .

Парные слова в тувинском языке рассматривались в работах Н. Ф. Катанова [1903], в грамматике Ф. Г. Исхакова и А. А. Пальмбаха [1961], К. Х. Оргу [1964], С. Ф. Сегленмей [1975], Б.И. Татаринцева [1976]. Наиболее полное исследование тувинских парных слов разных частей речи выполнено Н. М. Ондар [2004]. Ею составлен словарь парных слов тувинского языка, который включает 2270 единиц, выявленных автором в словарях, художественных, фольклорных и публицистических текстах .

В хакасском языке парные слова рассматривались в семантическом и структурном аспектах в работах Д. Ф. Патачаковой [1970], О. В. Субраковой [1988], И. М. Таракановой [2006, 2008], О. Ю. Шагдуровой [2013, 2014] .

Образование парных слов в тувинском и в хакасском языках очень продуктивно. Они встречаются почти во всех произведениях художественной литературы и фольклора, однако некоторые из них имеют определенные сферы использования .

Некоторые парные слова характерны только для фольклорных текстов .

Так, парные слова шаг-дип ‘вселенная’ (шаг ‘время’ + дип ‘материк’), чазыксайбырак ‘радостный, восторженный’, адаан-мрей ‘состязание’ в словарях тувинского языка даются с пометой фольк., например:

тув....эки шагны эктинде, бак шагны бажында, шаг-дип бдп турар шагда, Шагжыы-Тмей бурган номнап турда… (А) ‘…в начале доброго времени, в конце плохого времени, когда вселенная создавалась, когда проповедовал бурган Шагжыы-Тумей’; Кадынны биеэги чазык-сайбырак чугаа-сооду, каткы-хгл чидип, улус крде, каттырып, улус крбесте, ыглап, алаы азып калган (Т.у.т.) ‘Прежние радостно-восторженные речи, веселье царицы угасли, когда люди видели, смеялась, когда люди не видели, плакала, была в растерянности’; Ам эртен улуг адаан-мрей болур, орта киржир сен (Т.у.т.) ‘Завтра будет большое состязание, ты примешь в нем участие’ .

хак. Алып-клктернi ходырып, чре чоылбын ‘Богатырей-храбрецов за собой не вожу, не беру’ (ХГЭ, 118–121); Абахай чахсы Хан Хыс айы-кнi толан, палалира миндебiскен, степ, сарнап турадыр ‘У достойной госпожи Хан-Хыс месяц-день наступил, ребенка родить приспело, стонет, [как будто] поет’ (ХГЭ, 208–209) .

В последнее время в художественных и публицистических произведениях появился значительный пласт парных слов, которые являются авторскими, окказиональными, созданными тем или иным писателем:

тув. Фронтучу алды хонук иштинде азып-мучулуп чоруп, Кызылга чедип келген (Л.Ч.И.) ‘Фронтовик, блуждая-мучаясь в течение шести дней, добрался до Кызыла’; Тускай кыдыраашка тыва дылды очулга-демдеглелин тургузуп эгелээн (С.С.А.у.) ‘В специальной тетради начала составлять переводы, заметки по тувинскому языку’ .

В хакасском языке такие парные слова активно входят в словарный запас литературного языка и используются во многих художественных произведениях.

Например:

хак. Аны иргi наны-арыстары пар поланнар (ЧА,Д, 147) ‘У него были старые друзья-товарищи’; Тракторы аны сзiн чахсы истiпче: оодылар даа чоыл, мотор-чрегi хаан даа чахсы тоынадыр (НТ,Тк, 5) ‘Его трактор его слово хорошо слушает: даже не ломается, мотор-сердце его всегда хорошо работает’ .

2. Парные слова в разных частях речи

Парные слова разнообразно представлены во всех частях речи .

Парные существительные:

тув. аал-чурт ‘родина, родной край’ аал ‘селение; дом’ + чурт ‘страна;

край, местность, стойбище, жилье’; ада-ие ‘родители’ ада ‘отец’ + ие ‘мать’; аас-дыл разг. перен. ‘спор, полемика; перебранка, ругань, скандал;

клевета’ аас ‘рот’ + дыл ‘язык’;

хак. аал-хоных ‘собир. соседи’ аал ‘село, селение’ + хоных ‘сосед’;

паа-палчах ‘собир. лягушки’ паа ‘лягушка’ + палчах ‘грязь’; хазаа-хахпах ‘собир. надворные постройки (общее название хозяйственных построек – двор, усадьба)’ хазаа ‘скотный двор’ + хахпах ‘крышка, покрышка; навес’ .

Парные прилагательные:

тув. кажар-кашпагай ‘очень ловкий и хитрый’ кажар ‘хитрый, лукавый’ + кашпагай ‘проворный, быстрый, ловкий, расторопный’; карагыбдлк ‘безграмотный; темный и отсталый’ карагы ‘темный, мрачный, дремучий’ + бдлк ‘примитивный, отсталый’;

хак. уялы-чуртты ‘имеющий дом, жильё’ уялы ‘имеющий гнездо’ + чуртты ‘имеющий дом’; ачых-чарых ‘веселый, жизнерадостный’ ачых ‘открытый’ + чарых ‘светлый’ .

Парные наречия:

тув. ара-аразында ‘местами; между собой’ ара ‘промежуток, расстояние’ + аразында ‘промежуток, расстояние’; р-куду ‘вверх и вниз; туда и сюда’ р ‘вверх, кверху; наверху’ + куду ‘низкий, низший; вниз, внизу’;

хак. хада-пiрге ‘вместе’ хада ‘вместе’ + пiрге ‘сообща, заодно’; иптептаптап ‘аккуратно’ иптеп ‘аккуратно’ + таптап самостоятельного значения не имеет; оар-тискер ‘и вкривь и вкось’ оар ‘правильно’ + тискер ‘наоборот’ .

Парные местоимения:

тув. ааа-мааа ‘там и тут, везде, повсюду’ ааа ‘там’, ‘туда’ + мааа ‘здесь, тут; сюда’; ол-бо ‘тот или иной, те или другие; то одни, то другие’ ол ‘тот’ + бо ‘этот’; кажан-чежен ‘когда же? через какое время?’ кажан ‘когда?’ + чежен возможно от чеже ‘сколько?’;

хак. ана-мына ‘сколько-то, столько’ ана ‘столько’ + мына ‘вот столько’; ол-пу ‘собир. эти’ ол ‘тот’ + пу ‘этот’ .

Парные образные и звукоподражательные слова:

тув. куйт-куйт ‘звукоподражание крику птицы’ [Ондар 2014: 126]; сылдыр-салдыр ‘звукоподражание шелесту’, шыгыр-шыгыр ‘звукоподражание звону’;

хак. ходыр-хадыр ‘звукоподражание грохоту, громыханию, бренчанию’, холта-халта ‘образоподражание чему-либо свободно болтающемуся’ .

Парные междометия:

тув. авыра-азыра ‘боже! боже мой! помилуй!’ авыра уст. ‘спасать, миловать’ + азыра ‘спасать, беречь’; падакайым-халакайым ‘выражает удивление: ба! ах! ой!’;

хак. обал-худай ‘ей богу; о, боже’ обал ‘горе’ + худай ‘бог’, худай-аа ‘о, боже’ худай ‘бог’ + аа ‘отец’ .

Только парные числительные, выявленные в фольклорных текстах, выполняют не основную функцию выражения конкретного числа, количества предметов, а используются в качестве художественного приема гиперболизации или обозначают приблизительное количество:

тув. Алдан-чеден чылда аглап-истеп кээрге, арбас аъттары арып, турбас аъттары туруп-даа келген (ХБ) ‘Шестьдесят-семьдесят лет вел облаву, выслеживал – нетощавшие кони их отощали, неустававшие кони устали’;

Ооргазында чктээн, соонда-даа чктээн, коданны беш-алдыны чктээн, беш-алдыны срткен чедип кээп-тир эвеспе (Т.у.т) ‘На спине тащил, и сзади еще тащил, пять-шесть отар тащил, пять-шесть (их) притащил, оказывается’ .

хак. Алтон-читон срместерi чайыл паран (ХГЭ, 124 125) ‘Шестьдесятсемьдесят косичек рассыпались’; Алты-читi айлан парып, Хыйа Чичен ир чахсыны Анда тастап пара (ХГЭ, 124–125) ‘Шесть-семь раз раскрутив, Достойнейшего из мужей Хыйга-Чичена [С силой на землю] тут бросила’; Алты-читi айланызып, Ас пилге сарылызыбысханнар (ХГЭ, 124–125) ‘Шестьсемь раз повернувшись, Сплелись, (ухватившись) за поясницы’ .

Парные глаголы. Согласно исследованию Е. И. Убрятовой, парные глаголы по своей структуре относятся к сложным словам, построенным на основе согласования [Убрятова 2011: 186]. В парных глаголах показатели времени и лица принимает второй компонент парного глагола, а деепричастные и причастные показатели (в аналитических глагольных формах) оба компонента парного глагола.

Например:

тув. Ара-албатыдан куду алзы шыыайндыр-шооайндыр кускуннапкурайлап-даа, байырлап-манайлап-даа турган иргин ийин ‘Начиная с подданного люда, [все] стали кричать-восклицать, шуметь-галдеть, ликоватьвосторгаться’ (ТГС, 114–115) .

хак. Ыралып тскен чил чiли, ыылап-соолап тс киледiр ‘Как ветер, свирепо дующий, с гулом-шумом [с горы] спускается’ (ХГЭ, 112–113) .

3. Типы парных слов

Семантическая классификация парных слов проводится на основе следующих параметров:

по наличию / отсутствию у сочетающихся компонентов самостоятельных лексических значений;

по исконному / заимствованному характеру компонентов;

по особенностям лексического значения каждого из компонентов;

по семантике парных слов как цельных лексических единиц .

3.1. Типы парных слов по наличию / отсутствию у сочетающихся компонентов самостоятельного лексического значения Семантическая сложность парного слова обусловлена лексическими значениями обоих его компонентов. В зависимости от степени спаянности и единства значений входящих в парное слово компонентов образуются разные семантически сложные типы:

1) оба компонента имеют прозрачную лексическую семантику:

тув. арын-баш ‘область лица и головы’ арын ‘лицо’ + баш ‘голова’; балык-байла ‘рыба; малек; всякая рыба’ балык ‘рыба’ + байла ‘малек’; чилби-чазый ‘жадный, прожорливый, ненасытный’ чилби ‘жадный, прожорливый’ + чазый ‘жадный, прожорливый ненасытный’;

хак. кизек-пысхах ‘собир. куски, лоскутья’ кизек ‘лоскут, отрезок; комок, кусок’ + пысхах ‘шкура с лапок животных и зверей’; iстi-харын ‘собир. внутренности, потроха, требуха’ iстi ‘внутренность, нутро’ + харын ‘живот;

брюхо; желудок’; адай-хус ‘домашние животные и птицы адай ‘собака’ + хус ‘птица’; ырах-узах ‘далеко-долго’ ырах ‘далеко’ + узах ‘долго’; анирахустира ‘охотиться, идти на охоту’ анира ‘охотиться за дикими зверями’ + хустира ‘охотиться за дичью’; пис-алты ‘пять-шесть’ пис ‘пять’ + алты ‘шесть’;

2) собственное значение имеет только один из компонентов:

а) первый компонент имеет собственное лексическое значение, второй компонент выражается словами, не обладающими в современном языке прозрачной семантикой:

тув. арага-дары ‘собир. алкогольные напитки’ арага ‘арака (алкогольный напиток); вино, водка; алкоголь’ + дары (самостоятельно не употребляется); думаа-ханаа ‘болезнь’ думаа ‘сопли; насморк; грипп; эпидемическое заболевание, поветрие’ + ханаа (самостоятельно не употребляется); каргаариргээр ‘очень сильно ругать, бранить, проклинать кого-либо’ каргаар ‘проклинать; ругать, бранить’ + иргээр в современном языке самостоятельно не употребляется; арар-дорар ‘собир. худеть, тощать; слабеть, обессиливать’ арар ‘худеть’ + дорар в современном языке самостоятельно не употребляется [ТРС 1968: 65];

…Кечилди каргап-иргеп, бажыны суун ижип шаг болган (К-Э.К.Д.) ‘…сильно проклиная Кечила, долго еще мучилась, страдала’; …Чаа-Хл чурттуг элээн бай кижини чагыс уруу аарааш, ш чыл иштинде арыпдоруп чыдып берген, хам, лама-даа чадашкан (С.С.А.т.) ‘…единственная дочь довольно-таки богатого человека из Чаа-Холя, заболев, в течение трех лет лежала, сильно ослабев, ни шаман, ни лама не смогли (помочь)’ .

В тувинском языке в структуре таких парных слов часто встречаются общетюркские лексемы, характерные для других тюркских и монгольского языков, но не сохранившиеся в современном тувинском языке. У парного глагол ыглаар-сыктаар, выражающего состояние громкого, судорожного плача ‘сильно плакать, горько плакать, рыдать’, самостоятельным значением обладает только компонент ыглаар ‘плакать’, а сыктаар в настоящее время самостоятельно не употребляется (ср. хак. сыхтира ‘плакать’): Бирде ыглаан-сыктаан, бирде хлмзрээн-хннээректээн, сени-даа ч дээрил аан, кадай (К-Э.К.Ч.ч.I.) ‘То (сильно) рыдаешь, то улыбаешься-светишься, не понять тебя, жена’ .

хак. от-нам ‘собир. лекарственные травы’ от ‘трава’ + нам (самостоятельно не употребляется); кiр-нам ‘грязь, нечистоты’ кiр ‘грязь’ + нам (самостоятельно не употребляется); марха-торха ‘собир. пуговицы и прочая мелочь’ марха ‘пуговица’; игiр-маыр ‘искривлённый, кривой’ игiр ‘кривой, изогнутый’; палаам-хурим и иркееем-хурим ‘родной ребенок, дитя’ пала ‘ребенок’ + ирке ‘нежный, ласковый’ + хурим (самостоятельного значения не имеет), албас-чабал ‘зловредный, злобный’ албас (самостоятельного значения не имеет) + чабал ‘злой’ .

В хакасском языке компоненты аналогичных парных глаголов в большинстве случаев сохраняют свои исходные значения, например: тув. ажынар-дарынар ‘сильно сердиться, злиться’: ажынар ‘сердиться, дуться, злиться’ [ТРС 1968: 43]; дарынар самостоятельно не употребляется; ср. кирг., алт., хак. тарын- ‘сердиться, гневаться’ [ЭСТЯ 1980: 161];

б) второй компонент является своеобразным фонетическим «словомэхом» первого компонента. В таких парных словах второе слово претерпевает некоторые фонетические изменения: происходит редупликация или удвоение начального слога, изменение типа согласного, выпадение или появление согласного, гармония гласных и др. [Байжанова 2002; Колесникова 2006]:

тув. биче-бача ‘мало-мальски, малость’ биче ‘маленький’, ‘младший’, ‘малая часть чего-л.’; сава-сага ‘собир. посуда’ сава ‘посуда; сосуд; вместилище’, бок-сак ‘сор, мусор’ бок ‘сор, мусор’; дазылаар-дизилээр ‘интенсивное звукоподражание выстрелу или щелканью языком’ дазылаар ‘раздаваться, слышаться (о щелчке); ‘цокать, стучать’ + дизилээр – слово-эхо [ТСТЯ 2003: 376]; садыраар-сидирээр ‘сильно, часто трещать, топотать’ садыраар ‘слышаться (о топоте); топотать; трещать, потрескивать (об огне, о выстрелах)’ + сидирээр – слово-эхо .

А днени-не аалдар аразында... садыраан-сидирээн аъттар даваныны даажы-даа зктелбес! (С.С.А.д.) ‘Каждую ночь между аалами … не прекращается (сильный громкий) звук топота коней!’ (букв.: звук сильно топочущих коней) .

хак. туан-туусхан ‘собир. родственники’ туан ‘родственник’; оймахосхыл ‘рытвины’ оймах ‘яма’; ипти-тапти ‘аккуратно’ ипти ‘аккуратно’;

талбах-тулбах ‘перен. никчёмный’ талбах ‘перен. никудышный’; хыйынчайын ‘с боку на бок’ хыйын ‘кривой’; пулу-салы ‘собир. углы, укромные места, закоулки’ пулу ‘угол’; хайбах-хуйбах ‘оглядывание’ хайбах ‘оглядывание’; сала-сула ‘кое-как’ сала ‘немного’; наптыр-нуптыр ‘собир. рваньё’ наптыр ‘изношенная одежда’; сабан-субан ‘собир. кадки’ сабан ‘большая кадка’; саба-суба ‘извещение, оповещение, предупреждение’ саба ‘извещение’; наптыр-нуптыр ‘собир. рваньё’ наптыр ‘изношенная одежда’; уулира-аалира ‘выть, завывать’ уулира ‘реветь, громко кричать’ + аалира – слово-эхо .

Ах талай су ээн чирде ыылап-соолап ахча (АА, 27) ‘Вода Белого моря на пустынном месте грохоча-шумя течёт’ .

