WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«СОВРЕМЕННАЯ ЗАПАДНАЯ РУСИСТИКА САНКТ-ПЕТЕРБУРГ «АКАДЕМИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ» ПОЛ ДЕБРЕЦЕНИ БЛУДНАЯ ДОЧЬ АНАЛИЗ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЫ ПУШКИНА мсмхс 8 3.3 4 США Д 27 Перевод с английского Г. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Ведьмовское сочетание старости и соблазнительной при­ влекательности, выраженное в оксюмороне „уродливое ук­ рашение" (VIII, 233), достигает кульминации в сцене раз­ девания, где впервые исчезают украшения графини; „отвра­ тительные таинства ее туалета" (Ш, 240) перестают быть таинствами, показывается ее настоящее тело, седые и плот­ но остриженные волосы, распухлые ноги, отвислые губы и мутные глаза без всякого присутствия мысли. Ее „желтое платье, шитое серебром" (Ш, 240) связывает цвет, симво­ лизирующий весну и юность, с драгоценным металлом, ко­ торый, как и золото, представляет богатство. Когда горничные уносят платье, лицо графини становится таким ж е желтым, но этот цвет ироничным образом приобретает теперь противо­ положный смысл. Ее фривольные дневные одеяния контр­ астируют с простой спальной кофтой и, наконец, с белым атласным платьем, в котором она лежит в гробу. И послед­ нее: упоминание архиереем полунощного жениха устанав­ ливает библейскую связь меж ду свадебным пиршеством и пришествием царствия небесного, меж ду любовью и смер­ тью, между чувственными наслаждениями и разрушением .

Еще одно осложнение связи меж ду темами „алчность — разрушение" и „любовь — чувственные наслаждения" воз­ никает из-за неопределенности взглядов самого Германна .

Слушая анекдот Томского, он, вероятно, формирует свое представление о чувственности графини. Взвешивая мысль о возможности плотской близости с графиней, Германн, вероятно, исходит из смутного предположения, что она уз­ нала тайну трех карт, проявив благосклонность к Сен-Ж ер­ мену, а в более поздний период своей жизни, вероятно, передала эту тайну Чаплицкому в обмен на его благосклон­ ность .

В этой схеме плотская любовь служит средством узнавания тайны или, в конечном счете, обогащения. Однако, когда Германн оказывается перед домом графини, он обра­ щает внимание на стройные ножки молодых красавиц, вы­ ходящих из элегантных экипажей, что символизирует иное представление о плотской любви: не как о средстве по­ лучения богатства, а как о предмете вожделений, который можно получить с помощью богатства. Вид этих красавиц служит для него, кажется, дополнительным стимулом выве­ дать тайну трех карт. Дом графини, воплощающий собой богатство и святилище, где хранится тайна мистических карт, посещают эти красивые существа; чтобы добиться их бла­ госклонности, ты должен быть богат, а с богатством ты будешь допущен к ним как равный. Так Германн связывает чувственное удовлетворение с богатством, предвосхищая го­ голевского Акакия Акакиевича, который в своей новой до­ рогой шинели будет чувствовать такое возбуждение, что на­ чнет хихикать при виде пикантной картинки в витрине лавки .

Повествователь преднамеренно, как бы дразня читателя, играет этими двумя значениями плотской любви, когда в конце второй главы говорит нам: „Германн увидел свеж ее личико и черные глаза. Эта минута решила его участь" (VIII, 236). Должно ли это донести до сознания читателя мысль о том, что Германн, увидев эти прекрасные черные глаза, такого ж е, как у него самого, цвета, влюбился и Лизавета станет наградою, ожидающей его в конце сражения за кар­ точным столом? Или смысл сказанного в том, что, найдя способ попасть в дом графини, он никогда не сможет осво­ бодиться от своей навязчивой мысли о трех мистических картах и судьба его решена именно в этом плане? Сначала, когда мы видим, как он бродит вокруг дома и наконец передает письмо Лизавете, мы можем подумать, что он дей­ ствительно влюбился, но скоро повествователь сообщает нам, что письмо было переведено из немецкого романа. Ожида­ ния читателя оказываются обманутыми еще раз, когда мы узнаём, что следующие письма „уже не были переведены с немецкого", но „Германн их писал вдохновенный стра­ стью" (ІП, 238); Однако, в конце концов, когда в комнате Лизаветы „ни слезы бедной девушки, ни удивительная пре­ лесть ее горести не тревожили суровой души его" (Ш, 245), оказывается, что владеющая им страсть не имеет отношения к любви.





На этом, может подумать читатель, увлечение Гер­ манна Лизаветой закончилось, но образ девушки возникает в его воображении снова, когда призрак говорит Германну:

„Прощаю тебе мою смерть, с тем, чтоб ты женился на моей воспитаннице Лизавете Ивановне..." (VIII, 247). Для Герман­ на это может означать, что либо чувственное удовлетворе­ ние ждет его после того, как он выиграет на три карты;

либо его долг состоит в том, чтобы отблагодарить Лизавету за ее помощь в проникновение тайны; либо, наконец, что он должен заплатить за сделанное им, женившись на ж ен­ щине, которую не любит .

Эта неопределенность, кажется, преднамеренна. Изобра­ ж ение Пушкиным отношений Германна и Лизаветы есть его высший успех в искусстве раскрывать смысл ассоциативно .

Присутствие Лизаветы не играет определяющий роли- в сю­ жете: ведь Германн мог найти и другой способ, чтобы про­ никнуть в спальню старухи. Но без Лизаветы все усилия Германна раскрыть тайну трех карт были бы простым по­ мешательством или алчностью, что свело бы повесть к обы­ денному происшествию. Хотя мы и не можем с полной уверенностью сказать, на самом ли деле он любит ее, уж е само соединение алчности и способности к любви возвы­ шает алчность, и по одной только ассоциации поступки Гер­ манна как бы облагораживаются .

Образ Лизаветы осложняет также связи м еж ду темами „алчность — разрушение" и „любовь — плотские наслаж­ дения". Впервые о ее чувственности говорится, когда гра­ финя, не подозревающая о существовании Германна, обви­ няет ее в желании прельстить кого-нибудь своими модными народами во время прогулки. Эта тема всплывает еще раз, когда повествователь говорит нам, что Лизавета нетерпеливо ждет своего избавителя. Она, как и Германн, рассчитывает, что любовь улучшит ее положение в обществе. В этом смыс­ ле между нею и двумя другими главными персонажами нет контраста; ко некоторые детали наводят на мысль, что она антитетична обоим. Например, она несомненно одна из plus fraches, о которых говорится в эпиграфе ко второй главе и которые так сильно отличаются от своих стареющих хозяек, и в конце главы на самом деле возникает ее „свежее ли­ чико" (VIII, 236). Хотя Лизавета и сама эгоистична, мы видим в ней жертву своекорыстных интересов, когда по­ вествователь сообщает: „...молодые люди, расчетливые в вет­ реном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была в сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались" (VIII, 234). За этим следует род переплетающихся контрастов и параллелей меж­ ду нею и двумя другими главными персонажами .

Упомина­ ются зеркало и ширма у ее кровати, напоминая нам о тех ж е предметах в комнате графини. Когда она и старуха у е з­ жают на бал, последняя олицетворяет собою и старость, и богатство, потому что ее несут к карете и она закутана в собольи меха. По контрасту ее молодая воспитанница вы­ ходит из дома „в холодном плаще, с головой, убранною свежими цветами" (VIII, 239). Никакой другой образ не может являть собою большего контраста с зимней ночью, ветром и снегом, с глубокой старостью и „холодным эго­ измом" (VIII, 233), который не позаботился о зимнем пальто для нее. Но вскоре в поле нашего зрения попадает портрет графини в юности с розой в волосах, и нам кажется, что образ Лизаветы, хотя и контрастирует с образом старухи, составляет параллель образу молодой графини .

Иногда параллели расходятся в противоположных направ­ лениях и образуют контрасты. После возвращения двух ж ен­ щин с бала мы видим, как три служанки раздевают графиню, а затем нам сообщают, что Лизавета, вернувшись домой, „спешила отослать заспанную девку, нехотя предлагавшую ей свою услугу,— сказала, что разденется сама" (VIII, 243) .

Ситуации, в которых служанки помогают раздеваться, па­ раллельны. Но вскоре они становятся контрастными. Гер­ манн мог бы быть в комнате Лизаветы, мог бы сам раздевать красивую молодую женщину, но, движимый алчностью, ко­ торую бессильна утолить любовь, он меж ду сомнительной магией старухи и любовью девушки выбирает первое и ста­ новится свидетелем „отвратительных таинств" туалета графини .

Чепец с розами откалывают с головы старухи, а Лизавета остается одетой, символически нетронутой, и по-прежнему с цветами в волосах, когда Германн наконец входит к ней в комнату. Она сама себе объясняет поведение Германна на языке контраста меж ду любовью и алчностью: „...всё это было не любовь! Деньги,— вот чего алкала его душа!" (VIII, 245). Но вскоре контраст сглаживается: образ Германна, пожимающего „холодную, безответную руку" (VIII, 245) Ли­ заветы, возникает снова, когда на похоронах старая ключ­ ница целует „холодную руку" (ПІ, 247) своей покойной госпожи. А „Заключение", в котором сообщается, что пре­ лести Лизаветы завлекли-таки нужного человека, что теперь она владеет некоторой частью состояния своей благодетель­ ницы и что у нее самой воспитывается бедная родственница, наделяет ее чертами несомненно параллельными чертам Гер­ манна и графини .

Используя все эти замысловатые символы, которыми изо­ билует повесть, где каждое слово несет много коннотаций, Пушкин явно возвращался назад к поэзии. С этой точки зрения, „Пиковая дама" особенно близка к „Евгению Оне­ гину" и „Медному всаднику". Уже говорилось об одинако­ вом восприятии жизни как игры в фараон в „Онегине" и „Пиковой даме". Но в этих двух произведениях есть и другие общие символы. Остановимся на том, как изображается зи­ ма. В пятой главе „Евгения Онегина" Татьяна зимней ночью занята гаданьем, она бы испытала себя в колдовстве, если бы оно ее так не страшило. В седьмой главе зима названа „волшебницей" (VI, 151). Среди вспомогательных образов, окружающих зиму, мы находим некоторые параллельные образам в „Пиковой даме", например, снег, зеркало, лунный свет и серебряный цвет — все присутствуют в сцене га­ данья. Сон Татьяны тоже происходит туманной ночью в глухом зимнем лесу; хватающий ее медведь — это род лю­ доеда; она, как и Германн, смотрит сквозь щель в дверях, пытаясь разобраться, что за таинства свершаются внутри;

она слышит „звон стакана" словно на „больших похоронах" (VI, 104); она видит сборище чудовищ, среди них — ведьму и паука (то ж е существо у Германна в его снах ассоции­ руется с тузом)f когда она открывает дверь, ветер задувает свечи, а Онегин, повелевая за столом чудовищами, несом­ ненно наделен магической силой. Все эти образы, предве­ щающие гибель, подготавливают нас к убийству Онегиным Ленского и выступают очевидным предупреждением о бес­ смысленной дуэли, на которой будут драться два эти героя в следующей главе .

Главные темы „Медного всадника": разрушение, смерть и безумие, прелюдией к которым служит ревущая в ноябрь­ скую ночь буря,— общие у этой поэмы с „Пиковой дамой" .

Используемые в „Медном всаднике" вспомогательные сим­ волы не идентичны символам „Пиковой дамы", но их орга­ низация вокруг главных тем в обоих произведениях весьма сходна. Доминирует наводнение как архетип зимнего пери­ ода в цикле времен года; с ним контрастируют частые об­ разы лодок, островов и маленьких домиков, являющиеся символами бренности человека. Упоминается в поэме и „же­ стокая зима" (V, 136); суровость, холодность, свирепость отражены в граните, кружевах решеток, „адмиралтейской игле" (V, 136), медных шлемах и наводящих уж ас зверях в виде львов, боевых коней и Невы — хищного зверя, не­ сущего свою добычу после наводнения .

Очевидно, что прозаик, работавший над „Пиковой да­ мой", не заставил замолчать в себе поэта, он даж е отхлебнул из его поэтического кубка. При этом Пушкин добился такого синтеза поэзии и прозы, который сделал беллетристическую прозу ведущим жанром XIX века как в России, так и на Западе. Будучи одной из главных фигур литературного дви­ жения своего времени, он опробовал те ж е приемы, что и его великий современник во Франции — Стендаль, также известный простотой и отстраненной манерой своего про­ заического стиля. Заглавие романа „Красное и черное" („Le Rouge et le noir"), как и заглавие „Пиковая дама", вызывает в первую очередь ассоциации с азартной игрой. Правда, мы ни разу не видим Жюльена Сореля за игрой. Но тема азартной игры, которая ассоциируется с красным и черным цветом (цветами рулетки), доминирует в романе, потому что все серьезные решения, принимаемые Жюльеном,— это став­ ки в игре97. Он мог бы вести безбедную, но серую жизнь, будучи компаньоном лесоторговца Фуке, но выбирает (как и Германн, ставящий на карту свой скромный капитал) су­ ровую жизнь семинарии в надежде на блестящее будущее .

У него отличные перспективы в качестве секретаря маркиза д е Да Моля, но он подвергает их риску, затевая роман с Матильдой. Пользуясь покровительством госпожи де Фервак, он мог бы быстро достичь самых высоких церковных званий, но жертвует этой своей заветной целью, подчинясь зову гордости и страсти. Как и Пушкин, Стендаль часто пользуется ассоциативными намеками; например, госпожа де Реналь называет любовь глупой лотереей (гл. VIII); по прибытии в Безансон Жюльен заходит в кафе, которое од­ новременно является и бильярдной (гл. ХХГ), а во время тайной встречи заговорщиков-аристократов сидит за карточ­ ным столом (гл. LII) .

Цвета в заглавии романа также подразумевают кровь и траур и ряд ассоциативных значений. Святая вода в церкви Верьера под светом солнечных лучей, проникающих сквозь красные шторы, кажется похожей на кровь (гл. V)98. Краснре несет прогностический смысл убийства и казни, но в то ж е время означает и живость, красочность, приключение и бунт против посредственности — против всего, что оли­ цетворяла собою черная сутана священника в царствование Карла X. Черное приобретает зловеще-пророческий смысл, когда мы видим Матильду в черном платье в годовщину казни Бонифаса де A Моля (гл. XL) .

Общим для повести Пушкина и романа Стендаля является глубокий символический смысл, придаваемый времени. Часы бьют без четверти десять, когда Жюльен намеревается взять госпожу де Реналь за руку, сидя вместе с нею и госпожой Дервиль в темноте перед замком Реналей в Вержи. Он ре­ шает осуществить свой замысел ровно в десять, и часы били десять, „каждый удар этого рокового колокола отзы­ вался у него в груди и словно заставлял ее содрогаться"99 .

Сходным образом он пробуждается к действию в пятнад­ цатой главе, направляясь впервые в спальню госпожи де Реналь после боя часов в два часа ночи. Сравнение, ис­ пользуемое Стендалем в этом месте: „...этот звон заставил его очнуться, как в свое время очнулся апостол Петр, ус­ лышав, что пропел петух1 '100, — напоминает ироническую аллюзию Пушкина на притчу о мудрых и неразумных девах .

Хотя у Жюльена есть некоторые общие черты с Гер­ манном, он совершенно на него не похож: в главном он персонаж положительный и поступки его можно рассмат­ ривать в трагическом свете. По этой причине сильно раз­ нятся и символы, сопутствующие Жюльену и Германну, но тем не менее художественные приемы окружения персо­ нажей образами, которые придают их характерам глубину за счет возникающих ассоциативных связей, одинаковы у обоих писателей. Главный символ Жюльена — это ничем не сдерживаемый рост. Во второй главе, еще до появления самого Жюльена, сообщается, что городской бульвар в Верьере, называемый Аллеей Верности, был обсаж ен пре­ красными платанами. Но расти им не дает мэр, господин де Реналь, который распорядился дважды в год сильно под­ резать их, чтобы кроны были гуще. „Я люблю тень,— объ­ ясняет он свое решение,— и велю подстригать мои деревья, чтобы они давали тень. И я не знаю, на что еще годятся деревья, если они не могут, как, например, полезный орех, приносить доход"101. Для господина де Реналя красота без практической пользы или прибыли не имеет никакого смыс­ ла. По мере чтения романа мы понимаем, что в семье на Жюльена смотрят так же, как господин де Реналь смотрит на обыкновенное декоративное дерево: он невысок ростом, хрупок, красив, чувствителен, умен и, в отличие от своих более сильных физически братьев, не может принести ни­ какой пользы отцу на лесопилке, а потому нередко бывает бит. Тема „красота против пользы" возникает еще раз в восьмой главе, где господин де Реналь жалуется, что вели­ колепные ореховые деревья на землях его замка в Вержи, даж е приносящие некоторый доход, занимают место, на котором он мог бы выращивать пшеницу. Именно под этими деревьями гуляет Жюльен с госпожой де Реналь и детьми, там и начинается их роман, который найдет продолжение под огромной липой, в нескольких шагах от дома, где они проводят теплые летние вечера. Сквозь весь роман проходит образ деревьев, обозначающих свободу и счастье .

Свободно растущие деревья символизируют высоту, и в этом смысле они связаны с другим лейтмотивом романа:

восхождения в горы. После ссоры в десятой главе с госпо­ дином де Реналем, чей образ жизни символически представ­ лен ограничивающими жизненное пространство стенами102 .

Жюльен поднимается на вершину горы, чтобы обдумать об­ стоятельства, в которых он оказался; debout sur un roc immen­ se*103 — типичное его положение, дающее ему чувство сво­ боды и силы. Связанный с этим образ приставной лестницы, которой пользуется Жюльен один раз, чтобы забраться че­ рез окно к госпоже де Реналь, и дважды — к Матильде, имеет как сексуальную, так и социальную коннотации, по­ тому что обе женщины стоят выше Жюльена на социальной лестнице .

Таким образом, Пушкин и Стендаль во многом похожи тем, что для обогащения художественных возможностей прозы они заимствуют из арсенала поэзии. Используя свой новый подход к прозе, Пушкин, наконец, устранил второй минус из формулы, которая в „Арапе Петра Великого", ка­ залось, имела вид „минус - минус - поэзия", и получил удач­ ную формулу „минус - поэзия". Но в одном отношении, чрезвычайной плотностью символической ткани, „Пиковая дама", возможно, отошла от поэзии не слишком далеко. В „Красном и черном" Стендаль использовал такую ж е за­ мысловатую систему символов, но она рассеяна на более чем семистах страницах. В повести Пушкина всего двадцать пять страниц, а потому каждое слово, как и в поэзии, несет большую нагрузку, каждая фраза имеет глубокий ассоциа­ тивный смысл. Прав был А. В. Чичерин, указав, что „Пиковая дама" настолько сжата, что имеет потенциал расширения до романа104. Но как бы ни была сжата повесть, она до­ стигает того эффекта, который достигнут в романе Стендаля и которого в поэтическом произведении можно добиться лишь в меньшей степени: она дает подробный психологи­ ческий портрет главного героя как через прямую его ха­ рактеристику, так и через образы, которые имеют с ним только опосредованную связь. Тщательно продуманная сим­ * Стоять на высоком утесе (фр.) .

волическая структура в сочетании с прозрачной простотой прозы — наилучшее средство для создания психологическо­ го портрета .

Ключом к поведению Германна является его сыновнее отношение к графине105. Умоляя ее открыть ему тайну трех карт, он говорит: „Для кого вам беречь вашу тайну? Для внуков? Они богаты и без того; они ж е не знают и цены деньгам" (VIII, 241). Как ревнивый брат, Германн хотел бы оттолкнуть от сердца графини всех соперников. Мольба Гер­ манна становится все более красноречивой, он пытается тронуть состарившееся сердце графини, вызывая в ее во­ ображении образ новорожденного ребенка. Когда на похо­ ронах какой-то родственник замечает, что Германн — по­ бочный сын графини, это, конечно, только шутка, но она тем более усиливает эффект других скрытых предположе­ ний такого ж е рода, что вызвана похожим на сыновнее поведением самого Германна, который несколько минут ле­ жит на холодном полу, падает оземь, словно убитый горем .

В контексте подобных аллюзий (которые не обязательно пропускаются через восприятие Германна; часто повество­ ватель наводит на них читателя непосредственно) читатель приходит к мысли, что желание графини почитать „такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери" (VIII,

232) предупреждает о сцене, в которой самозваный сын станет причиной смерти той, в ком видит мать .

Присутствие в отношении Германна к старой графине эдипова элемента очевидно из мысли Германна стать лю­ бовником старухи и, опосредованно, из упоминания архи­ ереем „жениха полунощного". На то ж е самое указывает и соблазнительная привлекательность графини даж е в ста­ рости, картины из ее юности, подчеркивающие ее притяга­ тельность, и параллели между нею и Лизаветой, разруша­ ющие различия между матерью и другими женщинами .

Однако самый интересный аспект эдиповых отношений со­ стоит в желании Германна выведать „тайну" матери .

Отмечалось, что характер Германна раскрывается уж е в самом начале повести, когда он наблюдает за игрой других людей, пытаясь узнать их секреты, а сам при этом ни разу не выдает своих чувств, оставаясь лишь зрителем106. Мно­ гократное упоминание ширм также подразумевает скрыт­ ность (хотя на этот раз и безотносительно Германна): гра­ финя в своем будуаре удаляется за ширму после разговора с внуком, еще одна ширма упомянута при описании комнаты Лизаветы. Характерно, что Германн, направляясь в кабинет графини, заходит за третью ширму — в ее спальне. Его подглядывание за раздеванием графини, его страстное вы­ маливание тайны имеют как религиозные, так и сексуальные коннотации. Попытка выведать тайну жизни — это всеоб­ щий сыновний грех человечества, за который Адам и Ева были изгнаны из райских кущ. Раскрытие тайны является также центральным элементом в масонском обряде посвя­ щения, основанном на легенде о Хираме-Авии, главном ар­ хитекторе храма Соломона, убитом рабочими за то, что он не пожелал открыть им тайное слово107 .

Окна, в которые Германн смотрит на Лизавету, а при­ зрак — на Германна, являются взаимосвязанным образом .

Но еще более важное значение имеют двери, что подчер­ кивается не только центральным положением сцены в спаль­ не, где Германну нужно выбирать между двумя дверями, но и в других случаях. Например, немного раньше Германн видит, как закрываются двери кареты графини и ворота ее дома. П озднее ему приходится найти вход на потайную ле­ стницу и выход с нее. Появление призрака также отмечено открыванием и закрыванием дверей. Открытие двери может сделать тайное явным и впустить посвящаемого; прохожде­ ние сквозь ворота составляет часть обряда инициации. Н е­ удивительно, что семерка во сне представляется Германну готическими воротами, хотя эта карта у него еще ассоции­ руется и с понятием времени, течение которого неизбежно приводит человека к смерти,— еще одна связь в повести м еж ду плотской любовью и разрушением .

Ряд других образов, имеющихся в повести, связывает Германна с несколькими пожилыми людьми, а этих пожилых людей друг с другом. Первичный отцовский образ по от­ ношению к Германну — это Сен-Жермен, чью тайну, пе­ решедшую к графине, и пытается раскрыть Германн. Фами­ лии Сен-Жермена и Германна происходят от одного корня, и о каждом из них говорится, что он „человек очень за­ мечательный" (VIII, 2 2 8, 2 4 3)108. Чаплицкий — еще один человек, который был посвящен в тайну (хотя, в отличие от Сен-Жермена, и не владел ею изначально) трех карт и которому по этой причине Германн стремится подражать .

В восприятии Германна сливаются воедино практически все богатые, упитанные мужчины старше его по возрасту: „Вся­ кий пузастый мужчина напоминал ему туза" (VIII, 249) .

Здесь обыгрывается и второе значение слова „туз" — „боль­ шой человек", „важная шишка". Кроме того, отмечалось, что это слово фонетически близко к слову „пузо" и его про­ изводному „пузастый"109. Чем ближе Германн к своей р е­ шающей последней игре, тем большее число тузов противо­ стоит ему: в первый вечер мы видим, как он протягивает руку „из-за толстого господина, тут ж е понтировавшего" (VIII, 250), а в третий „генералы и тайные советники ос­ тавили свой вист, чтоб видеть игру, столь необыкновенную" (Ш 251). Главный туз — сам Чекалинский, у которого, как, и у Сен-Жермена, „самая почтенная наружность" (VIII, 228,

250) и который нажил когда-то миллионы так ж е легко, как Чаплицкий их промотал (ІП, 229, 249). Именно над ним в схватке, похожей на „поединок" (VIII, 251), пытается одер­ жать победу Германн, вообразивший, что заручился поддер­ жкой графини .

Но хотя, подобно Германну, Чекалинский на какое-то время и бледнеет, он, как и всемогущий материнский образ, остается вне досягаемости этого Мефистофеля, который вос­ стал против родительского порядка. Говоря Германну, что анекдот о трех картах был только „шуткой" (VIII, 241), графиня отказывается воспринимать своего посетителя серь­ езно (именно поэтому он и раздражается); она продолжает смеяться над его мальчишеским поиском, когда „насмешли­ во" из гроба подмигивает ему, „прищуривая одним глазом" (VIII, 247); те, в ком он видит образы отца и матери, вы­ ступают явно в сговоре против него, потому что Чекалинский подражает графине и своей улыбкой, и прищуром глаз (VIII, 250); а она снова смеется над Германном, ухмыляясь с при­ щуром, когда он вытаскивает не ту карту. С лица Чекалинского не только не сходит улыбка, даж е когда у него дрожат руки, но он подчеркнуто вежлив, обращение его „ласково" (VIII, 251 — дважды), словно он имеет дело с ребенком .

Однако в одном из снов Германна туз зловеще ассоци­ ируется с пауком — страшным, кровососущим сущест­ вом110. Далее, эпиграф к шестой главе, в котором дерзкого молодого человека ставит на место некое почтенное лицо, предсказывает, что Германн сам станет причиной своего поражения, испугавшись Чекалинского и всех других на­ блюдающих за его игрой тузов, обратившихся в пауков. По ходу игры тройка Германна бьет девятку, что напоминает о похоронах, потому что именно в „девять часов утра" (VIII,

246) начинаются похороны графини, и больше нигде в по­ вести эта цифра не встречается. Во второй вечер семерка Германна бьет валета (VIII, 251), что имеет еще более зло­ вещий смысл, потому что валет младше дамы, короля и туза. И наконец, когда Германн в сумасшедшем доме быстро повторяет: „Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!" (ПІ, 252), это свидетельствует о том, что он не делает различий меж ду отцом и матерью, которые составили за­ говор против него .

Но это противостояние персонажам, в которых он видит воплощение образов своих отца и матери, не объясняет Германна полностью. Исследователи странным образом не обратили внимания на тот важный факт, что Германн про­ матывает отцовское наследство. Сначала у нас создается впечатление, что 47 тысяч рублей, оставленных ему отцом, священны для него; Германн „не касался и процентов" ( ТІІ,

2 35) с этой суммы. В словах: „расчет, умеренность и тру­ долюбие: вот мои три верные карты" (VIII, 235) — мы, безусловно, слышим заклинания отцовского буржуазного сверх-я, а когда Германн говорит графине: „Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот все-таки умрет в нищете" (VIII, 241),— он явно повторяет отцовскую фразу, глубоко укоренившуюся в его сознании. И тем не менее его отно­ шение к наследству амбивалентно. Наследство не дает ему покоя, в противном случае он не испытывал бы перед ним такого судорожного страха, а постарался бы разумно им распорядиться. Он даж е мог бы проиграть какую-то его часть в карты, не испытывая при этом подавляющего чувства вины. В действительности ж е наследство подвергает его до­ блесть и мужественность страшному испытанию. Если бы с помощью матери (полностью завоевав ее любовь) он смог его усемерить, то обрел бы „независимость" (VIII, 235) не только от забот о хлебе насущном, но и от обязательств перед покойным отцом. Если ж е нет, то лучше ему унич­ тожить все наследство разом, а вместе с ним и себя .

Таким образом, главное бремя Германна — это чувство вины перед отцом, оставившим ему капитал. Поскольку он знает, что не может оправдать надежд отца, он обречен на самонаказание и некая „неведомая сила" (VIII, 236) влечет его к дому графини. Мы можем отметить, что и в „Русалке" действует та ж е „неведомая сила"; проявляясь угрызениями совести, ведет она героя на берег Днепра, где его бывшая возлюбленная совершила самоубийство (VII, 212). Далее, замечание о том, что Германн „не чувствовал угрызения совести при мысли о мертвой старухе" (VIII, 245), подра­ зумевает, что его гложет более глубокое чувство вины — может быть, за предполагаемые „три злодейства" (VIII, 244),— что последние поступки вряд ли оставят на его совести какой-нибудь след. Этот элемент характеристики Германна мог повлиять на Достоевского, который не заста­ вил Раскольникова мучиться раскаянием за убийство стару­ хи-процентщицы. Раскольникова в глубине души тож е гло­ жет чувство вины, и его видимое преступление в большей степени было симптомом, а не причиной. В „Пиковой даме" Пушкин так глубоко чувствует присутствие неких подсоз­ нательных сил, которые движут его героями, что почти фор­ мулирует теорию подсознательного: две „неподвижные идеи", замечает его повествователь, не могут занимать одно и то ж е место в мозгу человека (VIII, 2 4 9 ) 111. Чтобы осуществить свою миссию за карточным столом, Германн должен был подавить в себе чувство вины, связанное и с наследством, и со своею ролью в смерти графини, но эти подсознатель­ ные чувства и привели его в дом Чекалинского .

Данное Фрейдом в его эссе о Достоевском определение карточной игры как вида самонаказания, кажется, приме­ нимо и к Германну: его игра — это акт саморазрушения112 .

Игра для него более привлекательна, чем прелести Лизаветы или любой другой женщины. „И ты ни разу не соблазнился?

(спрашивает Нарумов Сурина.— П. Д.) ни разу не поставил на руте?“ (VIII, 227). „Молодежь к нему (Чекалинскому.— П. Д.) нахлынула, забывая балы для карт и предпочитая со­ блазны фараона обольщениям волокитства" (ІП, 24 9),— говорит повествователь. Достоевский, развивший в „Игроке" этот аспект пушкинской темы, показал именно такое про­ тивостояние любви и азарта, наделив последний большей привлекательностью. В сравнении с более глубокой моти­ вировкой саморазрушения у Германна психологическая дра­ ма, которую он проецирует на окружающих его людей, всего лишь самообман: он может делать вид, что собирается утроить свой капитал, усемерить его, он может думать, что женится на Лизавете, когда победит злые силы, стоящие меж ду ним и его любовью, он может даж е населить свой химерический мир воображаемыми отцами и матерями и обвинять их в том, что они составляют против него заговор, но на самом деле в глубине души он хочет всего лишь пустить на ветер эти 47 тысяч рублей и, таким образом, уничтожить себя .