В тувинском языке «словом-эхом» может быть первый компонент парного слова:

тув. кыйбы-сыйбы ‘собир. легкомысленный; пустой, ветреный’ сыйбы ‘легкомысленный, рассеянный’; ртем-бардам ‘дерзкий, грубый’ бардам ‘дерзкий, грубый; чванливый, кичливый, зазнавшийся, самонадеянный’;

ыгый-дыгый ‘плотно, туго, сильно’ дыгый ‘плотный, туго набитый’ [Ондар 2004: 77, 99, 159];

в) самостоятельным значением обладает только второй компонент парного слова:

тув. асык-шалы ‘уст. зарплата, оклад’ асык (самостоятельно не употребляется) + шалы ‘оклад ставка, зарплата’; дргл-трел ‘собир. родня’ дргл (самостоятельно не употребляется) + трел ‘родственник; родственница’;

хак. киiр-хаыр ‘разг. разговор; тары-бары’ киiр (самостоятельно не употребляется) + хаыр ‘звон’;

г) ни один из компонентов не имеет собственного лексического значения:

тув. арам-саар ‘вряд ли, сомнительно’, арам-саарлаар ‘воздерживаться сомневаться’, окпан-чикпен ‘шустрый, бедовый’, огул-чигил ‘ухабы’ [Ондар 2004: 23, 86, 88] .

Среди слов, относящихся к данной группе, представлены такие, которые встречаются только в фольклорных текстах, например:

тув. аргай-хоргай ‘фольк. большой (вместительный, вязаный) колчан’;

шара-хере: да бажы шара-хере турда ‘очень рано, на рассвете, чуть свет’ [ТРС 1968: 66, 568];

хак. аран-чула (ат) ‘фольк. богатырский конь’; илек-турах (полара) ‘быть в нерешительности’; илек-чалах (полара) ‘быть помехой’; илберсалбар ‘растрепанный’, ус-пас (чох) ‘быть непослушным’; ойан-сайан тзерге ‘клониться то в одну, то в другую сторону; колебаться’ .

К этой группе относятся также парные слова, образованные от образных и звукоподражательных слов:

тув. сылдыр-салдыр дээр ‘шелестеть’; хок-хок ‘топ-топ’; гбеш-гбеш ‘наподобие чего-то взлохмаченного, взъерошенного’; аалажыр-чиилежир ‘беспорядочно шуметь, кричать’; ‘громко кричать реветь, мычать (например, о детях, о животных) аалажыр ‘громко и в один голос кричать, плакать (о детях); реветь, мычать (о животных)’ + чиилежир ‘шуметь, производить шум (гомон)’; мрээр-бустаар ‘сильно реветь, мычать’ [ТСТЯ 2011: 373] мрээр ‘реветь (о быке)’; перен. ‘громко рыдать’ + бустаар ‘реветь (например, о быке)’; шаалаар-шиилээр ‘громко шуметь, рокотать’ шаалаар ‘шуметь, рокотать (например, о море, водопаде)’ + шиилээр ‘шуметь, хлестать (например, о дожде)’ .

Боо тог дээн соонда, кжр халаан, мреп-бустаан... (С.Т.У.у.) ‘После того, как выстрелило ружье, бедный побежал, сильно ревел…’ .

хак. улух-чалых ‘гомон, шум’; ап-чуп ‘звукоподражание лаю собак’;

олын-солын ‘звукоподражание шуму, гвалту толпы, людей, детей’; оласулас ‘наподобие чего-то шаткого, качающегося’; оырира-кiстирге ‘громко блеять-ржать (об овцах, лошадях); мычать-орать (о животных)’; кiстирге ‘ржать’ (о лошадях); мустира-орлира ‘мычать, реветь, (о быке)’ мустира перен. ‘ревмя реветь (о людях)’ + орлира ‘реветь (о животных);

разг. орать (о людях)’; сыдырадара-тыдырадара ‘создавать много шума;

трезвонить’ сыдырадара ‘звенеть’ + тыдырадара ‘греметь’ .

Ах сары хулуна оырап-кiстеп, чоохтап тур (АА, 143) ‘Соловому жеребенку блея-ржа говорит’ .

3.2. Типы парных слов по исконному / заимствованному характеру компонентов

В составе парных слов один из компонентов может быть заимствованным, а второй – общеупотребительным в том или ином языке:

1) один из компонентов является монгольским словом:

тув. арын-нр ‘лицо’, ‘совесть’ арын ‘лицо’ + монг. нр ‘лицо, лик’ [ЭСТув I, 147]; ажыл-агый ‘работа’, ‘хозяйство’ ажыл ‘работа’, ‘труд’ + агый самостоятельно не употребляется ( монг. ахуй ‘бытие, существование’); одар-белчиир ‘пастбище’ одар ‘пастбище’, белчиир самостоятельно не употребяется (монг. белчээр ‘пастбище’) [Ондар 2004: 85];

чорук-шоор ‘аллюр’ чорук ‘поездка; поступок, дело; аллюр’ + шоор (монг .

жороо ‘иноходь; бегающий иноходью’) [Ондар 2004: 149];

хак. инелерге-чобалара ‘страдать-мучиться’ инелерге ‘печалиться, тосковать’ + чобалара ‘страдать, мучиться, горевать, печалиться, переживать’ (монг. зовол ‘страдание, мучение, беспокойство’) [БАМРС 2001: 360]; харара-крерге ‘всматриваться-разглядывать’ монг. харах ‘пристально смотреть, всматриваться + крерге ‘смотреть, глядеть’ [БАМРС 2002: 1263];

сырай-ома ‘лицо’ монг. царай ‘лицо, физиономия, облик’ + ома ‘черты лица, облик’, хубаан-рбекей ‘бабочки, все виды бабочек’ хубаан ‘бабочка’ + монг. эрвээхэй ‘бабочка’ [БАМРС 2002: 1501, 1704];

2) один из компонентов является русским заимствованием:

тув. машина-балгат ‘собир. различного типа машины и технические устройства’ балгат самостоятельно не употребляется (монг. балгас ‘город’) [Ондар 2004: 80]; настр-хн ‘настроение’ настр от рус. ‘настроение’ + хн ‘настроение’, ‘намерение’, ‘желание’; камбээт-чигир ‘сладости’ камбээт от рус. ‘конфета’ + чигир ‘сахар, сладость’; саазын-карандаш ‘письменные принадлежности’, ‘бумага, карандаш’ саазын ‘бумага’ .

тув. Машина-балгат четпес, шак дуу мегилерлиг дагларже чайлаглай берээли (В.С.С.ч.т.) ‘Переселимся на летнее стойбище вон в те горы с вечными снегами, (куда) не доберется машина и всякая техника’ .

Такие парные слова наиболее характерны для устной тувинской речи, но нередко их можно встретить и в художественных текстах; для хакасского языка характерно частотное употребление как в фольклорных текстах, так и в художественных произведениях, но больше всего в публицистических .

Например:

хак. Ол, минзер ачых-чарых крiп, тракторыны тiнiн-рульын тудара чаратча (НТ,Тк, 30) ‘Он, посмотрев на меня весело, разрешил подержать руль трактора’ (букв.: душу-руль);

Ноо даа магазинзер кiр – ит-колбаса паза пасха чиис толдыра (Х) ‘Хоть в какой магазин зайди, мяса и колбасы и других продуктов полно’;

3) один из компонентов литературное слово, другой диалектное:

тув. Доорадан ындыг чугаа-соот тарап-даа кээрин кичээп туруар (С.С.А.т.) ‘Следите за тем, как бы со стороны не распространились такие разговоры’; чугаа-соот ‘разговоры’ чугаа ‘речь, язык; разговор; рассказ’ + соот от диал. соодаар ‘говорить, рассказывать’;

хак. Тозып-тохарап одыранда, Алып Хан хыс ахсын-чилiн сурып одыр (АА, 43) ‘После того как наелся-насытился [богатырь], богатырка ханская дочь начала расспрашивать’ (тозара ‘насыщаться, есть досыта’ + тохарара кыз. ‘насыщаться’); Оттарда иртенгi кн сузына, пооны сурлары чiли, ооас салым-арчы чылтыр-чалтыр кйгеннер (НТ,Тк, 83) ‘На траве от лучей утреннего солнца блестела сверкала мелкая роса’ (салым-арчы салым ‘роса’ + арчы саг. ‘роса’) .

3.3. Типы парных слов по лексическому значению входящих в их состав компонентов

По семантике компонентов парные слова делятся на следующие группы:

1) парное слово состоит из двух синонимов:

тув. алгаар-йрээр ‘благословлять’, ‘восхвалять, восславлять’ алгаар ‘благословлять’ + йрээр ‘благословлять’; назы-хар ‘возраст’ назы ‘возраст’ + хар ‘лета, годы, возраст’; акша-шалы ‘зарплата’ акша ‘деньги’ + шалы ‘оклад, ставка, зарплата’;

хак. ас-тамах ‘собир. пища, продукты’ ас ‘хлеб’ + тамах ‘пшеница’;

халых-чон ‘народ’ халых ‘народ’ + чон ‘народ’; им-том ‘лекарство’ им ‘лекарство’ + том ‘фольк. лекарство’;

2) парное слово состоит из двух антонимов:

тув. ырак-чоок ‘дальний и близкий’ ырак ‘даль; дальность, отдаленность’ + чоок ‘близкий’; чер-дээр ‘земля и небо’ чер ‘земля, суша; место, местность’ + дээр ‘небо’; эки-багай ‘всякого рода, всякий, разный, разнородный, неодинаковый (по качеству)’ эки ‘хороший; лучший; добрый’ + багай ‘плохой, неудовлетворительный, скверный; бедный, несчастный; слабый, слабосильный’; дне-хндс ‘ночью и днем’ дне ‘ночью’ + хндс ‘днем’;

хак. аар-тдiр ‘туда-обратно’ аар ‘туда’ + тдiр ‘обратно’; аар-пеер ‘туда-сюда’ аар ‘туда’ + пеер ‘сюда’; чиит-кирi ‘и стар и млад’ чиит ‘молодой’ + кирi ‘старый’; ас-р ‘долго-коротко’ ас ‘мало’ + р ‘долго’; ойдатдере ‘и навзничь и вниз лицом’ ойда ‘навзничь’ + тдере ‘вниз лицом’; пзiк-чабыс ‘различного роста’ пзiк ‘высокий’ + чабыс ‘низкий’;

индiре-чоар ‘вниз-вверх’ индiре ‘вниз по течению реки’ + чоар ‘вверх по течению реки’; рiнiс-чоба ‘собир. переживания; и радость, и горе’ рiнiс ‘радость’ + чоба ‘горе’;

3) слова относятся к одной тематической группе:

тув. чалгын-чакпа ‘крыло’, ‘вдохновенье, окрыление’, чалгын ‘крыло’, ‘отвод саней’, ‘парус лодки’ + чакпа ‘плавник’, ай-бес ‘cобир. съедобные коренья’ ай ‘саранка, сарана’ + бес ‘кандык (луковичное растение)’, эргехоойлу ‘законодательство’ эрге ‘право’, ‘распоряжение, ведение’ + хоойлу ‘закон’; а-араатан ‘собир. звери и хищники’ а ‘зверь’ + араатан ‘хищник’, идик-хеп ‘одежда’ идик ‘обувь’ + хеп ‘одежда’, сагыш-чрек ‘дума, душа, желание’ сагыш ‘ум, мысль, намерение, умысел, мечта, желание’ + чрек ‘сердце’;

хак. хазаа-иб ‘двор, усадьба’ хазаа ‘скотный двор’ + иб ‘дом’, хазаахахпах ‘собир. надворные постройки’ хазаа ‘скотный двор’ + хахпах ‘навес’, иб-чурт ‘собир. хозяйство, усадьба’ иб ‘дом’ + чурт ‘стойбище’, алтын-кмс ‘собир. драгоценности’ алтын ‘золото’ + кмс ‘серебро’, iдiс-хамыс ‘домашняя утварь, посуда’ iдiс ‘посуда, ёмкость’ + хамыс ‘ковш’, адай-хус ‘собир. домашние животные и птицы’ адай ‘собака’ + хус ‘птица’, чуртира-мтирге фольк. ‘жить-поживать’ чуртира ‘жить’ + мтирге фольк. ‘жить в достатке’; инелерге-чобалара ‘сильно страдать’ инелерге ‘печалиться, тосковать’ + чобалара ‘страдать, мучиться’, ат-сола ‘имя’ ат ‘имя’ + сола ‘прозвище’, кс-са ‘сила, мощь, величие’ кс ‘сила’ + са ‘сила’, аал-тнк ‘село, населенный пункт’ аал ‘деревня’ + тнк ‘дымоход’;

4) одно и то же слово повторяется, фонетически не изменяясь:

тув. Анна бодап-бодап келирге, мындыг хевир э чптг болган (К-Э. К. Алдын) ‘Анна подумав-подумав, (решила, что) такой цвет подходящий’; Наксыл Кызылдап чайлаан, а бистерни агы-агы орук звеноларынче тараткан мындыг чве (В.С.С.ч.т) ‘Наксыл провел лето, ездя в Кызыл, а нас же отпустили по разным дорожным звеньям’;

хак. Пот ол санаан-санаан, ана тоосханда, че, тидiр, чарир, алымы чоыл, санас салдыбыс (ВТ, Ат, 34) ‘Вот он считал-считал, потом, когда закончил, ну, говорит, достаточно, у тебя нет долга, рассчитались’; Апсах, ол чазыларны мыны алнында крбеен чiли, чапсырхап, хол салааларын тгдр кмiскезiнзер чаба тудып, хатап-хатап крчеткен (ИК,Чх, 22) ‘Старик, словно эти степи никогда раньше не видел, поражаясь, прижав пальцы рук к своим косматым бровям, снова и снова смотрел’ .

3.4. Типы парных слов по семантике

Семантика парного слова как новой лексической единицы может в разной степени соотноситься со значением формирующих ее компонентов:

1) парное слово обозначает то же самое понятие, которое обозначают входящие в его состав слова, но передает его в более обобщенном виде:

тув. чечек-чимис ‘цветы, растительность’ чечек ‘цветок’ + чимис ‘плод, фрукт’; хан-дамыр ‘собир. кровь’ хан ‘кровь’ + дамыр ‘жила’, ‘кровеносный сосуд’; шажын-чдлге ‘религия, вероисповедание’ шажын ‘религия’ + чдлге ‘вера, верование; вероисповедание’; ымыраа-сээк ‘насекомые (летающие)’ ымыраа ‘комар’ + сээк ‘муха’; амы-тын ‘жизнь; душа’ амы ‘жизнь’ + тын ‘жизнь; дух, душа’; балды-кержек ‘собир. железные, острые инструменты для плотничьих работ’ балды ‘топор’ + кержек ‘тесло’; тайга-таскыл ‘тайга; горный хребет’ тайга ‘тайга; горы, поросшие лесом;

горный лес’ + таскыл ‘горный хребет; голец (гора, не покрытая лесом)’; сайкум ‘собир. галька’ сай ‘галька, мель’ + кум ‘песок’;

хак. палты-пычах ‘собир. режущие предметы, ножи и топоры’ палты ‘топор’ + пычах ‘нож’, хайа-та ‘собир. скалы и горы’ хайа ‘скала’ + та ‘гора’; харындас-тума ‘родственник’ харындас ‘родственник’ + тума ‘младший брат или сестра’; арыс-ре ‘друзья’ арыс ‘друг’ + ре ‘подруга’; чайла-хыста ‘летник-зимник’ чайла ‘летняя стоянка’ + хыста ‘зимняя стоянка’; пурун-тумзух ‘нос-клюв’ пурун ‘нос’ + тумзух ‘клюв’;

ит-ча ‘мясо’ ит ‘мясо’ + ча ‘сало’; харах-хулах ‘глаза-уши’ харах ‘глаз’ + хулах ‘ухо’; сне-тын ‘дух, душа’ сне ‘дух умершего человека’ + тын ‘душа’; тзек-частых ‘постель, постельные принадлежности’ тзек ‘постель’ + частых ‘подушка’;

2) парное слово обозначает то же самое понятие, которое обозначают входящие в его состав слова, но признак приобретает большую интенсивность. В данную группу входят в основном парные глаголы, выражающие не только значение собирательности и обобщенности, но и значение интенсивности протекания действия. В двуязычных словарях тувинского языка значения парных глаголов с интенсивной семантикой часто передаются при помощи наречий ‘сильно’, ‘очень сильно’:

тув. ажынар-хорадаар ‘сильно сердиться, злиться’ [ТСТЯ 2003: 79] ажынар ‘сердиться, дуться, злиться’ + хорадаар ‘сердиться, злиться’ [ТРС 1968: 43, 484]; алгыжар-кыржыр ‘сильно ругаться, ссориться’ алгыжар ‘ссориться, браниться, ругаться’ + кыржыр ‘ссориться, ругаться друг с другом’ [ТРС 1968: 53, 279] .

Соскар согуур деп баарга, уруг шын туразы-биле алгырып-кышкырып, баш сугар чер тыппайн баар (К-Э.К.Кара) ‘Когда Соскар собирался щелкнуть ее, девушка взаправду (громко, сильно) визжа, не находит куда голову сунуть’. Употребленный в предложении парный глагол алгырар-кышкырар ‘сильно кричать’ состоит из синонимичных глаголов алгырар ‘кричать, орать, реветь’ и кышкырар ‘пронзительно кричать; вопить’ [ТСТЯ 2003: 111; ТРС 1968: 53, 280], синонимия которых может быть связана с различием в способе и характере протекания действия .

хак. танира-чапсира ‘сильно удивляться, поражаться’ танира ‘удивляться, изумляться, поражаться’ + чапсира ‘удивляться, изумляться, поражаться’; инелерге-чобалара ‘сильно страдать-мучиться’ инелерге ‘печалиться, тосковать + чобалара ‘страдать, мучиться, горевать, печалиться, переживать; чувствовать, переживать страдания, беспокойство, затруднения, хлопоты, заботы’; ылира-сыхтира ‘горько плакать, рыдать’ ылира ‘плакать’ + сыхтира ‘горько плакать, рыдать, причитать; мочить, увлажнять что-либо’ .