„Пиковая дама" близка к „Красному и черному" и глу­ бочайшим проникновением в эмоциональную жизнь героя .

Из лабиринта психологических мотивировок, показанных Стендалем, назовем одну: в конце романа одного только прихода отца в камеру достаточно, чтобы Жюльен подумал:

„...он явился теперь в мой смертный час, чтобы наградить меня последним пинком"113, и, придавая завершенность сво­ им амбивалентным чувствам, он в то ж е время смотрит на госпожу де Реналь — на человека, которого он пытался убить,— так, словно она его мать114 .

В психологических портретах, нарисованных Пушкиным и Стендалем, важно не то, точны они или нет с точки зрения медицины (в этом отношении они, возможно, и не­ верны), а то, что они дали новое измерение художественной прозе, обогатив ее такими скрытыми пластами смысла, каких еще не было в беллетристическом произведении. Главное достижение Пушкина и Стендаля — это поэтическое виде­ ние, а не какое-либо новое научно подтверждаемое психо­ логическое открытие (последнее, если его и делают в про­ изведении искусства, является всего лишь его побочным продуктом) .

Своим поэтическим видением, восприимчивым к симво­ лике и психологизму, Пушкин постигает преходящую при­ роду жизни и единство противоположностей, которые при­ миряются ходом времени. Из всех образов, воспринятых таким видением, самый поразительный — эпизод, в котором Германн спускается потайной лестницей, уходя из дома гра­ фини. Спускаясь, он представляет себе, как некий „молодой счастливец в шитом кафтане, причесанный l'oiseau royal“*, »р«"радывася, «жет быть, эт«„ ж е естаице„ в с»аьаю графиаи,,,»рижиая " сердцу треуг«ьаую св«ю шя»у" (1П, 245) .

Лестницы в „Пиковой даме" играют такую ж е важную роль, как приставные лестницы и горы в „Красном и чер­ ном". „Ступайте прямо на лестницу" (ІП, 239),— пишет Лизавета Германну, и на той ж е странице он следует ее инструкциям, при этом подчеркивается, что сначала он сту­ пил на крыльцо, а потом взбежал по лестнице в переднюю .

Эти ступени (широкие, хорошо освещенные, прямые) — путь к богатству: они символизируют амбиции Германна. „Узкая витая лестница", ведущая в комнату Лизаветы, есть символ * Королевской птицей (фр.) .

чувственной любви, но Германн поднимается по этой лес­ тнице только после смерти старухи, у ж е на стадии анти­ климакса. Его спуск по третьей лестнице, которая двояким образом наводит на мысль о плотской любви (она потаенная, а к тому ж е узкая и витая), знаменует двойное его пора­ жение, потому что он не только упустил возможность про­ вести ночь с хорошенькой женщиной, но и не смог узнать той самой тайны, на поиски которой толкала его алчность .

Именно в этот момент Германн и оказывается ненадолго на пути, по которому шел когда-то удачливый любовник, чье сердце, однако, давно уж е обратилось в прах. Счастье в любви может быть укором Германну, но человек, добив­ шийся этого счастья, давно уж е мертв, и ни его любовное везение, ни безумная погоня Германна за призраками в зим­ нюю ночь не оставят и следа. Встреча этих двоих — это свидание oubli и regret*(VIII, 244), а отстраненный повест­ вователь стоит над ними, созерцая преходящие их горести и радости, как „многих лет свидетель" .

–  –  –

Интерес Пушкина к Пугачевскому восстанию 1 7 7 3 — 1 7 7 4 гг. можно проследить уж е с ноября 1824 г., когда он попросил брата прислать ему книгу о Пугачеве (XIII, 119). В начале 1 83 0 г., как мы уж е указывали, говоря о работе над „Историей села Горюхина" и „Дубровским", Пуш­ кин весьма интересовался проблемой бунтов и восстаний .

Более того, ему, вероятно, было известно, что крестьяне его родового имения Болдино принимали участие в восста­ нии1 .

Первоначальные планы произведения, впоследствии на­ званного „Капитанской дочкой", возникли после того, как в феврале 1832 г. Пушкин получил в подарок от Николая I „Полное собрание законов Российской империи" (1830), первая серия которого содержала законы и указы вплоть до ноября 1825 г. Двадцатый том включал и приговоры, вынесенные участникам Пугачевского восстания. В числе приговоренных к ссылке был молодой дворянин Михаил Шванвич, взятый в плен Пугачевым и затем служивший на стороне восставших2. Первые планы будущего произведе­ ния, записанные, вероятно, в конце лета 1832 г., свиде­ тельствуют о том, что главным героем нового романа должен был стать человек, изменивший правительству3. Даже его фамилия была дана вымышленному персонажу романа. Од­ нако осенью 18 32 г. внимание Пушкина привлек другой дворянин, перешедший на сторону взбунтовавшихся крестьян, который и стал героем „Дубровского". После того как у Пушкина возникли затруднения со вторым томом „Дуб­ ровского", он вновь обратился к замыслу романа об эпохе Пугачева. 31 января 183 3 г. он набросал новый план, на­ чинавшийся словами: „Шванвич за буйство сослан в гарни­ зон" (VIII, 929) .

Все три плана нового романа, в которых главным героем намечен Шванвич, свидетельствуют о том, что на начальной стадии работы Пушкина главным образом занимал тип че­ ловека, изменившего императрице и своему сословию. Ука­ зывается и на то, что решение Шванвича перейти на сторону бунтовщиков объяснялось бы его дружбой с Пугачевым, который проводил его до постоялого двора, что предсказы­ вает окончательный сюжет нового романа. Согласно этим ранним наброскам, главной мотивировкой развития сюжета был конфликт между верностью Шванвича своей семье и друзьям, с одной стороны, и верностью делу бунтовщиков, с другой стороны. Не испытывая никаких угрызений сове­ сти, он сражался бы на их стороне до тех пор, пока вос­ стание не охватило бы Нижегородскую губернию, где на­ ходилось имение его отца; как только бы начали бунтовать крестьяне отца, он бросился бы ему на помощь, а также спас бы из рук бунтовщиков дочь соседа Марью. Эта деталь показывает, что спасение главным героем попавшей в беду девушки с самого начала входило в замысел романа. Со­ гласно второму и третьему планам, роман закончился бы тем, что старик Шванвич после подавления восстания едет в Петербург просить императрицу помиловать его сына .

Как уж е упоминалось ранее, в 1831 г. Пушкин был вновь принят на государственную службу в качестве исто­ риографа для работы над историей Петра I. Однако он вос­ пользовался доступом к архивам также для исследования эпохи Екатерины II. Чтобы получить дополнительные мате­ риалы о Пугачевском восстании для будущего романа, 9 февраля 1833 г. он обратился к военному министру А. И .

Чернышеву с просьбой позволить ему работать с докумен­ тами, касающимися А. В. Суворова, который — правда, лишь на завершающей стадии — принимал участие в подавлении восстания. Как видно из работы Пушкина с источниками, Суворов его мало интересовал, но не было оснований от­ казать ему в допуске к материалам о знаменитом генера­ лиссимусе; и, создавая впечатление, будто он работает над историей Суворова, Пушкин смог воспользоваться некоторыми документами, касающимися Пугачева. В течение не­ скольких следующих месяцев он действительно имел доступ к многочисленным материалам из петербургского и москов­ ского архивов военного министерства, а также из других правительственных источников. На этой стадии работы Пуш­ кин, по всей вероятности, стремился собрать материал для обстоятельного исторического вступления к роману, для со­ здания образов будущих героев и проработки возможных сюжетных ходов и ситуаций .

В двух следующих сохранившихся планах, начинающихся с фамилии Башарин (ПІ, 9 2 8— 929) и датируемых, предпо­ ложительно, не ранее марта 1833 г., отразилось знакомство Пушкина с новыми архивными материалами4. Среди доку­ ментов, касающихся взятия Пугачевым крепости Ильинская, Пушкин обнаружил историю капитана Башарина, которого Пугачев оставил в живых по просьбе его солдат; некоторое время Башарин сражался на стороне бунтовщиков, но в конце концов вернулся в правительственную армию (IX, 36, 699). Главное различие между Шванвичем и Башариным в этих планах состоит в том, что Башарин не совершает со­ знательного предательства, в рядах бунтовщиков он оказы­ вается временно не по своей воле. Вместе с тем Пушкин обошел вкиманием реальные исторические обстоятельства, при которых Башарину была дарована жизнь, и вернулся к прежнему замыслу о дружеских отношениях меж ду героем и будущим бунтовщиком. В отрывке одного из новых планов романа говорится: «Башарин дорогою во время бурана спа­ сает башкирца (le mutil). Башкирец спасает его по взятии крепости. Пугачев щадит его, сказав башкирцу: „Ты своею головою отвечаешь за него". Башкирец убит» (ПІ, 929) .

Предположительно, лишь после смерти башкирца Башарин, больше не связанный благодарностью с пугачевцами, смог бы вернуться в правительственные войска. Но (согласно дру­ гому отрывку из плана) до того предстояло принять участие во взятии крепости и в награду за это попросить у Пугачева офицерскую дочь. (Судя по неизменно благородному пове­ дению Башарина, можно предположить, что он хотел спасти девушку из рук бунтовщиков.) Кроме того, прежде чем вер­ нуться в правительственные войска, ему предстояло спасти и своего старого отца, который „его не узнаёт" (ПІ, 928), а может быть, лишь притворяется, будто не узнаёт, стыдясь того, что видит сына в рядах бунтовщиков. Впоследствии Башарин отличится в боях против пугачевцев и после по­ давления восстания повезет отца в Москву, чтобы увидеть плененного Пугачева, возможно, для того, чтобы тот под­ твердил отцу, что его сын не по своей воле изменил офи­ церскому долгу. По сравнению с прежними планами романа тут большую роль должна была играть оценка, которую отец дает поведению сына .

Хотя Пушкин продолжал набрасывать планы романа, он по-прежнему еще был далек от работы над ним. Чем глубже он погружался в архивные изыскания, тем сильнее его тя­ нуло написать исторический труд о Пугачевском восстании, а не художественное произведение. „Сколько отдельных книг можно составить тут! сколько творческих мыслей тут могут развиться!" — сообщал он о своей архивной работе М. П .

Погодину в письме от 5 марта 1833 г. (XV, 53). Вскоре, во второй половине апреля, он отложил в сторону планы будущего романа и в течение пяти недель написал черновой текст „Истории Пугачева" .

На протяжении лета и осени этого года Пушкин разры­ вался между двумя замыслами. 2 2 июля 183 3 г. он обра­ тился с письмом к А. X. Бенкендорфу, своему главному по­ среднику в отношениях с императорским двором, с просьбой о разрешении работать в архивах Оренбургской и Казанской губерний, не упоминая, однако, какого-либо замысла нового художественного произведения. В отсутствие Бенкендорфа на письмо Пушкина ответил начальник Третьего отделения А. Н. Мордвинов, который поинтересовался, зачем ему не­ обходима работа в этих архивах.

Ответ Пушкина содержал, в частности, следующие объяснения:

„В продолжение двух последних лет занимался я одними историческими изысканиями, не написав ни одной строчки чисто литературной. Мне необходимо месяца два провести в совершенном уединении, дабы отдохнуть от важнейших занятий и кончить книгу, давно мною начатую, и которая доставит мне деньги, в коих имею нужду. Мне самому со­ вестно тратить время на суетные занятия, но что делать?

они одни доставляют мне независимость и способ проживать с моим семейством в Петербурге, где труды мои, благодаря государя, имеют цель более важную и полезную... .

Может быть, государю угодно знать, какую именно книгу хочу я дописать в деревне: это роман, коего большая часть действия происходит в Оренбурге и Казани, и вот почему хотелось бы мне посетить обе сии губернии" (XV, 70) .

Вероятно, можно предположить, что Пушкин упомянул о романе, опасаясь, что не получит разрешения на изучение запретной темы восстания Пугачева, однако уж е через не­ сколько дней после письма к Мордвинову он написал вве­ дение к роману, а это со всей очевидностью доказывает, что он отнюдь не утратил интереса к его созданию .

В этом введении к роману (не включенном в окончатель­ ный текст) повествователь предлагает свои воспоминания внуку в назидание молодому человеку.

Внук, говорит пове­ ствователь, доставляет всевозможными проказами много огорчений родителям и в этом отношении более похож на деда, нежели на отца (который всегда был послушным сы­ ном); впрочем, то, что внук уродился в деда, еще не беда:

„Ты увидишь (пишет он.— П.Д.), что, завлеченный пылкостию моих страстей во многие заблуждения, находясь не­ сколько раз в самых затруднительных обстоятельствах, я выплыл наконец и, слава богу, дожил до старости, заслужив и почтение моих ближних и добрых знакомых. То ж е про­ рочу и тебе, любезный Петруша, если сохранишь в сердце твоем два прекрасных качества, мною в тебе замеченные:

доброту и благородство" (VIII, 927). Юношеские страсти этого повествователя едва ли можно сравнивать со страстя­ ми более позднего Петра Гринева, так как в то время у Пушкина еще не созрел окончательный сю жет романа, од­ нако примечательно то, что уж е на этом раннем этапе Пуш­ кин вводит наивного, простодушного повествователя, лите­ ратурного преемника Белкина .

Как показывает письмо Пушкина ж ене от 19 сентября, даж е получив разрешение и отправившись в Оренбург, он не оставил мысли о романе. На обратном пути, как мы уж е говорили в связи с „Пиковой дамой", он остановился в Болдине, чтобы поработать в одиночестве, но как только он там оказался, желание писать роман у него, похоже, пропало. 8 октября, через неделю после приезда туда, он сообщал ж ене, что работает только над записками о Пуга­ чеве; впервые он упомянул о том, что намерен просить разрешения опубликовать их, так как это может принести ему некоторые деньги. 11 октября он просил ж ену обра­ титься к П. А. Плетневу, чтобы тот „велел переписать из Собрания законов (год 1774 и 17 75 и 1773) все указы, относящиеся к Пугачеву" (XV, 86). 21 октября он писал жене: „Все эти дни голова болела, хандра грызла меня;

нынче легче. Начал многое, но ни к чему нет охоты; бог знает, что со мною делается" (XV, 88). Однако несколько дней спустя, в письме от 30 октября, он радостно сообщает ей, что „уже написал пропасть" (XV, 89); мысль написать роман явно отложена. Наиболее значительными произведе­ ниями, привезенными из Болдина, были „Пиковая дама", „Медный всадник" и исторический труд „История Пугачева" .

В письме А. X. Бенкендорфу от 6 декабря 18 3 3 г., в котором Пушкин просил разрешения напечатать „Историю Пугачева", содержалось следующее объяснение: «...я думал некогда на­ писать исторический роман, относящийся ко временам Пу­ гачева, но, нашед множество материалов, я оставил вымысел и написал „Историю Пугачевщины"» (XV, 98) .

Историческая наука — факты, цифры, отчеты, состав­ ленные на основе свидетельств,— привлекала в то время Пушкина более, нежели сочинение романа. Позднее, после публикации „Истории Пугачева", Пушкин так описывал И. И. Дмитриеву (в письме от 26 апреля 1835 г.) работу над этим трудом: „...я писал его для себя, не думая, чтоб мог напечатать, и старался только об одном ясном излож е­ нии происшествий, довольно запутанных. Читатели любят анекдоты, черты местности и пр.; а я всё это отбросил в примечания. Что касается до тех мыслителей, которые не­ годуют на меня за то, что Пугачев представлен у меня Емелькою Пугачевым, а не Байроновым Ларою, то охотно отсылаю их к г. Полевому, который, вероятно, за сходную цену, возмется идеализировать это лице по самому послед­ нему фасону" (XVI, 21) .

В свете этого признания слова Пушкина в письме Мор­ двинову о том, что писание романов для него „суетные занятия", к которым его побуждает только необходимость зарабатывать деньги, обретают большую достоверность. Ра­ зумеется, Пушкину приходилось писать Мордвинову язы­ ком, понятным чиновнику, однако факты свидетельствуют о том, что он отнюдь не приспосабливался к адресату, а в тот период на самом деле отдавал предпочтение историче­ скому сочинению, написанному простым, лишенным худо­ жественных украшений языком.

Монография Пушкина о Пу­ гачеве соотносится с замыслом романа примерно так же, как первая половина „Дубровского" соотносится со второй:

в обоих случаях решался вопрос — писать „с модами" или „без мод". „Дубровский" был оставлен потому, что роман­ тический сюжет не интересовал Пушкина; обдумывая свой более поз/ j гий замысел, он решил, по крайней мере на этот раз, обойтись без романтического сюжета .

В неожиданном порыве великодушия и терпимости Ни­ колай I не только разрешил публикацию „Истории Пугаче­ ва", но и дал Пушкину правительственный заем, чтобы по­ крыть расходы по изданию. Он потребовал внести лишь несколько изменений, например указал на то, что злодей, подобный Пугачеву, не вправе иметь собственную историю, а потому книга должна называться „История пугачевского бунта" (XV, 121), но не потребовал более существенной переработки представленной ему рукописи. Пушкин про­ должал готовить рукопись для печати. Упорядочивание до­ кументов и составление примечаний заняло более полугода .

„История пугачевского бунта" (в более поздних изданиях ей было возвращено исходное заглавие — „История Пуга­ чева") вы тттла в свет в декабре 1834 г. Она состояла из двух томов, первый содержал повествовательную часть, вто­ рой — некоторые использованные источники. Пушкин со­ ставил также дополнительные примечания, предназначенные только для царя, которые он представил Николаю I вместе с напечатанными томами. Эти примечания (впервые опубли­ кованные в конце XIX в.)5 включаются в современные из­ дания как неотъемлемое дополнение к „Истории Пугачева" .

Среди иностранных источников, которыми мог пользо­ ваться Пушкин, самым надежным был французский перевод анонимной немецкой статьи „Достоверные сообщения о гла­ варе Емельяне Пугачеве и об вызванном им возмущении" (впервые увидевшей свет в 1784 г.)6. В России было мало опубликовано материалов, касающихся непосредственно Пу­ гачева, однако имелись биографии и автобиографии воена­ чальников, участвовавших в подавлении восстания, таких, как А. И. Бибиков, И. И. Михельсон и А. В. Суворов. Книга А. И. Левшина об уральских казаках, вышедшая в 1823 г., тож е оказалась полезной Пушкину в изложении историче­ ских фактов, имеющих отношение к восстанию. Имелись, кроме того, труды по географии этого региона, а также посвященные живущим там народам7 .

Однако самыми важными источниками оказались руко­ писи неопубликованных трудов, которые Пушкин нашел в ходе своих изысканий. Вероятно, самым значимым была для него летопись академика П. И. Рычкова, свидетеля осады Оренбурга; она полностью приведена Пушкиным во втором томе „Истории Пугачева" (IX, 2 0 6 — 355). Архивист и ис­ торик Д. Н. Бантыш-Каменский, в то время готовивший много­ томный „Словарь достопамятных людей Русской земли" (1836), предоставил в распоряжение Пушкина двадцать кратких био­ графий людей, связанных с событиями 1773— 1774 гг., в том числе и биографию Пугачева. И наконец, из других много­ численных источников следует упомянуть тогда еще не опуб­ ликованные „Записки" И. И. Дмитриева, в которых содер­ жится рассказ очевидца казни Пугачева. (Этот рассказ, полученный Пушкиным в июне 1833 г., он намеревался частично включить в текст „Истории" и полностью в при­ мечания — IX, 7 9 — 80, 147— 1 4 8 8.) К этому, конечно, добавились многочисленные докумен­ ты, которые Пушкин нашел в московских и петербургских архивах или досконально изучил в Оренбурге9. Единственная трудность заключалась в том, что он не мог получить в то время разрешения на изучение „запечатанного" дела о Пу­ гачеве10. Последнюю группу источников — но отнюдь не по значимости — составляли рассказы свидетелей Пугачев­ ского восстания или их потомков: например, И. А. Крылов рас­ сказал то, что слышал от своего отца А П. Крылова, одного из защитников крепости Яицкий городок (IX, 492); кроме того, Пушкину удалось встретиться в Оренбурге во время поездки туда в сентябре 1833 г. с некоторыми очевидцами восстания. Самые живые детали многих сцен „Истории Пу­ гачева": осады Казани, захвата бунтовщиками Татищевой крепости, судьбы Харловой, молодой вдовы, взятой Пуга­ чевым в наложницы, предательства Пугачева его соратни­ ками — Пушкин почерпнул из разговоров со стариками ка­ заками в Казанской и Оренбургской губерниях11 .

Хотя исторические изыскания Пушкина были глубокими и обширными, существовали и определенные сложности в поиске нужных документов. Например, отмечалось, что у него было недостаточно информации о последней стадии восстания — когда волнения, начатые недовольными каза­ ками, к которым присоединились угнетенные национальные и религиозные меньшинства, переросли в социальную ре­ волюцию с участием широких масс крепостных крестьян12 .

Более того, возможно, Пушкин уделил слишком большое внимание чисто военным действиям просто потому, что, как он сам признавался (XVI, 42), было довольно трудно доби­ раться до сути запутанных и нередко противоречивших друг другу рапортов командиров. Его можно упрекнуть в симпа­ тии к одним командирам, например к Бибикову и Михельсону, и в чрезмерной строгости к другим. Как бы то ни было, „История Пугачева" является выдающимся историче­ ским сочинением не только по понятиям пушкинского вре­ мени, но и с точки зрения современной науки. Она осно­ вывается исключительно на фактах — документальных или сообщенных Пушкину устно. Спустя пятьдесят лет после выхода в свет „Истории Пугачева", когда Н. Ф. Дубровин составил свой трехтомный труд „Пугачев и его сообщники" (1884), он располагал значительно более обширными источ­ никами для работы, однако его изыскания лишь подтвердили и развили взгляды Пушкина на восстание13 .

В связи с этим вызывает удивление то обстоятельство, что труд Пушкина не получил должной оценки у дорево­ люционных историков. В. О. Ключевский писал в 18 8 0 г., что Пушкин был настоящим историком только тогда, когда не пытался им быть14. Н. Фирсов упрекал Пушкина в том, что тот рассматривает историю как действия отдельных вы­ дающихся личностей15 .

Однако впоследствии многие ученые отмечали прямо противоположное: Пушкин показывает в „Истории Пугачева", что Пугачев в своих решениях не был свободен, что ему приходилось принимать во внимание на­ строения казаков, которых он вел за собой, что восстание было порождено социальными условиями и жесткой пол­ итикой правительства и что своими военными успехами Пу­ гачев во многом был обязан единодушной поддержке на­ родных масс везде, где бы он ни появлялся16. Эту мысль Пушкин изложил в своих „Замечаниях о бунте" для Нико­ лая I: „Весь черный народ был за Пугачева. Духовенство ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но и архимандриты и архиереи. Одно дворянство было откры­ тым образом на стороне правительства. Пугачев и его со­ общники хотели сперва и дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были слишком противуположны" (IX, 375) .

И далее: „Разбирая меры, предпринятые Пугачевым и его сообщниками, должно признаться, что мятежники избрали средства самые надежные и действительные к своей цели .

Правительство с своей стороны действовало слабо, медлен­ но, ошибочно" (IX, 3 7 5 — 376). Эти смелые слова были об­ ращены непосредственно к царю. Они свидетельствуют о том, что Пушкин прекрасно понимал, что бунты 1 7 7 3 — 1 7 7 4 гг. были вызваны социально-политическими условиями и, для того чтобы избежать подобного в будущем,— а он надеялся, что это удастся,— нужно изменить эти условия .

В „Истории Пугаева" Пушкину удалось полностью вы­ разить те мысли, которые он пытался сформулировать в незавершенных „Истории села Горюхина" и „Дубровском" .

В „Истории Пугачева" он достиг совершенства и как сти­ лист-прозаик. Главная стилистическая особенность „Истории Пугачева" заключается в том, что Пушкин не просто до­ словно цитирует источники, но и позволяет языку очевидцев и документов воздействовать на язык повествователя, тща­ тельно отбирая наиболее яркие и живые выражения. Пуш­ кинский принцип отбора экспрессивных слов и выражений очевид-нее всего продемонстрирован в неопубликованной работе Р. В. Овчинникова, в которой документы приводятся параллельно с заметками по ним Пушкина и текстом „Ис­ тории Пугачева"17. По этой чрезвычайно интересной под­ борке видно, что Пушкин отбрасывал те архаизмы, которые казались ему непонятными, грубыми или недостаточно вы­ разительными, и тщательно, часто подчеркивая, отбирал те, что могли придать тексту исторический колорит .

Анализируя использование Пушкиным источников, Г. П. Блок даж е утверждал, что пространность или кратко­ сть описаний тех или иных событий зависела не от объема и количества имевшегося у Пушкина материала, а от того, насколько выразительным казался ему этот материал18. Та­ кой метод, если он действительно применялся Пушкиным столь последовательно, как утверждал ученый, был втор­ жением писателя во владения историков. Однако, с нашей точки зрения, более важным представляется то, что в „Ис­ тории Пугачева" Пушкин как стилист-прозаик достиг того идеала объективности, к которому всегда стремился: хотя речь повествователя последовательно связывает меж ду со­ бой различные источники, его личность здесь столь непри­ метна, что ее функция сводится просто к передаче „мыслей и мыслей", как то приличествует „суровой прозе" .

К тому времени — и это одна из поразительных черт творчества зрелого Пушкина — „суровая проза" отнюдь не подразумевала антитезу поэзии. Одним из источников изу­ чения Пугачевского восстания для Пушкина был фольклор, и он вводит элементы народной поэзии в свой текст наряду с другими деталями, несущими на себе отпечаток той эпохи .

Например, в пятой главе мы читаем: «Вскоре настала ве­ сенняя оттепель; реки вскрылись, и тела убитых под Тати­ щевой поплыли мимо крепостей. Жены и матери стояли у берега, стараясь узнать между ними своих мужьев и сы­ новей. В Озерной старая казачка каждый день бродила над Яиком, клюкою пригребая к берегу плывущие трупы и при­ говаривая: „Не ты ли, мое детище? не ты ли, мой Степушка?

не твои ли черные кудри свежа вода моет?" — и, видя лицо незнакомое, тихо отталкивала труп» (IX, 51) .

Слова скорбящей матери, несомненно, взяты из народной поэзии: записи устных преданий, сделанные Пушкиным, по­ казывают, что он слышал их от старой казачки Бунтовой в Бердской слободе (IX, 497). Поскольку Бунтова назвала скорбящую мать Разиной (как Пушкин указал в примеча­ ниях — IX, 112), Николай I увидел в этом намек на Стеньку Разина и запретил Пушкину включать этот фрагмент в текст, как не имеющий непосредственного отношения к Пугачеву (IX, 471),— на самом деле, вероятно, не желая, чтобы была столь доказательно продемонстрирована последовательность и преемственность народных бунтов*9 .

Отголоски народных преданий время от времени слы­ шатся и в характеристике Пугачева, резко контрастируя с эпитетом „злодей", постоянно ему сопутствующим. Напри­ мер, следующий отрывок, стилистически отличный от опи­ сания зверств, сотворенных пугачевцами в Казани, ясно вы­ ражает взгляд на Пугачева как на народного героя: „Так бедный колодник, за год тому бежавший из Казани, отпраз­ дновал свое возвращение! Тюремный двор, где ожидал он плетей и каторги, был им сож ж ен, а невольники, его не­ давние товарищи, выпущены" (IX, 66). Интонация повест­ вователя приобретает все больший лиризм к концу книги, когда он описывает предательство, совершенное казаками по отношению к Пугачеву, перевоз пленного Пугачева в Москву и его казнь. Однако источником лиризма для Пуш­ кина было не только народное творчество; например, поэ­ тическая окраска описания последних дней Бибикова взята из собственных писем последнего. Каждый раз, когда в фактическом материале имеется лирический потенциал, по­ вествователь позволяет ему раскрыться, сам как бы созер­ цая историю с эпической высоты .

Хотя „История Пугачева" была большим творческим до­ стижением Пушкина, сам он, несомненно, не считал эту тему исчерпанной, поскольку после публикации своего труда вновь вернулся к мысли отобразить события того периода в художественном произведении. В конце 1834 или в начале 1835 г. он набросал еще один план романа. Этот фрагмен­ тарный план, начинающийся словами: „Валуев приезжает в крепость" (VIII, 930), довольно близок сю жету „Капитанской дочки", за исключением того, что в первом не упоминается дуэль. Предполагалось, что герой этого произведения, Ва­ луев, будет ранен во время успешной защиты крепости, его выходят в доме коменданта, а в плен возьмут только после вторичной атаки, когда бунтовщикам удасстся захватить кре постъ. Это подразумевает, что Валуев — в отличие от Гри­ нева — пролил кровь, сражаясь за императрицу .

Этот план не привел к немедленному созданию романа .

Работа не слишком продвинулась и к осени 1 8 3 5 г., когда Пушкин уехал в Михайловское, чтобы поработать в одино­ честве; уж е находясь там, он постоянно писал ж ене, что вдохновение (вероятно, необходимое для работы над рома­ ном, хотя Пушкин и не говорил об этом ясно и недвусмыс­ ленно) не посещает его (см.: XVI, 47, 48, 50). Одно из писем свидетельствует, что все ж е он что-то написал (XVI, 53), однако незадолго до возвращения в Петербург он ж а­ ловался Плетневу: „...такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось" (XVI, 56). Однако финансовые трудности становились все ощутимее; „История Пугачева" плохо рас­ продавалась и почти не имела успеха у читателей (см. днев­ никовую запись от февраля 1835 г.— XII, 337); а давнее желание написать исторический роман так и оставалось не­ осуществленным. Черновой текст романа он начал писать только в конце 1835 г. и продолжал работать над ним весной и в начале лета 18 36 г. Затем летом и в начале осени была написана беловая редакция романа. Эта руко­ пись сохранилась и является основным текстом „Капитан­ ской дочки". Черновая рукопись романа содержала главу, которую Пушкин изъял из окончательной редакции, но все ж е сохранил в своих бумагах под заглавием „Пропущенная глава" (VIII, 9 Об)20. В этой главе описывается приезд глав­ ного героя в захваченное бунтовщиками имение его отца;

первоначально она следовала за словами: „Зурин получил повеление переправиться через Волгу" (VIII, 364) — и включала события вплоть до ареста героя. Последние три ее абзаца, начинающиеся словами: „Не стану описывать на­ шего похода и окончания Пугачевской войны" (VIII, 383), сходны с описанием завершающей стадии восстания в конце тринадцатой главы (VIII, 364). В научной литературе были предложены различные объяснения того, почему Пушкин изъял эту главу21; вероятно, это произошло из-за того, что она перестала соответствовать общему замыслу романа. На­ пример, в этой главе юный герой по фамилии Буланин пыта­ ется освободить своих родителей и Машу из рук бунтовщиков и мирится с отцом. Если бы эти детали были сохранены, отец героя не мог бы согласиться с приговором следствен­ ной комиссии, признавшей его сына виновным в измене, что в свою очередь изменило бы содержание романа, так как утрата веры старшего Гринева в сына является суще­ ственной характеристикой окончательной редакции. Кроме того, в пропущенной главе Буланин смертельно ранит „зем­ ского“ Андрюшку, а в печатном тексте мы не видим, чтобы

Гринев хоть раз нанес кому-либо телесное повреждение:

мы встречаем лишь упоминания о его участии в боях и военных вылазках .