Алыптар, кр таппин, танап-чапсып турлар (АА, 123) ‘Богатыри, [их] не увидев, очень удивляются-поражаются’;

3) парное слово приобретает экспрессивное значение:

тув. чдек-бужар ‘отвратительный, скверный’, ‘пошлый’ чдек ‘противный, отвратительный, некрасивый, гадкий, пошлый’ + бужар ‘скверный, позорный, гнусный’ [Ондар 2004: 152], мрээр-бустаар ‘реветь’ мрээр ‘реветь (о быке)’, ‘громко рыдать’ + бустаар ‘реветь’; ушпа-чнк ‘дряхлый, престарелый’ ушпа ‘дряхлый, престарелый’ + чнк ‘дряхлый, престарелый’, уян-чассыг ‘ласковый, нежный’ уян мягкий (о металле); слабый, нетвердый, неустойчивый (о характере человека); печальный, заунывный; сентиментальный’ + чассыг ‘ласковый, нежный’ [Ондар 2004: 122];

хак. адай-сыям груб. ‘плут, жулик’ адай ‘собака’ + сыям ‘плут, жулик’, адай-фашист ‘собака-фашист’ адай ‘собака’ + фашист’;

4) значение парного слова может быть совсем не связанным со значениями его компонентов:

тув. ыт-куш ‘собир. волки; хищники, опасные для скота’ ыт ‘собака’ + куш ‘птица’; аас-дыл разг. ‘спор, ругань, перебранка, скандал’ аас ‘рот’ + дыл ‘язык’; чес-хола ‘и хорошее и плохое’ чес ‘красная медь’ + хола ‘желтая медь; латунь’;

хак. iткi-сасхы ‘унижение, неволя’ iткi ‘толкотня, толкучка’ + сасхы ‘толкотня’, уйу-чадын ‘покой, спокойствие’ уйу ‘сон’ + чадын ‘постель, лежанка’, аар-чк ‘бремя, обуза’ аар ‘тяжелый’ + чк ‘ноша, поклажа’, тiлаас ‘новости, вести’ тiл ‘язык’ + аас ‘рот’, аас-тiл ‘разговор, речь’ аас ‘рот’ + тiл ‘язык’, чрек-паар ‘душа’ чрек ‘сердце’ + паар ‘печень’, адаiезiне ‘ни с того, ни с чего’ ада ‘отец’ + iе ‘мать’; айланара-ибiрiлерге ‘заниматься чем-л., хлопотать по дому’ айланара ‘вращаться’ + ибiрiлерге ‘вертеться’, кiстирге-сарнира фольк. ‘говорить человеческим голосом, петь (о конях)’ кiстирге ‘ржать (о конях)’ + сарнира ‘петь’ .

5) парное слово приобретает переносное значение:

тув. буугар-сарыгар ‘сильно скучать, тосковать, томиться’ буугар ‘скучать, тосковать, томиться’ + сарыгар ‘подсыхать (о чем-либо насквозь промокшем, например, об одежде)’; девидээр-кавыдаар ‘сильно волноваться, тревожиться’ девидээр ‘волноваться, тревожиться; паникёрствовать’ + одно из значений многозначного глагола движения кавыдаар ‘приближаться, подступать близко’ – ‘учащенно биться (о сердце)’ [ТРС 1968: 151; ТСТЯ 2003: 407; ТСТЯ 2011: 13]; арар-соглур ‘сильно худеть, слабеть’ арар ‘худеть’ + соглур ‘высыхать, пересыхать; испаряться, выкипать’ [ТРС 1968: 65, 379]; изиир-кывар ‘становиться очень горячим (жарким)’, сильно разогреваться’ изиир ‘становиться горячим (жарким), разогреваться’ + кывар прям .

и перен. ‘гореть, загораться, разгораться’ [ТРС 1968: 203, 271]; лр-далыр ‘умирать со смеху’ лр ‘умирать, погибать; дохнуть’ + далар ‘падать в обморок, терять сознание; цепенеть [ТРС 1968: 335, 145] .

Мени нам хораазыны даргазын бурган башкыдан барып чпшээрел эккел деп чзл! – дээш, Долмажап лп-дала-ла берди (С.С.А.т.) ‘Что это он говорит мне, начальнику комитета партии, пойти и принести разрешение от бога! – сказав, Долмажап начал умирать со смеху’ .

Парный глагол лр-далыр ‘умирать со смеху’, состоящий из лр ‘умирать, погибать’, ‘дохнуть’ и далар ‘падать в обморок, терять сознание’, ‘цепенеть’ обозначает сильный, неудержимый смех [ТРС 1968: 335, 145] .

Чгле кежээ одагга буттарым изип-хып келди, ында кадалган теннерни саргыдарын база чгле ынчан эскерип каан мен (С.С.А.д.) ‘Только вечером возле костра ноги мои (сильно) согрелись, и только тогда почувствовал боль от впившихся заноз’ .

хак. илерге-чудира ‘сильно страдать, мучиться’ илерге ‘мучиться, страдать (испытывать физические и нравственные страдания); бедствовать, измучиться, исхудать’ + чудира ‘худеть, подвергаясь болезням’ .

Илеп-чудап, чаа тоозыларын саып алабыс… (МК,П, 94) ‘Сильно страдая-мучаясь, мы дождались конца войны…’ .

6) парное слово становится многозначным. Как и обычные слова, парные слова могут быть и однозначными, и многозначными. К многозначным относятся в основном парные слова, состоящие из названий частей тела [Убрятова 2011: 193–194; Ондар 2001: 111]:

тув. з-баары собир. 1) где-то внутри (с оттенком неопределенности);

2) душа с ‘аорта’ + баар ‘печень’ с аффиксом принадлежности: змбаарым кыймыайнып, ршклг ырлапкан мен ‘Душа моя зашевелилась, я весело запел’ [Ондар 2004: 31];

хак. кпе-чрек 1) осердье, ливер; 2) душа, сердце кпе ‘легкие’ + чрек ‘сердце’; чрек-паар 1) сердце-печень, 2) душа, внутреннее состояние чрек ‘сердце’ + паар ‘печень’; сырай-азах 1) лицо-ноги, 2) внешность, внешний облик сырай ‘лицо’ + азах ‘нога’ и др.: Чоохтап пастапча Андрейге Афанас: «Чалахай ползын пiстинъ кпе-чрек» (Ха, 73) ‘Начинает говорить Афанас Андрею: «Пусть веселой будет наша душа»’; Тайга iстин анъ-хустанъ толдырганнар, оолахтынъ чрее-паары тох ползын тiп (Хф, 120) ‘Тайгу заполняли зверьми и птицами, чтобы душа парня была сытой’ .

Выводы

Компонентами парного слова в большинстве случаев выступают слова, относящиеся к одному кругу понятий, действий и признаков. Во всех случаях парные слова образуют новую словарную единицу и выражают новое лексическое понятие, а также обладают общим свойством – выражать обобщенное значение .

Парные слова, как и простые, могут относиться к той или иной части речи, принимая свойственные им словоизменительные и словообразовательные аффиксы .

Семантическая структура парных слов усложняется не только за счет приобретения семантики собирательности и обобщенности, но и семантики экспрессивности и интенсивности. Лексемы, входящие в состав парных слов, в самостоятельном употреблении могут иметь совершенно иное значение, но в составе парного слова происходит трансформация, что приводит к усложнению семантики парного слова. Сложность семантики парных слов проявляется в том, что они выражают признак, действие или предмет более полно и разносторонне с тончайшими смысловыми оттенками. Парные слова усиливают и уточняют определенные признаки предмета, действия или состояния того или иного предмета, что дает возможность обогатить словарный состав языка. Семантически такие парные слова дают возможность более подробно и отчетливо выразить то или иное значение, усилить смысл либо смысловой оттенок .

Наличие парных слов в языке характеризуется как признак сложности его лексической системы, так как формально сложная лексема является средством выражения комплекса значений, осложненных такими дополнительными смыслами, как интенсивность, экспрессивность, оценочность, образность и др .

–  –  –

МОРФОЛОГИЧЕСКАЯ СЛО ЖНОСТЬ ЯЗЫКОВ

НАРОДОВ СИБИРИ

Настоящая глава посвящена именным и глагольным морфологическим подсистемам в аспекте их языковой сложности. Они рассматриваются на примере двух языковых семей тюркской и чукотско-корякской, имеющих существенные различия в общих принципах организации соответствующих разделов грамматики и способах выражения грамматических категорий .

Тюркские языки характеризуются последовательной правосторонней агглютинацией, тогда как чукотско-корякские языки относятся к языкам с двусторонней агглютинацией, при которой одно и то же значение может быть выражено в словоформе дважды префиксом и суффиксом .

Двусторонняя агглютинация в чукотско-корякских языках приводит к тому, что единицей морфологического членения оказывается не отдельная морфема, а порядок, включающий как префиксальную, так и постфиксальную позиции. Потенциально в составе словоформы может реализоваться до 8 грамматических значений, однако в речи носителей языка среднее количество выраженных категорий составляет около 2,5. Такая сложность порядковой модели сопровождается дополнительно и сложными морфонологическими процессами, затрагивающими и корень, и аффиксы .

Объективная сложность морфологических систем тюркских языков определяется тем, что во всех грамматических парадигмах представлено большое количество специализированных форм, каждая из которых выражается вариантными аффиксами, обусловленными сингармонизмом. Сингармоническая сложность фонетических систем предопределяет сложность морфологических парадигм, включающих большое количество единиц .

Диахроническая глубина описания процессов для разных языков разная:

трансформация падежных систем тюркских языков прослеживается на глубину до полутора тысяч лет, тогда как для чукотско-корякских языков описание ведется в неглубокой диахронии 100 лет на основе существующих письменных источников. Такой подход позволяет проследить даже небольшие колебания в соотношении элементов системы и найти для них достоверные объяснения, опирающиеся на личный полевой опыт исследователя и зафиксированные исторические факты .

1. Именная морфология тюркских и чукотско-корякских языков в аспекте языковой сложности В данном разделе монографии описываются процессы, вызвавшие усложнение грамматических систем в тюркских языках Южной Сибири: на примере истории развития падежных парадигм от древнетюркского языка к современным тюркским языкам анализируется усложнение падежных систем, связанное не столько с количественным аспектом (большая вариативность алломорфов падежных аффиксов), сколько с парадигматической сложностью характером оппозиций, структурирующих систему, семантической специализацией падежных форм; характеризуются исторические процессы, приведшие к формированию именных парадигм в их современном состоянии .

В качестве примера объективно сложной именной морфологии приводится система именных классов в чукотско-корякских языках, которая исходно опиралась на редкие в типологическом отношении референциальные параметры. Но на протяжении ХХ в. проходило упрощение системы за счет ее сдвига в сторону более распространенных категорий одушевленности / неодушевленности .

1.1. Сложность падежных систем исторических и современных тюркских языков

Сложность падежных систем тюркских языков описывается в аспекте динамики изменения их парадигматической, синтагматической и поверхностной сложности в нескольких хронологических срезах: на материалах древнетюркских, среднетюркских (раннеосманского) и современных языков Сибири .

Тюркские падежные системы характеризуются большим набором различных падежей, в том числе таких, которые передают синонимичные или близкие значения (конкурирующие пространственные или инструментальные падежи), а также наличием значительного количества вариантов падежных аффиксов, обусловленных сингармонизмом. Парадигматическая сложность определяется, с одной стороны, тем, что для выражения одних и тех же широких классов значений (например, местных или направительных) используются разные падежи для дифференциации пространственных отношений, а с другой – обусловлена разнонаправленными процессами, протекающими в тюркских языках на протяжении длительного времени: отдельные падежи утрачиваются, зато происходит синтезация новых сложных падежных форм на основе прежних послеложных сочетаний .

1.1.1. Методика оценки сложности падежных систем тюркских языков

Мы рассматриваем сложность падежных систем тюркских языков, руководствуясь критериями определения системной, структурной и поверхностной сложности [Dahl 2004; Miestamo 2008; Nickols 2009], предложенными типологами, и уточняем и дополняем этот список собственными критериями, которые были выработаны нами в ходе работ по проекту .

Системная (парадигматическая) сложность проявляется в таких параметрах, как, например, предложенные Дж. Николз [Nickols 2009] формальноколичественные параметры измерения языковой сложности:

1) количество элементов (фонем, тонов, родов, падежей, способов построить придаточное предложение и т. п.) в каждой подсистеме;

2) количество парадигматических вариантов (степеней свободы) для каждого элемента: аллофоны, алломорфы, словоизменительные классы .

Структурная (синтагматическая) сложность связана с такими параметрами, как:

1) количество комбинаций элементов на разных уровнях;

2) ограничения на употребление элементов и их сочетаний .

Поверхностная сложность – это произносительная длина языковых единиц при их употреблении в речи .

1. Системная (парадигматическая) сложность – количество падежей и алломорфов .

Критерий количества алломорфов у форманта того или иного тюркского падежа не будет нами применяться по следующим соображениям:

1) количество алломорфов той или иной морфемы обусловлено степенью сложности иного уровня языка его морфонологии;

2) соответственно, их количество, на наш взгляд, не влияет на степень сложности категории морфологии падежа .

Мы учитываем количество алломорфов того или иного падежа в нашей оценке сложности падежных категорий рассматриваемых языков в том случае, если аллоформное варьирование влияет на состав парадигмы в процессе ее исторического развития .

2. Структурная (синтагматическая) сложность. Критерии синтагматической сложности, учитывая особенности тюркской морфологии, мы уточняем следующим образом:

1) процентное соотношение употреблений падежно-оформленных существительных и падежно-неоформленных;

2) процентное соотношение употребления каждого из падежей;

3) семантические функции каждого из падежей;

4) синтаксические функции каждого из падежей .

У существительных в тюркских языках именительный падеж совпадает по форме с их основой. Круг его функций шире, чем у именительного падежа индоевропейских языков, так как он может оформлять прямое дополнение (также выражаемое аккузативом), существительное в функции определения (также оформляемое аффиксом родительного падежа), может обозначать направление движения или место локации (конкурируя с дательным или направительным и местным падежами соответственно). В ходе исторического развития падежных систем тюркских языков эти функции постепенно перенимаются специализированными падежами .

Оценка падежного соотношения употребления каждого из падежей, их семантических функций и синтаксических функций оформленных ими словоформ дают нам возможность судить о том, идет ли усложнение структуры падежной парадигмы при упрощении семантических функций отдельных падежей, перенимают ли «оформленные» аффиксами падежные формы часть функциональной нагрузки именительного падежа .

3. Поверхностная сложность. Критерий поверхностной сложности (длина сегментов) также не является решающим в применении к агглютинативной морфологии, так как длина служебных сегментов обусловлена возможностями присоединения, предоставляемыми порядковой моделью именной или глагольной (в нашем случае именной) словоформы, соответственно, это иной уровень сложности, не характеризующий сложность именно морфологической категории падежа. Соответственно, мы будем учитывать только длину самих падежных показателей .

1.1.2. Общая характеристика падежных систем тюркских языков

Исследования падежных систем тюркских языков древнетюркского периода [Рамстедт 1957; Tekin 1968; СИГТЯ 1988; Erdal 2004; Кормушин 1997, 2008; ДЛТ 2010] показали, что инвентарь падежных форм древнетюркских языков значительно шире, чем падежный инвентарь современных тюркских языков (табл. 1) .

Уже в древнетюркский период идет утрата отдельных периферийных форм, но в то же время синтезируются новые падежные формы из сочетаний «послелог + имя». Эти две тенденции частично уравновешивают друг друга, но падежный инвентарь в целом уменьшается и в современных крупных литературных языках приближается к системе, состоящей из 6-7 падежей, что ведет к снижению парадигматической сложности системы .

По своему семантическому объему функции падежных форм, принадлежащих к ядру системы, становятся все более широкими по мере утраты периферийных падежей, в то время как семантические функции «новых» падежей определены значительно более четко. Первая тенденция ведет к усложнению системы, а вторая к ее упрощению .

Тем самым в этих языках действуют взаимно направленные тенденции .

Сравнение падежных систем в крайних точках развития тюркских языков, «древнейших» и «новейших», должно дать вектор развития тюркских падежных систем в плане изменения их сложности .

1.1.3. Сложность падежных систем древнетюркских языков 8

Древнетюркский период представлен рядом корпусов письменных источников, написанных в разное время на разных графических системах и носителях и охватывающих во временном плане около 600 лет, а в географическом плане многие сотни и даже тысячи километров: от гор Алтая до Центральной Азии и Северного Китая .

–  –  –

Первый корпус. Наиболее древний корпус представлен несколькими сотнями руноподобных надписей на стелах, скалах, предметах быта, написанных древнетюркским руническим письмом (табл. 2). Они разбросаны по огромной территории Евразии. Наиболее известные и значительные по объему и содержанию надписи найдены в бассейне р. Орхон (Монголия). Они представляют собой официальные надписи, посвященные правителям (каганам), членам их семей, крупным военным и политическим деятелям тюркских каганатов (примерно VIIIX вв.). Менее крупные рунические надписи Мы используем традиционное для тюркологии архиморфемное представление аффиксов .

находятся в бассейне Енисея (Тува и Хакассия), в Республике Алтай, в Киргизии (в особенности в Таласе, столице Западно-Тюркского второго каганата), Казахстане и в северо-восточной части китайского Туркестана .

Второй корпус. Так называемый древнеуйгурский корпус письменных памятников охватывает манускрипты, созданные начиная с IX и до XIII в .

(памятники религиозного содержания переписывались и далее, вплоть до XV в., так как копирование священного текста считалось обязанностью каждого верующего; в данном случае мы имеем в виду именно время их создания), уйгурским, манихейским, руническим письмом, но также и согдийским (наиболее древние памятники этой группы), сирийским, брахми и тибетским письмом (табл. 3). Этот корпус наиболее обширен по количеству манускриптов, их религиозному и жанровому разнообразию, по охвату времени и географии. Примерно этого корпуса представляют собой сочинения буддийского содержания, 10 % манихейского: они относятся к раннему времени уйгурского периода, когда манихейство было официальной религией в тюркских каганатах. За манихейскими, а также доклассическими уйгурскими памятниками следуют тексты классического и позднего уйгурского периода .

Третий корпус. Уже в конце древнетюркского периода, начиная с XI в .

и вплоть до монгольского нашествия в середине XIII в., попутно с исламизацией тюркского населения Средней Азии, происходит распространение арабского письма. Наиболее значительные произведения данного периода, называемого караханидским (по имени правящей династии каганов) поэма «Кутадгу билиг», а также словарь тюркских диалектов Махмуда Кашгарского .

Все эти корпуса лингвистически негомогенны. В них можно найти целый ряд диалектных черт, соответственно, нужно уточнять и результаты нашего исследования: возможно, обнаруженные различия носят не исторический, а именно диалектный характер .

Необходимо учитывать и еще одну особенность исследования, проводимого на материале исторических языков. Мы можем описывать только те формы, которые встретились в ограниченном по объему корпусе, но не можем утверждать, что та или иная форма отсутствует. Возможно, она менее частотна и поэтому не отражена в данном корпусе, или она не употребляется в идиолектах его создателей .

Разумеется, невозможно проанализировать статистически весь имеющийся древнетюркский материал.

Соответственно, мы выбираем для исследования следующие тексты, принадлежащие двум корпусам (второй из них представлен двумя подкорпусами) этого времени, перечисленным ниже диахронно:

1) отрывок из рунической надписи в честь Тоньюкука (примерно 2500 передаваемых звуков) 10 первый корпус;

Поскольку принципы орфографии памятников, написанных разными видами письма, очень различаются и для написания одного и того же слова разными алфавитами иногда необходимо использовать от 1 до 4 знаков, мы оценивали количество передаваемых звуков (т. е. знаков в транскрипции того или иного текста) .

2) отрывок из покаянной молитвы манихейцев (примерно 2500 звуков) доклассический период второго корпуса;

3) отрывок из описания жизни Будды (примерно 2500 звуков) классический период второго корпуса .

Кроме того, мы оцениваем статистически манихейский и уйгурский материал в том объеме, в котором он присутствует в корпусе VATEC 11. Именно наличие этого электронного ресурса и предопределило в значительной степени выбор корпусов и текстов. Самый древний корпус рунических надписей, хотя и не представленный в базе данных VATEC, нам нужен в качестве исторически самого раннего референционного пункта в описании тюркских падежных систем .

Последний, третий, из древнетюркских корпусов, нами на данном этапе не рассматривается, так как он носит ярко выраженный региональный характер и географически далек от остальных корпусов (с их подкорпусами) .

При статистических подсчетах мы учитываем как собственно существительные, так и субстантивированные прилагательные, которые в грамматическом плане ведут себя как существительные, тем более что провести границу между существительным и прилагательным не всегда просто. Мы не учитываем те разряды местоимений и числительных, которые ведут себя во многом как существительные в грамматическом плане, но могут значительно сместить статистику употребления падежных форм за счет того, что, например, количественные числительные в сложных числительных высоких порядков употребляются в форме своей основы, омонимичной форме номинатива, а некоторые падежные формы местоимений лексикализовались в качестве наречий и также очень частотны .

1. Статистическая оценка первого корпуса. В исследованном тексте (см .

Прил. 1) представлено семь падежных форм: номинатив, аккузатив, датив, локатив, аблатив, директив на -gArU и на -rA. Номинатив не имеет специального показателя, все остальные показатели состоят из двух (датив, локатив, директив-локатив на -rA), трех (аблатив) или четырех звуков (директив на -gArU). Только аккузатив имеет показатель, состоящий из одного звука -g, если основа оканчивается на гласный. В основном все падежи имеют от двух до четырех морфонологических вариантов. Используется более древний показатель аблатива с узким гласным -dIn. То, что остальные древнетюркские падежи в данном тексте не встретились, возможно, случайность, но все же этот факт свидетельствует о том, что некоторые формы, по крайней мере, являются редкими .

Наиболее частотный и функциональный падеж это номинатив, который выступает практически во всех функциях. Второй по частотности аккузатив, за ним следует локатив. Локатив совмещает функции обстоятельства места и источника движения, а также объекта, от которого отделяется его часть .

У дательного падежа преобладают объектные функции.

Аккузатив представhttp://www.vatec2.fkidg1.uni-frankfurt.de лен двумя основными показателями:

-(X)g (употребляется после основ, не оформленных посессивными показателями) и -nI (употребляется после основ, оформленных посессивными показателями 1-го и 2-го лица) .

–  –  –

Показатель -(s)In является фузионным, совмещающим значение посессивного показателя 3-го л. и винительного падежа. Его становление закончилось уже к данному периоду. В формах слов, оканчивающихся на согласный, он совпадает с показателем инструментального падежа, примеры употребления которого в этом тексте не встретились. Возможно, это совпадение в дальнейшем приводит к исчезновению древнего аффикса инструментального падежа и его замене на новое образование, восходящее к сочетанию имени и послелога birle со значением ‘вместе, с’. Наблюдается явное преобладание использования послелогов с номинативным падежом зависимого имени .

Именно эти сочетания и развиваются на более поздних этапах в современные падежные формы недавнего формирования .

2. Статистическая оценка второго корпуса: доклассический период .

В исследованном тексте (см. Прил. 2) представлено девять падежных форм:

номинатив, генитив, аккузатив, датив, локатив, директив на -gArU, экватив, комитатив и инструменталис. Номинатив не имеет специального показателя, все остальные показатели состоят из двух (датив, локатив, инструменталис, экватив), трех (генитив), четырех (директив на -gArU) или пяти (комитатив) звуков. Только аккузатив имеет показатель, состоящий из одного звука, если основа оканчивается на гласный. В основном все падежи имеют от двух до четырех морфонологических вариантов. Как и в первом корпусе, аккузатив представлен тремя показателями с теми же синтагматическими особенностями их сочетания с основами разных типов. Показатель аблатива не встретился .

Данные показывают, что значительно снизилась функциональная нагрузка номинатива при возрастании нагрузки косвенных падежей аккузатива, датива, локатива и инструменталиса. Эти различия могут объясняться спецификой религиозного текста с его аллитерациями и параллелизмом форм и, возможно, влиянием текста-оригинала на другом языке. Тем не менее полностью сохраняется морфологическая и синтаксическая структура древнетюркского текста, функции падежей, их синтаксические и семантические роли. Увеличение числа активных падежей, количество оформленных специальными показателями падежных форм, их функциональная и семантическая нагрузка свидетельствует о возрастании сложности падежной парадигмы этого периода по сравнению с самыми древними из дошедших до нас текстов .

Для данного подкорпуса мы исследовали статистически также манихейские тексты, содержащиеся в корпусе VATEC. Этот подкорпус составляет 3403 слов (в наиболее сохранившихся текстах). В данном корпусе присутствуют следующие падежные формы с ненулевыми показателями: генитив, аккузатив, датив, локатив, аблатив, директив, инструменталис, экватив и комитатив .

В нем имеется 2170 употреблений имен существительных. Мы старались учитывать хорошо сохранившиеся фрагменты. Из них 30 оформлено родительным падежом (1,4 %), 110 –винительным (5,0 %), 202 – дательным (9,3 %), 137 – местным (6,3 %), 20 – исходным (0,9 %), 24 – направительным (1,1 %), 98 – орудным (4,5 %), 30 – эквативным (1,4 %) и 5 комитативным (0,2), т. е. всего 626 формы (28,8 %). Тем самым на долю номинатива остается 1544 имени существительных (71,2 %). Можно отметить, что подавляющее большинство случаев употребления экватива – это уже застывшие в качестве наречий формы указательных местоимений .

Корпусное исследование расходится с результатами анализа отдельного фрагмента. Это объясняется в первую очередь тем, что отдельный фрагмент, выбранный для анализа, сохранился полностью. А вот корпус содержит много сильно поврежденных манускриптов, поэтому, хотя мы и старались выбрать среди них наиболее сохранившиеся, все равно в них много лакун, в таких случаях часто можно только угадать слово по его части, но не аффиксы .

Поэтому корпусное исследование для нашей цели оказалось менее пригодным, чем анализ сохранившего все служебные морфемы фрагмента .

Однако данный результат показывает и другое: не долю оформленных ненулевыми показателями падежных форм, а динамику их функциональной нагрузки в сравнении друг с другом и наличие редких падежных форм .

–  –  –

На этапе высокоразвитой древнеуйгурской письменности мы констатируем упрощение падежной парадигмы и семантическую специализацию отдельных элементов падежных систем. Учитывая то, что данный вариант письменности играет роль койнэ на огромной территории Центральной Азии, это развитие не случайно, а непосредственно связано с его коммуникативной ролью и статусом наддиалектной нормы .

1.1.4. Сложность падежных систем среднетюркских языков

–  –  –

В данном тексте представлено шесть падежных форм: номинатив, генитив, аккузатив, датив, локатив и аблатив. Тем самым состав падежной парадигмы совпадает с составом падежных форм в современном литературном турецком языке. Номинатив не имеет специального показателя, все остальные падежные показатели состоят из двух (аккузатив, датив, локатив) или трех (генитив, аблатив) звуков. Показатель аккузатива уже утратил конечное

-, т. е. его форма совпала с формой аккузатива турецкого языка. В отдельных текстах, отражающих диалектное разнообразие османского языка той эпохи, мы находим и большее разнообразие показателей аккузатива. В основном все падежи имеют четыре морфонологических варианта, за исключением аккузатива, который имеет 8 алломорфов. В данном тексте нам встретился датив как в функции цели движения, так и в функции статической локации, что является, видимо, развитием многозначности дательного падежа в древнетюркском периоде. Использование форм номинатива в функции обстоятельства времени, видимо, можно уже отнести к лексикализации данных форм в качестве наречий .

Рассмотрев староосманскую падежную систему на материале данного текста и на материале других текстов и грамматик, мы установили, что османский падежный инвентарь уже практически вплотную приблизился к инвентарю современного турецкого языка, хотя отдельные списки могут носить диалектный характер и содержать большую вариативность форм аффиксов, чем современный им литературный язык. Аналогичные процессы характерны и для других среднетюркских языков .

Анализ показал, что инвентарь падежных форм среднетюркских языков значительно меньше, чем падежный инвентарь древних тюркских языков, т. е.

продолжаются те процессы, которые мы наблюдали уже в позднем древнетюркском времени:

1) идет дальнейшая утрата периферийных падежных форм;

2) основная семантическая и синтаксическая нагрузка на отдельные формы уже в течение древнетюркского периода распределяется между конкретными формами, которые становятся все более специализированными семантически и постепенно перенимают часть функциональной нагрузки менее специализированных форм, что является показателем снижения сложности системы;

3) параллельно с утратой отдельных периферийных форм наблюдаются отдельные признаки синтезации новых падежных форм из сочетаний «послелог + имя»; в то же время этот процесс еще не завершен, он идет на протяжении всего среднетюркского и современного периодов развития тюркских языков;

4) подобно тому как на этапе высокоразвитой древнеуйгурской письменности констатируется упрощение падежной парадигмы и семантическая специализация отдельных элементов падежных систем, мы наблюдаем это и в среднетюркских текстах, язык которых также играет роль койнэ на огромной территории Центральной Азии. Это развитие непосредственно связано с коммуникативной ролью данных языков и их статусом наддиалектной нормы;

5) падежные системы среднетюркского периода становятся все более близкими системам падежных форм современных языков. Формируется система из 6 падежей, уходит инструментальный падеж, который активен на протяжении всего древнетюркского периода, в том числе и в его поздних фазах. Причины этого, возможно, кроются в морфонологии: все более распространяется фузионированная форма аккузатива слов, оформленных притяжательным аффиксом 3-го л. на -(s)In, где трудно провести морфемную границу между показателем аккузатива и посессивным аффиксом. Эта форма в своих морфонологических вариантах после основы на согласный совпадает с формой древнего инструментального падежа. Возможно, это ведет к желанию избавиться от омонимии путем более активного использования инструментального послелога, который проявляет все большую тенденцию к синтезации .

К сожалению, для тюркских языков Сибири у нас нет письменных памятников сопоставимой исторической глубины, как не было и собственной государственности у народов – их носителей, что, несомненно, взаимосвязано. Мы можем предположить, что предшественники современных тюркских языков Южной Сибири образовывали несколько диалектных континуумов, которые пересекались между собой. Эта ситуация вела к бытованию большого количества падежных форм, которые стали выкристаллизовываться в обособленные системы в современных младописьменных тюркских языках, начиная только с конца девятнадцатого века, а особенно активно со времен формирования национальных административных единиц в составе СССР и в последние десятилетия в составе России .

1.1.5. Сложность падежных систем современных сибирских тюркских языков Поскольку для языков данного ареала мы не можем использовать письменные тексты достаточной глубины, будем сравнивать их системы с тем состоянием, которое было зафиксировано в текстах древнетюркского периода, с исходной прототюркской падежной системой и между собой. Для подсчетов частотности употребления того или иного падежа в современных тюркских языках Южной Сибири мы будем пользоваться рядом корпусов этих языков:

1) для шорского языка это корпус в Интернете, который содержит литературные тексты, стихи и песни, а также русско-шорский и шорско-русский словарь12;

2) для хакасского – корпус, который содержит как тексты на литературном хакасском языке, так и диалектные тексты разных жанров, газетные статьи и словарь хакасских основ13;

3) для чалканского – корпус, созданный в процессе выполнения проекта международной кооперации по документации чалканского языка в Институте филологии СО РАН и Франкфуртском университете;

4) для алтайского – материалы создаваемого корпуса алтайского языка, работы по которому начались в 2016 г. в Горно-Алтайском государственном http://shorica.nbikemsu.ru/ http://khakas.altaica.ru/ университете; мы используем также материал, собранный нами во время экспедиций в Республику Алтай в 2013 г .

По сравнению с предыдущими стадиями развития тюркских падежных систем падежные системы сибирских тюркских языков претерпели значительные изменения. Хотя эти языки сохранили исконные падежи, их падежные системы различаются между собой, отличаются они от систем тюркских языков других ветвей как в плане инвентаря их падежей, так и в плане их синтагматической и семантической нагрузки. Во многих из них сохранились древние падежные формы, уже утраченные языками других ветвей тюркской семьи языков, или развились новые падежные формы, которые восстановили прежнюю функциональность системы после того, как вышли из употребления древние формы .

Системы падежей в сибирских тюркских языках дают немало примеров общих инноваций, индивидуального развития отдельных форм или их семантики в конкретных тюркских языках в результате контактов тюркских языков между собой и с языками других семей на территории Сибири. Не всегда, однако, можно отличить инновации от сохранения в той или иной форме древних черт тюркской падежной системы .

В данном исследовании мы рассматриваем развитие тюркских падежных форм на територии преимущественно Южной Сибири. Южносибирские тюркские языки представляют собой негомогенную группу тюркских идиомов, которые образовывали диалектные континуумы. Эти языки сложились при формировании тюркоязычных административных территорий, когда они получили письменные языковые нормы. Тем не менее диалектные особенности падежных систем играют значительную роль в композиции инвентаря и функциональности сибирских тюркских падежных систем. Многие из южносибирских тюркских идиомов до сих пор недостаточно описаны, практически все они, за редкими исключениями, в той или иной степени находятся под угрозой исчезновения .

Оценивать падежный инвентарь даже стандартизованных языков достаточно сложно: целый ряд форм находится в процессе становления в результате синтезации сочетаний имен с послелогами. Для таких образований, признаваемых падежами в одних тюркских языках и не признаваемых таковыми в других, нет единых критериев: например, синтезация инструментального послелога, восходящего к наречию-послелогу birle(n) ‘вместе, с’, который отмечен уже в древнетюркском языке, идет активно в большинстве тюркских языков.

Но в турецком такие образования падежами не считаются, а в большинстве тюркских языков бывшего СССР они признаются инструментальным (творительным) падежом, хотя и в первом, и во втором случае они не полностью соответствуют представлениям об «истинных» тюркских падежах:

так называемое прономинальное -n- после аффикса притяжания 3-го л. с ними не используется, как это происходит обычно с падежными формами; кроме того, они не перетягивают на себя ударение, как истинные падежи. Надо либо согласиться с тем, что эти факторы не обязательны для признания некой формы падежной (возможно также, что они перестали действовать на современном этапе развития тюркских языков), либо искать объяснения разногласий в экстралингвистических факторах. Позволим себе предположить, что признание именно данных образований падежными обусловлено влиянием русского языка, где аналогичный падеж есть, а русская лингвистическая традиция во многом повлияла на квалификацию тех или иных форм тюркских языков и даже на то, «замечена» ли эта форма вообще или нет. В то же время ряд форм, которые начали свое формирование уже в древних тюркских языках и сформировались в современных, не включаются в падежную систему отдельных тюркских языков. Кроме того, имеются существенные различия в инвентаре, морфонологии, семантике и синтагматике литературной формы языка, с одной стороны, и разговорной и диалектной – с другой. Соответственно, данное описание дает только очень приблизительную картину сложности описываемых падежных систем .