В окончательную редакцию „Капитанской дочки" Пушкин внес некоторые изменения. Наиболее примечательна пере^ мена отношений м еж ду Гриневым и Пугачевым: первона­ чально в одиннадцатой главе Гринев отправлялся прямо к Пугачеву просить о помощи, а в исправленном тексте Гри­ нева берут в плен, и мысль о том, чтобы обратиться с просьбой к главарю бунтовщиков, приходит ему в голову только тогда, когда его приводят к Пугачеву. Если бы ос­ тался первоначальный вариант, то дружба Гринева с Пуга­ чевым выходила бы за рамки того, что допускала присяга молодого офицера на верность императрице22 .

Другое важное изменение, проливающее свет на то, как развивалась мысль Пушкина, касается даты отставки стар­ шего Гринева. Первоначально Пушкин написал 176 2 год (ПІ, 858), что могло бы соотноситься с указом Петра III от февраля 176 2 г., согласно которому дворянство осво­ бождалось от обязательной государственной службы. Но если вспомнить, что старший Гринев был связан с графом Бурхардом Христофором Минихом, одно время президентом Военной коллегии, упоминаемым в том ж е абзаце, то в этой дате можно увидеть указание на то, что Гринев, подобно Миниху, сохранил верность Петру III во время дворцового переворота в июне 176 2 г., когда Екатерина II лишила сво­ его мужа трона. Такая деталь придала бы особый характер дружеским отношениям молодого (Петра!) Гринева с Пуга­ чевым, выдававшим себя за Петра III. Сохранившийся в рукопией подсчет Пушкиным возраста молодого Гринева (VIII,

928) указывает на то, что главной причиной, побудившей Пушкина изменить 1762 год на неопределенную дату — 17 — в окончательной редакции (VIII, 279), было то об­ стоятельство, что либо старший Гринев должен был женить­ ся до выхода в отставку в 1762 г., либо молодому Гриневу к моменту Пугачевского восстания, в 1773 г., никак не могло исполниться восемнадцати лет .

Во второй половине сентября 1836 г. Пушкин попросил цензора А. А. Корсакова, своего давнего друга, прочесть „Ка­ питанскую дочку". Эта просьба подразумевала, что Пушкин не собирался печатать ее под своим именем (тогда ему сле­ довало представить ее через Бенкендорфа Николаю. I) и что он намеревался издать ее отдельной книжкой, а не в „Современнике" (тогда он послал бы ее цензору журнала А. Л. Крылову). Корсаков дал согласие, и Пушкин передал ему первую половину рукописи. Переписка второй полови­ ны была завершена к 19 октября, и 24 октября рукопись была передана Корсакову. Корсакова несколько удивило ж е ­ лание Пушкина напечатать роман анонимно, и он задал ему ряд вопросов, однако в конечном счете одобрил текст, сде­ лав лишь несколько незначительных изъятий (такие, как сцена, в которой солдаты капитана Миронова не знают, где правая, а где левая сторона, и перед каждым поворотом кругом, чтобы не ошибиться, осеняют себя крестным зна­ мением — VIII, 299, 921; и упоминание о том, что прави­ тельственные войска отбирали у крестьян все, что тем уда­ лось спасти от Пугачева,— ІП, 364, 925). 1 ноября Пушкин читал отрывки из „Капитанской дочки" в доме Вяземских23 .

В конце концов Пушкин все ж е решил опубликовать ее в своем журнале, и 22 декабря она вышла в свет без имени автора в четвертой книге „Современника" за 1 8 3 6 год24 .

Изучение многочисленных источников, проведенное Пуш­ киным для „Истории Пугачева", дает о себе знать буквально в каждой строке „Капитанской дочки". Высказывалось пред­ положение, что прототипом Белогорской была Татищева кре­ пость, где бунтовщики зверски убили всех офицеров и где „изрубили" ж ену коменданта (IX, 19)25. В собирательном образе капитана Миронова, судя по всему, нашли отражение черты комендантов многих крепостей, но особенно много он почерпнул из рассказов Крылова о своем отце. Комен­ дантом крепости Нижне-Озерная, о казни которого без упо­ минания имени говорится в шестой главе, был майор Харлов, чья красавица жена была взята Пугачевым в наложницы, а затем убита его сообщниками (в десятой главе Маша упо­ минает о ней в письме Гриневу) .

Некоторые фактические детали, включенные в роман, не обнаруживаются в тексте „Истории Пугачева" потому, что автор, не сочтя их важными для исторического освещения событий, поместил в приложения, или потому, что они стали известны ему уж е после публикации „Истории Пугачева" .

Так, фамилия Гринев восходит к подпоручику А. М. Гриневу, который упоминается в правительственной „Сентенции" от 10 января 1775 г. как один из офицеров, подозреваемых в измене, но впоследствии оправданных (IX, 191)26. Сорат­ нику Пугачева Белобородову в романе дана более вырази­ тельная характеристика, нежели в „Истории Пугачева", по­ тому, что у Пушкина появились дополнительные сведения о нем уж е после того, как „История Пугачева" была от­ правлена в набор27. Список украденных вещей, который Савельич передает Пугачеву,— несущественный факт для „Истории Пугачева" — был составлен по образцу реестра некоего надворного советника Буткевича, переданного им правительству в надежде на компенсацию ущерба, понесен­ ного во время бунта28. (Впрочем, следует отметить, что Пуш­ кин использовал этот документ в юмористическом плане: в романе не дворянин, а слуга предъявляет список и вручает его не правительственным чиновникам, а самому главарю бунтовщиков.) И наконец, пушкинские заметки говорят о том, что некоторые колоритные детали, характеристики и речевые обороты, которые он выписал из архивных мате­ риалов, попали в роман, минуя „Историю Пугачева". Напри­ мер, в рапорте казанского губернатора Якоба фон Брандта от 26 ноября 1773 г. излагается его приказ всем комен­ дантам крепостей: „чтоб они сами, сколько будет можно, оборонялись до последней капли крови" и „стараться вос­ препятствовать дале к ходу (Пугачева.— П. Д.) и совершен­ ное отражение сделать... стараться о разбитии их и со­ вершенном истреблении"29. Эту фразу в слегка измененном виде мы видим в письме генерала капитану Миронову и в словах Гринева о защите крепости в шестой главе (VIII, 31 4, 319) .

Еще интереснее проследить за тем, как Пушкин транс­ формировал свидетельства о реально происходивших собы­ тиях из „Истории Пугачева" в живые сцены „Капитанской дочки". В „Истории" приведены факты о заседании военного совета в Оренбурге, посвященном подготовке к осаде города бунтовщиками, о военных вылазках из города, о штабквартире Пугачева в Берде, о его сообщниках и пирушках, о его ощущении, что он находится под контролем своих ж е казаков. В романе мы становимся свидетелями споров на военном совете и видим отдельные вылазки, мы присутст­ вуем при ссоре меж ду двумя главными соратниками Пуга­ чева и слышим, как он жалуется на то, что руки у него связаны. Живые детали повествования часто вымышленны (как только начинается изображение „крупным планом'', ни­ какие документальные свидетельства не могут обеспечить полную достоверность описания), но мы чувствуем, что изо­ бражение если не характеров, то по крайней мере обсто­ ятельств всегда основано на фактах .

Впрочем, работая над романом, Пушкин обращался не только к историческим, но и к литературным источникам .

Возможно, он был знаком с рассказом Н. И. Страхова „Бла­ годарность" (1810), повествующем о помещике, который в благодарность за доброту, проявленную к крестьянам своего соседа, был по их просьбе помилован Пугачевым и отпущен на свободу30. Но, вероятно, самым важным литературным источником при создании „Капитанской дочки" был для Пушкина напечатанный в „Невском альманахе на 1 8 3 2 год" под инициалами А. К. „Рассказ моей бабушки", в котором повествуется о спасении молодой дворянки из рук сорат­ ника Пугачева Хлопуши31 .

„Капитанская дочка" появилась на свет в результате дол­ гой работы, и ее „рождение" было не легким. Каким ж е оказался этот результат? Вынося суждение об эстетических достоинствах романа, прежде всего следует ответить на воп­ рос, удалось ли автору добиться художественного единства различных деталей и фактов, взятых им из истории .

Несмотря на то что события романа разворачиваются в самом центре кровавого бунта, в нем на удивление мало жестокости и насилия. Во время бурана Гринев видит про­ роческий сон, который предвосхищает грядущую резню, но сбывается этот сон отнюдь не буквально. Правда, Швабрин довольно серьезно ранит его на дуэли, но эта рана оказы­ вается для него едва ли не благом, ибо, очнувшись, он обнаруживает, что о нем нежно заботится Маша. Первая явная жестокая деталь — это изуродованное лицо башкир­ ца, которого захватили в плен солдаты капитана Миронова незадолго до осады крепости. П охожие свидетельства ж е ­ стоких правительственных репрессий представлены нашему вниманию в начале десятой главы, когда Гринев на пути в Оренбург увидел группу колодников, а затем, в одиннадца­ той главе, был поражен изуродованным лицом Хлопуши. Но все эти лица были изуродованы задолго до описываемых событий и служат как бы напоминанием о жестокостях прошлого, так ж е как и участие капитана Миронова в ту­ рецкой и прусской кампаниях, которое воспринимается как предание давно минувших дней32. В настоящем ж е, как толь­ ко изувеченный башкирец открывает рот и показывает об­ рубок языка, пытки и допрос немедленно прекращаются;

более того, Гринев-повествователь спешит смягчить впечат­ ление от этой сцены размышлениями о прогрессивных из­ менениях, произошедших с тех давних жестоких времен .

Сцена неприкрытого насилия, живо описанная автором, по­ является только в седьмой главе, где изменники казаки пе­ ребрасывают через частокол крепости отрубленную голову оставшегося верным правительству калмыка Юлая. Это со­ бытие служит как бы прелюдией к самой жестокой сцене „Капитанской дочки" — казни капитана Миронова, Ивана Игнатьича и Василисы Егоровны. Мотив отсечения головы возникает вновь в самом конце романа, где нам рассказы­ вают о том, как Пугачев кивнул Гриневу перед тем, как ему отрубили голову, но это уж е не живая сцена, свиде­ телями которой мы становимся, а далекая история, событие, о котором нам просто сообщают .

Казнь Мироновых приходится точно на середину романа и действительно занимает в нем центральное место. Но как неприкрытое описание жестокости и насилия она выглядит странно обособленной в общем контексте этого повество­ вания, тональность которого — в отличие от „Истории Пу­ гачева" с ее натуралистическим изображением предательст­ ва, разгула и жестокости — колеблется между легкой иронией и столь ж е легкой сентиментальностью. Пожалуй, главный вопрос при оценке романа заключается в том, впи­ сывается ли этот трагический рассказ о казни в общий комический тон повествования .

Большинство элементов сюжета „Капитанской дочки" столь традиционны и мелодраматичны, что наводят на мысль о пародии. Например, подарок Гринева незнакомцу, который помогает ему во время бурана добраться до безопасного места, представляет собой весьма традиционную завязку сю ­ жета, которую сравнивали с тем, как Юрий спасает Киршу в начале романа М. Н. Загоскина „Юрий Милославский1 '33, и с распространенным сказочным мотивом „помощника", ког­ да более слабое существо оказывает помощь сильному зве­ рю, который впоследствии платит ему за это добром34. Две другие случайные встречи, существенные для сюжета „Ка­ питанской дочки",— это встреча Гринева с Зуриным в три­ надцатой главе и еще более важная — Маши с Екатериной П в парке Царского Села в четырнадцатой главе. Последнюю встречу, приведшую сюжет к благополучной развязке, ис­ следователи часто сравнивают со встречей Джини Дине с королевой Каролиной в 37-й главе романа Вальтера Скотта „Эдинбургская темница" (The Heart of Midlothian, 1 8 1 8)35 .

Вполне возможно, что у Пушкина это действительно реми­ нисценция романа Вальтера Скотта, однако гораздо суще­ ственнее то, что он намеренно выбрал это распространенное литературное клише36, словно желая сообщить читателю, что рассказываемая им история — это просто что-то вроде шутки. Другим традиционным элементом сюжета является выбор между любовью и долгом, перед которым поставлен Гринев, подобно герою классической трагедии37, присутст­ вие в романе мелодраматического злодея Швабрина38 и от­ каз Гринева открыть на суде свою тайну (заключающуюся в том, что он покинул Оренбург ради спасения Маши) — прием, позволяющий замедлить развитие действия39. П ожа­ луй, самая надуманная ситуация в романе — это пленение Гринева бунтовщиками неподалеку от Берды: поскольку в окончательной редакции „Капитанской дочки" Гринев не ищет встречи с Пугачевым, он мог бы отправиться в Бело­ горскую крепость другой дорогой, обойдя стороной логово льва40. И все ж е эта неправдоподобная ситуация едва ли представляет собой просто небрежность Пушкина, допущен­ ную при переработке данной главы, так как она вписывается в общий замысел автора .

Наивный тон Гринева, литературного преемника не толь­ ко Ивана Петровича Белкина, но и тех бесхитростных пер­ сонажей, которых Пушкин использовал в своих полемиче­ ских журнальных статьях41, придает комическую окраску всем этим традиционным элементам романа. Рассказанную в нем историю Пушкин представляет так, словно она на самом деле была прислана ему наследниками современника пугачевского бунта, словно это подлинный документ, отчет очевидца, очень ценный для Пуіпкина-историка. Чтобы при­ дать большую достоверность Гриневу, как повествователюочевидцу, Пушкин окружает его рассказ цитатами и аллю­ зиями из литературы восемнадцатого столетия. Эпиграф к первой главе взят из комедии Я. Б. Княжнина „Хвастун" (д. III, явл. 6), к четвертой главе из его ж е комедии „Чудаки" (д. 4, явл. 12), к девятой главе из песни М. М. Хераскова „Вид прелестный, милы взоры...", к десятой — из эпической поэмы Хераскова „Россиада" (песнь одиннадцатая). Эпигра­ фы к одиннадцатой и тринадцатой главам принадлежат са­ мому Пушкину и стилизованы под сочинения А. П. Сумаро­ кова и Я. Б. Княжнина, которым он их приписал42 .

Некоторые эпиграфы не просто воспроизводят атмосфе­ ру ХПІ в., но и как бы создают юмористический контекст действия.

Например, эпиграф из комедии „Хвастун":

–  –  –

Первая строка произносится персонажем по имени Верхолет по поводу его соперника в любви Замира. Представ­ ляясь богатым и влиятельным графом, Верхолет заявляет, что мог бы сделать Замира капитаном гвардии, не будь тот столь дерзок и несговорчив. Его собеседник — мудрый ста­ рик Честон; возражая Верхолету, он имеет в виду, что служ­ ба в армии будет полезнее для формирования характера молодого человека. Не подозревая того, что Честон отец Замира, Верхолет решает, будто старик полностью на его стороне и тож е настроен против его соперника. Этот ос­ нованный на превратном толковании диалог придает коми­ ческий оттенок решению старшего Гринева отправить сына служить не в Петербург, а в Оренбург .

Другая цитата из Княжнина придает такую ж е окраску четвертой главе, поскольку взята из сцены, в которой двое слуг разыгрывают смешную и нелепую дуэль — едва ли похожую на ту, к которой готовится Гринев. Но наиболь­ шего эффекта достигают отсылки к „Недорослю" Фонвизи­ на, что, как мы видели, уж е много раз использовалось Пуш­ киным как иронический прием. Фраза о предметах, которым француз Бопре должен был учить юного Гринева („по-фран­ цузски, по-немецки и всем наукам"; VIII, 280), переклика­ ется со словами госпожи Простаковой, хвастливо заявляю­ щей в комедии Фонвизина, что немец Адам Вральман учит ее сына „по-французски и всем наукам". Пушкинский Бопре во Франции был парикмахером, фонвизинский Вральман, как выясняется в конце комедии,— кучером в Германии .

Эта и прочие аллюзии на „Недоросль", скрытые в тексте романа, явно указывают на сходство Гриневых и Простаковых. А потому, увидев перед третьей главой цитату из „Недоросля": „Старинные люди, мой батюшка1 — мы пред­ ', видим, что персонажи этой главы тоже будут смешными43 .

Частью пушкинского замысла было представить повест­ вователя человеком с ограниченным кругозором. Функцией образа Гринева как повествователя, не способного выйти за рамки штампов, являются и традиционные ситуации, и мелодраматический образ злодея Швабрина, и упрощенный характер Маши. Это чувствительная, добродетельная, скром­ ная девушка, которой не позволено иметь какие-либо че­ ловеческие слабости и недостатки. В рукописном тексте шестой главы Гринев говорит, что Маша ревновала его к Харловой, когда красивая жена коменданта Нижне-Озерной, гостя у Мироновых, долго с ним беседовала (ІП, 878), но впоследствии Пушкин убрал даж е этот колоритный штрих в изображении характера героини .

Единственное смещение восприятия описываемых в ро­ мане событий проявляется в двойном взгляде Гринева на то, что им было пережито .

Как и рассказчик в повести „Выстрел", он описывает пережитое спустя много лет и поэтому видит события глазами то импульсивного юноши, то старого, умудренного жизнью человека. Порождаемый такой двойной перспективой комизм возникает главным об­ разом вследствие того, что переход от юношеского к более зрелому восприятию людей и ситуаций совершается порой слишком быстро. Если в первой главе Петр Гринев еще абсолютно невежественный юнец, то в четвертой, всего лишь несколько месяцев спустя, он уж е пишет стихи, ко­ торые впоследствии заслужили одобрение (пусть и весьма сомнительное) Сумарокова. И хотя вся военная выучка Гри­ нева заключалась в том, что он видел, как капитан Миронов муштровал своих ветеранов, тщетно пытаясь чему-либо их научить, в десятой главе он уж е вступает в спор с дирек­ тором таможни и характеризует его как человека, невеж е­ ственного в военном искусстве (VIII, 339), а когда члены военного совета отдают предпочтение оборонительной так­ тике, говорит о них как о людях „несведущих и неопытных“ (VIII, 340). Но где и когда он сам успел приобрести знание военного искусства и опыт? Некоторые исследователи счи­ тают столь резкие переходы композиционными изъянами „Капитанской дочки"44, но, похоже, Пушкин намеренно при­ бегал к ним для достижения комического эффекта. При­ сутствие Гринева-повествователя окрашивает все повество­ вание мягкой иронией .

Кроме юмористических приемов, о которых говорилось выше, в романе используется еще один, почти не привле­ кавший внимания исследователей: обман ожиданий читателей .

Название первой главы дает основание предположить, что юный Гринев станет гвардейским офицером, и это, по его мнению, „было верхом благополучия человеческого" (VIII, 281). После своевольного решения отца отправить его в ар­ мию он почувствовал, что все его „блестящие надежды ру­ шились" (VIII, 282). Тем не менее новое место, куда его посылает отец, вызывает новые ожидания (хотя и иного рода) как у него самого, так и у читателя: теперь мы полагаем, что „послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон" (VIII, 282). На самом ж е деле произошло следующее: Зурин, заявлявший, что поможет Гриневу привыкнуть к службе, напоил его, выиграл у него сто рублей да отвез к Аринушке. Повторя­ емое Зуриным утверждение, что все это чрезвычайно важно для понимания службы, заставляет вспомнить о разгульном посвящении Остапа и Андрея Бульбы в жизнь казачьей Се­ чи, да и сцена с предыдущим партнером Зурина, маркером, который при каждом проигрыше Зурину на четвереньках лез под бильярд, имеет явный гоголевский колорит .

Представившись в Оренбурге губернатору Андрею Кар­ ловичу, Гринев осознает, что его отсылают „в глухую кре­ пость на границе Киргиз-кайсацких степей" (VIII, 293). Он разочарован, но ожидает, что, по крайней мере, его новое место службы будет впечатляющим в своей жестокой су­ ровости: „Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сер­ дитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арест на хлеб и воду"; и далее: „Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал" (VIII, 294). Вместо этого он прибывает в „деревушку, окруженную бревенчатым забором" (ИІ, 294), где командует не грозный капитан, а властная и ворчливая Василиса Егоровна (очень похожая на Василису Кашпоровну из повести Гоголя „Иван Федорович Шпонька и его тетушка"), которая помещает его на квартиру к Семену Кузову, желая наказать последнего за то, что он пустил лошадь в ее огород. Единственная служебная обя­ занность Ивана Игнатьича как офицера, судя по всему, за­ ключается в том, чтобы помогать Василисе Егоровне разма­ тывать шерсть. Главным событием в крепости в день прибытия Гринева было то, что „капрал Прохоров подрался в бане с Устиньей Негулиной за шайку горячей воды" (VIII, 296), что заставляет вспомнить о гоголевских героинях, на­ пример об Агафье Ф едосеевне, откусившей ухо заседателю в „Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем", или о Гапке, которая, как грозился Иван Иванович, выпроводит солдата из дома кочергой. (В руко­ писном тексте романа капрал Прохоров дерется в бане с казаком Петром Негулиным, но затем Пушкин заменил Пет­ ра Устиньей, стремясь усилить комизм ситуации, — ИІ, 869.) Продолжая перечень нелепостей, напомним, что един­ ственная гарнизонная пушка не стреляла последние два года, так как это могло напугать дочь капитана, что гарнизонные солдаты не разбирали, где правая сторона, а где левая, хотя, чтобы не ошибиться, крестились каждый раз перед тем, как повернуться. Но самая фарсовая сцена, где стиль по­ вествования выходит за границы реализма, трансформируясь в гротесковую гиперболу,— это сцена, в которой капитан Миронов в ночном колпаке и халате муштрует едва ковы­ ляющих от старости инвалидов, а Василиса Егоровна заяв­ ляет, что пора заканчивать занятия, так как обед готов и щи стынут, да и капитан все равно ничего не смыслит в муштре (ИІ, 29 7) 45. Гринев, мечтавший стать блестящим гвардейским офицером и служить в Петербурге, ощущает приступ „тоски" и сетует: „И вот в какой стороне осуж ден я был проводить мою молодость" (VIII, 296) .

Лишь один персонаж, романтический злодей Швабрин, мог бы внести дух приключений в унылую жизнь крепости;

действительно, его ссора с Гриневым вызывает у читателей определенные ожидания. Швабрин угрожает Гриневу: „Это тебе так не пройдет", и Гринев, приняв вызов, поясняет:

„В эту минуту я готов был растерзать его" (VIII, 301). Од­ нако когда Гринев приходит к Ивану Игнатьичу (одному из трех, включая Швабрина и Гринева, офицеров, служащих в крепости, и потому единственному, кого Гринев может попросить стать секундантом), тот по поручению Василисы Егоровны нанизывает на нитку грибы для сушки. Добрый старик насірез отказывается быть секундантом и советует Петру: „Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь" (VIII, 302). В Белогорской крепости любой романтический порыв увязает в прозе быта. Первую попытку молодых лю­ дей драться на дуэли предотвращает группа инвалидов, ко­ торым было приказано их арестовать, причем приказ был отдан не капитаном Мироновым, а Василисой Егоровной;

она отчитывает дуэлянтов, как непослушных мальчишек (при­ мер остранения — приема, благодаря которому на привыч­ ный феномен смотрят свежим взглядом), и велит служанке запереть их шпаги в чулане. Даже исход второй дуэли (и весьма серьезный) был предрешен вмешательством Савельича, комического персонажа, бросившегося спасать Гринева, на которого он продолжал смотреть как на ребенка, вве­ ренного его попечению .

Ожидания разрастаются до нелепых пропорций, когда Гринев готовится к предстоящей атаке бунтовщиков на кре­ пость46. „Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания" (ПІ, 319),— заявляет он. (Эти слова, сходные с фразой из рапорта Брандта, которую мы уж е цитировали, первоначально произносил капитан Миронов, но затем в ру­ кописи Пушкин передал их Гриневу — ПІ, 877.) Накануне приступа он пребывает во взволнованном состоянии духа, им овладевают „нетерпеливое ожидание опасностей и чув­ ства благородного честолюбия" (ПІ, 321). Он ведет себя еще более напыщенно, когда перед началом приступа, на следующее утро, Маша с усилием ему улыбнулась: „Я не­ вольно стиснул рукоять моей шпаги, вспомня, что накануне получил ее из ее рук, как бы на защиту моей любезной .

Сердце мое горело. Я воображал себя ее рыцарем. Я ж аж ­ дал доказать, что был достоин ее доверенности, и с нетер­ пением стал ожидать решительной минуты" (VIII, 322) .

Однако подобная рыцарская поза никак не сочетается с тем, как остальные персонажи романа готовятся защищать крепость. Когда капитан Миронов получает письмо генерала, в котором сообщается о приближении Пугачева, ему при­ ходится прибегнуть к уловке, чтобы выпроводить ж ен у из дому и без нее держать военный совет; ему приходится запереть служанку Палашку в чулан, чтобы помешать ей подслушать то, о чем говорится на совете; и когда в романе говорится, что капитан „приготовился к нападению" (VIII, 315), это означает, что он был готов защититься от рас­ спросов жены. Последующее описание сосредоточено на том, как Василиса Егоровна выуживает военную тайну из простодушного Ивана Игнатьича, и на том, как капитану не удается еще раз одурачить жену. Тональность этих эпизодов приличествует не подготовке к серьезному сражению, а скорее фарсовому набегу Ивана Ивановича на гусиный хлев Ивана Никифоровича в повести Гоголя .

Тем не менее Гринев дает себе клятву защищать кре­ пость „до последнего... издыхания", и мы ожидаем от него геройских поступков. Он и в самом деле вместе с капитаном Мироновым и Иваном Игнатьичем предпринимает вылазку за стены крепости, но напуганный гарнизон не бро­ сается в атаку вслед за офицерами. „В эту минуту мятеж­ ники набежали на нас и ворвались в крепость. Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость .

Комендант, раненый в голову, стоял в кучке злодеев, ко­ торые требовали от него ключей. Я бросился было к нему на помощь: несколько дюжих казаков схватили меня и свя­ зали кушаками" (VIII, 324).

„Я было" — это словосочетание удачно выбрано Пушкиным для описания действий Гринева:

он хотел было стать гвардейским офицером, готов был про­ ходить суровую службу в крепости, хотел было преподать урок злодею на дуэли, хотел было до последней капли крови защищать свою возлюбленную, но всякий раз что-то мешает ему это сделать .

Оставим на время в стороне сцену казни Миронова и рассмотрим подобные примеры обманутых ожиданий в сле­ дующих главах романа. В Оренбурге Гринев ожидает воен­ ного совета с тем ж е „нетерпением" (VIII, 339), что и ранее сражения за крепость. Перед лицом военного совета он приводит веские аргументы в пользу наступательных дей­ ствий, уверяя членов совета, что Пугачев не сможет про­ тивостоять регулярной армии, в ответ на что директор та­ можни весьма прозаически говорит, что город не должен „действовать ни наступательно, ни оборонительно", а должен действовать „подкупательно", то есть предложить деньги за голову Пугачева. Нам сообщают о том, что Гринев часто принимал участие в военных вылазках, но мы лишь один раз видим его в деле, когда он „готов был" ударить казака турецкой саблей. Но тут казак снимает шапку, и выясняется, что это Максимыч, урядник из Белогорской крепости, до­ ставивший Гриневу письмо от Маши (ИІ, 34 I)47. Читатель мог бы ожидать, что письмо внушит Гриневу мысль о не­ обходимости сражаться с убийцами родителей девушки, но в нем содержится лишь упрек в том, что он недостаточно заботится о своей безопасности, участвуя в военных вылаз­ ках. Этот упрек соотносится с „героическими" порывами Гринева так ж е, как в первой главе просьба матери забо­ титься о своем здоровье соотносится с требованием отца „беречь честь смолоду". В ответ на настоятельную просьбу Гринева дать ему роту, чтобы попытаться освободить кре­ пость от бунтовщиков, прежде чем Машу принудят выйти замуж за Швабрина, комендант Оренбурга трезво замечает, что „лучше ей быть покамест женою Швабрина: он теперь может оказать ей протекцию" (ПІ, 343). В окрестностях Берды Гринев вновь выхватывает саблю и наносит ею удар караульному, но того спасает толстая шапка; Гринев пытается ускакать прочь, но ему приходится вернуться из-за своего слуги; ему снова грозит казнь, но его снова оставляют в живых .

Похоже, что каждое несбывшееся ожидание равнозначно уроку житейского реализма. Любые романтические взгляды и представления разбиваются о прозу повседневной жизни .

Сцены, подобные встрече Гринева с Максимычем, наводят на мысль, что политическая лояльность и самые сложные конфликты истории должны были бы отступить на второй план перед отношениями между людьми. Наряду с некото­ рыми романами Вальтера Скотта „Капитанская дочка" ин­ терпретируется исследователями как поиск человеческих ценностей среди различных проявлений воинствующего фа­ натизма48. Подобная интерпретация была бы убедительной, если бы история на всем протяжении романа была пред­ ставлена только в комическом тоне, если бы благородные порывы неизменно заканчивались шуткой, и пострадавших не было бы, или, по крайней мере, смерть и насилие были бы лишь сопутствующими деталями сценического действия, эпизодами, в которых не участвовали бы герои, хорошо знакомые читателю. Но читатель не может игнорировать эпизод казни Мироновых .

На первый взгляд поведение Гринева во время казней вполне вписывается в ту ж е ироническую цепочку несбыв­ шихся ожиданий.. Он схвачен бунтовщиками, ему грозят смертью за непослушание „государю", его приводят к Пу­ гачеву, чтобы судить вместе с Иваном Кузмичом и Иваном Игнатьичем, которых вешают за демонстративное непови­ новение самозванцу; затем наступает черед Гринева. „Я гля­ дел смело на Пугачева, готовясь повторить ответ велико­ душных моих товарищей",— читаем мы (ПІ, 324). Но ему не задают никаких вопросов, потому что Швабрин у ж е ус­ пел донести на него Пугачеву и тот не желает разбираться с ним; Гринева ведут к виселице. Он уж е готов „было" принять мученическую смерть. Но тут Савельич бросается в ноги Пугачеву, умоляя пощадить молодого господина. Пу­ гачев узнает их и милует Гринева. И снова человеческие чувства — благодарность за заячий тулуп — одерживают верх над силами истории, симпатия побеждает нетерпимость и фанатизм. А Иван Кузмич и Иван Игнатьич?

Они повешены, и продолжают висеть все время, пока главарь бунтовщиков, их убийца, старается завязать друж е­ ские отношения с Гриневым. Их трупы попадают в поле зрения в самых различных эпизодах (по большей части эти эпизоды были внесены в рукопись позднее; см. VIII, 883, 885): мы видим их при свете дня, когда башкирцы стаски­ вают с повешенных сапоги; в сумерках, когда Гринев на­ правляется к Пугачеву и виселица страшно чернеет; луна освещает их, когда той ж е ночью Гринев возвращается к себе на квартиру; они висят и на следующее утро, когда собираются отряды Пугачева; последний взгляд Гринев бро­ сает на них, покидая крепость и отправляясь в Оренбург .