Статистическое исследование для всех этих языков невозможно частично из-за отсутствия корпусов, частично из-за объема данного исследования. Мы ориентируемся в основном на литературные языки, но учитываем также и отдельные бесписьменные идиомы, которые признаются отдельными языками.

Все эти идиомы, как литературные, так и бесписьменные, имеют падежные системы, ядро которых составляют формы, присутствующие как в древнетюркском, так и в большинстве современных тюркских языков:

1) номинатив с нулевым показателем;

2) аккузатив с показателем -(n)I / -NI (этот показатель в древнетюркском языке использовался только после посессивных показателей [Erdal 2004], однако он стал единственным показателем аккузатива в сибирских тюркских языках);

3) генитив с показателем -NI / -NX;

4) датив с показателем -GA;

5) локатив -DA;

6) аблатив -Da / -DAn (сонант заменил исконный n, видимо, благодаря унификации парадигмы под влиянием аналогии с генитивом);

7) экватив-латив -A, который сохранился в Сибири, хотя утрачен как активный падеж в большинстве других тюркских языков;

8) исконный директив -gArU был утрачен, но во многих сибирских тюркских языках он был заменен на новообразования в результате синтезации послелогов;

9) комитатив, который сохранился только в якутском, но утрачен во всех остальных тюркских языках;

10) исконный инструментальный падеж -Xn утрачен, но заменен на новообразование в результате синтезации инструментального послелога;

11) вокативные формы уже в древнетюркском были очень редки [Erdal 2004], падеж вышел из употребления в современных языках, но в его функции выступают некоторые другие формы .

Особое положение занимает падежная система якутского языка, отличающаяся от всех остальных падежных систем тюркских языков. В якутском сохранился комитатив, но потеряны генитив и экватив, развивается собственный директив и компаратив, древний локатив стал партитивом и т. д .

Большинство тюркологов соглашаются с тем, что в якутском языке утратился генитив в результате интенсивных контактов с соседними языками, не имеющими генитива [Ястремский 1898; Щербак 1977: 34; Schnig 1988, 1990 и др.]. А. М. Щербак, вслед за В. В. Радловым [Radloff 1908], пишет даже о тунгусском субстрате [Щербак 1977]. Однако в эвенкийском языке, с которым якутский имеет наиболее интенсивные контакты, может маркироваться первый компонент посессивных конструкций посессор, в дополнение к маркировке ее второго члена обладаемого объекта. Это, возможно, недавнее явление [Pakendorf 2007: 119]. Б. Пакендорф предлагает иное объяснение утраты генитива в якутском копирование (заимствование) частотности использования некоторого элемента, выделенное как отдельный тип заимствования Л. Йохансоном [Johanson 1999: 52]. Посессивная конструкция без генитивного маркирования первого члена существовала на всех этапах функционирования тюркских языков. Наше исследование частотности генитива в древнетюркских языках показывает, что на всех этапах древнетюркского периода он используется очень редко, а в среднеосманском тексте зарегистрировано только 3 % случаев его использования от общего количества всех падежных форм имени. Именно эта конструкция генерализовалась в якутском языке [Pakendorf 2007: 119], что привело к потере генитива. Он сохраняется только в трехчленных посессивных конструкций для оформления среднего члена .

Якутский язык отличается от всех других тюркских языков Сибири также и тем, что имеет два различных падежа для инструментальных и комитативных функций, хотя все остальные тюркские языки Сибири объединяют эти функции в едином так называемом инструментальном падеже. В то время как якутский инструментальный падеж имеет то же происхождение, что и в остальных тюркских языках Сибири, якутский комитатив нередко считается инновацией или заимствованием из эвенкийского [Убрятова 1982: 123]. Однако комитативы с показателями -lXgU и -lUgUn существовали и в древнетюркском языке; вполне вероятно, что эта форма и сохранилась в якутстком [Erdal 2004: 180]. Очень важно, что в соседних с якутским языках также различаются инструменталис и комитатив, как и в среднемонгольском языке, т. е. влияние эвенкийского и монгольских языков было, скорее всего, структурного характера, без материального заимствования [Pakendorf 2007: 199] .

Якутский аффикс компаратива, по-видимому, имеет тюркское происхождение [Щербак 1977: 57–58; Pakendorf 2007: 202–206]. В якутской падежной системе это очевидная инновация. Сравнительные, точнее симилятивные, аффиксы существуют и в других тюркских языках, например, шор. an-d ‘как молния’ (букв.: молния-SIM). Это синтезированный послелог tg, который существовал уже в древнетюркском языке и уже там показывал тенденции к синтезации. М. Эрдал отмечал и более древнюю падежную форму симилятива -lAyU в древнетюркском [Erdal 2004], которая была обновлена в якутском и, возможно, в других тюркских языках Сибири (ср. шорский, алтайский симилятив) .

Таким образом, наиболее сложная из падежных систем сибирских тюркских языков в парадигматическом плане, якутская, имеет глубокие корни в истории тюркских падежных систем .

1.1.5.1. Номинатив

Номинатив самый частотный падеж не только в древнетюркском, но и в современных южносибирских тюркских языках. В рунических древнетюркских текстах доля номинатива составляла 67 % использования всех падежных форм, в манихейских и древнеуйгурских текстах его доля сократилась до 54 и 56 % соответственно. Такой же процент наблюдается и в проанализированном нами среднетюркском тексте .

В современных южносибирских языках эта тенденция продолжает развиваться. В текстах на алтайском, чалканском, шорском и хакасском языках доля номинатива колеблется от 46 до 50 %. В шорском номинатив составляет 46 % всех падежных форм, в хакасском 47 %, в алтайском и чалканском языках доля номинатива одинакова и составляет 50 % (табл. 7) .

–  –  –

Таким образом, и в современных тюркских языках сохраняется широкая палитра функций номинатива, которая была свойственна ему уже в древнетюркском периоде. Хотя некоторые функции номинатива специфичны (например, функция подлежащего или обращения), он делит остальные функции с другими падежными формами (прямое дополнение, определение, обстоятельство) .

1.1.5.2. Генитив

В древнетюркских текстах генитив является одним из самых редких падежей: его доля составляет от 0 до 3 %, а главной синтаксической функцией является функция определения.

В древнетюркских текстах зафиксированы различные морфонологические варианты этого падежного суффикса:

-(n)X,

-nXg, -nU, -nI [Erdal 2004: 168–170] .

В современных южносибирских тюркских языках утвердился падежный суффикс -NI / -NX. Местоименное n окончательно вошло в состав падежного суффикса генитива и стало подвергаться прогрессивной ассимиляции .

В литературном алтайском языке насчитывается шесть морфонологических вариантов суффикса генитива:

-ni, -ti, -di, -n, -t, -d; в чалканском и хакасском четыре варианта:

-ni, -ti, -n, -t; в шорском двенадцать:

-ni, -ti, -di, -n, -t, -d, -nu, -tu, -du, -n, -t, -d. В чалканском и литературном хакасском наблюдаются сходные процессы ассимиляции, которым подвергается данный падежный суффикс. Однако в диалектах хакасского языка, по свидетельству М. И. Боргоякова, встречаются и формы суффикса с огубленным гласным и со звонким альвеолярным взрывным согласным [Боргояков 1976: 35] .

В современных южносибирских тюркских языках генитив стал одним из наиболее употребительных падежей. Его доля в алтайском максимальна по сравнению с другими исследованными языками и составляет 11 %. В нашем хакасском корпусе употребительность генитива отличается от древнетюркского состояния лишь незначительно и составляет 5 % (табл. 9) .

Таблица 9 Использование генитива Язык Др.-т. (рун./ман./уйг.) Алт. Чалк. Шор. Хак .

Показатель -(n)X, -nXg, -nU, -nI -NI -NI -NX -NI Частота использования (%) 0 / 1 /3 11 10 8 5 Синтаксическая функция определения является наиболее частой функцией генитива в современных южносибирских тюркских языках: хак. кізі-ні чурта-зы ‘жизнь человека’, алт гни-ни эрд-и ‘губы ее мужа’ .

Также этот падеж употребляется с различными послелогами. Использование генитива в функции обстоятельства зафиксировано только для алтайского языка. Таким образом, можно говорить об узкой синтаксической специализации данного падежа в исследованных языках (табл. 10) .

–  –  –

Частота употребления датива широко варьирует как в древнетюркских текстах (от 3 до 16 %), так и в исследованных текстах на современных южносибирских тюркских языках (табл. 11) .

В древнетюркских текстах, как правило, встречается падежная форма датива -kA без ассимиляции начального согласного 14 .

–  –  –

О возможных формах -ga и -ya более подробную дискуссию см.: [Erdal 2004:

171–173] .

В современных южносибирских тюркских языках начальный согласный падежного суффикса подвергается ассимиляции.

В алтайском зафиксировано двенадцать морфонологических вариантов данного суффикса:

-ka, -ga, -ke, -ge,

-ko, -go, -k, -g, -a, -e; -o, -; в чалканском, хакасском и шорском – шесть вариантов:

-ka, -ga (-xa в хакасском), -ke, -ge, -a, -e. Огубленные варианты суффикса встречаются лишь в алтайском языке. Выпадение увулярного согласного между гласными на стыке морфем представляет собой общую тенденцию для рассматриваемых языков (см. также раздел «Некоторые типы ассимиляции на морфемных швах в тюркских языках Сибири» наст. монографии) .

Наиболее частыми синтаксическими функциями датива в древнетюркских текстах были функции непрямого дополнения и послеложного дополнения. Функция непрямого дополнения является важнейшей синтаксической функцией датива и в современных южносибирских тюркских языках.

Ее доля составляет 80 % всех употреблений в чалканском и хакасском языках, 91 % в шорском и 96 % в алтайском:

(1) шор. Абам иштеген кебе-ге кирип алып ‘Мы забрались на лодку (лодка-DAT), которую сделал мой отец’ .

Причастные конструкции с падежным суффиксом датива чаще всего встречаются в хакасском (20 % употреблений). Функция послеложного дополнения наиболее частотна в чалканском (20 % употреблений), она зафиксирована в рассмотренных текстах на чалканском и шорском языках и не отмечена в рассмотренных текстах на алтайском и хакасском языках (табл. 12) .

–  –  –

Этот факт следует оценивать лишь как общую тенденцию, так как рассмотренные языковые корпуса имеют относительно небольшой размер и не содержат всех возможных синтаксических конструкций .

Использование дательного падежа в статических значениях локации [Невская 1997, 2006; Nevskaya, Menz 2003] приводит к значительному усложнению падежной синтагматики и семантики в тюркских языках Сибири .

В шорском языке дательный падеж передает специфические статические пространственные значения дистрибутивной (2а) или неопределенной (2б) локации .

(2а) шор. Терек ааша пр зерде, а-мал чайала тштр. (ШФ, 82) терек ааш-а пр з-ер-де, а-мал тополь дерево-DAT лист расти-AOR-LOC белый-скот чайал-а тш-тр создаться-CV спуститься-IND ‘Когда по всему тополю-дереву листья выросли, белый скот сотворился.’ (2б) шор. Мен йге четпезем, чола онарым .

мен й-ге чет-пез-ем, чол-а он-ар-ым я дом-DAT достичь-FUT-1SG дорога-DAT ночевать-FUT-1SG ‘Я, если до дома не дойду, в дороге (где-нибудь) заночую.’ Под дистрибутивной локализацией мы понимаем полный охват пространства неориентированным движением объекта локализации при глаголах неориентированного движения или при соответствующем ЛСВ иных глаголов движения, при этом подчеркивается динамичность объекта локализации, но в рамках обозначеннного локализатором пространства. Второй вариант дистрибутивности – это полный охват пространства объектами локализации при их множественности (2а) .

Сравните недистрибутивную (3а и 3в) и дистрибутивную (3б и 3г) локализацию объекта при одних и тех же локативных предикатах. В примере (3б) мы видим множественность объектов локализации и их дисперсное, дистрибутивное распределение по пространству, обозначеннному локализатором .

В примере (3г) – второй вариант дистрибутивной локализации, а именно полный охват пространства неориентированным движением:

(3а) По чер-де чатчалар (ОПВ) ‘На этой земле (земля-LOC) живут’ .

(3б) По чер-ге чатчалар (ОПВ) ‘По этой земле (повсюду, земля-DAT) живут’ .

(3в) Эт ачыйына шыдап полбаан, а чазы-да ара чады шени ананча (ШГ, 129) ‘(Богатырь) не в силах выдержать боли тела, в чистой степи (степьLOC), как черная колода, перекатывается’ .

(3г) Адай эжикке келип, узуруына себирип чуртына чет полбаан, а чазы-а ананча (ШГ, 215) ‘Собаки, придя к двери, с хвоста пожирели и, не в силах будучи дойти до селения, по (всей) чистой степи (степь-DAT) катаются’ .

По нашим наблюдениям, дательный падеж локализатора в статических локативных конструкциях имеет значение ‘неопределенного местонахождения’, во-первых, если объект локализации единичен, а локативный предикат не обозначает неориентированного движения (3в, 4а, 4б, 4в), во-вторых, если опорный локум неоднороден и состоит из ряда частей, а объект локализации – один и может быть соотнесен с любой из этих частей (4г) .

(4а) А чазы-а айде лче полам – теп, оола туруп эмектеп шыты (ШГ, 210), «В белой степи (где-то) как это я умирать должен», – мальчик, сказав, поднялся и пополз’ .

(4б) Алутик алып полтур. ондум-а чатан (ЧЭФ, 273) ‘Жил-был (такой) богатырь Алгутик. На Кондоме (где-то) жил’ .

(4в) «Мен апшыйымны палазын паша черде тугпассым, черине, табып, парып, туарым», – ана атты тудуп алан, ана тескен. Ана келип, ондума туан. Ана шыара писти шор чону теп адап салан (ЧЭФ, 174) ‘«Я ребенка моего мужа на чужой земле рожать не буду, на его земле, найдя (ее), поехав, рожу», – потом коня поймала, потом поскакала. Потом, приехав, на Кондоме (где-то) родила. Благодаря этому наш шорский народ был (так) назван’ .

(4г) По тоус таш стне, по тоус таш ырыйына одуруп, нооа ылапча? (ЧЭФ, 274) ‘Наверху этих девяти камней (т. е. на одном из этих девяти камней), рядом с этими девятью черепами (к этим девяти черепам [оборотившись]), сидя, почему ты плачешь?’ Неопределенность и дисперсность-дистрибутивность статического значения у дательного падежа не противоречат, а дополняют друг друга. Это две стороны одного и того же отношения: дистрибутивный вариант дистрибутивно-неопределенного значения возникает при множественности объектов при обозначении их рассеивания по объемному пространству и тем самым предполагает неопределенность положения в пространстве каждого из них;

неопределенный вариант этого значения реализуется при единичности объекта локализации и обозначает его неопределенное местонахождение в объемном локуме (или локумах) при его собственной статичности или охват движением всего локума в целом, а значит, и неопределенность его местонахождения в каждый конкретный момент при его динамичности (не выходящей за пределы обозначеннного локализатором пространства) .

Таким образом, в шорском языке различается специфическая и неспецифическая локация, которая выражается локативом и дативом соответственно .

Статическое значение у дательного падежа тем более неожиданно, что он противостоит местному падежу как падеж динамический падежу статическому. Локализатор в дательном падеже обозначает обычно то пространство, к которому / в которое направлено действие динамического предиката: конечную точку движения или перемещения, место, куда помещается объект или которое занимает субъект действия локативного предиката. Благодаря этому использование дательного или местного падежей, наряду с аспектуальными показателями, позволяет различать статические (обозначение локации) и динамические (обозначение адлокации) лексико-семантические варианты таких глаголов, как, например, чат- ‘лежать’ и чат- ‘ложиться’, одур- ‘сидеть’ и одурсадиться’, тур- ‘стоять’ и тур- ‘вставать’ и т. д. (сравните 5а и 5б, 5в и 5г) .

(5а) Аа аразында мен онара пелнен салып, ору=а чадыбыстым (КД, 23) ‘Между тем я, ночевать готовясь, на лавку лег’ (динамическое значение локативного предиката) .

(5б) Ана пилинзем, азын тзeн=де, тзел=де чатчам (ШГ, 178) ‘Когда потом очнулся (вижу), лежу около пня у березы’ (статическое значение локативного предиката) .

(5в) А устолды аразы=н=а одурты (ШГ, 126) ‘За белый стол уселся’ (динамическое значение глагола одур-) .

(5г) Алтын ргее (ргени) ишти=н=де одурчытан ыс аны крп сурады (ШГ, 138) ‘Сидящая в золотом дворце девица, увидя его, спросила’ (статическое значение глагола одур-) .

Локализатор в статическом дательном привносит в локативную конструкцию значение объемности и неограниченности опорного пространства, а также динамичности самого объекта локализации, который может совершать определенные перемещения в рамках обозначенного локализатором пространства, при этом координаты его в пространстве не меняются. При нахождении внутри объемного локума дательный падеж обозначает полный охват действием объемного пространства, ср. в примере (6а) по чарыа ‘по всему этому свету’. В примере (6б) это значение поддерживается наречием толдыра ‘полностью, дополна’. Здесь реализуется первый вариант дистрибутивно-неопределенного значения (при глаголах ненаправленного движения или глаголах направленного движения в данном ЛСВ) .