Еще ужаснее выглядит труп Василисы Егоровны, которая была зарублена саблей за то, что оплакивала смерть мужа, и оставлена голой лежать у крыльца, пока на следующий день кто-то не прикрыл ее рогожей .

Однако, несмотря на все эти жуткие детали, повество­ ватель не изменяет тону легкого, добродушного подшучива­ ния. Повешены два старших офицера, сам Гринев может вот-вот лишиться жизни, а мы читаем: «...меня притащили под виселицу. „Не бось, не бось",— повторяли мне губители, может быть и вправду желая меня ободрить» (VIII, 325) .

Казак, передавший Гриневу требование Пугачева явиться к нему, так описывает „государя": „Ну, ваше благородие* по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать из­ волил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался" (ПІ, 329). Вновь го­ голевская манера, включая и такой прием введения двух не известных до сих пор персонажей, которые упоминаются мимоходом, так, словно читатель все давно уж е знает об их привычках. Также гоголевским можно назвать и заме­ чание Андрея Карловича, узнавшего об убийстве Василисы Егоровны: „И мадам Миронов добрая была дама и какая майстерица грибы солить!" (Ш 338). Среди множества по­, добных деталей упомянем и список украденного добра, ко­ торый Савельич передает Пугачеву возле виселицы: посту­ пок столь неправдоподобен, а список так смешон, что эта сцена воспринимается как фарс .

Некоторые исследователи полагают, что сцена казни воспринимается Гриневым довольно легко потому, что Гринев-повествователь — человек XVIII века, привыкший к ж е ­ стокости, а также потому, что в казни есть элемент спра­ ведливого возмездия народа офицерам правительственных войск49. Но главный вопрос с точки зрения нашего пове­ ствования заключается не в том, должен ли повествователь осудить чинимое на его глазах насилие или нет, а в том, как вписывается его рассказ об этом насилии в стилисти­ ческий контекст повествования50 .

Марина Цветаева считала, что мы можем принять казни в этом контексте так ж е, как принимаем насилие в вол­ шебной сказке: мы воспринимаем Пугачева не как обычного человека, а как некое фольклорное воплощение зла — вро­ де волка или разбойника51. В романе действительно даже больше элементов фольклора, чем в „Истории Пугачева" .

Эпиграфы к некоторым главам и цитируемые в тексте песни восходят к народному творчеству52. Один из современников Пушкина называл Машу былинной героиней53. Пугачева не только сравнивали со сказочным героем: его гиперболичес­ кий образ напоминает героев фольклора, а его физический облик — в красном кафтане, на белой лошади, с обнажен­ ной саблей — вызывает в памяти лубочные картинки54. И наконец, Екатерина II появляется в конце романа и спасает героя и героиню, словно сказочная фея-крёстная55. К этому можно добавить, что сцена казни смоделирована по троич­ ной фольклорной структуре: Иван Кузмич и Иван Игнатьич погибают в когтях дракона, а третий „витязь", Гринев, спа­ сается .

Однако, несмотря на несомненное наличие этих эл ем ен ­ тов, сказочная атмосфера не объясняет обсуждаемой нами проблемы. Цветаева была бы права, если бы Пугачев был представлен в романе только злодеем и если бы насилие касалось бы каких-то эпизодических персонажей, к которым у читателя не было бы повода испытывать симпатию; в этом случае мы как читатели отметили бы существование насилия, но отвлеченно, оно не оскорбляло бы наши чувства, мы сумели бы преодолеть его. Но Мироновы — „наши", мы успели полюбить их, несмотря на иронию автора, и не мо­ жем без боли наблюдать их кончину. Более того, Пугачев — это далеко не только воплощение зла, даж е в описании самой Цветаевой это самый обаятельный персонаж романа .

Обаяние Пугачева подводит нас к другому, связанному с этим, вопросу — о романтических элементах в изобра­ жении его характера. Можно поверить, что он мог, как д$лал это реально существовавший Пугачев, даровать жизнь не изменившему присяге офицеру в благодарность за ока­ занную ему услугу. М ожно поверить и в то, что он мог пригласить к себе этого офицера в надежде переманить его на свою сторону. Но никак нельзя поверить в то, что он мог позволить этому офицеру вернуться в лагерь против­ ника, мог посылать ему подарки, радушно принять его вто­ рично, несмотря на весьма подозрительные обстоятельства прибытия офицера в его лагерь, и мог бросить свой лагерь, войска, осаду и все прочее только ради того, чтобы спасти возлюбленную офицера, простив его обман, да к тому ж е предложить себя в качестве посажёного отца на свадьбе и поведать ему самые сокровенные свои мысли. Привлека­ тельным образ Пугачева делают именно эти совершенно нереалистические детали: он предстает в романе похожим на орла из калмыцкой сказки, которую рассказывает Гри­ неву, одиноким богатырем, которого, вероятно, предадут его ж е соратники, никем не понятым героем, ищущим дружбы с человеком, родственным по духу56. Величие его в том, что он обречен с самого начала и понимает это. Насилие, учиненное им, вроде бы искупается его смертью в заклю­ чительном абзаце романа. Но искупается ли на самом деле?

Такой взгляд на Пугачева явно противоречит насмешливому, но одновременно любовному, дружески-снисходительному отношению повествователя к жертвам Пугачева. До сцены казни единственные романтические штрихи в романе — это напыщенная рыцарственность Гринева, изображаемая круп­ ным планом только для того, чтобы обнажить ее несосто­ ятельность. Это осуществляется посредством приема обману­ тых ожиданий, а также благодаря столкновению романтиче­ ских представлений с рутиной российской провинциальной жизни. Но после сцены казни и особенно после впечатля­ ющей песни, которую поют той ж е ночью Пугачев и его соратники, в стилистическую тональность романа вводится новый, романтический мотив, и нам предлагают воспринимать казнь в контексте атмосферы волшебной сказки. Однако разнородные стилистические элементы, которые сходятся воедино в центральной сцене казни, явно не соответствуют друг другу .

Несоответствие является признаком гротеска, и мы дей­ ствительно видели, что некоторые элементы — особенно в изображении Мироновых — доводят стиль повествования почти до гротескового; и все ж е в целом не похоже, чтобы Пушкин стремился достичь тут такого гротескового эффек­ та, как, например, в „Гробовщике"57. „Капитанская дочка" написана не в стиле „неистовой школы", следовательно, на­ силие в этом романе не может изображаться с тем ж е пафосом, что, например, в романе Виктора Гюго „Собор Парижской Богоматери" („Notre Dame de Paris", 1831). Зна­ чит ли это, что структура „Капитанской дочки" дает трещины из-за определенной стилистической разнородности?58 Воз­ можно, частичный ответ на этот вопрос удастся найти, про­ анализировав отношения Гринев — Пугачев .

Приводились убедительные аргументы в пользу того, что помимо старшего Гринева отеческую роль по отношению к молодому Гриневу играют также Миронов и Пугачев и что все действия героя на протяжении романа представляют собой процесс освобождения от отеческой опеки59. Андрей Гринев — деспотичный отец, склонный ограничивать сво­ боду сына,— грозится „проучить" его „как мальчишку" за дуэль и запрещает ему жениться на Маше. Когда сына осуж ­ дают за измену государству, он принимает этот приговор и не желает иметь ничего общего с „ошельмованным измен­ ником" (Ш, 370) — что разительно отличается от поведе­ ния в первоначальном плане романа отца Шванвича, который должен был поехать в Петербург просить за сына. А бсо­ лютная вера старика в виновность Петра тем более удиви­ тельна, что он знает от Маши и Савельича, при каких об­ стоятельствах его сын оказался в стане бунтовщиков. В этом он очень похож на Тараса Бульбу, осудившего Андрия, ко­ торый презрел свой долг ради любви60 .

Молодой Петр Гринев постоянно действует вопреки воле отца. Он ведет себя в Симбирске как „мальчишка, вырвав­ шийся на волю" (ПІ, 283), не выдерживая первого ж е нравственного испытания после отъезда из дома (словно намеренно игнорируя напутствие отца „береги честь смоло­ ду"; VIII, 277, 2 82). Он приказывает продолжать путеше­ ствие, несмотря на угрозу бурана, и вопреки напутствиям родителей, очертя голову, рискует жизнью на дуэли, словно видя в этом некий ритуал посвящения в мужчины. Во время спора по поводу проигранных денег он воспринимает Савельича как представителя своего отца; „Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освобо­ диться от его опеки",— в конце ж е эпизода формулирует свою мысль еще более четко: „я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок" (ПІ, 285). Когда старый генерал, немец Андрей Карлович, спрашивает, что имел в виду отец Гринева, написав, что сына нужно „держать в ежовых рукавицах", тот объясняет, что это значит „обхо­ диться ласково, не слишком строго, давать побольше воли" (ПІ, 292). Укоризненные замечания Савельича: „рано начи­ наешь гулять" (VIII, 284) — после произошедшего в Сим­ бирске — и „И куда спешим? Добро бы на свадьбу!" (VIII, 297), когда путешественники попадают в буран,— это по­ пытки удержать Гринева от безрассудного стремления как можно скорее добиться независимости, они оба как бы предвещают конфликт Петра с отцом, полагающим, что сыну еще рано жениться. Капитан Миронов тож е сдерживает молодого человека — когда осуждает его за дуэль и когда советует прекратить писать стихи, т. е. предаваться любов­ ным сантиментам .

Можно было бы пойти еще дальше и сказать, что Петр желает освободиться не только от отеческой опеки, но и от родительской власти во всех ее проявлениях. Если бы он думал о матери, то не стал бы драться на дуэли, из-за чего та заболела и слегла. И на дуэль он идет не столькко вопреки воле Ивана Кузмича, сколько наперекор Василисе Егоровне, сщчой власстной личности в Белогорской крепости .

Пугачев тоже в некотором смысле выступает олицетво­ рением отца61, но его отношения с Петром совершенно иные, нежели отношения родителей, Савельича и Мироно­ вых. Он появляется в жизни молодого человека, когда тот нуждается в поддержке и руководстве, и для того чтобы спастись от бурана, и для того чтобы обрести новую пси­ хологическую ориентацию. Желание Гринева найти для себя новое руководство проявляется у ж е в его готовности под­ даться искусительным уловкам Зурина, который старше его и по возрасту и по званию, но Зурин оказывается недо­ стойным уважения и симпатии, и эти чувства должны были быть сохранены для более притягательного Пугачева. Взаи­ мопонимание м еж ду Гриневым и Пугачевым возникает почти сразу ж е, как только они встречаются. Например, весьма характерно то, что, хотя Пугачев силен и властен, он во время бурана действует так ж е, как неопытный и расте­ рявшийся юнец: советует двигаться дальше, несмотря на опасность. Другая причина, по которой Гринев ощущает бли­ зость с Пугачевым, заключается в том, что тот заложил тулуп в кабаке, то есть вел себя так ж е, как Петр в Сим­ бирске. Возникает образ иного отца, которому можно сле­ довать; потому не случайно, что в то время как Пугачев во время бурана ведет кибитку Гринева в безопасное место, Петр видит во сне отца, который внушает ему страх („пер­ вою мыслию моею было опасение, чтоб батюшка не про­ гневался на меня" — ПІ, 289), на чьем месте как бы появляется Пугачев. Этот новый отец, зарубив топором мно­ жество людей, нежно предлагает Петру принять его благо­ словение .

Далее в романе сражение меж ду Пугачевым и капитаном Мироновым — двумя властными личностями — происходит в седьмой главе не только в физическом, но и в психоло­ гическом смысле: Пугачев, харизматический лидер, способен собрать своих людей после того, как они были рассеяны выстрелом пушки, а Миронов, несмотря на кратковременное преимущество, не в силах заставить гарнизон крепости сле­ довать за ним на вылазку. Контраст меж ду жестокостью Пугачева по отношению к другим людям и его добрым от­ ношением к Гриневу вновь подчеркивается в романе, когда Гринев приходит к нему после казни Мироновых и видит, что „черты лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого" (VIII, 330). Когда в конце этой сцены Пугачеву удается рассмешить Гринева, у нас возни­ кает впечатление, будто молодого человека в определенном смысле склонили к тому, чтобы предать убитых Мироновых, которые воспринимались им в роли родителей. Главарь бун­ товщиков стал для Гринева наставником в бунте против оте­ ческой опеки и власти. Влияние Пугачева, помогающее мо­ лодому человеку освободиться от этой власти, и ответная благодарность Гринева неоднократно подчеркиваются в ро­ мане: по его словам, бунт дал его душе „сильное и благое потрясение" (VIII, 312); он говорит, что счастье всей его жизни зависит от Пугачева, и чувствует такое расположение к главарю бунтовщиков, что заявляет: „Но бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал" (VIII, 356) .

Важнее всего то, что Гринев никогда не смог бы ж е ­ ниться на Маше, если бы не началось восстание и не были бы убиты ее родители, так как отец Петра постарался бы перевести его в другое место и продолжал бы противиться его желанию жениться. То, что внешне ужасает Гринева,— казнь его будущих тестя и тещи — становится для него самым большим благодеянием62. С психологической точки зрения роман можно рассматривать как историю яростного бунта молодого человека против отеческой узды, но с одной важной деталью — он не обагрил свои руки кровью. За него это делает Пугачев и как бы вместо него несет нака­ зание. Поскольку Пугачев убивает Мироновых, Гриневу не приходится поднимать руку на своих родителей .

Разумеется, подобная интерпретация не решает вопроса об отсутствии единства между различными способами изо­ бражения в романе. Как ни интерпретировать „Капитанскую дочку", сцена казни будет звучать диссонансом. Но если принять во внимание то, как в романе передается психо­ логия, нам придется признать, что отсутствие единства — это отражение в художественной форме поисков Пушкиным нового, более сложного и даж е приводящего нас в смуще­ ние содержания .

–  –  –

„История Пугачева" ни в коей мере не исчерпала интереса Пушкина к работе над учеными историческим сочинениями .

И в самом деле, пугачевский бунт вызывал у Пушкина толь­ ко побочный интерес по сравнению с предметом, который у ж е давно привлекал его и стал главным объектом внимания последних его лет,— эпохой и личностью Петра Великого .

Как мы у ж е видели, Пушкин начал собирать материал о жизни и времени Петра еще в середине 1820-х гг. Впо­ следствии эта тема вдохновила его на создание двух поэ­ тических шедевров — „Полтавы" и „Медного всадника", но две попытки развить ее в беллетристическом произведе­ нии — „Арап Петра Великого" и задуманная повесть о стрельце ( 1 8 3 3 — 1834) — не были доведены до конца. Чем глубже погружался Пушкин в опубликованные источники и архивные материалы (с начала 1830-х гг.), тем больше за­ хватывала его мысль написать историческое сочинение, ко­ торое, надеялся он, станет его шедевром, важнейшим вкла­ дом в науку, возвышающимся подобно „медному памятнику" (XV, 154). Одна из причин, по которой он не мог оторваться от Петербурга, состояла в том, что, уйдя с царской службы, он потерял бы доступ к архивам (см.: XV, 165, 171; XVI, 37). К 183 7 г. у него набрался большой том выписок, за­ меток и предварительных набросков .

После смерти Пушкина В. А. Жуковский просмотрел эти материалы и испросил разрешения у Николая I на передачу их в цензуру с предполагаемой в дальнейшем публикацией .

Цензоры, вычеркнув несколько абзацев, вернули рукопись вдове Пушкина, но ей не удалось найти издателя. Два из­ влечения из этого материала были впоследствии опублико­ ваны П. В. Анненковым1. Рукопись оставалась во владении наследников Пушкина, некоторые части ее были потеряны, а другие фрагменты случайно обнаружились в 19 1 7 г. Толь­ ко после тщательного исследования сохранившихся частей, проведенного И. Л. Фейнбергом в 1950-х гг., стало ясно, что рукопись состояла не. только из записей, сделанных Пушкиным в ходе его исторических изысканий, но и целых фрагментов, где он сводил воедино материал источников и развивал собственные мысли2. Представляется, что для за­ вершения работы ему не хватило одного-двух лет .

Несмотря на пробелы в хронологии и схематический ха­ рактер многих частей, „История Петра" обладает качества­ ми, соответствующими представлениям Пушкина об идеале объективного исторического повествования. Документиро­ ванные факты, критическая оценка источников и основа­ тельные выводы следуют одни за другими в плотно спле­ тенном тексте.

Если появляются субъективные суждения:

„с похмелья, видно" (X, 198); „сам он был странный монарх" (X, 241); „тиранский о том закон" (X, 245),— то ясно, что это вводные замечания, сделанные для себя, а не для вклю­ чения в окончательный текст. В таком историческом тексте повествователю не нужно было надевать на себя маски, кроме единственной — беспристрастного, отстраненного ле­ тописца. Фактические детали передают весь уж ас той эпохи .

Люди в плену умирают с голоду; людей пытают, им выре­ зают языки, отсекают пальцы; мы видим, как им отрубают головы, как их колесуют. После подавления стрелецкого бунта вдоль всей дороги от села Алексеевского до Москвы стоят стрельцы, добровольно положив головы на плахи и умоляя о прощении (X, 25). Главным зрелищем в триум­ фальном марше после победы служит плененный предатель, которого везут на телеге с виселицей, обвешанной кнутами (X, 29). Отмечается, что царевич Алексей во время допросов сначала писал показания твердой рукой, а затем, после кну­ та,— дрожащею (X, 246) .

В других местах колорит эпохи передается менее ж е с ­ токими деталями. Стрелецкому бунту предшествует „феологической спор" (X, 12), на празднестве, посвященном кре­ щению царевича Петра Петровича, из огромного пирога появляется карлица (X, 217), в подарок прусскому королю посылается „100 человек рослых солдат" (X, 218); каждый житель не менее раза в год обязан явиться на исповедь под угрозой штрафа, равного трем его годовым доходам (X, 221). Когда сам материал столь богат, автор может говорить сухим языком, без опасности показаться чрезмерно скуч­ ным .

Более всего Пушкина интересует характер Петра. Им­ ператор обретает живой облик главным образом своей ко­ лоритной речью, которую Пушкин выписывает в больших количествах. Оказавшись в море во время шторма, Петр подбадривает моряков словами: „Слыхали ль вы, чтобы царь когда-нибудь утонул?" (X, 39). Попав в опасную ситуацию, он пишет: „Но ежели несчастия бояться, то и счастия не будет" (X, 111). Корабли, купленные в Англии, он, сравни­ вая их с построенными на собственных верфях, называет „приимышами против родных детей" (X, 197); он неодоб­ рительно отзывается о предполагаемом возвращении швед­ скому принцу наследственных владений в случае его вос­ шествия на престол, потому что принц „зело на тонких ногах носит свое седалище" (X, 204), а когда умирает царица Марфа Матвеевна (вдова Федора Алексеевича), он запре­ щает людям „выть как ныне, так и впредь" (X, 2 19; курсив Пушкина) .

Самые привлекательные черты Петра в записях Пушки­ на — это огромная энергия, живой ум и способность за­ ниматься одновременно множеством разных дел. Он посы­ лает приказы русской армии из „плотнического сарая", работая учеником на голландской верфи (X, 37). Вскоре после издания Табели о рангах он работает на металлурги­ ческом заводе в Калуге и получает за это восемнадцать алтын (X, 257). Во время военных кампаний он собирает редкие растения, отдает приказ ловить редких животных для зоопарка и беседует с учеными, а заняв финский город, он, будучи един в двух лицах: грабителя и искателя зна­ ний,— вывозит оттуда в Россию всю городскую библиотеку (X, 199). Однако его внимание к незначительным деталям нередко оборачивается мелочностью: например, он издает указ, запрещающий под угрозой ссылки использование гвоз­ дей и скобок в сапожном деле, потому что металл портит кож у (X, 216); под угрозой жестокого наказания он запре­ щает падать перед ним на колени на грязных улицах стро­ ящегося нового города (X, 69); он повелевает „всем жителям выезжать на Неву на экзерсицию по воскресениям и праз­ дникам" (X, 244; курсив Пушкина) .

С доскональными подробностями Пушкин фиксирует са­ мую ужасающую черту Петра — его жестокость. Она про­ является прежде всего в пытках и следствии по делу его сына Алексея. Однако в этом контексте, не обходя стороной жестокости и грубости поведения Петра, Пушкин заостряет внимание на тонких психологических деталях: в самый день смерти Алексея Петр закладывает новый корабль, награж­ дает сына одного из своих сподвижников за верную службу, а заканчивает пьяной оргией. Когда на следующий год уми­ рает от болезни другой его сын, Петр Петрович, в котором царь искал утешения, Пушкин заключает, что „смерть сия сломила наконец железную душу Петра" (X, 255). В Петре Пушкин нашел характер необыкновенной сложности, пол­ ный психологических особенностей и противоречий в не меньшей мере, чем любой характер, вымышленный романи­ стом, и не менее великий в своих страстях, амбициях и достижениях, чем любой герой эпической поэзии .

Кроме исполненного проницательности исследования ха­ рактера в „Истории Петра" содержатся и факты, рисующие картину переменчивости и ненадежности человеческого су­ ществования. Не успел Петр заключить нелегкое перемирие с турками на юге, как уж е шведы атакуют его на севере;

не успел он победить шведов, как перемены в западноев­ ропейских союзах ухудшают международное положение России; пока Петр за границей ведет дипломатические п е­ реговоры и знакомится с Западом, дома происходят мятежи и заговоры; семье он может доверять не больше, чем своим офицерам, если даже его собственный сын становится симво­ лом народного сопротивления его реформам, а жена изме­ няет ему как раз тогда, когда ему очень нужна ее поддерж ­ ка. Центральная тема „Истории Петра" — быстротечность человеческого существования в истории .

„История Петра" представляет собой высшую точку объ­ ективности, которой удалось достичь Пушкину на его твор­ ческом пути, уводившем его все дальше от поэтических приемов и лицедейства. Испытывая неудовлетворение сво­ ими успехами на ниве поэзии, драматургии и беллетристи­ ческой прозы, он, особенно в последние годы, стремился возглавить всю интеллектуальную жизнь России. По этой причине большой объем его литературной продукции по­ следних лет составляют произведения журналистики, литературной критики, политические и философские статьи, а также исторические сочинения. Кроме „Истории Петра", од­ но из лучших его произведний последнего периода в не­ беллетристической прозе — „Путешествие в Арзрум" .

Окончательный текст этого произведения, основанного частично на заметках, которые Пушкин сделал во время своей поездки на юг в 1829 г., а частично на этнографи­ ческих материалах, собранных им позднее, был написан в 183 5 г.3 На первый взгляд может показаться, что „Путе­ шествие в Арзрум" близко к журнальным статьям и замет­ кам Пушкина последних лет, в особенности к анекдотам, напечатанным под заглавием „Table Talk": оно написано не­ принужденным языком, с отступлениями, то в лирическом, то в разговорном тоне; в нем личные воспоминания пере­ межаются размышлениями о вопросах политики и литера­ турного творчества, этнографические наблюдения соседствуют с субъективными впечатлениями. Однако при более при­ стальном рассмотрении эти внешне легковесные записки пу­ тешественника оказываются достаточно сложно структури­ рованными. Ю. Н. Тынянов заметил, что тот образ, в котором повествователь „Путешествия" предстает перед читателем, имеет двойной иронический смысл: это не Пушкин, а ря­ довой русский дворянин, выносящий свои суждения в со­ ответствии с представлениями о жизни, характерными для его сословия (например, касательно черкесов); он граждан­ ский человек, с недоумением и растерянностью наблюдаю­ щий военные действия, предвосхищая ощущения Пьера Без­ ухова на Бородинском поле4. Война, которая издалека могла казаться героической, в его описании распадается на про­ заические детали. В основном ж е „Путешествие в Арзрум" можно рассматривать как выставление в смешном виде ро­ мантической тематики: исследователи отметили, что некоторые лирические стихотворения Пушкина о Кавказе представлены здесь в прозе5, а упоминания ранних поэм Пушкина, на­ пример „Кавказского пленника", носят почти пародийный характер6. Однако, пересказывая прозою свои поэтические произведения, Пушкин обретает более гибкий прозаический язык, смещающийся ближе к поэзии7. Наконец, как указала одна исследовательница, эти записки путешественника струк­ турированы таким образом, что динамизм путешествия и статический характер описаний создают некий парадокс8 .

По жанру к „Путешествию в Арзрум" близок небольшой рассказ „Кирджали" (1834)9. Имя героя, которым и назван рассказ, происходит от балкано-тюркского слова kircali, име­ ющего значение мародер или солдат нерегулярной армии .

Некоторые из первых исследователей творчества Пушкина полагали, что этот герой, названный именем нарицательным, а не собственным, вымышлен Пушкиным, но впоследствии было установлено, что в Молдавии на самом деле был гла­ варь шайки разбойников по имени Кирджали, присоединив­ шийся в 1821 г. со своими людьми к восстанию Александра Ипсиланти и после поражения этерии под Скулянами б е ­ жавший в Россию, где в 1823 г. был арестован властями и передан туркам. В тот ж е год он бежал из тюрьмы, но был снова пойман и в 1824 г. повешен10. Живя в 18 2 4 г .

в Кишиневе, Пушкин сделал ряд записей о вождях этерии (XII, 19 0— 191); он несомненно слышал о выдаче Кирджали туркам в то самое время, когда она состоялась. Это имя впервые появляется у Пушкина в лирическом фрагменте 1823 г. „Чиновник и поэт", а к 1828 г. относятся несколько строк, набросанных Пушкиным для задуманной им стихо­ творной повести „Кирджали". Прототипом чиновника, от ко­ торого повествователь узнаёт историю ареста Кирджали и его дальнейшую судьбу, было реальное лицо, знакомое Пуш­ кину по Кишиневу11. Однако, несмотря на то что „Кирджали" основан на исторических фактах и на рассказах очевидцев, обстоятельства побега героя из тюрьмы после выдачи его туркам полностью вымышлены: по Пушкину, Кирджали в ожидании казни заводит друж бу со стражниками, обещает им отдать спрятанный клад и вырывается на свободу, когда они отводят его к предполагаемому месту нахождения со­ кровищ. Вероятнее всего, Пушкин взял этот элемент сюжета из молдавской баллады12. Умолчание Пушкина о последо­ вавшей казни Кирджали, хотя он, без сомнения знал о ней, также сближает этот рассказ с тем типом баллады, где обязательно конечное торжество героя13 .

Частично вымышленный, частично основанный на исто­ рических фактах, частично носящий характер анекдота, как его понимали в пушкинское время, частично сходный с ле­ гендой, „Кирджали" ставил в тупик исследователей, пытав­ шихся определить его жанр14. По манере он напоминает „Путешествие в Арзрум" и „Table Talk": язык повествования легкий, он близок к языку анекдота, словно история рас­ сказывается в компании друзей после обеда; он содержит отступления, в которых, с точки зрения развития сюжета, нет необходимости (например, о молдавской повозке под названием „каруца"; ТІІ, 257); с удовольствием упомина­ ются такие подробности, как обращение в бегство турок русским майором по фамилии Корчевский, который только погрозил им пальцем; как нечто обыденное изображаются кровавые эпизоды, вроде того, в котором тучный этерист Кантагони сам всаживает себе глубже в живот пику турка, чтобы дотянуться до врага своей саблей. На первый взгляд легкая манера повествования не согласуется с легендарным характером рассказываемой истории. Однако при вниматель­ ном рассмотрении можно различить внутреннюю структуру, которая интегрирует разнородные элементы: высказывалось мнение, что, проявляя в конце истории доверие к легенде, повествователь ставит под сомнение достоверность предше­ ствующей исторической информации, превращая рассказ в иронический анекдот, итог которому подводит вопроситель­ ный знак в конце („Каков Кирджали?"; VIII, 2 6 О)15 .

В последние годы жизни Пушкин набросал несколько планов и фрагментов беллетристических произведений. Два из них: планы повести о стрельце и фрагмент „Часто думал я об этом ужасном семейственном романе..." (ок. 1833 г.) — были запоздалыми попытками найти подход в прозе к теме Петр—Ганнибал. Набросок плана „Криспин приезжает в гу­ бернию" ( 1 8 3 3 — 1834) предполагает комическую ситуацию, в которой героя принимают за другое лицо; этим ходом воспользуется по предложению Пушкина Гоголь в комедии „Ревизор" (1836). Фрагмент „В 179* году возвращался я..."

(1835) представляет собой набросок к любовной истории м еж ду офицером и. девушкой-дворянкой, но в нем практи­ чески нет указаний на дальнейшее развитие событий .

Больше материала предоставляет „Русский Пелам" (183 4— 1835), который существует в виде двух небольших глав и четырех набросков плана16. Фамилия героя (и редакторское заглавие) обязана своим происхождением роману Эдварда Бульвера-Литтона „Пелам, или Приключения джентльмена" („Pelham, or Adventures of a Gentleman", 1828), который имелся в библиотеке Пушкина как в английском оригинале, так и во французском переводе. Первая глава пушкинского текста посвящена происхождению героя, но из-за сильной фрагментарности повествования возникает впечатление, что и этот отрывок, составляющий отдельную главу, представ­ ляет собой всего лишь набросок плана, подлежащего даль­ нейшему раскрытию. Несмотря на фрагментарность главы, в ней содержится достаточно информации, чтобы читатель мог понять, что Пушкин намеревался создать сложный ха­ рактер человека, выросшего без матери, в постоянной враж­ де со второй женой отца и с сыном, которого она привела с собою в дом. Вторая глава еще более фрагментарна, в ней сообщаются только самые общие сведения о пребыва­ нии героя в немецком университете и его подготовке к возвращению домой .

На основании этих набросков можно строить предполо­ жения о дальнейшем развитии событий. Связь с романом Бульвера-Литтона, чей небрежный язык явно не нравился Пушкину, прослеживается в том, что герой Пушкина также должен был попадать в самые разнообразные ситуации в самых разнообразных условиях — от зарубежных стран до Петербурга и российских помещичьих имений. Согласно на­ броскам планов, русский Пелам (в некоторых вариантах Пелымов — VIII, 975) должен был пройти через несколько бурных любовных приключений, подружиться с повесой по имени Федор Орлов, попасть из-за него под суд, удалиться, как Онегин, на какое-то время в деревню, завязать отно­ шения с будущими декабристами. (Действие задуманного ро­ мана, судя по реальным историческим именам и реальным событиям, упоминаемым в планах, должно было происходить в конце 1 8 1 0-х гг., то есть в период перед ссылкой, ко­ торый Пушкин провел в Петербурге.) Из планов не ясно, собирался ли Пушкин оставить в романе реальных истори­ ческих персонажей, упомянутых им в этих набросках, или дал бы им другие имена17; определенно можно сказать, что замысел Пушкина предполагал изображение психологически сложных характеров на фоне российской жизни .

Последнее из неоконченных беллетристических произ­ ведений Пушкина известно под редакторским заглавием по имени героини, Марьи Шонинг (1835). Оно начинается с переписки между Анной Гарлин, бывшей служанки в доме Шонингов, и Марьей, у которой только что умер отец, не оставив ей ничего, кроме долгов по уплате налогов в казну города Нюрнберга. За письмами — всего их три — следует изображенная от третьего лица сцена аукциона, на котором Марья теряет все, что было у нее и ее отца. Обрывающийся на этом русский текст сопровождается в рукописи кратким изложением на французском языке предположительно ре­ альной истории Марьи Шонинг, взятой из французского со­ брания уголовных дел18. Из пушкинского конспекта мы у з­ наем, что Марья, доведенная до крайней нужды и оскорбленная в полиции, где ее приняли за проститутку, решилась на самоубийство, но была спасена своей бывшей служанкой Анной. Она стала жить у Анны, которая была замужем за инвалидом и у которой было двое детей. Ка­ кое-то время жизнь шла нормально, две женщины кормили Гарлина и детей, но потом случилась трагедия: находить работу женщинам становилось все труднее, Анна заболела, Гарлин умер, и дети оказались на пороге голодной смерти .

Марья решила пожертвовать собой и Анной, чтобы осиро­ тевших детей взяли в приют. С этой целью она сделала ложное признание в полиции, будто родила ребенка, а потом вместе с Анной убила его и похоронила. Анна, поняв за­ мысел Марьи, подтвердила ее рассказ. Обеих приговорили к смерти; Марья перед казнью пыталась отказаться от са­ мооговора, но было у ж е поздно: Анну обезглавили, а Марья умерла от ужаса, еще не дойдя до плахи палача .

Что в этой странной мелодраме вызвало интерес Пуш­ кина? Второе письмо Марьи в пушкинском тексте содержит намек на то, что главным образом его интересовало эмоци­ ональное состояние обезумевшей от душевных потрясений девушки: на похоронах и панихиде по отцу она то чувствует себя на грани обморока, то силы ее восстанавливаются, то у нее начинается головокружение, то ей хочется смеяться .

Вероятнее всего, в намерения Пушкина входило дальнейшее исследование состояния ее ума и попытка показать, что заставило ее искать смерти таким странным образом: ведь, в конечном счете, это были не ее дети, и ее смерти не требовалось, чтобы их приняли в приют; но даж е если она полагала, что должна умереть, ей не обязательно было вы­ бирать такой унизительный способ самоубийства. Пушкин, вероятно, почувствовал в ее характере склонность к само­ уничтожению и самоунижению, что роднило бы ее с Гер­ манном и Вольской .

Самым важным, хотя хронологически и не последним, беллетристическим наброском Пушкина из написанных не­ задолго до смерти были „Египетские ночи". Как и в „Пи­ ковой даме", в этом неоконченном произведении развива­ ется несколько тем, к которым Пушкин обращался в различных жанрах на протяжении десятилетия. К теме Клео­ патры, одной из центральных в этом произведении, он уж е обращался в одноименной исторической элегии, созданной осенью 1824 г. Написав на рукописи первого чернового варианта этого стихотворения „Aurelius-Victor" (Ш 678), Пуш­, кин тем самым указал, что пользовался позднеримским ис­ торическим источником — компилятивным сочинением под заглавием „Книга о знаменитых мужах города Рима" („Liber de Vins Illustribus Urbis Romae"), приписываемым Сексту Ав­ релию Виктору19. Последняя короткая главка этого труда (гл. 86) посвящена Клеопатре и содержит следующее пред­ ложение: „Она была столь похотлива, что нередко просто продавала себя, как проститутка, и столь красива, что мно­ гие Мужчины платили жизнью за ночь с нею"20. Хотя это предложение двусмысленно („платили жизнью" могло озна­ чать, что жертвовали собой в поединке или сражении в обмен на любовь Клеопатры, или что они рисковали жизнью, пробираясь в ее спальню ночью, или что-нибудь другое), Пушкин прочел его однозначно как указание на то, что по взаимному договору Клеопатра обезглавливала своих лю­ бовников после ночи любви .

Перебелив первый черновик стихотворения, Пушкин до поры до времени отложил его в сторону21. Он вернулся к этому замыслу четыре года спустя, осенью 18 2 8 г., изменив размер в тех частях, где в первой редакции были гекзамет­ ры, на четырехстопный ямб и внеся несколько изменений, которые помогали яснее понять его мысль. Самое важное из этих изменений состоит в- том, что здесь Клеопатра не повторяет своего вызова. В первой редакции мы слышали, как ее поклонники...Клеопатру славя хором, В ней признавая co кумир, [Теснились] все к ее престолу, (III, 679), из-за чего она начинает сомневаться в их искренности; она бросает свой вызов, как бы желая узнать, любит ли ее кто-нибудь по-настоящему; мужчины отвечают на ее слова ошеломленным молчанием; ей приходится повторить вызов;

а когда наконец выходят вперед три ее поклонника, у нас складывается впечатление, что они исполняют свой долг пе­ ред деспотичной царицей не в меньшей степени, чем пови­ нуются зову сердца. Но в редакции 1 82 8 г. от вызова Клеопатры „страстью дрогнули сердца" (III, 130), и хотя ее предложение отзывается в душах присутствующих ужасом, их „смущенный ропот" длится не долго, и ей не приходится дважды повторять свой призыв, потому что трое желающих выходят вперед, пока она в ответ на первую реакцию толпы еще обводит ее презрительным взглядом. Во втором вари­ анте она душа пиршества и внешне совершенно счастлива в присутствии своих гостей; она задумывается лишь на мгно­ венье, чтобы изобрести самую экстравагантную любовную игру, на какую у нее хватает воображения, игру, которая сделает счастье абсолютным. А мужчины отвечают на зов ее разрушительного пламени, движимые своей саморазру­ шительной гордостью или любовной страстью. Вероятно, имен­ но эта взаимоудовлетворяющая встреча пламени и его под­ питывающего воздуха делает Клеопатру во второй редакции более сострадательной: в первой она просто „любовалась" (III, 685) последним из вышедших вперед — совсем еще юношей; теперь ж е она либо останавливает на нем „груст­ ный взор" (III, 131), как сказано в одном из вариантов, либо смотрит на него „с умилением" (III, 692), как мы читаем в варианте, которому отдал предпочтение Б. В. То­ машевский22 .

Как и первая редакция (1824), вторая (1828) была от­ ложена для возможного использования в будущем. Одна такая возможность представилась Пушкину в связи с „По­ вестью из римской жизни" (называемой также по первым словам: „Цезарь путешествовал"), над которой он начал ра­ ботать в 1833 г. и к которой вернулся в 1835 г. От этой попытки написать историческую новеллу сохранились, вопервых, три фрагмента прозаического текста. Писатель Тит Петроний получает известие о том, что попал в немилость у Нерона; он решает покончить счеты с жизнью, а не ждать смерти от руки цезаря23. Предметом повествования, как мож­ но предположить по этим фрагментам, должна была стать попытка Петрония умереть благородной смертью. Рукопись указывает на то, что Пушкин намеревался ввести в проза­ ический текст перевод двух од — одну Анакреона, на тему о старости и смерти, другую — Горация, рассказывающую, вероятно с намеренным преувеличением, о том, как поэт бежал с поля боя, то есть также посвященную теме му­ жества и трусости перед лицом смерти24. Вводя эти стихо­ творения в прозаический текст, Пушкин пытался сочетать два жанра, которые когда-то считал несовместимыми. Заду­ манное произведение в законченном виде, вероятно, было бы близко к жанру менипповой сатуры, к которому при­ надлежит „Сатирикон" Петрония25 .

Кроме этих трех фрагментов до нас дошел набросок плана, написанный рукою Пушкина. Этот план предполагалось реализовать в следующей сцене: Петроний лежит в теплой ванне и то вскрывает себе вены, то забинтовывает разрезы, чтобы еще немного продлить жизнь, а несколько близких друзей тем временем развлекают его историями и прият­ ными разговорами. Рассказ „о Клеопатре" (ІП, 936) должен был быть первым, которым друзья поддерживали Петрония в последние минуты его жизни. Что именно подразумевали эти слова („о Клеопатре") и пушкинская фраза „наши рас­ суждения о том" — не ясно. Если Пушкин намеревался привести здесь стихи о вызове, брошенном Клеопатрой, тог­ да темой обсуждения был бы вид смерти, выбранный тремя будущими любовниками26. Но возможно, Пушкин имел в виду самоубийство самой Клеопатры, и в этом случае „По­ весть из римской жизни" была бы мало связана с его более ранними стихотворениями о любовных подвигах Клеопатры .

Однако самоубийство Клеопатры — то обстоятельство, что она предпочла смерть разбитому сердцу и унижениям,— было бы для Петрония и его друзей темой ясной и почти не требующей обсуждения, а потому связь повести с ран­ ними стихотворными произведениями более вероятна. Воп­ рос о том, можно ли жертвовать жизнью за ночь наслаж­ дений, представляется более вероятной темой диспута .

Как бы то ни было, но работа над „Повестью из римской жизни" не пошла далее первых фрагментов и наброска пла­ на, а позднее, вероятно в 1835 г., Пушкин намеревался вставить стихотворение о Клеопатре в другое свое проза­ ическое произведение, для которого редакторским заглави­ ем служит первое предложение: „Мы проводили вечер на даче...1 Рукопись этого произведения состоит из нескольких ' .

черновых и беловых фрагментов. В первом из них описан светский прием, на котором по ходу беседы рассказывается анекдот о госпоже де Сталь — о том, как она якобы спро­ сила Наполеона, кого он считает самой выдающейся ж ен ­ щиной в мире, на что он ответил: „Ту, которая народила более детей" (VIII, 420). Молодой человек, которого зовут Алексей Иванович, говорит, что самой удивительной ж ен­ щиной из всех живших на земле он считает Клеопатру, а в доказательство пересказывает частично прозой, частично стихами (по его словам, написанными его другом, поэтом **) историю о вызове, брошенном Клеопатрой своим поклон­ никам. После декламации стихов гости спорят о том, смогла ли бы Клеопатра существовать в условиях современной ж из­ ни, а в последнем фрагменте Алексей Иванович спрашивает молодую даму, Вольскую, пожелала ли бы, по ее мнению, какая-нибудь женщина в Петербурге 1830-х гг. заключить договор, подобный тому, который заключила Клеопатра со своими будущими любовниками. Она отвечает утвердительно (но ее ответ не обязательно относится к ней самой), и Алексей Иванович сразу ж е уходит, может быть, чтобы обдумать ее слова .

Обстановка, в которой происходит действие фрагмента „Мы проводили вечер на даче...", незамедлительно воскре­ шает в памяти более ранний набросок „Гости съезжались на дачу...". Тот факт, что и здесь Пушкин назвал свою ге­ роиню Вольской, тоже, вероятно, говорит о попытке пере­ работать оставленную ранее тему. Также показательно, что Нина Воронская, персонаж восьмой главы „Евгения Онеги­ на", имеющая тот ж е прототип, что и Вольская, названа „Клеопатрою Невы" (VI, 172)27. Очевидно, что Пушкин со­ бирался возобновить психологическое исследование слож­ ных человеческих характеров своего времени и создать об­ раз современной петербургской Клеопатры .

Изменение географической и хронологической обстанов­ ки сказалось на том, как Пушкин трактует тему Клеопатры .

П реж де всего, косное суждение Наполеона о женщинах, которое один из гостей, Сорохтин, иронично характеризует как простодушное высказывание гения, задает истории о Клеопатре тривиальный контекст. Другие гости, предлагая своих кандидаток на титул первой женщины в мире, назы­ вают самое госпожу де Сталь, Орлеанскую Деву, королеву Елизавету I, маркизу де Ментенон и госпожу Ролан, а в конце Алексей Иванович предлагает Клеопатру. Клеопатра из стихотворения 1828 г. была неповторима и поэтична в величии своих эксцентричных желаний; Клеопатра этого на­ броска становится темой разговора просто к слову и срав­ нивается с другими женщинами, в той или иной мере пре­ тендующими на славу. То, что, по первоначальному замыслу, должно было поразить и оставить яркое, цельное впечатле­ ние, теперь стало объектом анализа .

Как подчеркнул В. Я. Брюсов, изначально одна из при­ влекательных черт Клеопатры состояла в открытом прояв­ лении ею своих наклонностей28. Она „с видом ясным" (III,

130) бросила свой вызов в лицо всем собравшимся и на­ блюдала за их реакцией „взором презрительным" (III, 131) .

Трое принявших ее вызов выходят вперед „смелой по­ ступью" и с „ясными очами" (III, 131). Алексей Иванович, напротив, не сразу решается рассказать свой анекдот, а Вольская, которая по ходу действия, вероятно, станет „Клео­ патрою Невы", стыдливо умоляет его не рассказывать этот анекдот, „опустив чопорно огненные свои глаза" (VIII, 421) .

Хозяйка дачи предполагает, что анекдот Алексея Ивановича будет несколько неблагопристойным, но уверяет его, что рассказать его можно, потому что все только что видели мелодраму Дюма-отца „Антони" („Antony", 1832), а экзем­ пляр бальзаковской „Физиологии брака" („Physiologie du mariage", 1829) лежит тут ж е, на камине. Вместо поража­ ющей воображение поэтической фантазии мы имеем дело с непристойной историей, рассказанной с точки зрения пред­ ставления о плотской любви, бытовавшего в XIX веке .

Этот новый контекст вносит иные смысловые оттенки в „Клеопатру", которую продолжает пересказывать и декла­ мировать Алексей Иванович. Прозаические фрагменты под­ верглись сильной стилизации и отражают литературный вкус либо самого Алексея Ивановича, либо его друга-поэта. Это, может быть, самая поэтическая проза во всем прозаическом наследии Пушкина: один исследователь справедливо заме­ тил, что эти фрагменты могли бы быть написаны Гоголем29 .

Во вступлении к пиру Клеопатры, оставляющем здесь зна­ чительно большее художественное впечатление, чем в ран­ них стихотворениях, изображается знойная александрийская ночь, которая распаляет страсть царицы. Благодаря экзоти­ ческим деталям30 предмет этого описания кажется значи­ тельно более удаленным от Петербурга XIX века, чем в ранних стихотворениях. Триста юношей, триста девушек и триста черных евнухов, которые во введении прислуживают гостям, привносят на дачу княгини D. сказочно-фантасти­ ческую атмосферу. М ожет быть, следующая далее тема по­ кажется гостям более приемлемой в таком одеянии .

Стихи, в которых собственно и развивается тема, при­ вносят еще одно изменение. В прежних редакциях Клео­ патра принималась такой, какой она была, без каких-либо объяснений, теперь ж е мотивы ее поступков анализируются .

Друг Алексея Ивановича начинает свое стихотворение с риторических вопросов: почему Клеопатра беспокойна, по­ чему она не удовлетворена, когда обладает властью, богат­ ством, когда ею восхищаются и она может испытать любые чувственные наслаждения, какие только пожелает? (В чер­ новом варианте говорится даж е о мужском гареме, в ко­ тором „стыдливо страстные" юноши ждут ее приказаний;

VIII, 995). Ответ, предлагаемый автором, таков: „Утомлена, пресыщена, / Больна бесчувствием она..." (VIII, 423). Ее ненасытность наводит на мысль, что она принадлежит эпохе поздней, клонящейся к закату Римской империи, что она жертва упадка нравов, связанного с определенным истори­ ческим периодом. Парадоксальным образом далекая царица из сказки становится объектом исторического анализа .

Как и предполагал Алексей Иванович, его слушателям рассказ показался неприличным. Кто-то говорит, что его сле­ дует доставить „бесстыднице" Ж орж Санд (VIII, 423), ко­ торая вполне могла бы переделать его на нынешние нравы .

Другой гость возражает: по его мнению, рассказ принадле­ жит исключительно древности, что и приводит к главному вопросу: могла ли бы Клеопатра существовать в современную эпоху? Хотя в дальнейшем разговоре не всегда указывается, кто произносит те или иные реплики, контекст свидетель­ ствует, что все замечания в поддержку положительного от­ вета на этот вопрос принадлежат Алексею Ивановичу. „Не­ ужто между нынешними женщинами (говорит он.— П.

Д.) не найдется ни одной, которая захотела бы испытать на самом деле справедливость того, что твердят ей поминутно:

что любовь ее была бы дорож е им жизни" (VIII, 424). Но это не удовлетворяет его собеседников, которые хотят прак­ тических уточнений. У современной Клеопатры, возражает одна дама, не было бы власти, чтобы провести в жизнь условия контракта, когда наступит время: „...ведь нельзя ж е такие условия написать на гербовой бумаге и засвидетель­ ствовать в Гражданской палате" (VIII, 424). Ответ Алексея Ивановича, который говорит, что мужчина может дать слово чести совершить самоубийство, тоже высмеивают: кто-то высказывает мысль, что мужчина может передумать и на следующий день уехать за границу, оставив свою даму в дурах. Ни один из аргументов Алексея Ивановича: что жизнь, в конце концов, уж не такое сокровище, что существование б ез наслаждений бессмысленно — не кажется убедитель­ ным, весомее звучат скептические, пусть приземленные и банальные, но тем не менее не лишенные здравого смысла контраргументы его собеседников. Зачем женщине убивать мужчину, если она его любит? Как мог бы он любить ее, зная, что она бессердечное существо, ж аждущ ее его смер­ ти? Этот спор являет собой сухой анализ в прозе поэти­ ческих представлений о страсти. Наконец, загнанному в угол Алексею Ивановичу приходится признать, что он не имеет в виду взаимной любви: „А что касается до взаимной любви.. .

то я ее не требую: если я люблю, какое тебе дело?.." (VIII, 424). Из этого признания следует, что участники контракта Клеопатры имели бы каждый свои мотивировки и почти не думали бы друг о друге, а если бы и нашли взаимное удов­ летворение, то оно было бы более или менее случайным .

Такое представление выводит спор за рамки романтических клише „любви" в область поступков, мотивация которых обусловлена эгоцентричной и неврастеничной психикой. Мо­ ж ет быть, именно поэтому один из собеседников Алексея Ивановича как раз в этот момент требует сменить тему разговора .

В последнем прозаическом фрагменте этой повести еще раз подчеркивается огромное различие м еж ду двором еги­ петской царицы и петербургским салоном. Вместо того чтобы сделать свое предложение во всеуслышание, Алексей Ивано­ вич наклоняется к Вольской, будто рассматривая ее рукоде­ лие, и говорит с нею вполголоса. Сначала она не отвечает, и ему приходится повторить вопрос. Но самое характерное в этой ситуации состоит в том, что она иронически зеркальна договору Клеопатры: здесь будущая жертва садоа предлагает сделку застенчивой разрушительнице31 .

Анна Ахматова высказала предположение о том, что фи­ нальный диалог между Вольской и Алексеем Ивановичем поразительным образом драматически заключает повесть, а потому мы должны рассматривать „Мы проводили вечер на даче..." как завершенное произведение.

Какие еще детали, продолжает свою мысль Ахматова, могли бы мы пожелать:

уж конечно не описание ночи любовных утех или после­ дующего самоубийства „счастливца“?32 Однако следует воз­ разить: нет никакой уверенности в том, что Пушкин пред­ полагал дать мелодраматическую развязку с самоубийством как следствием связи Алексея Ивановича с Вольской. Не случайно Пушкин рассыпал в тексте намеки на другой воз­ можный исход. Поскольку нам сказали, что мужчина может просто не сдержать слова, оставив свою даму в дурах (что было бы концовкой в духе фарса), мы должны узнать на­ верняка, окажется или нет Алексей Иванович таким муж­ чиною. Поскольку нам также сказали, что женщина, любя­ щая мужчину, пощадила бы его (подобный возможный исход по отношению к самой юной жертве царицы был заложен даж е в текст „Клеопатры" 1828 г.), у нас возникает ж е ­ лание узнать, окажется или нет Вольская такой женщиной .

Если бы она решила освободить его от данного им слова, то все могло бы иметь комический исход. Таким образом, у нас есть по крайней мере три возможных развязки33, а поскольку текст не содержит никаких определенных ука­ заний на то, в каком направлении будут развиваться события, мы не можем считать повесть завершенной. Можно даж е утверждать, что беседа в салоне до того момента, когда Алексей Иванович делает свое предложение Вольской, не только оставляет открытым вопрос об исходе их возможной связи, но явно содержит указания на то, что события будут развиваться в неожиданном для него направлении. Один исследователь к месту заметил, что история о Клеопатре, возможно, должна была сыграть в этой повести такую ж е роль, что и анекдот о трех выигрывающих картах в „Пи­ ковой даме": она должна была дать толчок развитию собы­ тий, а в итоге совершенно сбила героя с толку34 .

Исследователями признано, что Пушкин, по всей веро­ ятности, оставил замыслы, связанные с повестью „Мы про­ водили вечер на даче...1, до того, как осенью 1835 г. при­ ступил к работе над „Египетскими ночами"35. Таким образом, этот роман стал еще одной попыткой развития темы Клео­ патры. Он состоит из трех небольших глав в прозе и двух стихотворений, которые, хотя и не были приложены Пуш­ киным к прозаическим частям, традиционно инкорпориру­ ются в это произведение, поскольку очевидна их тематиче­ ская общность .

Герой незавершенного романа — молодой аристократ по имени Чарский, он еще и поэт. К нему как собрату по искусству приходит просить о помощи в организации пуб­ личных выступлений приехавший в Петербург итальянский импровизатор .

Начало первой главы, рассказывающее о положении Чарского-поэта в обществе,— это новая редакция рассмотрен­ ного нами выше незавершенного наброска под заглавием „Отрывок"36. Основное различие меж ду героем „Отрывка" и Чарским состоит в том, что Чарский, будучи богат, не зависит от писательских гонораров. Вероятно, Пушкин внес это изменение, чтобы получить возможность противопоста­ вить богатого, независимого русского поэта бедному италь­ янскому импровизатору. Примечательно также, что о Чарском, в отличие от героя „Отрывка", не говорится, что он отпрыск древнего рода, переживающего в XIX веке трудные времена. Из рукописи „Египетских ночей" видно, что Пуш­ кин даж е играл мыслью обозначить диаметрально противо­ положную сословную принадлежность Чарского: „...дядя его, саратовский откупщик, оставил ему хорошее имение" (Ш, 839). Если бы Пушкин не изменил этот вариант, Чарский оказался бы одним из тех выскочек, которых Пушкин в нескольких своих произведениях предыдущих лет насмеш­ ливо называл аристократами. Однако такое сословное по­ ложение Чарского смягчило бы четко выраженное различие между ним и итальянцем. Должность, которой Пушкин, в конечном счете, наделил дядю,— „виц-губернатор в хорошее время" (VIII, 263) — все ж е бросает тень на источник бо­ гатства Чарского, но по крайней мере не выделяет его из общего круга аристократии .

В научной литературе называлось несколько возможных прототипов образа импровизатора. Поэтом, чьи импровиза­ ции производили на Пушкина самое сильное впечатление, был Адам Мицкевич. В апреле 1828 г. в номере Демугова трактира, где жил тогда Пушкин, состоялось одно из самых блестящих выступлений польского поэта37. По свидетельст­ ву очевидца, после одной импровизации Мицкевича Пушкин восклицал: „Quel gnie, quel feu sacr, que suis-je aprs de lui!“*38 Однако некоторые детали выступления итальянского импровизатора в „Египетских ночах" взяты, видимо, из дру­ гого источника: из импровизаций молодого немца Максими­ лиана Лангеншварца, который выступал в Петербурге в ап­ реле и октябре 183 2 г.39 Вполне возможно, Пушкин слышал также и о Томмасо Сгриччи, самом известном в Западной Европе импровизаторе того времени, которому однажды во время выступления была предложена тема „Смерть Клео­ патры" и который, как и пушкинский итальянец, славился своей жадностью40, Далее, сцена прихода импровизатора к Чарскому, когда тот пишет стихи, могла быть навеяна по­ сещением некоего Александра Ваттемара, странствующего актера, мима и чревовещателя, который пришел искать по­ кровительства в неудобное для Пушкина время41. И нако­ нец, склонность романтиков к изображению импровизаций, * Какой генийI какой священный огонь! что я рядом с ним? (Фр.) нашедшая отражение в произведениях вроде „Коринны" („Corinne", 1807) Жермены де Сталь, „Импровизатора" („Improvisatore", 1827) Сэмюэла Кольриджа и „Импровиза­ тора" (1833) В. Ф. Одоевского, вероятно, в определенной мере сказалась и на творчестве Пушкина42 .

Первая импровизация итальянца в „Египетских ночах" восходит к двенадцатой и тринадцатой строфам неокончен­ ной поэмы „Езерский" ( 1 8 3 2 — 1833). Эти строфы, пред­ восхищающие критику поэта за выбор героя и защищающие свободу его вдохновения, были частично переработаны Пуш­ киным в 1835 г., и к ним были добавлены еще шесть строк, начинающиеся словами: „Таков поэт: как Аквилон..." (ПІ, 8 5 4 — 855). Принадлежность этих материалов „Египетским ночам" настолько очевидна, что лишь немногие исследова­ тели возражали против решения редакторов посмертного собрания сочинений Пушкина, В. А. Жуковского и П. А. Плет­ нева, включить их в текст43. Но Пушкин явно не закончил работу над этими стихами, которые не в полной мере соот­ ветствуют определению, данному им рассказчиком,— „пыл­ кие строфы" (ПІ, 26 e )44. Поскольку Пушкин решил стили­ зовать „Клеопатру" для включения в повесть „Мы проводили вечер на даче...", резонно предположить, что подобным ж е образом он пожелал бы переработать и строфы из „Езер­ ского" для контекста „Египетских ночей"45 .

В качестве второй импровизации итальянца редакторы традиционно печатали „Клеопатру" в редакции 1828 г. Мо­ ж ет возникнуть вопрос: не лучше ли отвечали бы целям „Египетских ночей" фрагменты стихотворения, переработан­ ного для повести „Мы проводили вечер на даче..."? Однако эти фрагменты, как мы видели, не составляют целого строй­ ного произведения (в них мы не видим, как выходят вперед будущие любовники), а их расположение в записной тетради Пушкина и их стилистические особенности говорят о том, что они предназначались для „Мы проводили вечер на даче...“46 .

Но даж е если эти фрагменты не подходили „Египетским ночам", мы должны предположить, что, доведи Пушкин свой замысел до конца, он переработал бы для романа именно стихотворение 1828 г. Обе Импровизации, включаемые в „Египетские ночи" во всех авторитетных изданиях, должны рассматриваться лишь как наиболее близкие из имеющихся приближений к тому, что Пушкин, по всей видимости, на­ меревался сделать .

В статье 1861 г. Достоевский утверждал, что „Египетские ночи" являются завершенным произведением47. Он, несом­ ненно, был прав в том смысле, что существующий прозаи­ ческий текст полностью развивает и доводит до развязки определенные темы. Тем не менее некоторые части текста, кажется, требуют продолжения. Зачем бы понадобилось Пушкину намекать на параллель между „молодой величавой красавицей" (VIII, 273), которая без смущения и со все­ возможной простотой вынула сверток из урны, и Клеопат­ рой, если в его планы не входило создание образа невской Клеопатры? Эти текстуальные указания, а также общая тема Клеопатры убедили некоторых исследователей в том, что фрагмент „Мы проводили вечер на даче..." можно было бы трансформировать в продолжение „Египетских ночей", если убрать из него пересказ Алексея Ивановича и допустить, что описанный прием на даче происходил после представ­ ления итальянца48. Это допущение, однако, слишком вольно трактует имеющиеся тексты: Пушкин, вероятно, оставил ра­ боту над наброском „Мы проводили вечер на даче..." до того, как предпринял новую попытку развить тему Клео­ патры в „Египетских ночах". Вероятнее всего, „Египетские ночи" — это фрагмент романа, в котором Пушкин намере­ вался изобразить нравы современного ему общества, но по­ скольку мы не знаем, как Пушкин продолжал бы роман, мы должны ограничить наш анализ имеющимся материалом .

В этих фактически бессюжетных главах содержится сж а­ тое и самодостаточное объяснение природы поэтического творчества.

В этой связи рассматриваются две проблемы:

отношения поэта с обществом и нравственная ценность его творческих порывов. Отношения итальянского импровизато­ ра с обществом сравнительно просты: он беден, ему нужно продать свое профессиональное мастерство, он жаден до любых вознаграждений, которые ему предлагают49. Ирония его положения заключается, однако, в том, что самым хо­ довым товаром оказывается не столько его высокое искус­ ство, сколько его экзотичность. В самом деле, на подмостках он должен уметь гладко импровизировать, но сама живость его речи, его необычная наружность, внешние проявления акта творчества и, самое главное, то, что он иностранец, значат для слушателей больше, чем достоинства его поэзии .

Чарский с самого начала понимает это и говорит итальянцу:

„Я надеюсь,... что вы будете иметь успех: здешнее об­ щество никогда еще не слыхало импровизатора. Любопыт­ ство будет возбуждено; правда, италиянский язык у нас не в употреблении, вас не поймут; но это не беда; главное — чтоб вы были в моде" (VIII, 26 7 )50. Один исследователь заметил, что непонимание в- буквальном смысле слова пуб­ ликой поэта, импровизирующего на итальянском языке, сим­ волично, так как отражает общее непонимание публикой поэта51 .

Хотя Чарский осознаёт необходимость для итальянца взы­ вать к чувствам публики на поверхностном уровне, сам он никогда не стал бы искать популярности подобным образом .

По этой причине перед представлением его неприятно по­ ражает театральное облачение импровизатора. В этот момент он думает, что поэт не должен выглядеть „заезжим фигля­ ром" (VIII, 271). Но когда он видит эффектную фигуру импровизатора на подмостках, он соглашается с мнением итальянца о том, что нужно публике. (Это мнение согласу­ ется с тем, что раньше говорил сам Чарский о возбуждении любопытства.) Таким образом, получается, что игра на публику с целью добиться популярности — это уступка, на которую вынужден идти бедный поэт. Если ж е финансовые заботы не отяго­ щают поэта, то он может не принимать во внимание мнение широкой публики и творить только для небольшого избран­ ного круга. П еред первой своей импровизацией итальянец говорит Чарскому „...где найти мне лучшую публику? Вы поэт, вы поймете меня лучше их, и ваше тихое ободрение дорож е мне целой бури рукоплесканий" (VIII, 268). А в следующей главе, когда итальянец слышит тему „Cleopatra е i suoi amanti"*, он ее не понимает, его воображение ею не воспламеняется, пока Чарский, тож е поэт, не объясняет ему суть записки. За этим стоит мысль о том, что поэзия творится поэтами для поэтов .

Если это так, то Чарский должен быть счастливейшим из поэтов, потому что он, в отличие от итальянца, может не продавать продукта своего вдохновения. „Искренние друзья" (VIII, 264), которым он признается, что знает ис­ тинное счастье только в моменты поэтического вдохновения, и составляют, по-видимому, его небольшой избранный кру­ жок. (Под „братьей литераторов" — VIII, 2 6 4, — чьего об­ щества он избегает, он явно подразумевает литературных поденщиков, а не настоящих поэтов.) Тем не менее — и * Клеопатра и ее любовники (шпал.) .