(6а) Ычам комнат-ты иштин-ге аара-пере паас чрчат, мен аа алдына тотап парып, ааа тебе аны кел кqрeп айттым... (КД, 55) ‘По (всей) тесной комнате туда-сюда шагая, я перед ним остановился, на него, сердясь, посмотрев, сказал...’ (динамичность объекта локализации, полный охват действием пространства) .

(6б) Чылаш олаты eнe по кeнe чары-а толдыра уулча (ШФ, 84) ‘Голос голого мальчика по всему этому солнечному свету (целиком, полностью; букв.: заполняя) слышится’ .

Усложнение семантической структуры дательного падежа в южносибирских тюркских языках проявляется и в том, что он при статическом локативном предикате может указывать конечную точку перемещения в пространстве объекта локализации (7а, 7б), а сам динамический предикат не употребляется, и в этом уже нет необходимости .

(7а) Аймачы пис-ке онар (ОПВ) ‘Гость у нас (букв.: к нам) заночует’ (комментарий информанта: гость будет ходить по деревне, в разные дома заходить, но ночевать он будет у нас) .

(7б) Аймачы пис-ке онды (ОПВ) ‘Гость у нас (букв.: к нам) заночевал’ (комментарий информанта: гость посещал разные дома, но ночевал, придя к нам, у нас).’ Употребление дательного падежа в значении статической локализации известно для ряда тюркских языков, преимущественно сибирских: в тувинском оно обусловлено аспектуально-временными характеристиками предиката-сказуемого [Исхаков, Пальмбах 1961: 128–134]; в якутском именно дательный падеж занимает ту нишу, которая в других тюркских языках принадлежит местному падежу, наряду с функциями «собственно» дательного падежа, форма дательного падежа обозначает и статическую локацию, в то время как форма местного падежа выполняет совершенно иную функцию – партитива при глаголах в императиве [Убрятова 1950: 113–135] .

Дательный падеж в статическом значении отмечен также в самаркандско-бухарской группе говоров узбекского языка, что связывают с влиянием таджикского языка [Мирзаев 1957: 69–72] или с существованием в староузбекском языке особой падежной формы, совмещавшей значения дательного и местного падежей, точнее, не дифференцировавшей статическое и динамическое пространственное значение [Решетов 1959: 25] .

Статическое значение у дательного в тувинском также может быть объяснено влиянием монгольского, где имеется единый дательно-местный падеж, а в якутском – контактами с эвенкийским, в котором основным выразителем локальных значений тоже является дательный падеж, хотя местный падеж тоже имеется. Но вместе с тем недифференцированное статикодинамическое пространственное значение у дательного падежа отмечено уже в памятниках древнетюркской письменности. Возможно, некоторые современные тюркские языки или их диалекты сохранили эту древнюю особенность, в ряде случаев поддержанную языковыми контактами, а также внутренними тенденциями развития языка. Шорский язык вписывается в этот ряд, развивая свою специфику употребления «статического дательного» .

Динамические значения дательного падежа являются его основными значениями, которые присутствуют во всех тюркских языках.

Локализатор в дательном падеже обозначает то пространство, к которому / в которое направлено действие динамического предиката [Невская 2006]:

1) точку, которую стремится достичь объект локализации при футуральной ориентированности действия транслокативного предиката – цель;

2) конечную точку движения или перемещения при транслокативном предикате с перфективным значением и компонента достигательности у локализатора – финиш;

3) место, к которому направлено действие транслокативного предиката с процессуальным значением, при недостигательности значения локализатора – направление;

4) место, которое занимает субъект действия локативного предиката или куда помещается объект при адлокации – пункт адлокации;

5) правую границу интервала, обозначенного двумя локумами (чаще совместно с послелогами четтире, наара, тнче ‘вплоть до’), при этом левую границу маркирует исходный падеж: Томтурада (ала) Тарайа (наара) ‘от Новокузнецка (вплоть) до Таргая’. Значение интервала оформляется одинаково при статических и динамических отношениях: Томтурада (ала) Тарайа (наара) парды / чайылды ‘от Новокузнецка (вплоть) до Таргая шел / расстилался’ .

Локализатор в направительно-дательном падеже, таким образом, участвует в выражении транслокационных и адлокационных динамических отношений, маркируя цель и финиш транслокации, а также пункт адлокации .

Совмещение в нем директивного значения и значения направленности действия на адресата – это типичная черта для тюркских языков, даже если они развили особую директивную падежную форму .

Статический датив распространен по всей Сибири. В алтайском он был отмечен А. А. Озоновой: дательный падеж может обозначать временное местоположение объекта локализации – субъекта синтаксической конструкции .

Он передает это значение со сложными предикатами V-п кел- (деепричастие

-(Ы)п + вспомогательный глагол кел- ‘приходить’): jрп кел- ‘быть где-то и прийти назад’, иштеп кел- ‘поработать и прийти назад’, ренип кел- ‘поучиться и вернуться’ [Ozonova 2006] (см. пример (8)) .

(8) алт. Je черге jакшы jрп кел, jееним!

Je чер-ге jакшы jр-п кел jеен-им PRTCL армия-DAT хорошо быть-CV прийти племянник-POSS.1SG ‘Ну, хорошо служи в армии и возвращайся, мой племянник!’ Сибирский статический дательный, возможно, может объяснить использование дательного падежа с депиктивными предикатами [Nevskaya 2008] – особенность, которую мы не обнаружили пока в других языках (пример (9)) .

Дательный в этом случае имеет временные коннотации и обозначает временное состояние его контроллера .

(9а) шор. Чагыса чатан .

чагыс-а чат-ан один-DAT жить-PF ‘Он жил один.’ [Nevskaya 2008] (9б) хак. Ол чиитке реен .

ол чиит-ке ре-ен он молодой-DAT умереть-PF ‘Он умер молодым.’ [Nevskaya 2008]

–  –  –

(9г) алт. Ол чайды изге ле ичер .

ол чай-ды из-ге ле ич-ер он чай-ACC горячий-DAT PRTCL пить-AOR ‘Он пьет чай только горячим.’ [Nevskaya 2008] Статический дательный в Сибири не является гомогенным. Одна изоглосса объединяет шорский и тофаларский языки, в которых есть оппозиция специфической и неспецифической локаций, выраженных локативом и дативом соответственно .

Вторая изоглосса проходит по тувинскому языку и его диалектам, где оппозиция локатива и датива определяется аспектуально-темпоральными характеристиками глагола в главном предложении: локатив используется только при локализации действия в настоящем времени, датив – в прошедшем и будущем времени.

За пределами Сибири есть отдельные «острова» статического дательного [Невская 1997, 2000, 2001; Nevskaya & Menz 2003], например, в узбекском [Решетов 1950]:

–  –  –

(10б) узб. Biz ytkka turamiz .

biz ytk-ka tur-a-miz мы общежитие-DAT жить-PRS-1PL ‘Мы живем в общежитии.’ [Решетов 1950] Использование дательного падежа в статическом значении в сибирских тюркских языках (шорском, алтайском) может быть объяснено монгольским влиянием, где одна падежная форма выражает и статическое, и динамическое пространственное значение, но в то же время мы находим статический дательный уже в древнетюркских текстах. Талат Текин различает в орхонских текстах датив-локатив (-GA – -A) и локатив-аблатив (-DA) [Tekin 1968: 130– 134], поскольку эти формы могли обозначать и локацию, и движение к или от локума (цель, направление, финиш / исходная точка движения, старт) .

В примере (11a) датив-локатив обозначает место; в (11б) направление .

М. Эрдал отмечает использование статического датива в манихейском тексте [Erdal 2004: 366–369], см.

(12):

–  –  –

(11б) др-.тюрк. oguz tzip tabgaka kirti. (BK E 38) oguz tz-ip tabga-ka kir-t-i огузы сбежать-CV Китай-DAT войти-PST-3 ‘Огузы сбежали и прибыли в Китай.’ (12) др.-уйгур. “iki agu-lug yol ba--a, tamu kapg--a azgur-ugl yol-ka kim?” te-sr… (Xw 116–7) ‘iki agu-lug yol ba--a tamu two poison-with way beginning-POSS.3-DAT Hell kapg--a azgur-ugl yol-ka kim te-sr… door-POSS.3-DAT mislead-AG.PART way-DAT who say-COND ‘If one asks “Who is at the beginning of the two poisonous ways, who is on the way which misleads to the gate of hell?” (Если спросят: «Кто находится в начале двух ядовитых путей, кто находится на пути, который ведет к двери ада…?»)’ .

Статический дательный имеется и в среднетюркских языках, например, в текстах Огузнаме и в Деде Коркут [Nevskaya, Menz 2003]. Прономинальные адвербы сохранили датив в динамическом значении во многих тюркских языках .

Таким образом, возможно, что тюркские языки Сибири сохранили эту древнюю черту в том числе благодаря контактам с монгольскими языками .

В якутском и долганском языках датив имеет функции и общетюркского датива, и локатива, т. е. обозначает направление / цель / финиш движения (как и адресата действия) и локацию в пространстве [Убрятова 1982: 135], см .

пример (13):

–  –  –

(13в) якут. Oskuolaa bar!

oskuola-a bar школа-DAT идти:IMP.2SG ‘Иди в школу!’ (13г) якут. Oskuolaa buol!

oskuola-a buol школа-DAT быть:IMP.2SG ‘Будь в школе!’ В этих языках у имен нет оппозиции динамического датива и статического локатива, так как датив является единственным падежом и для локации, и для цели движения. Однако эта оппозиция сохранилась в местоименных наречиях, где еще представлен древний общетюркский локатив в статическом значении «manna ‘здесь’, onno ‘там’» и форма дательного падежа в значении направления движения. Нужно учитывать, что форма локатива вопросительного местоимения xanna обозначает и «куда?», и «где?» [Stachowski, Menz 1999: 422–423] .

С. В. Ястремский [1898: 22] предполагал, что это следствие монгольского и тунгусского субстрата; эту точку зрения поддерживал и А. М. Щербак [1977: 34–35] .

Тот факт, что монгольские языки тоже имеют одну форму для обозначения цели движения и локации, делает данную гипотезу весьма вероятной .

Проанализировав формы, обозначающие адресата действия в монгольских и тунгусских языках, Б. Пакендорф показала, что только монгольские языки дают аналогичную картину распределения падежных функций якутского датива [Pakendorf 2007: 131]. Однако контаминация статических и динамических функций была вектором развития исторических тюркских языков. Возможно, что оба фактора сыграли тут свою роль .

–  –  –

В древнетюркском языке аккузатив был одним из наиболее употребительных падежей (1015 % употреблений). В проанализированных современных южносибирских тюркских языках доля аккузатива колеблется от 8 % в хакасском до 13 % в чалканском (табл. 13) .

–  –  –

В древнетюркских текстах зафиксировано два варианта падежного суффикса аккузатива:

-(X)g, -nI. Однако во всех исследуемых современных южносибирских тюркских языках закрепилась форма суффикса с носовым согласным -NI, изначально присоединяемая только к местоименным основам .

В алтайском языке существует шесть морфонологических вариантов данного падежного суффикса:

-ni, -ti, -di, -n, -t, -d; в чалканском и хакасском четыре:

-ni, -ti,-n, -t; в шорском двеннадцать:

-ni, -ti, -di, -n, -t, -d, -nu, -tu, -du,

-n, -t, -d. В диалектах алтайского и хакасского языков возможны также формы с огубленными гласными в суффиксе [Боргояков 1976: 44–45]. После посесивного суффикса 3-го л. во всех исследуемых языках употребляется суффикс с носовым согласным .

Аккузатив, наряду с генитивом, является падежом с достаточно узкой специализацией синтаксических функций .

В древнетюркских текстах зафиксирована только одна синтаксическая функция данного падежа – функция прямого дополнения. Эта функция является основной для аккузатива и в исследованных южносибирских тюркских языках .

(14) алт. Энегер-ди кем база азыраар – слерде ск? ‘Кто еще будет кормить вашу мать (мать-ACC) – кроме вас?’ Использование данного падежа с послелогами встречается только в исследуемых текстах на чалканском языке. В алтайском и хакасском языках встретились причастные конструкции на -GAn- с падежным суффиксом аккузатива (табл. 14) .

Таблица 14 Синтаксические функции аккузатива Функция Алт., % Чалк., % Шор., % Хак., % Прямое дополнение 96 93 100 93 Причастные конструкции 4 0 0 7 Послеложное дополнение 0 7 0 0 Аккузатив и номинатив конкурируют между собой как способы обозначения преодолеваемого пространства. Уже в древнетюркском пространство, сквозь которое движется субъект или которое он преодолевает иным образом, обозначалось номинативом или аккузативом: yol yor-da yaluk-lar (дорога идти-AG.PART человек-PL) (MaitH XX 13r16) ‘люди, идущие дорогами’. Эти падежи используются и в сибирских тюркских языках в значении преодолеваемого пространства при переходных глаголах [Невская 1997]. При непереходных глаголах эти падежи обозначают меру преодоленного пространства (сколько километров пройдено и т. п.) .

Выбор между неопределенным и винительным определяется желанием говорящего подчеркнуть определенность или специфичность преодолеваемого пространства (винительный падеж) или, напротив, его неопределенность, втянутость в семантическую структуру глагола и характеризующий оттенок у имени пространства, чему также нередко способствуют отношения «часть / целое» между именем преодолеваемого пространства и именем, ставшим производящей основой глагола: талай ‘море’ – аш ‘берег моря’; талай ашты ‘(прошел) берегом моря’. Кроме того, винительному падежу в большей степени свойственно значение полного преодоления пространства, он употребляется преимущественно при фактитивном значении локативного предиката, в то время как неопределенный падеж имеет оттенок трассы движения (что свидетельствует о близости значений этих двух координат) и соотносится с процессуальным глагольным действием .

Локализатор в винительном и неопределенном падежах в значении преодоленного пространства, или пространства, полностью охваченного действием локативного предиката, при непереходных глаголах типа пар- ‘идти, ехать’, чр- ‘ходить’, чгр- ‘бегать’ и других глаголах направленного и неопределенно-направленного движения, преимуществено при фактитивности их значения (пазарды парды ‘весь рынок прошел’), см. пример (15), может далее развиться в обстоятельственный винительный .

(15) шор. По чер эбире а чарыты тооза учуыбысты. (ШГ, 97) по чер эбире а чары-ты тооза учу-ыбыс-ты эта земля вокруг белый свет-ACC весь летать-PRF-PST3 ‘Вокруг этой земли белый свет весь облетел.’ Обращает на себя внимание наличие в высказывании и координаты трассы, и координаты преодоленного пространства, полностью охваченного действием локативного предиката, значение полноты действия поддерживается наречием тооза ‘весь, целиком, полностью’ .

Следующим шагом в развитии значения преодоленного пространства явилось приобретение неопределенным падежом значения меры расстояния:

шор. пеш километр парды ‘пять километров прошел’. Очевидно, что этот ‘обстоятельственный винительный’ развился на основе значения полного преодоления пространства у локализаторов в винительном или именительном падеже при глаголах соответствующей семантики .

Перенос значения меры пространства на временные отношения как очередной этап развития значения этого локализатора дает значение меры времени – показателя длительности действия: шор. ийги час иштепчытан ‘два часа работал’ .

Эта функция винительного / именительного падежа свойственна всем тюркским языкам и отмечена уже в «Алтайской грамматике»: «В винительном падеже без приставки ставится выражение обстоятельственное, означающее количество пройденного пространства или количество времени: пеш кндк jер барды ‘он прошел пять дней пути’» [Алтайская грамматика 1869:

138]. В приведенном примере характерно использование показателя времени для обозначения меры пройденного пути – прошел путь, который проходят за пять дней пути, досл. ‘пятидневный путь’. Обстоятельственный винительный отмечается и П. М. Мелиоранским [1897: 17–18] .

–  –  –

Местный падеж является ядром локальной падежной подсистемы как падеж собственно пространственный, обстоятельственный. У него практически нет иных актантных функций, кроме функции локативного актанта, в отличие от дательного и исходного, совмещающих обстоятельственные и объектные функции. Кроме того, именно местный падеж широко сочетается с различного рода нелокативными предикатами, «детерминируя» высказывания несобственно локативного типа, тем самым выполняя функцию непосредственной, прямой пространственной локализации событий (общелокативную). У дательного и исходного падежей преобладает функция предметной локализации (частнолокативная) [Невская 1997] .

Местный падеж противостоит всем остальным локальным падежам также тем, что он выражает статическую локализацию, обозначая место объекта или ситуации в пространстве, в противоположность остальным динамическим падежам, передающим различные координаты транслокации, адлокации и делокации (исключение составляет использование дательного падежа для выражения специфического статического значения). Соответственно, местный падеж в первую очередь употребляется при локативных предикатах, выражающих статическую локализацию в пространстве, см.

пример (14):

(14) шор. арапа крп, ужы пажын албас чала-да ар араты тыындыра крп албаскиле палтыннап чатча (КД, 24) ‘Когда глядишь глазами, в бескрайней (букв.: конец начало не возьмешь) степи снег, глаза ослепляя, так блестя, лежит.’ При опорном локуме, обозначающем лицо, локализатор в местном падеже передает значение временного нахождения у данного лица некоторого предмета: шор. менде сее пыча пар ‘у меня твой нож есть’, т. е. он маркирует временного посессора .

Локализатор в местном падеже также сочетается с широким кругом нелокативных предикатов, при которых он является сирконстантом, воплощая собой редуцированную локативную конструкцию и выполняя функцию детерминирования высказывания – пространственный детерминант:

(15) шор. Тайа-да честек саг чрп, ыйырыштыбыс (ШГ, 208) ‘В тайге, ягоду собирая, мы перекликались’ .

Естественно, что эти нелокативные предикаты описывают ситуации, допускающие локализацию в пространстве. В двух следующих примерах локализаторы Япония-да и аал-да приобретают субъектное значение, поскольку они обозначают тех людей, которые живут в Японии, в этом селе, ср. ‘в коллективе много об этом говорили’; см.

пример (16):

(16а) шор. Япония-да ш чоллыг сарыннар ‘хокку’, теп адалча (ЧАИ, 1994) ‘В Японии трехстишия называются ‘хокку’ .

(16б) шор. Аал-да крзелер, ат чаыса келе перди (ШГ, 299) ‘В селении когда посмотрели (увидели): конь один пришел’ .

Локализатор приобретает субъектный компонент значения при следующих условиях: 1) при неопределенности или обобщенности субъекта (говорения, восприятия, эмоций и т. п.); 2) при отсутствии в высказывании прямого обозначения субъекта. При наличии обозначения субъекта локализатор выступает в своем прямом – локальном – значении. Ср.: Кижилер аал-да крзелер... – В селении люди когда посмотрели... Транспозиционное употребление и функциональный сдвиг более характерны для сирконстанта .

Для русского языка типично использование личностного локализатора – субъектного детерминанта при другом имени, получающего оформление по локальному образцу [Арутюнова 1976], для обозначения темы высказывания:

А у нас в квартире газ. А у вас? По-шорски «у нас в доме» передается сочетанием писти эмибисте ‘в нашем доме’ .

При предикатах, совмещающих возможности выражения и локации и адлокации в рамках своих ЛСВ, местный падеж обозначает пункт адлокации и последующей локации при динамическом ЛСВ данных глаголов:

кзнек алында турыбысты ‘перед окном встал’ .

1.1.5.6. Аблатив Аблатив является одним из наименее частотных падежей в древнетюркском языке. В современных южносибирских тюркских языках его доля значительно возросла и составляет от 3 % в хакасском до 7 % в шорском (табл. 17). В древнетюркских текстах встречаются два варианта падежного показателя аблатива:

-dIn и -dAn. Вопрос о том, какой из этих вариантов является первичным, спорный [Erdal 2004: 174–175] .

Таблица 17 Использование аблатива Др.-т .

Язык Алт. Чалк. Шор. Хак .

(рун./ман./уйг.) Показатель -dIn, -dAn -DA -DIn -DA -DA Частота использования, % 1/0/1 5 4 7 3 В исследуемых южносибирских тюркских языках начальный согласный суффикса аблатива подвергается прогрессивной ассимиляции. Конечный согласный в чалканском языке остался исконным, однако в алтайском, шорском и хакасском языках конечный носовой суффикса стал увулярным. В алтайском языке зафиксировано двенадцать его морфонологических вариантов:

-da, -ta, -na, -de, -te, -ne, -do, -to, -no, -d, -t, -n; в чалканском четыре:

-din, -tin, -dn, -tn; в шорском и хакасском языках шесть вариантов:

-da, -ta, -na, -de, -te, -ne. Можно предположить, что суффикс аблатива в чалканском языке восходит к древнему суффиксу с закрытым гласным, в то время как в остальных названных языках суффикс аблатива восходит к форме с открытым гласным. Если же предположить, что данный падежный показатель в чалканском имеет то же происхождение, что и во всех остальных исследуемых языках, то его фонологические особенности можно объяснить аналогией с формами генитива. Для проверки обеих гипотез необходимо исследовать наиболее ранние из имеющихся текстов на данных языках .

Важнейшей синтаксической функцией аблатива является функция обстоятельства-актанта пространственного предиката. Эта функция характерна как для древнетюркских памятников, так и для текстов на исследуемых современных языках Южной Сибири. В алтайском языке аблатив встречается и в функции послеложного дополнения (табл. 18) .

–  –  –

Локализатор в исходном падеже передает ряд пространственных значений:

1) транслокативные значения исходного падежа (пространство из / от которого начинается движение или перемещение при транслокации – координата старта);

2) обозначение того пространства, которое нужно преодолеть, чтобы попасть в место назначения – преодолеваемое пространство, движение через пространство, пересечение его в каком-либо направлении. В данном значении он близок локализатору в винительном падеже, но тот употребляется тогда, когда говорящий акцентирует внимание на преодолеваемом пространстве ‘самом по себе’, на его полном преодолении, а не как промежуточном звене .

Подобное значение отмечено у исходного падежа и в других тюркских языках, например, турецком [Вещилова 1962: 106]. Опорный локум обозначает часть трассы, которая остается позади, как этап пути в целом. Передается начальная сопространственность с данным пространством и последующая несопространственность с ним;

3) препятствие, которое преодолевается без соприкосновения с ним – движение над препятствием, например, шор. позаада алта- ‘через порог перешагнуть’;

4) обозначение ‘источника’ движения, того функционального отверстия, которым можно воспользоваться для входа или выхода в объемное пространство. Это также преодоленное пространство, но обладающее минимальной протяженностью, то препятствие, которое нужно преодолеть: эжикте шыты ‘через дверь вышел’, шор. улаына кирди ‘через ухо вошел (из сказки)’;

5) пространство, которое покидает субъект действия локативного предиката или из которого изымается объект;

6) левая граница интервала, переданного двумя локумами (Томазата (ала) ‘от Мысков’) при статике и динамике пространственных отношений .

В предложении локализатор в исходном падеже может выполнять функции, во-первых, локативного обстоятельственного дополнения (при локативных глаголах), во-вторых, в эллиптических высказываниях – функцию сказуемого: Ол Москвада ‘Он из Москвы’ (Он приехал из Москвы или родом из Москвы), в-третьих, определения: Писти аймата кижиге тоуштым ‘Я встретил человека из нашего села’ .

Дальнейшим развитием локативных отношений являются функции аблатива как дополнения при глаголах различных действий .

1.1.5.7. Инструменталис

Инструменталис 1. В древнетюркском языке инструменталис образовывался при помощи суффикса -Xn или -In. Хотя в рунических текстах падежный показатель аблатива практически не встречается, в манихейских и древнеуйгурских текстах наблюдается его высокая продуктивность: его доля составляет соответственно 6 и 7 %. В базе древнетюркских текстов VATEC зафиксировано 394 случая употребления данного суффикса. В Diwanu Lugati't Turk этот суффикс также был продуктивен [Erdal 2004: 279] .

В исследуемых корпусах современных южносибирских тюркских языков данный падежный показатель не продуктивен. Остатки данного суффикса видны в составе некоторых послелогов и наречий [Дыренкова 1941: 228, Боргояков 1972: 114, Баскаков 1975: 410]. Такие застывшие формы древнего инструменталиса постепенно выходят их употребления и заменяются другими .

Например, алтайская форма jайын ‘летом’ не встречается в текстах, вошедших в корпус алтайского языка. В корпусе текстов алтайского языка, извлеченном из сети Интернет, данное слово встречается дважды. Однако вновь образованная форма jайгыда с тем же значением употребляется чаще: 259 употреблений в интернет-корпусе, три употребления в электронном корпусе алтайского языка (табл. 19) .

–  –  –

Та же тенденция наблюдается и для хакасского, шорского и чалканского языков. Здесь также древние формы с показателем инструменталиса заменяются современными формами с показателем локатива, ср.: хак. чайыда;

чалк. тьайыда; шор. чайыда .

Инструменталис 2. В древнетюркских текстах встречается послелог birle со значением ‘вместе с’. В электронной базе доисламских древнетюркских текстов VATEC насчитывается 200 употреблений данного послелога. Частотность его употребления в древнетюркских текстах была значительно ниже частотности инструменталиса с показателем -(X)n (777 употреблений в базе VATEC). В более поздних текстах встречаются две различные формы данного послелога: bile (с потерей сонорного) и birlen (с добавлением суффикса инструменталиса) [Erdal 2004: 332–333]. В базе VATEC эти формы еще встречаются .

Послелог birle управлял в древнетюркских текстах номинативом, в некоторых южносибирских языках отмечалось такое же употребление данного послелога:

тоф. at bile лошадь POSTP ‘с лошадью’ [Дыренкова 1941: 12] .

Процессы клитизации и ассимиляции в различных языках протекали поразному. В алтайском языке первый слог данного послелога полностью исчез, гласный второго слога ассимилирует с основой имени, хотя начальный согласный ассимиляции не подвергается. Процесс развития данного элемента в алтайском языке можно представить следующим образом: *birle *bile *bIlA *blA lA.

В современном литературном алтайском языке существует четыре морфонологических варианта этого суффикса:

-la, -le, -lo, -l. Однако следует отметить ряд признаков, по которым данный элемент в алтайском языке отличается от сформировавшихся в древности падежных показателей:

отсутствие носового альвеолярного согласного, отсутствие ударения, отсутствие ассимиляции начального согласного. Таким образом, можно предположить, что процесс грамматикализации послелога birle в алтайском языке еще не завершен. С другой стороны, образующиеся в более поздний период времени падежные показатели могут вести себя, с точки зрения их фонологических и морфологических свойств, немного иначе, чем более древние падежные показатели .

В чалканском языке древний послелог birle также потерял первый слог, звуки оставшегося второго слога не подвергаются ассимиляции. Для чалканского языка процесс развития данного послелога можно описать следующим образом: birle bile ble le. Так как ассимиляция для данного элемента в чалканском еще не началась, можно заключить, что процесс грамматикализации послелога находится на более ранней стадии, чем в алтайском языке .

Соответственно, данный элемент можно охарактеризовать, скорее, как аффикс-клитику, чем как падежный суффикс .

В шорском языке сохранились начальный согласный послелога и его конечный гласный, оба этих звука ассимилируются с предшествующими звуками именной основы. Процесс развития от послелога к суффиксу в шорском языке можно представить следующим образом: birle bile bIlA BlA BA .

В шорском языке насчитывается шесть морфонологических вариантов суффикса:

-ba, -pa, -ma, -be, -pe, -me .

Суффиксом нового инструментального падежа в литературном хакасском языке является -nA. Наличие конечного носового согласного данного суффикса, очевидно, объясняется тем, что он восходит к послелогу birlen, который также встречается в древнетюркских иточниках и представляет собой послелог birle с присоединенным древним суффиксом инструменталиса .

В качинском диалекте хакасского языка зафиксированы формы -pna / pine,

-bna / bine, которые представляют собой промежуточную ступень грамматикализации. Увулярный конечный согласный суффикса, вероятно, возник по аналогии с генитивом. Очевидно, тут уже произошло выравнивание падежной парадигмы, и инструменталис, так же как и аблатив большинства южносибирских тюркских языков, развил увулярное [] на конце аффикса, уподобившись аффиксу генитива, который имел его изначально. Процесс развития от послелога к падежному показателю инструменталиса в литературном хакасском можно представить следующим образом: birln biln binn bInAn BInAn BInA BnA nA. В литературном хакасском языке зафиксировано два морфонологических варианта данного суффикса:

-na, -ne .

В диалектах хакасского языка процессы ассимиляции и клитизации протекали иначе, чем в литературном языке:

сагайский диалект:

-pla / -pile; -bla / -bile; -ta / -te; -da / -de;

-na / -ne; -ma / -me; -pa / -pe; -ba / -be;

качинский диалект:

-pna / -pine; -bna / -bine; -ta / -te; -da / -de;

-na / -ne;

кызыльский диалект:

-ma / -me; -la / -le; -pla / -pile; -bla / -bile [Боргояков 1976: 111] .

В сагайском и кызыльском диалектах представлены смешанные показатели инструменталиса, его исходные формы объединяются с формами литературного хакасского языка, в основе которого лежит качинский диалект .

Однако в качинском диалекте все еще сохраняются промежуточные стадии формирования литературного показателя .

Частотность употребления нового инструменталиса в современных южносибирских тюркских языках колеблется от 1 % в алтайском языке до 8 % в хакасском (табл. 20) .

–  –  –

В результате формирования новых инструментальных падежей широкой семантики возникли и новые оппозиции в системе тюркских падежных систем в Сибири. Уже древний падежный показатель инструменталиса -(X)n, помимо обозначения инструментов, средств и приспособлений для выполнения действия, выражал также разнообразные обстоятельственные значения способа и образа действия, временных обстоятельств, как, например: k-n (зима-INSTR) ‘зимой’, ol d-n (то время-INSTR) ‘в то время’ и т. п. В примере bo yol-un yor-sar (этот путь-INSTR идти-COND) ‘если (мы) пойдем этой дорогой’, путь обозначает средство для достижения цели движения [Erdal 2004: 378–379]. Однако комитативной семантики у этой формы не отмечено .

Новый инструменталис выражает следующие значения:

1) инструментальное в сочетании с именами различных инструментов:

шор. malta-ba (молоток-INSTR) ‘молотком’;

2) комитативное в сочетании с именами живых существ: шор. qs-pa (девочка-INSTR) ‘с девочкой’;

3) средство транспортации в сочетании с именами различных видов транспорта: шор. at-pa (лошадь-INSTR) ‘на коне’;

4) трассу движения в сочетании с названиями пути: шор. ol-ba (дорогаINSTR) ‘по дороге’ .

Поскольку новый падеж имеет и пролативное значение, он образует новые оппозиции с формами латива:

шор. su-a (вода/река-LAT) ‘по реке, вдоль реки’;

su-ba (вода/река-INSTR) ‘по реке, по воде (букв.: с водой)’ .

Итак, новый инструменталис компенсировал существовавший, но утраченный древний падеж. Поскольку он образовался из источника с более широкой семантикой, то вошел в систему новых оппозиций в составе данных падежных парадигм, усложнив их .

–  –  –

М. И. Боргояков и М.

Стаховски возводят суффикс -SАr к древнетюркскому sar ‘направление’ [Боргояков 1976: 93; Stachowski 2012:

127–134]. Новый хакасский суффикс директива содержит остатки древнетюркского суффикса директива: хак. -SAr() *sar ‘направление’ + -rA [Stachowski 2012: 134]. Эта этимология применима и для шорского saara, и для чалканского saar .

В шорском языке употребляется как полная форма послелога, так и усеченный послелог-клитика:

(17а) шор. Men sanapam Us iti saara pararga .

men sana-pa-m us iti saara par-arga я думать-PRS-1SG ус долина POSTP идти-INF ‘Я думаю, (нам) лучше пойти к долинам реки Уса.’ (17б) шор. Menzaa kel .

men-zaa kel я-DIR придти.IMP.2SG ‘Иди ко мне.’ В современном чалканском языке параллельно существуют формы, отражающие разные этапы грамматикализации данного послелога (ср.

18а, 18б, 18в):

–  –  –

В шорском, хакасском и чалканском языках развитие от послелога к падежному суффиксу директива проходило с различной скоростью. В шорском и чалканском данный элемент, с одной стороны, сохраняет статус послелога .

Послелог употребляется не очень часто: в корпусе шорского языка найдено десять его употреблений, в корпусе чалканского языка – всего два. С другой стороны, употребляются клитизированные формы послелога. В чалканском языке послелог-клитика может подвергаться прогрессивной ассимиляции .

В хакасском языке процесс грамматикализации зашел дальше. Начальный согласный данного показателя ассимилируется по звонкости со стоящей впереди основой, гласный ассимилируется по палатальности: ср.: kolxoztarzar ‘в колхозы’, ir-zer ‘к земле’. В исследуемом корпусе хакасского языка не встретились формы с суффиксом директива и с посессивным маркером. Однако в работе Г.

Андерсона такой пример имеется:

(19) хак. salaalar araznzar salaa-lar ara-zn-zar ветка-PL промежуток-3SG-DIR ‘в направлении между веток’ [Anderson 1998: 17–18] .

Этот пример содержит прономиналый носовой согласный и подтверждает типичный порядок следования морфем в посессивной конструкции. Таким образом, в хакасском языке можно говорить о сформировавшемся падежном суффиксе директива .

В алтайском языке нет ни похожего послелога, ни падежного суффикса .

Возможно, остатки древнего директива сохранились в послелоге jar() .

М. Стаховски предлагает следующую этимологию: jar() ‘к (zu)’ *jaan-gara ‘сторона’ (Seite)-Dat-Dir [Stachowski 2012: 133–134] .

Таким образом, в современных южносибирских тюркских языках древний падежный показатель директива не сохранился, а появились новые послелоги, близкие по значению. В хакасском послелог развился в падежный суффикс .

Директив 2. Форма директива на -gArU, существовавшая в древнетюркском и пратюркском языках, особенно активна в рунических текстах, но постепенно уходит из употребления уже в древнетюркскую эпоху: tavga-garu (BQ E35) ‘по направлению к Китаю’ (букв.: Китай-DIR), kn-gr ‘на юг’ (букв.: солнце-DIR) (TT V A71). M. Эрдал объясняет это редукцией падежной системы уже в древнеуйгурском языке [Erdal 2004: 370–371]. Директивные функции перешли к дативу .

–  –  –

Благодаря новообразованным директивным формам, оппозиция между директивом и дативом в директивном значении восстановилась. Наряду с уже рассмотренным хакасским падежом -SAr (см. также [Баскаков 1975]), формирование новых директивов идет и в тувинском -GXdX / -DIvA [Исхаков, Пальмбах 1961], и в шорском -SA(r) [Дыренкова 1941] .