это одна из причин, по которой он нужен Пушкину в до­ полнение к импровизатору,— он беспокоится о своих от­ ношениях с обществом много сильнее, чем итальянец. Если его не волнует, как публика принимает его стихи, он мог бы их не печатать, а только читать в избранном кругу своих друзей. Но тем не менее он их печатает, а потому его сетования на отношение к его творчеству публики кажутся не вполне искренними. Внутренний импульс побуждает его творить, и ему нужна публика, как бы мало она ни понимала .

Итальянцу поэт мог понадобиться в качестве посредника, но его тема была предложена кем-то из зрителей, а конеч­ ный результат его труда произвел на его слушателей некое художественное впечатление. Мысли Пушкина о взаимоот­ ношениях автора и публики наиболее выразительно прояви­ лись в том, как изображен поэт в первой импровизации итальянца: поэт идет, не замечая вокруг никого и ничего, а „Между тем за край одеж ды / Прохожий дергает его" (VIII, 269) .

Этот „прохожий" олицетворяет еще одно требование, предъ­ являемое к поэту обществом. Поэт, настаивает он, не дол­ ж ен бродить бесцельно и нисходить до недостойных пред­ метов, поэт должен воспарять к небесам, потому что „обязан истинный поэт / Для вдохновенных песнопений/ Избрать возвышенный предмет" (VIII, 269).

В наброске плана, свя­ занном с этими строками в „Езерском", Пушкин записал:

„Зачем ничтожных героев? Что делать — я видел Ипсилан­ ти, Паскевича, Ермолова" (V, 410). Это говорит о том, что, защищая свой выбор в качестве героя заурядного человека, Пушкин отвечал тем критикам, которые упрекали его за то, что он после путешествия в Арзрум не пишет од, воспева­ ющих русское оружие, и в особенности за то, что не воз­ дает хвалу командующему кавказской армией И. Ф. Паскевичу52. Импровизация итальянца красноречиво утверждает право поэта не подчиняться подобным требованиям публики .

Скрытая ирония здесь заключена в том, что это утвержде­ ние есть ответ на требование публики, которую в данном случае представляет Чарский .

Высказывалось мнение, что хотя тема первой импрови­ зации („поэт сам избирает предметы для своих песен; тол­ па не имеет права управлять его вдохновением" — VIII,

268) и предложена Чарским, она должна быть близка и сердцу самого импровизатора, поскольку является главной для природы его искусства53. Но в этом случае возникает вопрос: что бы сделал итальянец, если бы ему была пред­ ложена возвышенная тема, например военная слава? Оче­ видный ответ состоит в том, что он создал бы не менее страстную импровизацию и на эту тему. Вряд ли Пушкин забыл, что воспевал покорение Ермоловым Кавказа в эпи­ логе к „Кавказскому пленнику" и что его откликом на поль­ ское восстание 18 3 0 г. были исполненные националистиче­ ского духа стихотворения „Клеветникам России" (1831), „Бородинская годовщина" (1831) и „Он меж ду нами жил..."

(1834) — в последнем он упрекал Мицкевича за его нацио­ нализм. Мы снова сталкиваемся с „отрицательной способно­ стью" поэта-хамелеона, который надевает маски и полно­ стью погружается в изображаемую тему. Националистические сти-хи Пушкина были продуктом сиюминутного вдохнове­ ния; когда в другие мгновения он пребывал в иных настро­ ениях, вдохновение уводило его в совершенно другие ма­ терии. Таким образом, необходимость отвечать в равной степени прекрасными стихами на противоречащие одно дру­ гому требования была не только профессиональным затруд­ нением импровизатора, но и уделом всех поэтов. Характерно, что слова итальянца о „тесной связи между собственным вдох­ новением и чуждой внешнею волею" в черновом варианте читались: „тесную связь между вдохновением и внешнею природою" (VIII, 270, 849). Очевидно, что, по исходной мысли Пушкина, сама природа создала противоречащие друг другу побудительные мотивы и поэт не может не подчи­ няться им. Слушатели импровизатора, предлагающие ему не­ ожиданные темы, выполняют ту ж е функцию, что и жизнь в целом, причудливо вдохновляющая поэта .

Сходство итальянского импровизатора и поэта Чарского раскрывается по мере развития сюжета. Несмотря на их контрастные черты: богатство и нищету, скрытность и склон­ ность к экзальтации, скептическую характеристику вдохно­ вения как „дряни" (ПІ, 264) и романтический взгляд на него как на „приближение бога" (ПІ, 2 7 4)54,— итальянец имеет право сказать Чарскому: „Вы поэт, так ж е, как и я" (VIII, 268). Их тождественность ярче всего проявляется в их сотворчестве во время второй импровизации. Есть некая преднамеренная неопределенность в том, кто первым пред­ ложил тему Клеопатры: только румянец на щеках некраси­ вой девицы и слезы у нее на глазах указывают на то, что, вероятно, именно она предложила эту тему, но даж е если слезы в достаточной мере и выдают ее, мы не знаем, как не знает и итальянец, что конкретно было у нее на уме .

Она могла иметь в виду таких любовников Клеопатры, как Цезарь и Антоний. Но Чарский, действуя так, словно бы он и был импровизатором, принимает эту неопределенную тему, по-своему ее интерпретирует и в акте совместного творчества передает итальянцу55 .

Характерное свойство импровизатора (а в расширитель­ ном толковании и поэта), делающее его и великим худож ­ ником, и человеческим существом, способным на нравст­ венное приспособленчество, заключено в его способности пропускать все, с чем он соприкасается, через сердце, то есть в повышенной чувствительности. Именно этим свойст­ вом обладал пушкинский пророк в стихотворении 1 8 2 6 г .

под тем ж е заглавием: как только серафим коснулся его глаз и ушей, он смог равно „внять" и „неба содроганье", и „ангелов полет", и „гад морских подводный ход", и „дольней лозы прозябанье". Интересно отметить, что Киприяно, герой „Импровизатора" В. Ф. Одоевского, становится великим ху­ дожником, когда волшебник одаривает его способностью „все знать, все видеть, все понимать"56. Однако этот дар настолько ужасен, что Киприяно из-за него умирает .

Поскольку и Чарский, и итальянец обладают способно­ стью применяться к поэтическому материалу, они оказыва­ ются сродни Клеопатре. В первой импровизации поэт за­ щищает свое право заниматься низменными предметами, во второй он демонстрирует, что подобный предмет может быть трансформирован в подлинную поэзию. Если поэт избирает своим предметом, вместо возвышенной темы, извращенную сексуальность, то он подобен ветру, упорно поднимающему пыль в овраге, вместо того чтобы надувать паруса, которые жадно его ждут, подобен орлу, который по странной при­ чуде садится на чахлый пень, а не на величественную баш­ ню, подобен Дездемоне, которая по непонятному капризу полюбила не молодого итальянца, а старого мавра. Пусть почтенный философ считает, что тот или иной предмет не­ достоин поэзии, поэт волен выбирать любой, потому что „всем увлекается, будь его предмет уродливым или пре­ красным,... низким или возвышенным".

Ему нужно одно:

чтобы какое-нибудь свойство предмета — величие бесстыд­ ной страсти Клеопатры — захватило его воображение .

Пушкин не дает ответа на вопрос, который исследует в „Египетских ночах". Исследуя его, он даж е позволяет себе вернуться к лицедейству (предмету своего исследования), равно отождествляя себя с Чарским, итальянцем и Клео­ патрой. Более того, он не только позволяет себе надевать маски, что ассоциируется с изменением цвета поэта-хамелеона, но и в большей степени, чем когда-либо ранее в своей прозе, обращается к поэтическим приемам .

В „Египетских ночах" мы находим некоторые приемы, использовавшиеся в „Пиковой даме"; например, контрасти­ рующие описания кабинета Чарского, с одной стороны, и с другой — комнаты итальянца в трактире характеризуют героев посредством аллюзивных деталей. Другие подобные детали дополняют сходство поэта с Клеопатрой рядом па­ раллелей: и поэт из первой импровизации, и Клеопатра пос­ ле мгновений восторга низводят взор долу в поисках новых желаний или вдохновения; и Клеопатра своим вызовом, и итальянец своей просьбой назвать ему темы приводят при­ сутствующих в замешательство; урны, символы судьбы, ис­ пользуются и для определения очередности любовников Клео­ патры, и для выбора тем импровизатором.

Но в „Египетских ночах1 Пушкин идет даже дальше, чем в „Пиковой даме":

' здесь, как в некоторых других набросках последних лет, он вводит стихи в прозаический текст. Более того, язык его прозы стал теперь таким гибким, что может, когда этого требует контекст, передавать характерные особенности ро­ мантической прозы, как, например, в описании вдохновения, охватившего итальянца57 .

Первоначально Пушкин полагал, что проза позволяет от­ казаться от множества различных масок, которых, казалось, требовала поэзия. И в течение всей своей жизни он шел к той суровой, объективной прозе, которой написана „Ис­ тория Пугачева" и которая подвела его к работе над „Ис­ торией Петра". Но это была научная проза, а попробовав перо в художественной, он вскоре убедился, что она не может быть голой мыслью и мыслью без каких-либо укра­ шений. Из двух беллетристических произведений, которые Пушкин выдержал в стиле близком к небеллетристическому („Арап Петра Великого" и „Кирджали"), первое осталось незаконченным, а второе оказалось слишком стилистически простым и невыразительным, а потому не может быть при­ числено к лучшим его творениям. Красочные „Повести Бел­ кина" оказались возвратом к традиции, которая требовала от автора ношения масок. Хотя и традиционные по своему жанру, они дали толчок продуктивному направлению, из которого и возникла „Капитанская дочка“. Но простодушные рассказчики крайне затрудняли исследование идей и харак­ теров, а потому Пушкин продолжал поиски такого способа повествования, который позволял бы доводить до читателя более сложные материи. Создание всеведущего повество­ вателя в „Дубровском" было шагом в нужном направлении, но настоящего успеха Пушкин добился только тогда, когда наделил своего всеведущего отстраненного повествователя умением пользоваться поэтическими приемами, как это было сделано в „Пиковой даме" .

Для создания сложных характеров необходимо было в большей мере пользоваться средствами поэзии. Пушкин, предвосхитив даж е постфрейдистских писателей, понял, что аллюзии, символы, противопоставления — более гибкое средство, чем анализ, с точки зрения раскрытия характера .

Аналитический вывод может быть правилен при определе­ нии конкретного психологического явления, но поэтический текст вызывает много более разнообразные отзвуки в со­ храняющихся в подсознании архетипах, отражающих чело­ веческий опьгг. Поэтому поэтические приемы были крайне важны для Пушкина, когда он в ряде многообещавших, но, к сожалению, оставшихся незавершенными произведений пытался создать русский психологический роман .

Полное символов и аллюзий повествование было бы не­ возможно для Пушкина в то время, когда он не считал прозой произведения Руссо, де Сталь и Ричардсона, называя их „поэзией". В то время у него были теоретические пред­ ставления о прозе как об антитезе поэзии. Но проза, как блудная дочь Дуня, отказывалась следовать предписанным ей курсом. Продолжавшееся противостояние двух этих тен­ денций — одна к суровому, без украшательств стилю, дру­ гая к поэтическим приемам — и вызвало к жизни богатое разнообразие пушкинской художественной прозы .

ПРИМЕЧАНИЯ

Полные сведения (фамилия и инициалы авторов, названия, выход­ ные данные) о работах, указанных цифрами в квадратных скобках, приведены в разделе „Библиография" .

ПЕРВАЯ ГЛАВА

1. Вяземский П. А. О „Кавказском пленнике", повести соч. А. Пуш­ кина / / Сын отечества. 1822. Ч. 82. № 49. С. 115—126; письмо П. А. Вяземского А. И. Тургеневу от 27 сентября 1822 в изд.: [580] .

Т. 2. С. 274 .

2. Томашевский [73]. С. 406—407 .

3. Simmons Е. J. Pushkin. New York: Vintage, 1964. P. 92 .

4. Erlich V. The Double Image: Concepts of the Poet in Slavic Literaturees. Baltimore: John Hopkins Univ. Press, 1964. P. 22f .

5. С этой точки зрения рассматривает роман Лайонел Триллинг .

См.: Trilling L. Jane Austen and „Mansfield Park"// From Blake to Byron/ Ed. by B. Ford. Harmondsworth: Penguin Books. 1957. P. 119— 129. (The Pelican Guide to English Literature. Vol. 5) .

6. Austen J. Mansfield Park. London: Zodiac, 1967. P. 252—253 .

7. Фамилия Остин отсутствует в указателях к Академическому со­ бранию сочинений Пушкина ([6]. Т. 17), а ее романы не представле­ ны в каталоге библиотеки Пушкина, (см.: Модзалевский [579]; Модзалевский Л. Б. Библиотека Пушкина: Новые материалы// Лит. на­ следство. М., 1934. Т. 16— 18. С. 985— 1025.)

8. См. например: Wolff Т. A. Shakespeare's Influence on Pushkin’s Dramatic Work"// Shakespeare Survey 1952. P. 93— 106. Полный обзор работ, посвященных данной теме, см. в статье: Алексеев М. П. Пуш­ кин и Ш експир// Алексеев М. П. Пушкин: Сравнительно-историче­ ские исследования. Л.: Наука, 1972. С. 240—280; То же. Л.: Наука,

1984. С. 253—292 .

9. Под шекспировским „лицемером" Пушкин имеет в виду Андже­ ло из комедии „Мера за меру" .

10. Schlegel А. W.von. ber dramatische Kunst und Litteratur: Vorle­ sungen. 2. Aufl. Heidelberg: Mohr und Winter, 1817. Bd 3. S. 55 .

Цитируется перевод T. И. Сильман, см.: Шлегель А. Чтения о драма­ тической литературе и искусстве// Литературная теория немецкого романтизма: Документы/ Под. ред., со вступ. ст. и коммент. Н. Я. Бер­ ковского. Л., 1934. С. 261 .

И. Ibid. S. 70—71 .

12. Ibid. S. 226 .

13. Mead G. H. Movements of Thought in the Nineteenth Century .

Chicago: Univ. of Chicago Press, 1936. P. 63, 75 .

14. Письмо Ричарду Вудхаусу (Woodhouse) от 27 октября 1818 в кн.: The Letters of John Keats/ Ed. M. B. Forman. 4th ed. London: Oxford Univ. Press. 1952. P. 226—227 .

15. Письмо Джорджу и Томасу Китсам от 18 декабря 1817 (Ibid. Р .

6 6 ) .

16. Письмо Бенджамину Бейли (Ваііу) от 22 ноября 1817 (Ibid. Р. 67) .

17. Ibid. Р. 67 .

18. См.: Бестужев А. Взгляд на старую и новую словесность в России / / Полярная звезда. М.;Л.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 26 .

(Впервые — „Полярная звезда... на 1823 год“); Сомов О. Обзор российской словесности за 1828 год// Северные цветы на 1829 год .

СПб., 1828. С. 82—83 .

19. Переверзев В. Ф. У истоков русского реального романа. М.:

Гослитиздат, 1937. С. 48 .

20. Бестужев А. Взгляд на старую и новую словесность в России .

С. 26 .

21. Эйхенбаум [161]. С. 60—62 .

22. Сидяков [151]. С. 20—24. Более детальное сравнение ранней прозы Пушкина с прозой Батюшкова см.: Сидяков [147]. С. 10— 16 .

23. Гаевский [570] .

24. Томашевский [73]. С. 33 .

25. Томашевский [73] считал, что имя Фатам происходит от латин­ ского fatum (судьба). Более вероятно, однако, что оно связано с именем дочери Мухаммеда, Фатимы, чье имя Дени Дидро и Жан Ле Рон д'Аламбер писали „Fathima ou Fathama" (см.: Encyclopdie ou Dictionaire raisonn des sciences, des arts et des mtiers. Paris: Briasson, 1756 .

T. 6. P. 249). Пушкин, вероятно, просто опустил женское окончание этого имени. Более восточная, нежели римская атмосфера романа, кажется, тоже говорит о том, что это арабское или персидское имя .

26. Гаевский [570]. С. 158; Анненков [13], С. 22 .

27. Подробно об этом четверостишии см.: [572]. С. 11 — 12 .

28. Липранди [199] .

29. См.: Цявловский и Цявловская [202] .

30. Предание о Дуке опубликовал А. Хыждэу („Вестник Европы" .

1830. № 2 3 /2 4. С. 181—207); а предание о Дабиже — Б. Хыджэу („Сын отечества". 1838. T. 1. С. 230—239) .

31. Согласно историческим источникам, Дафна была не дочерью, а женой Дабижи; дворец сгорел до начала правления Дабижи. Полные сведения об этих легендах и исторически подтверждаемых фактах см.:

Богач [197]. С. 137— 180; Двойченко-Маркова [198] .

32. Источник названия установлен Ю. Г. Оксманом [192] .

33. Подробно о работе Пушкина над этим замыслом см.: Цявловская [193] .

34. Об этом случае рассказала присутствовавшая там А. П. Керн (см.: Керн А. П. Воспоминания. Л.: Academia, 1929. С. 253) .

35. „Уединенный домик на Васильевском" был напечатан под псев­ донимом Тит Костомаров в „Северных цветах на 1829 год" (СПб.,

1828. С. 147—217). Холодно принятая критикой, повесть была забы­ та, и о ней вспомнили лишь в 1912 г., когда в „Моих воспоминаниях" А. И. Дельвига (М.: Моек. Публ. и Румянцевский музей, 1912. T. 1 .

С. 157— 158) было опубликовано письмо В. П. Титова А. В. Головину от 29 августа 1879, в котором рассказывалось о ее происхождении .

Повесть вскоре была напечатана в газете „День" (см.: [566]); впослед­ ствии она перепечатывалась в других периодических изданиях и вы­ ходила отдельными книжками. В то время о ней писали Н. А. Брод­ ский [559], Н. О. Лернер [562] .

36. Сравнение повести Титова с начальным замыслом „Влюблен­ ного беса" проведено в статье В.Писной [563] .

37. См.: Титов В. П. Монастырь св. Бригитты// Северные цветы на 1831 год. СПб., 1830. С. 156—176. Сравнение двух повестей Ти­ това содержится в кн. Н. Л. Степанова [565]. С. 129—130 .

38. Северные цветы на 1829 год. С. 174. Упоминание статуи Ко­ мандора имеет в виду сцену из „Дон Жуана" („Don Juan“, 1665) Мольера, д. IV, явл. 12. Я не согласен с А. Б. Ботниковой [20, С. 92— 93], возводящей эту фразу Пушкина к эпизоду из новеллы Э. Т. А. Гоф­ мана „Магнетизер" („Der Magnetiseur“, 1814) из второго тома „Фан­ тазий в манере Калло" („Fantasiestcke in Callot's Manier"). У Гофмана внезапно является персонаж по имени Альбан, а статуя Командора не упоминается. Другие параллели, установленные А. Б. Ботниковой между „Магнетизером" и „Уединенным домиком", вполне убедитель­ ны .

39. Более подробно гофмановские элементы в „Уединенном доми­ ке" рассматрены в работах: Passage [106]. Р. 116—130; Ingham [99] .

Р. 124—129 .

40. См. Ахматова [557]. С. 196—202 .

41. По некоторым сведениям, В. В. Виноградов отмечал, что к концу произведения стиль повествования все более удаляется от пушкинско­ го (см.: Ахматова [557]. С. 198). Лекция В. В. Виноградова на эту тему, прочтенная 18 декабря 1962 г. в Государственном музее А. С. Пуш­ кина в Москве, не была опубликована. А. Коджак [561] приводит интересную аргументацию в пользу обильного присутствия в повести характерных пушкинских оборотов .

42. Ахматова [557]. С. 201. Обычно повесть не признается по­ длинно принадлежащей Пушкину. В десятитомное академическое из­ дание она включена как приложение (см. [7]. Т. 9. С. 507—540) .

43. Липранди [199]. С. 1410 .

44. Фейнберг [77]. С. 245—280 .

45. Там же. С. 281—293 .

46. Фрумкина [81]. С. 66 .

47. Степанов Н. Л. Письма Пушкина как литературный ж анр// Степанов Н. Л. Поэты и прозаики. Москва: Худож. лит., 1966. С. 95 .

48. См.: Винокур [117] .

49. Фрумкина [81]. С. 66—68 .

50. Shaw J. Т. Introduction// Letters of Pushkin/ Tr. J. Thomas Shaw .

Bloomington: Indiana Univ. Press, 1963. Vol. 1. P. 42 .

51. Ходасевич В. Ф. О Пушкине. Берлин: Петрополис, 1937. С. 136—

140. О широком диапазоне поэтических приемов, использовавшихся Пушкиным в его письмах, см. также: Гроссман Л. П. Культура писем в эпоху Пушкина// Гроссман Л. П. Цех пера: Статьи о литературе. М.:

Федерация, 1930. С. 243 .

52. Сиповский В. В. А. С. Пушкин по его письмам// Памяти Л. Н .

Майкова. СПб., 1902. С. 458, 466. Более подробно и с библиографией вопроса см.: Todd W. М., III. The Familiar Letter as a Literary Genre in the Age of Pushkin. Princeton, N. J.: Princeton Univ. Press, 1976. P. 104— 107, 141 — 148, 211—213 .

53. См., например: Степанов [152]. С. 26 .

54. Фейнберг [77]. С. 282 .

55. См.: Сорокин [68]. С. 463. См. также: Сидяков [146] .

56. Сидяков [146]. С. 130—131 .

57. Выражение Б. М. Эйхенбаума ([91]. С. 167) .

58. Лежнев [129]. С. 11 — 17 .

ВТОРАЯ ГЛАВА

1. IV. Глава из исторического романа//Северные цветы на 1829 год. СПб., 1828. С. 111 —124; Ассамблея при Петре I / / Литературная газета. 1830. 2 марта. № 13. С. 99—100 .

2. Современник. 1837. Т. 6. С. 97—145. Подробно о датах и обсто­ ятельствах работы Пушкина над этим романом см: Лапкина [183] .

3. Фейнберг [77]. С. 265—267 .

4. См.: Рукою Пушкина [10]. С. 34—49; Пушкин [6]. Т. 12. С. 434—

437. Подробнее об Абраме Ганнибале см: Вегнер М. Предки Пушки­ на. М.: Сов. писатель, 1937. С. 11 —151; Вересаев [574]. T. 1. С. 25— 31; Nabokov V. Pushkin and Gannibal: A Footnote//Encounter. 1962 .

Vol. 9. N 1 (106). P. 11—26 (рус. пер.: Пушкин и Ганнибал: Версия комментатора// Легенды и мифы о Пушкине/ Отв. ред. М. Н. Виро­ лайнен. СПБ.: Акад. проект, 1994. С. 5—52); Леец Г. Абрам Петрович Ганнибал: Биогр. исследование. Таллин: Ээсти раамат, 1980; Телетова Н. К. Забытые родственные связи А. С. Пушкина. Л.: Наука, 1981. С .

115—158 .

5. О библиотеке Осиповых см.: Семевский М. Прогулка в Тригорское//Санкт-Петербургские ведомости. 1866. 24 мая. № 139; Модзалевский Б. Л. Поездка в село Тригорское в 1902 г. Прилож. I. Каталог библиотеки села Тригорское//Пушкин и его современники. СПб., 1903 .

Вып. 1. С. 19—52; Мальцева Т. Ю. Пушкин — читатель тригорской библиотеки// Пушкинский сборник. Псков, 1962. С. 33—43 .

6. „О частной жизни Императора Петра I", „Об увеселениях рус­ ского двора при Петре I", „О первых балах в России", „О частной жизни русских при Петре Г*. См.: Корнилович А. О. Сочинения и письма. М.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 149—203 (первые публикации в альманахах „Полярная звезда" на 1823 и 1824 гг. и „Русская стари­ на" на 1825 г.) .

7. Указано И. Л. Фейнбергом ([77]. С. 306—307) .

8. Предположение В. Арминьона ([92]. Р. 70) .

9. Подробнее об использовании и искажении Пушкиным истори­ ческих материалов см.: Левкович [46]. С. 181 — 188; Якубович [163] .

10. Интересно, что оба эти предложения, выдающие присутствие автора, восходят к литературным источникам. Первое, как указала А. А. Ахматова ([177]. С. 110), было внушено покорной преданностью Адольфа Элленоре во второй и третьей главах романа Б. Констана „Адольф". Второе, по мнению Б. В. Томашевского ([75]. С. 416), явля­ ется реминисценцией фрагмента повести Шарля Нодье „Зальцбург­ ский художник" („Le Peintre de Saltzbourg", 1803): „C'est une chose admirable et pleine de charme que de suivre un grand gnie dans son course" (запись от 9 октября, см.: [586]. P. 78; пер.: „Восхитительная и прелестная это вещь следовать за ходом мысли великого человека") .

11. См.: Irving [585]. Vol. 2. P. 12. Кроме романов Джейн Остин, ранний пример отстраненного повествования от третьего лица пред­ ставляет собой „Избирательное сродство" („Die Wahlverwandtschaften",

1809) Иоганна Вольфганга Гете, но не имеется никаких свидетельств того, что Пушкин читал это произведение .

12. О знакомстве Пушкина с сочинениями Уолпола см.: Вацуро [24] .

13. О популярности Ирвинга и Гофмана в России см.: Proffer [107], Passage [106] и Ingham [99] .

14. Scott [587]. Vol. 1. P. 3. Пер. И. A. Лихачева (Скотт В. Собр. соч .

М.; Л., 1960. T. 1. С. 47—48). Псевдоним Александр Исправитель был принят Александром Круденом (Cruden, 1701 — 1770), который изве­ стен главным образом своим указателем к Священному писанию („Com­ plete Concordance to the Holy Scriptures", 1737). В числе других работ он опубликовал „Похождения Александра Исправителя" („The Adventu­ res of Alexander the Corrector", 1754— 1755) в трех частях .

15. „C'est un de mes principes, qu'il ne faut pas s'crire. L'artiste doit tre dans son oeure comme Dieu dans la creation, invisible et toutpuissant; qu'on ne le voie pas". (Из письма Флобера от 18 марта 1857 к мадемуазель Леруайе де Шантепи; см.: Flaubert G. Ouevres compltes:

Correspondance. Paris: L. Conard, 1927. Serie 4. P. 164). Вопрос об отходе автора на задний план повествования в романе XIX в. рассмот­ рен в кн.: Stang R. The Theory of the Novel in England, 1850— 1870 .

New York: Columbia Univ. Press, 1959. P. 91 — 110 .

16. Это не представляется столь естественным В. И. Лаврецкой, которая пишет ([45]. С. 81): „В первый раз его портрет дается глазами легкомысленной, развращенной графини... Другое же представление о внешности Ибрагима дается нам глазами Наташи — простой, цель­ ной, чистой русской девушки; ее, понятно, пугала та необычность вида, которая могла увлечь пресыщенную графиню" .

17. Отмечено Д. Д. Благим ([19]. С. 260) .

18. Пушкин в воспоминаниях современников [582]. С. 325 .

19. Указано А. А. Ахматовой ([177]. С. 103, 110) .

20. Библиотека А. С. Пушкина [579]. С. 210. Более благоприят­ ный отзыв о языке Констана содержался в заметке Пушкина, анонси­ ровавшей выход в 1830 г. „Адольфа" в переводе П. А. Вяземского:

„Любопытно видеть, каким образом опытное и живое перо кн. Вязем­ ского победило трудность метафизического языка, всегда стройного, светского, часто вдохновенного" ([6]. Т. 11. С. 87). Хотя Пушкин и употреблял похвальные эпитеты, они не отражают его собственных стилистических принципов прозаика .

21. Булгарин Ф. В. Второе письмо из Карлова на Каменный ост­ ров // Сев. пчела. 1830. 7 авг. № 94. Стб. 1—8 .

22. Памфлет Булгарина упомянул Ю. Г. Оксман в примечаниях к „Арапу Петра Великого" ([5]. Т. 4. С. 713). Он также утверждал, что весной 1828 г. внимание Пушкина было отвлечено от прозы замыс­ лом „Полтавы" и что Пушкин, вероятно, полагал, что роман М. Н .

Загоскина „Юрий Милославский" (1829), уже опубликованный к то­ му времени, когда Пушкин мог бы вернуться к своему замыслу в прозе, решил проблему создания русского исторического романа. Од­ нако пушкинские произведения следующих лет говорят о другом: нет сомнения, что он не собирался уступать это поприще другому истори­ ческому романисту. В. Б. Шкловский ([159]. С. 29—35) считал, что „Планы повести о стрельце" Пушкина расширяли тему „Арапа Петра Великого" и что Пушкин оставил работу над романом, потому что такое расширение вызвало бы необходимость переработки уже опуб­ ликованных глав. „Планы", о которых говорит Шкловский (датируе­ мые 1833—1834 гг.), имеют, как представляется мне, очень слабую связь с „Арапом Петра Великого", но если даже они и связаны с этим произведением, остается неясным, почему Пушкин пять или шесть лет откладывал воплощение этого замысла, а потом решил переделать его .

23. См.: Лапкина [183]. С. 308; Лаврецкая [45]. С. 86; Благой [19]. С. 273. См. также: Петров [139]. С. 76—77 .

24. См.: Ходасевич [189]. С. 168— 169 .

25. Биограф Пушкина Н. Л. Бродский считал, что трудности, с кото­ рыми столкнулся Пушкин, коренились в сюжете произведения. Пуш­ кин, предполагал исследователь, пришел к выводу, что если он дважды обыграет одну и ту же ситуацию (цвет ребенка, которого рожает не­ верная жена, производит смятение), то не сможет сохранить интерес читателя. См.: Бродский Н. Л. А. С. Пушкин: Биография М.: Гослит­ издат, 1937. С. 573. Догадка Н. Л. Бродского вряд ли может быть приз­ нана убедительной: совершенно очевидно, что намерение Пушкина со­ стояло не в простом повторении ситуации, а в ироническом выворачи­ вании ее наизнанку — прием, несомненно искусный. Д. Д. Благой ([19]. С. 273) считал, что дидактическая цель преподать Николаю урок оказалась несовместимой с реалистическими принципами литерату­ ры, которые начал осваивать Пушкин в конце 1820-х гг. Позднее С. А. Абрамович ([175]. С. 67) высказала предположение, что Пуш­ кин чувствовал несоответствие между своим реалистическим взглядом на историю и романтическим образом Ибрагима. В. Д. Сквозников ([66]. С. 71) связывал трудности, которые испытывал Пушкин, с его неумением на этом раннем этапе удержать сложный сюжет историче­ ского романа в рамках своих стилистических принципов как писателя-прозаика. H. Н. Петрунина ([320]. С. 102) полагает, что если в намерения Пушкина входило изображение социальной борьбы в пет­ ровское время, то выбор им Ибрагима оказался неудачным, поскольку Ибрагим не был русским и не был связан психологически с какимилибо сословиями русского общества. Ближе всего к моему пониманию проблемы точка зрения С. Г. Бочарова ([222]. С. 115— 124), который отмечает расхождение между выбранным способом повествования и исторической темой романа .

26. Пушкин в воспоминаниях современников [582]. С. 455 .

27. См. рецензию Н. И. Надеждина на „Полтаву" в журн. „Вестник Европы". 1829. № 8. С. 287—302; № 9. С. 17—48 .

28. Пушкин в воспоминаниях современников [582]. С. 455 .

29. Анализ языка Ржевского и его окружения см: Богородский [181]. С. 211—219 .

30. По мнению Е. С. Гладковой ([121]. С. 310), в третьей главе продолжается разговор между Минским и испанским гостем, начатый в первой .

31. См., например: Водовозов [195] .

32. Чичерин [156]. С. 83 .

33. Лежнев [129]. С. 293 .

34. Чичерин [154]. С. 132 .

35. Чичерин [156]. С. 84—85 .

36. См.: Гудзий Н. К. История писания и печатания „Анны Каре­ ниной"// Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. М.: Гослитиздат, 1939. Т. 20 .

С. 577—578. См. также: Горная [196]; Маймин Е. В споре с учите­ л ем // Нева, 1962. № 2. С. 175— 176 .

37. См. Бродский Н. Л. А. С. Пушкин. С. 588 .

38. См. Гладкова [121]. С. 313 .

39. См. комментарий Ю. Г. Оксмана ([5]. Т. 4. С. 762) и Б. Л .

Модзалевского ([8]. Т. 2. С. 304—307). Прототипы некоторых других персонажей незавершенного романа идентифицированы А. Л. Вайн­ штейном и В. П. Павловой [194] .

40. Фраза из повести „Алкивиад" („Alcibiade"), входящей в сбор­ ник „Нравоучительные повести („Contes Moraux", 1765) Мармонтеля .

См.: Maxmontel J.-F. Oeuvres compltes. Nouv. d. Paris: Verdier, 1818 .

T. 3. P. 19 .

41. См.: Одинцов [136]. C. 411 .

42. Сидяков [145]. C. 38 .

43. Виноградов [26]. C. 523 .

44. Тынянов Ю. H. Архаисты и новаторы. Л.: Прибой, 1929. С. 283— 286 .

45. Подробно см.: Вольперт [544]. См. также краткие замечания о произведениях, служивших Пушкину образцами эпистолярной фор­ мы в кн.: Шкловский В. Б. За и против: Заметки о Достоевском. М.:

Сов. писатель, 1957. С. 28 .

46. Ю. М. Лотман [545] установил, что приводимые Лизой сведе­ ния о прочитанном ею издании „Клариссы" соответствуют французско­ му переводу романа: „Lettres angloises, ou Histoire de Miss Clarisse Harlow" (Paris, 1777), c предисловием переводчика, аббата А.-Ф. Прево .

47. Брюсов [116]. С. 267. Иванов-Разумник ([42]. С. 83) полагал, что „дальнейший ход его (романа. — П. Д.) ясен: конечно, Владимир Z .

разорвет нить своего романа и с той и с другой и вернется продолжать Онегинствовать в Петербург" .

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

1. Еще критика: (Письмо к Редактору)// Вестник Евроцы. 1820 .

Ч. 111. № И. С. 213—220 .

2. Сын отечества. 1820. Ч. 61. № 15. С. 120— 128; № 16. С. 160— 165; № 17. С. 217—218 .

3. Все эти псевдонимы встречаются в „Вестнике Европы" в начале 1820-х гг .

4. Вестник Европы. 1829. Ч. 164. № 8. С. 287—302; № 9. С .

17—48; 1830. Ч. 170. № 7. С. 183—224 .

5. Эту хронологию установили Б. В. Томашевский ([7]. Т. 6. С. 759) и H. Н. Петрунина. Датировка черновиков в более ранних изданиях собраний сочинений грешит ошибками и может считаться лишь гипо­ тетической. Аргументацию по данному вопросу см. также: Гукасова [463]. С. 77—78; Петрунина [471] .

6. Указано А. Коджаком (см.: [466]. С. 86) .

7. См., например: Берковский [458]. С. 250. Точка зрения Н. Я. Бер­ ковского происходит, по крайней мере частично, от Аполлона Гри­ горьева, который тоже рассматривал Белкина как воплощение русско­ го национального характера, сатирически противопоставленного чуже­ родному Сильвио. Григорьев развивал эту мысль в нескольких статьях;

см., например: [33]. С. 19—28 .

8. Огромную дистанцию между Пушкиным и Белкиным, на кото­ рую многие исследователи не обратили внимания, подчеркнул Д. Н. Ов­ сянико-Куликовский ([56]. С. 57—59) .

9. В. В. Виноградов указал на несовпадение книжного тона пре­ дисловия и иронии эпиграфа ([26]. С. 539) .

10. Рассматривается М. Мейером (см: van der Eng et al. [492]. P. 114) .

11. См.: Якубович [487]. C. 163; Simmons [109]. P. 257—258 .

12. Introduction to the „Tales of My Landlord" В. Скотта ([587]. Vol .

5. P. VIII) .

13. Scott W. The Waverly Novels. London: John C. Nimmo, 1898 .

Vol. 8. P. 456. Это предложение отсутствует в издании 1829 г .

14. Моек, телеграф. 1831. Ч. 42. № 22. С. 255 .

15. Меня не убеждают аргументы Ч. Тиммера (Timmer [272]), ко­ торый считает, что эти даты могли относиться к 1835, а не к 1830 г .

16. Современник. 1837. Т. 7. С. 197—200 .

17. М. Мальцев ([50]. С. 95—99) отмечает связь между автором фрагмента „Если звание любителя отечественной литературы..." и Бел­ киным из „Истории села Горюхина", но, не улавливая иронии Пуш­ кина, он полагает, что оба персонажа служат Пушкину рупором для высказывания собственных политических и литературных мнений .

„Новейший письмовник", о котором говорит Белкин, не был выдум­ кой Пушкина: Николай Гаврилович Курганов (ум.1796), профессор Морского кадетского корпуса, в самом деле выпустил несколько изда­ ний книги „Письмовник, содержащий в себе науку российского языка со многим присовокуплением разного учебного и полезнозабавного вещесловия", которая была популярна и в пушкинское время (впер­ вые вышла под другим заглавием в 1769 г.; название „Письмовник" получила начиная со второго издания в 1777 г.). Эта книга представ­ ляла собой небольшую энциклопедию, содержавшую русскую грамма­ тику, отрывки из произведений разных авторов и разнообразные приложения со всевозможными полезными сведениями. В. Сечкарев предполагает, что Пушкин был лишь поверхностно знаком с этой книгой, потому что относился к ней с пренебрежением, которого это и в самом деле полезное издание не заслуживало; см. „Предисловие" В. Сечкарева к репринтной перепечатке 5-го издания (1793) „Пись­ мовника" (Wurzburg: Jal-Reprint, 1978) .

18. Д. Д. Благой ([17]. С. 159) показал, что существует совпадение некоторых деталей обучения Белкина и Митрофана из „Недоросля" Д. И. Фонвизина .

19. Н. И. Черняев ([84]. С. 571—575) указывал, что „История села Горюхина" также вдохновила и М. Е. Салтыкова-Щедрина на создание „Истории одного города" (1869—1870). Подробнее об этом см.: Гри­ цай [267] .

20. А. В. Чичерин ([158]. С. 10) писал о „гоголевской логике", про­ низывающей как „Повести Белкина", так и „Историю села Горюхина" .

21. Например: Макаров М. Перекол, или Моя деревня должна принадлежать истории// Сын отечества. 1817. Ч. 42. Цит. в ст.: Алек­ сеев [265]. С. 74 .

22. H. Н. Страхов ([69]. С. 54) первым указал на „Историю госу­ дарства Российского" Карамзина как на возможный объект пародии Пушкина .

23. Карамзин H. М. История государства Российского. СПб: Воен .

тип. Главного штаба Его Имп. Вел., [1815]. T. 1. С. 3 .

24. Там же. С. 104 .

25. Там же. С. 70 .

26. Там же. С. 69 .

27. Там же. С. 72 .

28. Там же. С. 73 .

29. Там же. С. 112 .

30. Рукою Пушкина [10]. С. 167— 179. См. также: Пушкин [6] .

Т. 11. С. 125— 127. „История" Полевого как возможный объект паро­ дии Пушкина была указана Н. И. Черняевым ([84]. С. 521—531) .

31. Литературная газета. 1830. T. 1. № 4. 16 янв. С. 31—32; № 12 .

25 февр. С. 96—98 .

32. Полевой Н. А. История русского народа. 2-е изд. М.: тип .

А. Семена при Имп. Мед.-Хирург. Акад., 1830. T. 1. С. 5 .

33. Там же. С. XIX .

34. Там же. С. 5 .

35. В некоторых местах обнаруживается сходство между „Историей села Горюхина" и „Дон Кихотом". Например, Белкин сидит за своей тетрадью, кусая перо и думая, что написать, точно так же, как Серван­ тес, размышляющий над прологом; вдохновение к Белкину приходит, когда появляется его ключница, а к Сервантесу — когда его посещает приятель .

36. Вестник Европы. 1823. № 5. С. 70 .

37. См.: Фейнберг [77]. С. 22—24 .

38. Scott [587]. Vol. 5. P. VI .

39. Irving [585]. Vol. 1. P. 382 .

40. Ibid. Vol. 2. P. 11. A. Г. Гукасова ([463]. C. 88) обратила вни­ мание на тот факт, что у Нарежного князь Чистяков тоже проводит некоторое время пробуя перо в создании различных литературных сочинений. Соответствующую сцену см.: Нарежный В. Т. Российский Жиль Блаз. М., 1938. Т. 2. С. 24—29 .

41. Как убедительно показал М. П. Алексеев ([265]. С. 77—86) .

42. Irving W. Selected Writings/ Ed. S.Commins. New York: Modern Library, 1945. P. 421. Близко к „Истории села Горюхина" по своей помпезности сообщение Никола Джарви о своих родителях в 31-й главе романа В. Скотта „Роб Рой" („Rob Roy", 1817): „Моя мать, Элспет Макфарлейы, была женой моего отца, декана Никола Джарви, да пребудут они оба в мире" ([587]. Vol. 4. Р. 415) .

43. В. В. Сиповский ([270]. С. 50—57) назвал одним из возможных источников сатирическое сочинение Г. В. Рабенера „Извлечение из летописи деревушки Кверлеквич, на Эльбе расположенной" (Rabener G. W. Ein Auszug aus der Chronike des Dorfleins Querlequitsch, an der Elbe gelegen, 1742), a M. П. Алексеев ([265]. C. 75—76) предложил два других: московский памфлет 1828 года „Рукопись покойного Клемен­ тин Акимовича Хабарова" и „Деревенскую газету" („Gazette de village",

1823) Поля-Луи Курье де Мере (Courier de Mr) .

44. См.: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики: По неизданным мате­ риалам. М.: Федерация, 1928. С. 91 .

45. Все эти факты приведены П. Е. Щеголевым (Указ. соч. С. 79— 93). О неточностях, допущенных Щеголевым в освещении привязан­ ности Пушкина к Ольге, см.: Вересаев В. В. Крепостной роман Пуш­ кина// Вересаев В. В. В двух планах: Статьи о Пушкине. М.: Недра,

1929. С. 180—202 .

46. Документы этого дела опубликованы в кн.: Орлов С. А. Болдинская осень: Очерк. Горький: Кн. изд-во., 1962. С. 64—65. В книге приведена библиография как первичных, так и вторичных источников по связям Пушкина с Болдином и Кистеневом (с. 53—55). Некоторые более поздние находки указаны в ст.: Воробьева И. Новое о крепост­ ной любви Пушкина// Вопросы литературы. 1972. № 8. С. 250—252 .

47. Подробнее см.: Vickery W. N. „The Water-Nymph" and „Again I Visited": Notes on an Old Controversy// Russian Literature Triquarterly,

1972. Spring. Vol. 3. P. 195—205 .

48. Щеголев П. E. Пушкин и мужики. С. 93 .

49. Поскольку в рукописи присутствует написание „Горохино", это незавершенное произведение было опубликовано под заглавием „Ис­ тория села Горохина", которое сохранялось за ним до тех пор, пока в 1910 г. С. А. Венгеров в своем издании (см.: [3]. Т. 4. С. 226) не привел убедительную аргументацию в пользу написания „Горюхино" .

С тех пор принято именно это название села. Однако, как говорит А. Г. Гукасова ([37]. С. 239—242), в случаях, подобных этому, где автор так и не подготовил текст к публикации, следует учитывать смысловые оттенки всех вариантов .

50. К этому же выводу пришел в свое время и М. П. Алексеев ([265]. С. 84) .

51. Белинский [114]. С. 577 .

52. См. примеч. Ю. Г. Оксмана в изд.: [5]. Т. 4. С. 718. Там же Ю. Г. Оксман выдвинул гипотезу, согласно которой Пушкин переме­ стил две последние повести вперед для того, чтобы последовательность соответствовала „внутренней хронологии" историй. Но В. В. Виногра­ дов ([26]. С. 544—545) высказал предположение о том, что, меняя повести местами, Пушкин, вероятно, руководствовался соображения­ ми тематической последовательности: заглавия, расположенные в том порядке, в каком были напечатаны повести, указывают на переход от приключения к характеру. Еще одно объяснение было предложено А. Коджаком, который считает, что правильной является последовательность, в которой повести перечислены в примечании Издателя, поскольку она отражает начальный их порядок. Изменить этот первоначальный порядок, рассуждает далее исследователь, Издателя заставили цензур­ ные соображения: вступление к „Станционному смотрителю" с рас­ суждением о предпочтении ума чину могло обратить на себя внима­ ние цензуры, если бы эта повесть стояла в начале тома. Примечание Издателя, касающееся рассказчиков, считает А. Коджак,— это умный ход, с помощью которого Пушкин сообщает, что чтение повестей сле­ дует начать со „Станционного смотрителя". См.: [466]. С. 83—84;

уточнения см.: [494] .

53. Гей [120]. С. 75—76 .

54. Связь с рассказом Ирвинга установлена Н. Я. Берковским ([458]. С. 289) .

55. Указано В. Ф. Боцяновским ([21]. С. 189) .

56. На этот иронический поворот темы обратил внимание Н. Л. Любович ([467]. С. 263) .

57. Параллель рассмотрена В. В. Виноградовым ([26]. С. 455—456) .

58. См. запись в дневнике героя от 8 сентября (Nodier [586]. Р. 48—

49. Связь установлена Б. В. Томашевским ([75]. С. 416—417) .

59. Lednicki [525] .

60. См.: van der Eng [492]. P. 16 .

61. Scott [587]. Vol. 17. P. 315. На связь между двумя этими про­ изведениями указал Д. П. Якубович ([488]. С. 106) .

62. Параллель отмечена еще П. А. Катениным. См.: Воспоминания П. А. Катенина о Пушкине/ Вступ. ст. и примеч. Ю. Оксмана// Лите­ ратурное наследство. М., 1934. Т. 16/18. С. 642 .

63. Сатира „Мольер! твой дар, ни с чьим на свете не сравнен­ ный..." (1808); источник цитаты указан в изд.: Пушкин [7]. Т. 6. С. 764 .

64. См.: Любович [467]. С. 266—269; Гиппиус [461]. С. 22—27;

Виноградов [26]. С. 436 .

65. Разговоры Пушкина/ Собрали С. Гессен и Л. Модзалевский .

М.: Федерация, 1929. С. 154—155 .

66. А. А. Ахматова ([226]. С. 162— 164) предложила совершенно иную интерпретацию „счастливых концовок" этих повестей: Пушкина накануне женитьбы одолевали мрачные сомнения, и он пытался как бы „подсказать судьбе, как спасти его" .

67. Первым более или менее подробно прокомментировал эту связь Н. И. Черняев ([84]. С. 244—245) .

68. Сравнение двух этих снов см.: Гершензон [288] .

69. Некоторые дополнительные соображения относительно связи между „Барышней-крестьянкой" и „Онегиным" см.: Альтман [503] .

70. Черняев [84]. С. 263 .

71. Сентиментальный стиль этих двух пассажей проанализировал В. В. Виноградов ([26]. С. 548—549, 552) .

72. Б. О. Унбегаун (Unbegaun [501]. P. XXII—XXIII) привел ряд возможных французских образцов для фраз девицы К. И. Т .

73. Пушкин [6]. Т. 8. С. 84, 111. Цитаты приведены из „Rerum Vulgarium Fragmenta", № 132, Франчески Петрарки и французского перевода произведений И. П. Ф. Рихтера (Richter J. P. F. Penses de Jean-Paul: Extraites de tous ses ouvrages/ Tr. Augustin de Lagrange .

Paris: F. Didot, 1829. P. 153) .

74. Отмечено H. Л. Степановым ([152]. C. 276—277). С. Г. Боча­ ров ([22]. C. 143— 157) тоже считает, что образ Белкина — это худо­ жественный прием, используя который Пушкин получил возможность вести повествование от лица разных людей: от малограмотного чело­ века — до себя самого .

75. Черняев [84]. С. 286 .

76. Белкин А. Потерянная для света повесть// Библиотека для чтения. 1835. Т. 10. С. 134— 150. Об этой пародии см.: Берковский [458]. С. 301—302 .

77. Наблюдение В. В. Виноградова ([26]. С. 551) .

78. Наблюдение ван дер Энга (van der Eng [492]. P. 18) .

79. Лежнев [129]. C. 28—35, 177— 198 .

80. Абакумов [454]. C. 70—73 .

81. Бестужев-Марлинский [573]. C. 105 .

82. См.: Якубович [488]. С. 111 — 117 .

83. См.: Passage [106]. Р. 41—45; Ingham [99]. Р. 41—47, 133— 134 .

84. Бестужев-Марлинский [573]. С. 252 .

85. Указано В. В. Виноградовым ([26]. С. 544) .

86. Там же. С. 565 .

87. См.: Лежнев [129]. С. 112 .

88. Отмечено В. В. Виноградовым ([26]. С. 464—465). Мысль В. В. Ви­ ноградова была развита С. Г. Бочаровым в его выдающейся статье «О смысле „Гробовщика" (К проблеме интерпретации произведения)»:

[518] .

89. Пер. М. Л. Лозинского. Ценные соображения о смысле упоми­ нания Пушкиным Шекспира и Скотта см.: Clayton [96] .

90. Отмечено А. С. Искозом ([465]. С. 191 — 193) .

91. На эту параллель указал Н. Я. Берковский ([458]. С. 316) .

92. Lednicki [168]. Р. 114 .

93. Гоголь [577]. Т. 3. С. 170. Фраза Шульца: „Живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не живет" — является перифразой пословицы: „Живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не обойдется". См.: Пословицы русского народа: Сборник В. Даля .

М.: Гослитиздат, 1957. С. 284. Подгонка русской пословицы под мышление немецкого сапожника была осуществлена намеренно, о чем свидетельствует рукопись, где сначала был написан вариант, бо­ лее близкий к пословице: [6]. Т. 8. С. 628 .

94. Эту особенность структуры повести отметил Дж. Томас Шоу .

См.: Shaw [517]. Р. 113 .

95. Пер.: „я" рассказывающий и „я", о котором рассказывается (нем.). См.: Busch [514]. S. 409. Далее (стр. 413) У. Буш говорит, что и во второй главе И. Л. П. ведет рассказ о событиях как о далеком прошлом; представляется, что теперь у него сложилось ироническое отношение к себе, каким он был прежде, когда его восхищение гра­ фом выходило за все границы разумного .

96. The Giaour (1813), lines 959—960 .

97. Баратынский Е. А. Поли. собр. стихотворений. Л.: Сов. писа­ тель, 1957. С. 252 .

98. Там же. С. 255 .

99. Там же. С. 257—258 .

100. Баратынский явно не был в обиде на Пушкина за ирониче­ ское использование его поэмы: 9 декабря 1830 г. Пушкин писал П. А. Плетневу, что от „Повестей Белкина" Баратынский „ржет и бьет­ ся" ([6]. Т. 14. С. 133) .

101. Лернер [510]. С. 130 .

102. Бестужев-Марлинский [573]. С. 240, 244 .

103. Там же. С. 52 .

104. В связи с этим рассказом Л. Лейтон говорит о „склонности (Бестужева. — П.Д.) к ложной героике и чрезмерным страстям". См.:

Leighton L. G. Alexander Bestuzhev-Marlinsky. Boston: Twayne, 1975. P. 87 .

О связи „Выстрела" и „Вечера на бивуаке" см. также: Idem. Marlinskij's „Ispytanie": A Romantic Rejoinder to „Evgenij Onegin"// Slavic and East European Journal. 1969. Vol. 13. N 2. P. 208; Shaw [517]. P 125—126 .

.*

105. Бестужев-Марлинский А. А. Поли. собр. соч. СПб.: Тип .

Ill Отделения собственной Е. И. В. Канцелярии, 1838. Т. 6. С. 13 .

106. Указано У. Бушем (Busch [514]. S. 414). А. Коджак ([509] .

С. 206—208) обращает внимание на некоторые другие аналогии меж­ ду двумя произведениями .

107. На связь между „Эрнани" и „Выстрелом" указывал Н. О. Лер­ нер ([510]. С. 133). Имя Сильвио могло быть подсказано именем де Сильва или же могло быть взято из романа Жюля Жанена „Мерт­ вый осёл и гильотинированная женщина" („L’Ane mort et la femme guillotine", 1829), где в гл. 19 появляется действующее лицо по имени Сильвио .

108. Петровский [511]. С. 176— 180 .

109. Детальный анализ этого приема см.: van der Eng [492]. P. 12— 16, 69—82 .

HO. „Lara", lines 67—68, 73, 85, 93—94, 111 — 112. Пер. цитат Г. Шенгели .

111. Интересную аргументацию приводит А. Коджак [509] .

С. 203—204 .

112. Благой [16]. С. 228—233 .

113. По мнению А. Коджака ([509]. С. 199—200), вторая глава симметрична только второй половине первой (рассказу Сильвио). В этой связи я бы предложил принять во внимание мысль М. А. Петров­ ского ([511]. С. 180, 194) о том, что различие между главами может объясняться двумя факторами: первый — во второй главе вводится второстепенный, а не главный персонаж; второй — напряженное ожидание, созданное в первой главе, находит кульминацию во второй, которая поэтому требует менее сложной структуры .

114. См.: Берковский [458]. С. 279—284; Благой [16]. С. 236— 238; Гукасова [463]. С. 22; Коджак [509]. С. 204, 211; Макогоненко [49]. С. 149 .

115. Мысль о том, что месть Сильвио удалась, подчеркивает Дж .

Томас Шоу (Shaw [517]. Р. 127) .

116. Ibid. Р. 111 .

117. См.: Бем А. Л. Достоевский — гениальный читатель// О До­ стоевском: Сб. статей/ Под ред. А. Л. Бема. Прага: Петрополис, 1933 .

Т. 2. С. 17 .

118. Достоевский [578]. Т. 5. С. 149— 150. Можно также сказать, что решение Сильвио не убивать своего противника повлияло, по-ви­ димому, на поведение в будущем отца Зосимы в „Братьях Карамазо­ вых" (Ч. II. Кн. VI. Русский инок) .

119. Гиппиус [461]. С. 29 .

120. Ср.: Достоевский [578]. Т. 5. С. 148 .

121. Коджак [509]. С. 194— 195 .

122. Слонимский [67]. С. 511 .

123. Эта деталь также могла быть заимствована из „Эрнани", где донья Соль бросается между Дон Карлосом и Эрнани, чтобы помешать дуэли (акт I, сц. 2); на коленях умоляет Дон Карлоса простить Эрнани (акт Г сц. 4); бросается к ногам де Сильвы (акт V, сц. 6). Можно, также добавить, что де Сильва сравнивается и с le diable (акт V, сц .

1) и с le tigre (акт V, сц. 3) и что, появившись с рогом, он, предвос­ хищая и Сильвио, и Русалку, провозглашает: „C'est mon heure" (акт V, сц. 5; пер.: „Мой час настал") .

124. Липранди в качестве, главного прототипа был назван Л. П. Грос­ сманом ([508]. С. 203—232). См. также: Штрайх С. Знакомец Пушки­ на — И. П. Липранди// Красная новь. 1935. № 2. С. 212—218. Одна­ ко Н. О. Лернер ([510]. С. 128—129) полагал, что у Сильвио сочета­ ются черты как литературных героев, так и реальных лиц. Кроме Липранди в качестве возможных прототипов он назвал заядлого дуэ­ лянта Ф. И. Толстого („Американца"; 1782— 1846) и бывшего одно время приятелем Пушкина Александра Раевского (1795—1868); воз­ можным источником сюжета „Выстрела" он считал отложенную на год дуэль между известным бретером А. И. Якубовичем (1792—1845) и Грибоедовым .

125. Данзас К. К. Последние дни жизни и кончина Александра Сергеевича Пушкина// Пушкин в воспоминаниях современников. [582] .

С. 499 .

126. На сходство Сильвио и Сальери указал А. С. Искоз (см.: [3] .

Т. 4. С. 187). См. также: Бем [457]. С. 99 .

127. См.: Ахматова А. А. „Каменный гость" Пушкина//Пушкин:

Исследования и материалы М.; Л., 1958. Т. 2. С. 191 .

128. Самой желчной критике подвергли Пушкина Н. И. Надеждин, Ф. В. Булгарин и Н. А. Полевой. Надеждин — в рецензиях на „Полта­ ву" и седьмую главу „Евгения Онегина" (Вестник Европы. 1829. № 8 .

С. 287—302; № 9. С. 17—48; 1830. № 7. С. 183—224); Булгарин — в рецензиях на те же произведения (Сын отечества. 1829. Т. 3. № 15 .

С. 36—52; № 16. С. 102— 110; Северная пчела. 1830. 22 марта. № 35 .

Стб. 1—6; № 39. 1 апр. Стб. 1—6); Полевой — в рецензии на седьмую главу „Онегина" (Моек, телеграф. 1830. Ч. 32. № 6. С. 238—243) .

Подробнее об этом см.: Debreczeny Р. The Reception of Pushkin's Poetic Works in the 1820's: A Study of the Critic's R ole// Slavic Review. 1969 .

Vol. 28. N 3. P. 398—399, 406 .

129. На эту несообразность обращает внимание В. Г. Одиноков ([135] .

С. 39) .

130. Карамзин Н. М. Избр. соч. Л.: Худож. лит., 1964. T. 1. С .

607. Д. Д. Благой ([17]. С. 147) обратил внимание на то, что Пушкин, возможно, намеренно подражает вступлению к „Бедной Лизе" .

131. Van der Eng [492]. P. 31 .

132. Рассказ напечатан в альманахе „Урания" на 1826 г. С. 15—39 .

133. Об этом эпиграфе см.: Виноградов [26]. С. 465—468. Вино­ градов обращает внимание на одно интересное обстоятельство: Пуш­ кин изменил чин станционного смотрителя с губернского регистрато­ ра у Вяземского на коллежского регистратора .

134. На эту параллель между запиской „О народном образовании" и „Станционным смотрителем" обращает внимание А. Коджак ([466] .

С. 81) .

135. Там же .

136. Жуковский В. А. Собр. соч. М.; Л.: Гослитиздат, 1960. Т. 4 .

С. 401 .

137. См.: Гукасова [463]. С. 49—50 .

138. Отмечено В. В. Виноградовым ([26]. С. 572). Интересно, что

Пушкин ввел эту деталь только в окончательный вариант текста (см.:

[6]. Т. 8. С. 652) .

139. Некоторые из повторяющихся в повести образов проанализи­ рованы Д. Д. Благим ([16]. С. 243—244) .

140. Первым исследователем, раскрывшим символическое значе­ ние этих картинок, был М. О. Гершензон; см.: [31]. С. 123—126 .

141. М. О. Гершензон ([31]. С. 123) указывал, что подобные кар­ тинки, вероятно, были типичны для российской провинции в первой половине XIX в., потому что описание, похожее на пушкинское, можно найти и в романе В. ^Соллогуба „Тарантас" (1845), гл. 4 „Станция" .

142. В. В. Виноградов ([529]. С. 24) обращает внимание на „глу­ бокий метафорический смысл" образов волка и ягненка в повести .

143. На контрастную параллелъ между этими двумя произведени­ ями указывали разные исследователи. См., например, Гиппиус [461] .

С. 17—18; Благой [17]. С. 147—154; van der Eng [492]. С. 31—32 .

144. См., например: Гукасова [463]. С. 58—61 .

145. См.: Узин [477]. С. 16—17; Саввин [531] .

146. Дмитриев И. И. Поли. собр. стихотворений. Л.: Сов. писа­ тель, 1967. С. 277 .

147. См.: Тюпа [476]. С. 73 .

148. См.: Schmid [497]. Р. 223—225; детально тема рассматрива­ ется в первой части кн.: Schmid [498] .

149. Van der Eng [492]. С. 33, 53 .

150. Вяземский [575]. T. 8. С. 443—446 .

151. Предположение Н. Я. Берковского ([458]. С. 323) .

152. Узин [477]. С. 16 .

153. Гершензон [31]. С. 126; Берковский [458]. С. 336 .

154. См.: Белинский В. Г. Поли. собр. соч. М.: Изд-во АН СССР,

1953. Т. 7. С. 498—500; Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Л.: Нау­ ка, 1984. Т. 26. С. 141 .

155. Этот вопрос рассматривает Уолтер Н. Викери (Vickery [113] .

Р. 97) .

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

1. Schmid [497]. Р. 225 .

2. Телескоп. 1831. Ч. 4. № 13. С. 135—144; № 15. С. 412—418 .

Используемые Пушкиным в этих статьях приемы подробно проанали­ зированы в работе Д. Томаса Шоу: (Shaw J. Т. The Problem of Persona in Journalism: PuSkin's Feofilakt K osickin// American Contributions to the Fifth International Congress of Slavists, Sofia, September 1963. The Hague: Mouton, 1963. Vol. 2: Literary Contributions. P. 301—326 .

3. Вряд ли был прав Ю. Г. Оксман, считавший „Рославлева" за­ вершенным произведением (см.: [5]. Т. 4. С. 731). Н. Филиппова [552] также пыталась доказать, по моему мнению безуспешно, что Пушкин в этом фрагменте сказал все, что хотел, а потому „Рославлева" следует считать завершенным произведением .

4. Г. А. Гуковский [550] обратил внимание на то обстоятельство, что русские женщины, вышедшие замуж за французских военноплен­ ных, подверглись осуждению в „Сыне отечества" (1813. № 26) и что в журнале „Амфион” (1815. № 1) был напечатан рассказ о такой женщине, написанный Ф. Ф. Ивановым в форме письма к издателю .

5. Б. В. Томашевский ([551]. С. 87—89) показал, что изображение Пушкиным в „Рославлеве" социальной обстановки в России, по край­ ней мере частично, опирается на книгу Жермены де Сталь „Десять лет изгнания*' („Dix Annes d'exil", 1820) .