Основным моментом в этом противопоставлении является достижение (датив) или недостижение (директив) конечной точки движения .

В тувинском в директивном значении используется датив [Rassadin 1978: 48] .

В алтайском языке идет развитие новых директивных падежей из послелогов d’aar и tn ‘в направлении к’ [Дыренкова 1940]. Это диалектные синонимы, но послелог tn имеет тенденцию к генерализации как общеалтайский падежный показатель [Черемисина 1998: 21], таким образом восстанавливая оппозицию директива и датива в директивном значении .

(22) алт. n ayla kirip, ot qamst .

n ayl-a kir-ip, ot qams-tпустой дом-DAT войти-CV огонь зажечь-PST-3 ‘Он вошел в пустой дом и зажег огонь.’ [Ozonova 2006] (23) алт. Udabay bis suua d'et-t-ibis .

udabay bis suu-a d'et-t-ibis вскоре мы река-DAT достичь-PST-1PL ‘Мы вскоре достигли реки.’ В шорском в значении направления движения с направительным падежом конкурируют послелоги саара и тебе. Диалектно формируется направительный падеж на -са / -за / -саа / -заа, который еще не вполне сложился .

В тувинском языке ситауция осложняется тем, что целый ряд форм выражают направление движения: 1) датив, 2) редкий директив из послелога

-DIva [Сат 1966] или -GXdX, используемый только в тоджинском диалекте [Чадамба 1970], 3) древний экватив-латив -CA, который имеет в основном пролативную семантику, 4) номинатив [Sagaan 2006] .

Можно предположить как развитие древней традиции директивов, так и влияние соседних языков. В монгольских языках имеются директивы, которые признаются падежными формами далеко не всеми исследователми, сравните описание бурятского в [Skribnik 2003] и [Бертагаев 1968]. Директивы не реконструируются для протомонгольского [Janhunen 2003] .

1.1.5.9. Симилатив

Вопрос о включении симилятивной формы в состав падежной парадигмы ставится только для алтайского языка. Определенные предпосылки для ее признания падежной формой есть и в шорском языке .

В традиционной грамматике алтайского языка именные образования с аффиксом -ДЫй, передающим уподобительное значение, считаются относительными прилагательными со значением «подобный Х», «Х-образный», «похожий на Х», где Х – это мотивирующая именная основа:

(24) алт. ск уулга туштайла, рт-тий кн ол сескен ‘Повстречав другого парня, похожее на огонь (т. е. огнеподобное, жгучее) желание почувствовала’ .

Считается, что такие прилагательные имеют значение уподобления, сравнения по какому-либо признаку (внешняя форма, характер, свойство и т.

п.): сттий ‘как молоко (похожий на молоко’), туудый ‘как гора (похожий на гору)’, баладый ‘как ребёнок (похожий на ребёнка)’:

(25) Ст-тий айды бу тнде санаалары ч башка кайып барган ‘В эту ночь с луной, (белой) как молоко, мысли ее рассеивались, разбегались в разные стороны (букв.: на три стороны парили)’ .

Однако языковой материал не вписывается в эту схему описания, заставляя нас предполагать, что на самом деле правильнее было бы рассматривать аффикс -ДЫй как показатель уподобительного падежа [Невская 2016] .

Рассмотрим некоторые особенности этой формы, которые сближают ее с падежными аффиксами .

1. Образования с аффиксом -ДЫй встраиваются в именную словоформу, занимая позицию падежного показателя и сочетаясь с аффиксами множественности и притяжательными (посессивными) аффиксами разных лиц и чисел:

куу-лар-дый ‘как лебеди’ лебедь-PL-COMP;

эне-м-дий ‘как моя мама’ мама-POSS.1SG-COMP;

эне--дий ‘как твоя мама’ мама-POSS.2SG-COMP .

2. После притяжательного аффикса 3-го л. перед аффиксом -ДЫй используется так называемое местоименное -н-, которое появляется практически только перед аффиксами падежей:

агаш-таш-ты куж-ын -дый дерево(лес)-камень(гора)-GEN птица-POSS.3-COMP ‘(как) подобно птице лесов и гор’ .

3. Аффикс -ДЫй добавляется ко второму члену генитивно-посессивной определительной конструкции, маркируя семантику стандарта сравнения, которую несет эта конструкция, а также к имени, выступающему в качестве определяемого в определительных конструкциях различной степени сложности, в том числе и как определяемое имя определительного придаточного предложения:

койу агаштарды клткзинде ачыда чочыган элик-тий ‘как косуля, испугавшаяся в тени густых деревьев охотника’ .

В данной именной группе имя элик ‘косуля’ имеет при себе в качестве определения определительную предикативную единицу. Эта определительная конструкция возглавляется глаголом чочы- в форме причастия на -ГАн; этот глагол присоединяет к себе косвенный объект (стимул эмоциональной реакции) в форме исходного падежа, а также обстоятельство места, которое само выражено генитивно-притяжательной определительной конструкцией. Нет никакого смысла считать всю эту именную группу прилагательным. Аффикс

-ДЫй стоит тут в той же позиции, что и любой другой падежный аффикс:

койу агаштарды клткзинде ачыда чочыган элик-ке ‘к косуле, испугавшейся в тени густых деревьев охотника’;

койу агаштарды клткзинде ачыда чочыган элик-те ‘у/около косули, испугавшейся в тени густых деревьев охотника’ .

4. Синтаксические функции данных образований значительно шире тех, которые выполняют прилагательные:

(26) (Олор) куулардый нак .

(Олор) куу-лар-дый нак они лебедь-PL-SIM дружный ‘Они, как лебеди, дружны.’ В данном предложении скалируемый предикат нак ‘близкий, дружный’ выступает в функции предиката сравнительной конструкции; форма на -ДЫй занимает актантную позицию, оформляя стандарт сравнения .

В примере (27) форма на -ДЫй занимает сирконстантную позицию при глаголе јоголып кал- ‘изчезнуть’:

(27) Оно р турала, койу агаштарды клткзинде ачыда чочыган элик-тий, јоголып калды ‘Потом, поднявшись, исчез, подобно косуле (как косуля), испугавшейся в тени густых деревьев охотника’ .

5. В примерах в пунктах (1) и (2) сравнительная конструкция неполная, так как в них отсутствует явно выраженный скалируемый предикат, т. е. основание сравнения. Дело в том, что в данных предложениях используются стандартные сравнения, когда носителям данного языка ясно и так, по какому именно признаку сравнивается предмет сравнения с эталоном-стандартом сравнения:

рт-тий кн ‘как огонь желание’ (ЖГУЧЕЕ, как огонь, желание) ст-тий ай ‘как молоко луна’ (как молоко, БЕЛАЯ луна) .

6. Образования с аффиксом -ДЫй не субстантивируются, как прилагательные; при субстантивации прилагательных формальным признаком данного частеречного перехода часто служит притяжательный аффикс 3-го л.:

ак ‘белый’ – аг-ы ‘белок (глаза)’. Этот процесс для формы на -ДЫй не характерен .

7. Аффикс -ДЫй добавляется к причастной форме глагола на -ГАн, подобно остальным падежным аффиксам, образуя причастие на -ГАндЫй, которое, как и остальные формы причастий в алтайском языке, выступает как в финитной, так и в инфинитных позициях. Эта форма передает значение уподобления выраженного ею действия другой ситуации-эталону, хотя эталонная ситуация обычно не выражена:

(28) Jаы ла чыгып келген jылдыстар араайын суркуражып, школды ачык кзнктрине угулып турган кыстарды узун кожоын тыдагылап тургандый ‘Кажется, будто только что появившиеся звезды, тихо поблескивая, слушают доносящиеся из раскрытых окон долгие песни девушек’ (то, как звезды тихо мерцают, похоже на то, как слушают музыку; но звезды на самом деле никаких песен не слушают, это ирреальное сравнение, которое используется для того, чтобы образно передать впечатления говорящего от пения девушек в тихую звездную ночь) .

Из инфинитных функций форма на -ГАндЫй употребляется только в функции определения.

В функциях предиката изъяснительного или обстоятельственного придаточного предложения, которые потребовали бы присоединения к ней соответствующего падежного аффикса, форма на -ГАндЫй не употребляется, что подтверждает нашу гипотезу о ее падежном статусе, так как два падежных показателя не могут при нормальных условиях употребляться в одной и той же словоформе:

рт болгондый кыралар ‘поля как будто после пожара’ (букв.: поля, на которых был пожар) .

Думается, что данная форма уже полностью синтезировалась, и, видимо, задолго до того, как сформировался падежный аффикс на -ДЫй, в грамматике современного алтайского языка ее рассматривают как отдельную причастную форму .

Все эти соображения приводят нас к мысли о том, что аффикс -ДЫй является в алтайском языке падежным. Нужно заметить, что уподобительные падежи (экватив и симилятив) существовали в древнетюркском языке. Показателем экватива был аффикс -A. Застывшие образования с данным аффиксом имеются и сейчас в алтайском языке, но они сохранились только от небольшого количества основ. Симилатив -lAyU постепенно выходит из употребления уже в древнетюркский период .

Нужно, конечно, учитывать, что между образованием грамматических форм одной лексемы и словообразованием существует тесная взаимосвязь .



Pages:     | 1 || 3 | 4 |



Похожие работы:

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ ОДЕССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ И. И. МЕЧНИКОВА Н. П. Башкирова, И. Л. Мазурок ТЕКСТЫ ДЛЯ АУДИРОВАНИЯ часть II “ДУМАЯ О БУДУЩЕМ” ОДЕ...»

«2 СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ..3 ГЛАВА I Фоновая лексика русского языка.7 1.1. Понятие о фоновой лексике русского языка.7 1.2. Роль фоновой лексики в понимании художественного текста.13 ГЛАВА II Фоновая лексика ранних рассказов А.П. Чехова: описание и анализ..16 2....»

«КОММУНИКАТИВНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ * 2018 * № 3 (17) Редакционная коллегия Editorial Staff Главный редактор Editor-in-Chief д-р филол. наук, проф. Prof. O.S. Issers О.С. Иссерс (Омск, Россия) (Omsk, Russia) д-р философии, проф. Ph.D. R. Anderson Р. Андерсон (Лос-Анджелес, США) (Los Angeles, USA) д-р филол. наук, проф. Prof. A.N....»

«И. Т. ВЕПРЕВА Н. А. КУПИНА ЭКСПЕРТНЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ СПОРНОГО ТЕКСТА Учебно-методическое пособие МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УРАЛЬСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ Б. Н. ЕЛЬЦИНА И. Т. Вепрева, Н. А. Купина ЭКСПЕРТНЫЙ ЛИНГВИ...»

«Даржа Урана Анай-ооловна ОБРАЗОВАНИЕ СОБСТВЕННО СЛОЖНЫХ НАРЕЧИЙ В ТУВИНСКОМ ЯЗЫКЕ В статье рассматривается один из продуктивных способов образования слов тувинского языка основосложение. Такой способ образования характерен главным образо...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ НАУЧНЫЙ СОВЕТ РАН ПО КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ, СРАВНИТЕЛЬНОМУ ИЗУЧЕНИЮ ЯЗЫКОВ И ЛИТЕРАТУР ISSN 2306-9015 ИНДОЕВРОПЕЙСКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ И КЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОЛОГИЯ...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Направление "Филология" Образовательная программа "Отечественная филология (Русский язык и литература)" Лексика и фразеология "Науки побеждать" А.В. Суворова на фоне других учебных книг XVIII в. о военном деле (Н.Г. Курганов 1777 г.; Е.Д. Войтяховский 1796 г.) Выпускная...»

«Перепелицына Юлия Ростиславовна ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОЕ ПОЛЕ ДЕРЕВНЯ В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЕ А. ЯШИНА Статья раскрывает содержание лексико-семантического поля Деревня на материале художес...»

«Министерство образования Московской области ГОУ ВО МО "Государственный социально-гуманитарный университет" Анатолий Кулагин СЛОВНО СЕМЬ ЗАВЕТНЫХ СТРУН. Статьи о бардах, и не только о них Коломна УДК 821.1...»

«ЯКОВЛЕВА Елена Сергеевна ОСОБЕННОСТИ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ С КОМПОНЕНТОМ-ЗООНИМОМ (на материале китайского и английского языков) Специальность 10.02.19 – теория языка ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата филологических...»

«Фонд социального страхования Российской Федерации Рекомендации по сдаче расчетных ведомостей по Форме 4 ФСС РФ в электронном виде с использованием электронно-цифровой подписи. Рекомендации разработаны для помощи страхователям Фонда социального страхования РФ (далее Фонд) при...»

«RUDN Journal of Language Studies, Semiotics and Semantics 2018 Vol. 9 No 4 883—895 http://journals.rudn.ru/semiotics semantics Вестник РУДН. Серия: ТЕОРИЯ ЯЗЫКА. СЕМИОТИКА . СЕМАНТИКА УДК: [811.222.8:811.161.1]367.623 DOI: 10.22363/2313-2299-...»

«Глава 1. Семантика медийного слова 1.1. Аспекты лексико-семантической информации в значении слова В современной лингвистике слово рассматривается в трёх взаимосвязанных ракурсах: семантическом, структурном и функциональном. В соответствии с каждым из этих ракурсов можно выделить основные признаки слова:•...»

«Лю Гопин ЯЗЫКОВЫЕ ТРАДИЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ПРОЗЕ: КОМПОЗИЦИОННОЕ РАЗВЁРТЫВАНИЕ ТЕКСТА Специальность 10.02.01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Архангельск – 2014 Работа выполнена в...»

«РАЗВИТИЕ ПРАКСЕОЛОГИЧЕСКОГО КОМПОНЕНТА ЛИНГВОКОММУНИКАТИВНОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ СТУДЕНТОВ ЯЗЫКОВЫХ СПЕЦИАЛЬНОСТЕЙ НА ОСНОВЕ АНГЛИЙСКИХ ИДИОМ Фадеева М.Ю. Орский гуманитарно-технологический институт (филиал) ОГУ, г. Орск Подготовка высококвалифицированных специалистов, соответствующих международным...»

«Промежуточная аттестация по английскому языку 8 класс Демо-версия Раздел 1. Аудирование Задание 1. Вы два раза услышите четыре коротких диалога, обозначенных буквами А, B, C, D. Установите соответствие между диалогами и местами, где они происходят: к каждому диалогу подберит...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Колосова Дарья Ивановна ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ КАТЕГОРИИ НОМИНАЛИЗАЦИИ ДЕЙСТВИЯ В АГГЛЮТИНАТИВНЫХ ЯЗЫКАХ Направление: "Востоковедение и африканистика" Выпускная квалификацион...»

«82-3 84(2 )6-4 П. Петрова Ж ваа ва М. 86 : /.:Э.—, 2013. — 384. — ( ). ISBN 978-5-699-63822-2. И.,. У К 82-3 ББК 84(2Р -Р )6-4 ©Ж ваа ва М., 2013 ©О. ООО "И а ьв "Э ISBN 978-5-699-63822-2 ", 2013 Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными, а сходство с реальными лицами и со...»

«To the question of derivational semantic space of the word-formative nests The article focuses on the problem of semantic organization of the word-formative nest and its constituting components on the basis of cognitive approach to the study of linguistic phenomena. Onomasiological analysis of derivatives as a part of the wordformati...»

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ М. В. ЛОМОНОСОВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ ОТДЕЛЕНИЕ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ И ПРИКЛАДНОЙ ЛИНГВИСТИКИ Семантика и морфосинтаксические свойства глаголов звука в русском языке Дипломная работа студентки 5 курса Стойновой Натальи Марко...»

«Электронный научно-образовательный журнал ВГСПУ "Грани познания". № 4(47). Октябрь 2016 www.grani.vspu.ru а.а. КудРЯВцЕВа, и.В. БуйлЕнКо (Волгоград) НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ПРЕПОДАВАНИЯ РАЗДЕЛА "ФОНЕТИКА" СТУДЕНТАМФИЛОЛОГАМ В КУРС...»

«LINGUISTICA URALICA LIV 2018 4 https://dx.doi.org/10.3176/lu.2018.4.01 Н. А. АГАФОНОВА, И. Н. РЯБОВ (Саранск) СИСТЕМА ПОСЕССИВНЫХ СУФФИКСОВ ЭРЗЯНСКИХ ГОВОРОВ СЕЛ НОВОМАЛЫКЛИНСКОГО РАЙОНА УЛЬЯНОВСКОЙ ОБЛАСТИ Abstract. The System of Possessive Suffixes in the Erzyan Dialects of the Novaja Malykla Dis...»

«Люй Цзинвэй ТРАНСФОРМАЦИИ КИТАЙСКИХ ПАРЕМИЙ В РОССИЙСКОМ МАСС-МЕДИЙНОМ ДИСКУРСЕ Статья посвящена выявлению прототипов пословиц и поговорок, заявленных как китайские в российских СМИ, анализу т...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований Русское географическое общество г. Санкт-Петербург ПРОГРАММА XXХ Всероссийского диалектологического совещания Лексический атлас русских народных говоров – 2014 (3–4 февраля 2014 года) и Картографиче...»

«Фонетика тувинского языка к.филол.н. Байыр-оол А.В. Институт филологии Сибирского отделения РАН Новосибирский государственный университет (г. Новосибирск) Вокализм Инвентарь гласных фонем тувинского языка включает 32 гла...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.