6. См., например: Грушкин [549]. С. 325—332; Петров [139] .

С. 97— 100 .

7. Рассмотрено В. И. Глуховым [548] .

8. Загоскин М. Н. Рославлев, или Русские в 1812 году. М.: Н. Сте­ панов, 1831. T. 1. С. 92 .

9. Свидетельство друга Пушкина, П. В. Нащокина, подтверждает, что Пушкина интересовала главным образом разработка характера Полины: «„Рославлев", как говорил сам Пушкин, был написан для того, что Пушкину не нравился характер Полины в романе Загоскина:

она казалась ему слишком опошленною; ему хотелось представить, как он изобразил бы ее». (Рассказы о Пушкине [584]. С. 39.)

10. Фраза „И n'y a de bonhheur que dans les voies communes" взята из последних строк повести. См.: Chateaubriand F. R. Atala; Ren; Le dernier Abencrage/ Ed. F. R. Letessier. Paris: Garnier, 1962. P. 244 .

Пушкин цитирует эти слова не совсем точно: „И n'est de bonheur que dans les voies communes" ([6]. T. 8. C. 154) .

11. Моек, телеграф. 1831. Ч. 42. № 23. С. 254—256. См. также рецензии в „Северной пчеле" (1831. 10 ноября. № 255. Стб. 1—3), „Телескопе" (1831. Ч. 6. № 21. С. 117— 125) и „Литературных при­ бавлениях к Русскому инвалиду". 1831. № 93 .

12. Этот фрагмент впервые был опубликован П. И. Бартеневым в „Русском архиве" (1881. № 3. С. 466—468). Подробно о набросках плана и реальных прототипах персонажей см.: Измайлов [546] и комментарий Ю. Г. Оксмана ([5]. Т. 4. С. 771—774) .

13. Подробно о семье Римских-Корсаковых см.: Гершензон М. О .

Грибоедовская Москва. 2-е изд., доп. М: М. и С. Сабашниковы, 1916 .

Работа основана на семейном архиве Римских-Корсаковых. Эпизод похищения упомянут на с. 140 .

14. Можно возразить, что из-за вмешательства Толстого изменяет­ ся угол зрения мальчика, который видит Якова как со спины, так и спереди одновременно, однако это не противоречит тому факту, что сцена пропущена через призму восприятия ребенка .

15. Вяземский П. А. Фон-Визин. СПб.: Тип. Деп-та внешней тор­ говли, 1848. С. 52. Пушкин читал книгу Вяземского в рукописи ранее октября 1832 г.; см.: [11]. С. 4, цитируемый фрагмент — с. 27 .

16. Рассказы о Пушкине [584]. С. 27. Подробнее об Островском см.: Степунин [216]. С. Энгель [221] документально показал, что в образе Троекурова, каким он изображен в романе Пушкина, отраже­ ны черты известного деспота, помещика Тульской и Рязанской губер­ ний, Л. Д. Измайлова (1764— 1834) .

17. Возможно, Пушкин и Нащокин получили этот документ при посредстве служащего ссудной казны Воспитательного дома Д. В. Ко­ роткого; см.: [5]. Т. 4. С. 734 .

18. См.: Шляпкин [219], где цитируется Дело № 37 из кн.: Дела Псковской провинциальной канцелярии/ Изд. И. И. Васильев. Псков,

1884. С. 57 .

19. См.: Еремин А. Пушкин в Нижегородском крае. Горький: Обл .

гос. изд-во, 1951. С. 166. Изложение этого дела можно найти в кн.:

Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии: Сбор­ ник статей, описей и документов. Нижний Новгород: И. К. Владимир­ ский, 1909. Т. 8. С. 272. Предание о еще одном Дубровском, также ставшем жертвой несправедливости, имело широкое распространение поблизости от Москвы; см.: Пришвин М. Дубровский: (Исследование краеведа)// Советское краеведение. 1935. № 12. С. 47—49 .

20. Т. П. Соболева ([215]. С. 79) обратила внимание на то, что эта деталь типична для „Дубровского". По мнению А. И. Яцимирского ([3] .

Т. 4. С. 278), в основу эпизода, в котором кузнец Архип спасает из огня кошку, положен еще один действительный случай — спасение кошки во время пожара в Большом театре в Москве .

21. Это фрагменты о возвращении домой соответствующих моло­ дых героев; ср.: [6]. Т. 8. С. 128—129, 175 .

22. См.: Вересаев [574]. Т. 2. С. 142— 143 .

23. М. Я. Фон-Фок был управляющим Третьим отделением с 1826 г .

до своей смерти в 1831 г.; Н. И. Греч издавал с Булгариным журнал „Сын отечества" и газету „Северная пчела" .

24. П. И. Шаликов издавал „Дамский журнал" .

25. „Дубровский" впервые опубликован в искаженном цензурой виде в 1841 г. в изд.: „Сочинения Александра Пушкина" [1]. Т. 10 .

С. 101—240. О последующей издательской истории восстановленного текста см.: [5]. Т. 4. С. 734 .

26. Например, анализируя язык романа, Б. М. Березин не предуп­ редил читателей о том, что они имеют дело с текстом, который автор не предполагал в качестве учебного примера ([204]). Даже Т. П. Собо­ лева, которая приводит соответствующие факты о работе Пушкина над романом, считает, что «в том виде, в каком „Дубровский" дошел до нас, он воспринимается как цельное и логически завершенное повествование, представляющее собой большую художественную цен­ ность». ([215]. С. 4.)

27. Это одна из несообразностей, на которую обратил внимание Н. О. Лернер (см.: [211]. С. 184—185). Т. П. Соболева ([215]. С. 21) также указала, что Владимир ко дню празднества, 1 октября, не мог находиться в доме Троекурова целый месяц, если его отец умер в конце сентября. Мне представляется, что в данном случае несоответ­ ствия дат, может быть, и нет; хотя об этом и не говорится прямо, но из контекста следует допустить, что между смертью Дубровского-отца и прибытием Владимира к Троекурову проходит почти год .

28. См.: Соболева [215]. С. 20 .

29. Этот вопрос рассматривается в статье И. Н. Кубикова ([209] .

С. 87). См. также: Сергиевский [63]. С. 52—53 .

30. Эта несообразность отмечена В. Д. Сквозниковым ([66]. С. 74) .

31. Место драмы Шиллера в традиции разбойничьего романтизма рассматривает А. И. Яцимирский ([3]. Т. 4. С. 273) .

32. Трудно согласиться с предположением Н. В. Измайлова ([125] .

С. 484), согласно которому „Эрнани" оказал самое сильное влияние на роман Пушкина. По мнению Измайлова, Пушкин прекратил рабо­ ту над рукописью, возможно, потому, что увидел, насколько его роман становится подобен произведению Гюго. На самом деле „Эрнани" был лишь одним из многих литературных источников, которыми пользо­ вался Пушкин, работая над своим романом .

33. О романе Вульпиуса, его переводах на другие языки и подра­ жаниях ему см. статью Яцимирского ([3]. Т. 4. С. 275) .

34. Scott [587]. Vol. 4. P. 523 .

35. Кроме этих очевидных источников Б. В. Томашевский указал на менее -известный французский роман Альфонса Руайе (Royer) и Огюста Барбье (Barbier) „Сброд" („Les Mauvais Garons", опубликован анонимно в 1830 г.), который мог послужить для Пушкина образцом, по крайней мере, в описании осады лагеря разбойников правительст­ венным отрядом. Герой этого романа, ведущий двойное существова­ ние — как любовник и разбойник,— продолжает традицию романа Шарля Нодье (Nodier) „Жан Сбогар" („Jean Sbogar"), который был, возможно, еще одним источником для Пушкина. Томашевский назы­ вает также второй роман Жорж Санд „Валентина" („Valentine“), счи­ тая, что „Дубровский" своей темой в некоторой мере повторяет это известное Пушкину произведение; см.: [217]. С. 947—957; [75] .

С. 410—421. Наконец, как еще один возможный источник назывался роман Д. Н. Бегичева „Семейство Холмски" (опубликован анонимно в 1832 г.), в котором помещик организует из своих крестьян шайку разбойников; см.: Шкловский [159]. С. 83; Петрунина [212]. С. 143 .

36. Белинский [114]. С. 578 .

37. Lenicki [225]. С. 72 .

38. Scett [587]. Vol. 17. P. 362. Ограничиваю мои замечания опуб­ ликованным текстом романа, не рассматривая содержащуюся автор­ ской рукописи возможность того, что брак между Кларой и Булмером мог быть осуществлен фактически. Подробнее об этом см.: Hart F. R .

Scott's Novels: The Plotting of Historic Survival. Charlottesville: Univ. of Virginia Press, 1966. P. 280 .

39. О „Ламмермурской невесте" как возможном источнике „Дуб­ ровского" см.: Жирмунский [41]. С. 85 .

40. См.: Розова [214]. С. 67—69. Прочие мотивы, в основном клише любовных сцен, были заимствованы Пушкиным у других французских писателей. Б. В. Томашевский ([75]. С. 416—418) обратил внимание, например, на мотив белого платья героини, мелькающего среди де­ ревьев в парке; этот мотив присутствует у Нодье в „Художнике из Зальцбурга" (запись от 17 сентября) и у Жорж Санд в „Валентине" (14-я глава); у Пушкина этот мотив фигурирует дважды: в гл. 3 (эпи­ зод возвращения Владимира домой) и в гл. 12 (в монологе Владимира, говорящего Марии о своем растущем чувстве к ней). В. Сечкарев ([108]. С. 176) также высказал предположение, что сцена смерти Анд­ рея Дубровского могла быть навеяна сценой смерти Годфри Бертрама в романе Скотта „Гай Мэннеринг" („Guy Mannering", 1815); см. так­ же: Зборовец [206]. Устанавливая еще одну параллель, Джон Бейли (Bayley [93]. Р. 341) говорит, что Дубровский „не Робин Гуд и даже не Карл Моор, он в большей степени Михаэль Кольхаас, перешедший от приятия социального порядка к бурному его неприятию, когда жизненный опыт открыл ему глаза". Речь идет о герое одноименного романа (1810) Генриха фон Клей ста (Kleist, 1777—1811) .

41. См.: Якубович [222]. С. 130 .

42. См.: Березин [204]. С. 51 .

43. Подобное случилось в Нижегородской губернии в 1817 г.; см.:

Драницын Н. И. Опись дел Лукояновского уездного суда 1802, 1811, 1814— 1817 гг.//Дейсгвия Нижегородской губернской ученой архи­ вной комиссии. Т. 8. С. 143— 144. К этому можно добавить, что абсур­ дные петиции в повести Гоголя „Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем“ также восходят к подлинным судебным до­ кументам ; см. комментарий к повести в изд.: Гоголь [577]. Т. 2. С .

756 .

44. Лопатто [132]. С. 30 .

45. См., например: Орлов [58]. С. 114 .

46. См.: Благой [17]. С. 161. Устанавливая эту связь, Д. Д. Благой неправильно процитировал комедию Фонвизина, приписав Правдину отсутствующие в ней слова: „Я слыхал, что ты с свиньями не в пример лучше обходишься, нежели с людьми". — Прим. peg .

47. Полное собрание русских пословиц [581]. С. 44 .

48. Лопатто [132]. С. 35 .

49. Я насчитал 22 определения и обстоятельства в первой главе (ссылка на страницу по изд.: [6]. Т. 8): „барскую", „шумные", „буй­ ные", „необразованного", „избалованный", „пылкого", „ограниченно­ го" (с. 161); „надменный", „надменным" (с. 162); „ласково", „горя­ чий", „сурово", „громко" (с. 163); „вскочив с постели босой" (с. 164);

„отменно", „расхаживая тяжелыми шагами" (с. 165); „гордо" (с. 167) .

(Каждое слово, включая предлоги, считалось отдельно, независимо от того, образует оно определение/обстоятельство само по себе или явля­ ется членом обстоятельственного выражения.)

50. Произвольное отнесение слов с различной стилистической ок­ раской к той или иной категории, характерное для метода М. О. Лопат­ то, подверглось самой суровой критике после публикации его статьи .

См.: Локс [131] .

51. В гл. 5 я насчитал 31 определение и обстоятельство (ссылка на страницу дается по изд.: [6]. Т. 8): „бедного", „печальный", „громко", „поспешно" (с. 178); „сильно", „долго", „неподвижно", „тихое", „живо" (с. 179); „долго", „с жаром", „сердито", „задыхаясь", „острой", „с при­ творным хладнокровием" (с. 180); „дерзким", „грозно", „ужаснейшие", „поспешно", „звучный", „величественный", „тихонько", „с униженны­ ми поклонами", „с презрением" (с. 181); „сухо" (с. 182) .

В гл. 16 я насчитал 18 определений и обстоятельств: „тихонько", „нимало", „напрямик", „жалобным голосом", „бедная" (с. 213); „в от­ чаянии", „с изумлением", „долго", „бедная", „пламенно", „долго", „глу­ боко", „неподвижно", „темное", „печальными" (с. 214). Как уже объяс­ нено в примечании 49, каждое слово считалось отдельно .

52. Е. А. Предтеченская ([213]. С. 15) сделала верное наблюдение, заметив, что «Пушкин не стремится упрощать предложение только в интересах краткости. Для точности и ясности выражения он не чуж­ дается и сложных конструкций. Это особенно касается повести „Дуб­ ровский", которая отличается от всех других произведений Пушкина большим процентом сложных предложений». Ценность этого утверж­ дения снижает единственное обстоятельство, состоящее в том, что Е .

А. Предтеченская, как и М. О. Лопатто, рассматривает незавершен­ ный текст романа как монолитное целое .

53. Лежнев [129]. С. 183—184 .

54. Соболева [215]. С. 21 .

55. Там же. С. 57 .

56. Гоголь [577]. T. 1. С. 284 .

57. Там же. С. 289 .

58. Там же. С. 298 .

59. Там же. С. 293—294 .

60. См.: комментарий Ю. Г. Оксмана ([5]. Т. 4. С. 735); Томашев­ ский [74]. С. 146; Петрунина H. Н. „История Пугачева": От замысла к воплощению// Русская литература. 1974. № 3. С. 183 .

ПЯТАЯ ГЛАВА

1. См.: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: (Записки за пятнад­ цать лет). М.: Коопиздат; Голос Толстого, 1922. T. 1. С. 127; Достоев­ ский [578]. Т. 24. С. 308 .

2. Достоевский [578]. Т. 13. С. 113 .

3. Gide [431]. Р. 142 .

4. Рассказы о Пушкине [584]. С. 46 .

5. См. комментарий Ю. Г. Оксмана ([5]. Т. 4. С. 739) .

6. Вересаев [574]. Т. 2. С. 185. (Впервые напечатано: Ист. вест­ ник. 1883. № 12. С. 538.)

7. Рукою Пушкина [10]. С. 333 .

8. Связь между этим черновым вариантом „Евгения Онегина" и „Пиковой дамой" отмечена В. В. Виноградовым ([382]. С. 102— 103) .

9. Отмечено Ю. Г. Оксманом ([5]. Т. 4. С. 743) .

10. Пушкин в воспоминаниях современников [583]. T. 1. С. 395 .

В. А. Мануйлов ([401]. С. 94) указывал, что лирический фрагмент Пушкина является игривым подражанием агитационной песне К. Ф. Ры­ леева „Ах, где те острова" (1822 или 1823) .

11. Внимание к связи между этим стихотворением и „Пиковой дамой" привлек Н. О. Лернер ([398]. С. 132— 133) .

12. Рукою Пушкина [10]. С. 215 .

13. Там же. С. 216. По мнению Гарета Уильямса, эпиграф взят из вольтеровского „Разговора парижанина с русским" („Dialogue d’un Parisien et d'un Russe", 1760). Cm.: Williams [451]. P. 533 .

14. Связь между двумя этими произведениями рассматривалась В. Ф. Ходасевичем ([82]. С. 71, 91) .

15. Связь отмечена Д. П. Якубовичем ([422]. С. 57) .

16. На связь между двумя этими фрагментами и „Пиковой дамой" указывает А. Коджак (Kodjak [433]. С. 112) .

17. Об образе Наполеона в поэзии Пушкина в связи с „Пиковой дамой" см.: Мейлах [51]. С. 634 .

18. Эйхенбаум Б. М. Статьи о Лермонтове. М.: Изд-во АН СССР, 1961, С. 200 .

19. Это мнение высказано Л. С. Сидяковым ([151]. С. ПО) .

20. Точка зрения, выдвинутая М. О. Гершензоном ([31]. С. 106) .

21. Впервые отмечено Н. О. Лернером ([398]. С. 158) .

22. Отмечено В. А. Мануйловым ([401]. С. 100) .

23. Расчеты Пушкина приводятся в две колонки ради удобства. В рукописи они расположены в один столбик .

24. Сводка игровых контактов Пушкина в это время приведена Д. П. Якубовичем ([422]. С. 61—62) .

25. Мануйлов [401]. С. 96 .

26. См. письмо Н. М. Языкова от 22 декабря 1831 г. и воспомина­ ния А. П. Араповой в кн.: Вересаев [574]. Т. 2. С. 127, 151 .

27. Вяземский [576]. С. 85 .

28. Предположение Г. Вебера (Weber [450]) .

29. См. свидетельства об этом случае Н. И. Лорера (цитирующего брата Пушкина, Льва), М. И. Семевского, М. П. Погодина и П. А. Вя­ земского, все в кн.: Вересаев [574]. Т. 1. С. 293—295 .

30. См.: Фукс А. А. А. С. Пушкин в К азани// Пушкин в воспоми­ наниях современников. [583]. Т. 2. С. 219—220. Подробнее об инте­ ресе Пушкина к „магнетизму" см.: Кононов А. А. Записки// Библиогр. записки. 1859. Т. 2. № 10. С. 305—306. О встрече Пушкина с гадалкой, рассказанной Александрой Фукс, сообщается также, наряду с другими подробностями, в воспоминаниях П. В. Нащокина; см.: Рас­ сказы о Пушкине [584]. С. 40—41 .

31. Фридрих Антон Месмер (1734— 1815) был австрийским вра­ чом, который объяснял гипноз воздействием силы, сходной с магне­ тизмом, которую он называл „животным магнетизмом". Луиджи Гальвани (1737— 1798) был профессором анатомии в университете Бо­ лоньи. Дерганье лапок лягушки при прикосновении к ним скальпеля он объяснял воздействием электричества, вырабатываемого мышцами и нервами животного. Хотя эксперименты двух этих ученых и приве­ ли в конечном счете к важным научным открытиям, в начале XIX в .

в общественном мнении их имена были связаны с загадочными явле­ ниями. По моему мнению, М. П. Алексеев ([373]. С. 95— 101) оши­ бался, утверждая, что в „Пиковой даме" Пушкин употребляет термины „магнетизм" и „гальванизм" в чисто научном смысле, соответственно образовательному уровню Германна и его восприятию. Во-первых, это противоречит свидетельству современников Пушкина, рассказываю­ щих об имевших место обсуждениях этих тем. И во-вторых, слово „скрытый", употребленное в качестве определения к слову „гальва­ низм", указывает на присутствие неких темных сил, как их восприни­ мает Германн. О каком научно определяемом электричестве, действу­ ющем в кресле графини, мог думать Германн?

32. Жизнь игрока, описанная им самим, или Открытые хитрости карточной игры. М., 1827. Т. 2. С. 199; цит. по: Виноградов [382]. С. 76 .

33. Описано Л. В. Чхаидзе ([417]. С. 457) .

34. Этот способ мошенничества описывает В. В. Виноградов ([382]. С. 85—86) .

35. Во второй статье, посвященной данному предмету, Л. В. Чхаид­ зе ([418]. С. 87—88) не обосновал убедительно свой тезис о том, что банкомет имеет преимущество .

36. Объяснение всех терминов карточной игры, используемых в повести, дал В. В. Виноградов ([382]. С. 79—80). Но эти термины, как и правила, часто менялись, а потому историки часто расходятся в определениях. Например, В. И. Чернышев иначе определял термин „играть мирандолем" ([416]. С. 404), и его определение для своих примечаний к повести принял Б. В. Томашевский ([7]. Т. 6. С. 774). В данном конкретном случае определение В. В. Виноградова, поддер­ жанное и А. В. Чхаидзе, представляется мне более соответствующим содержанию повести. Определения Л. В. Чхаидзе см.: [417]. С. 456—

457. Термин „играть мирандолем“ предположительно происходит от фамилии итальянской семьи Mirandola (Mirandole — во французском написании) .

37. Еще один термин, которому исследователи дают разные опре­ деления, это рагоіі-раіх; мне представляется, что в данном случае определение В. В. Виноградова ([382]. С. 79) лучше других согласует­ ся с контекстом повести. В. Набоков в комментариях к своему перево­ ду „Евгения Онегина” предлагает иное определение (см.: Pushkin А .

Eugene Onegin: A Novel in Verse/ Tr. from the Russian, with a commentary, by V. Nabokov. Rev. ed. Princetone, N.J.: Princeton Univ .

Press, 1975. Vol. 2. P. 260) .

38. Определение В. В. Виноградова см.: [382]. С. 79 .

39. См. письмо Б. В. Томашевского к Андре Менье, опубликован­ ное в кн.: Pouchkine A. Oeuvres compltes/ Publ. par A. Meynieux .

Paris: A. Bonne, 1958. T. 3. P. 500, note 5. Формула Б. В. Томашевского рассмотрена более детально Н. Розеном (см.: Rosen [445]. P.271, note 7; [446]) .

40. Вяземский [576]. С. 135 .

41. Связь между анекдотом Вяземского и повестью Пушкина отме­ чена в изд.: Пушкин [4]. Т. 6. С. 279 .

42. См., например: Ходасевич [82]. С. 90; Шкловский [159]. С. 65 .

43. См. главным образом: Слонимский [410]. С. 173; из более поздних работ: Kodjak [433]. Р. 100 .

44. Кашин [395]. С. 29; Сидяков [151]. С. 117 .

45. De Labriolle [434]. P. 266—269 .

46. Чхаидзе [417]. С. 459 .

47. Rosen [445]. P. 265—267 .

48. Рассказы о Пушкине [584]. С. 46—47 .

49. Пыляев М. И. Старое житье: Очерки и рассказы. СПб.: А. С. Су­ ворин, 1892. С. 28—29 .

50. Подробнее о ней см.: Лернер [399] .

51. См.: Рабкина [408]. С. 215 .

52. Рассказы о Пушкине [584]. С. 47 .

53. См. Вяземский [576]. С. 130— 132 .

54. Рассказы о Пушкине [584]. С. 36—37 .

55. Подробнее см. там же вступление и примечания М. А. Цявловского (с. 7— 15, 98— 102); Цявловский М. Пушкин и графиня Д. Ф .

Фикельмон// Голос минувшего. 1922. № 2. С. 108— 123 .

56. Указано Ю. Г. Оксманом ([5]. Т. 4. С. 741) .

57. Элизабет Виже-Лебрен (1755— 1842) была парижской художницей-портретисткой; Жюльен Леруа (1686— 1759) и его сын Пьер (1717— 1785) были известными французскими часовщиками, а братья Жозеф Мишель Монгольфьер (1740—1810) и Жак Этьен Монгольфь­ ер (1745—1799), из Анноне во Франции, в 1783 г. запустили первый воздушный шар, надутый теплым воздухом. О Месмере см. выше примеч. 31. Назовем еще одну возможную связь с историческими лицами: высказывалось мнение, что, отмечая во внешности Германна черты Наполеона, Пушкин имел в виду декабриста Павла Пестеля, который был известен своим сходством с французским императором .

См. примечания Ю. Г. Оксмана в изд.: [5]. Т. 4. С. 741—742. Ю. Г. Оксман также видел намек на Пестеля в эпиграфе к четвертой главе, объясняя свое предположение ссылкой на дневниковую запись Пуш­ кина от 24 ноября 1833 г., из которой можно заключить, что он считал Пестеля бесчестным человеком .

58. А. фон Гроника (Von Gronicka [98]. P. 66—67) считает, что если Германн и похож на Фауста, то в пародийном плане, и его образ не следует рассматривать как серьезный русский вариант героя Гете .

59. См.: Prvost d’Exiles A.-F. Histoire du Chevalier des Grieux et de Manon Lescaut. Paris: Garnier-Flammarion, 1967. P. 73. Однако некото­ рые исследователи предложили другие источники изречения Герман­ на. Например, Э. Стенбок-Фермор нашла похожую фразу в комедии Бомарше „Безумный день, или Женитьба Фигаро" (1784): „Sait-on gr du superflu qui nous prive de ncessaire?" (Acte III, sc. 5) cm.: [174] .

P. 120— 121. С другой стороны, Л. Г. Лейтон связывает изречение Германна с фразой, которую приписывают Антуану К. Ж. де Ноайлю, французскому послу в России в 1810-х гг.: „Русских обычно интере­ суют всякие излишества, поисками которых они и заняты, тогда как им не хватает даже необходимого"; см. Leighton [436]. Р. 468—469, note 33, где цит. по кн.: Florinsky М. Т. Russia: A History and Interpretation. New York: Macmillan, 1959. Vol. 2. P. 735 .

60. Д. П. Якубович обнаружил закладку на главе об играх и игро­ ках, между страницами 284 и 285 второго тома, имевшегося у Пуш­ кина издания: Prudhomme L.-M. Miroir historique, politique et critique

de l'ancien et du nouveau Paris, et du Departement de la Seine. Paris:

n.p., 1807; cm. [421]. C. 208 .

61. Лернер [398]. C. 159. О том, как Казанова понтировал против Канано, см.: Casanova de Seingalt J. Mmoires. d. originale, la seule complte. Paris: E. Flammarion [1925]. T. 5. P. 247—248 (Ch. 10) .

c 62. Утверждение Л. П. Гроссмана ([34]. C. 68) о том, что Калиост­ ро правильно угадал три цифры, было повторено несколькими ком­ ментаторами, но недавно Н. Розен обратил внимание на то, что Кали­ остро предсказал пять цифр, ни одна из которых не имеет никакого отношения к тройке или семерке Пушкина; см.: [445]. Р. 271, note 8 .

63. Русский перевод новеллы под заглавием „Голландский купец" был напечатан в журн. „Сын отечества", 1825. Ч. 101. № 9. С. 3—51;

в том же номере журнала была опубликована статья о Финляндии г-жи де Сталь с примечаниями А. А. Муханова. Поскольку Пушкин вступил в полемику с последним (см.: [6]. Т. 11. С. 27—29), можно предположить, что он читал и новеллу. Подробнее см.: Виноградов [382]. С. 87—88; Грибушин [387]. С. 86—88. Н. П. Кашин ([395] .

С.

34) выдвинул предположение, согласно которому еще одним возмож­ ным источником для пушкинских тройки и семерки послужила строка:

„Утроить, сын! усемерить!" — в стихотворении Ф. Глинки „Брачный пир Товия" (1828) .

64. Отмечено В. В. Виноградовым ([382]. С. 89) .

65. Подробнее см.: Якубович [421]. С. 210—211; Шарыпкин [419]. С. 131 — 136; Sigstedt С. R. The Swedenborg Epic. New York:

Bookman Associates, 1952. P. 256 .

66. См.: Якубович [421]. C. 209—212; Виноградов [382]. C. 95—

96. Экземпляр этого романа имелся в библиотеке соседей Пушкина, Осиповых, в Тригорском; см.: Модзалевский Б. Л. Поездка в с. Три­ горское в 1902 году// Пушкин и его современники. 1903. Вып. 1 .

С. 31. Некоторые главы этого романа в русском переводе появились в „Московском вестнике" (1828, №3. С. 279—301); Пушкин записал название романа в одной из своих тетрадей; см.: Рукою Пушкина [10] .

С. 313 .

67. См.: Pushkin A. Eugene O negin.../ Тг... by V. Nabokov. Vol. 3 .

P. 97; Егунов [390]; Clayton [427]; Шарыпкин [419]. С. 129—130 .

68. Указано Д. П. Якубовичем ([421]. С. 207) .

69. Связь с Гофманом отмечена в следующих работах: Пушкин [4]. Т. 6. С. 279; Виноградов [382]. С. 96; Passage [106]. Р. 138;

Ingham [99]. P. 134— 139. В библиотеке Пушкина имелся француз­ ский перевод романа Гофмана под заглавием „L'Elixir du diable" и .

указанием на титульном листе вымышленного автора Карла Шпиндлера; см.: Модзалевский [579]. С. 341. Как утверждал один современ­ ник, во время работы над „Пиковой дамой" Пушкин очень интересо­ вался Гофманом; см.: Ленц В. В. Приключения лифляндца в Петер­ бурге// Русский архив. 1878. №_1. С. 441—442 .

70. Отмечено в изд.: Пушкин [4]. Т. 6. С. 279 .

71. Лернер [398]. С. 142. Н. О. Лернер также усматривал сходство между Германном и Рафаэлем и между старой графиней и владельцем антикварной лавки. Р. А. Грегг (Gregg [432]. Р. 280—281) считает, что Феодора сходна с пушкинской графиней в дни ее юности, он предпо­ лагает, что Лизавета в некоторых отношениях напоминает бедную demo­ iselle de compagnie, которая в конце „Шагреневой кожи" предупреж­ дает Рафаэля о заговоре против него .

72. Balzac H. de. La Peau de chagrin. Paris: Garnier, 1964. P. 27, 29, 30, 39, 46 .

73. Этот вопрос рассматривали разные исследователи, в том числе Л. С. Сидяков ([149]. С. 210—212). Он также находит (с. 207) опреде­ ленное сходство между „Пиковой дамой" и некоторыми новеллами Проспера Мериме, например „Этрусской вазой" („Le Vase trusque",

1830) и „Двойной ошибкой" („La Double Mprise", 1833). Об отноше­ нии Пушкина к французским авторам его времени см. также: Жир­ мунский [41]. С. 90—94; Томашевский [75]. С. 161 —170; Чичерин [155]; одна конкретная параллель рассмотрена Д. М. Шарыпкиным ([420]) .

74. Виноградов [382]. С. 105—113 .

75. В. В. Виноградов указывает ([382]. С. 105— 106), что несколь­ ко предложений, в особенности в начале первой главы, не имеют подлежащего, а сказуемое выступает в неопределенно-личной форме, создающей впечатление первого лица множественного числа. С. Г .

Бочаров ([22]. С. 191) добавляет, что этот тип повествования „почти" от первого лица может происходить от первоначального чернового варианта, где повествование велось от первого лица ([6]. Т. 8. С. 834) .

76. Отмечено С. Г. Бочаровым ([22]. С. 192— 193) .

77. Лотман Ю. М. Лекции по структуральной поэтике: Введение:

Теория стиха. Providence, R. I.: Brown Univ. Press, 1968. С. 53 .

78. Там же. С. 52 .

79. Вяземский [575]. Т. 2. С. 375 .

80. Петрунина [140]. С. 231 .

81. Frye N. The Archetypes of Literature// Frye N. Fables of Identity:

Studies in Poetic Mythology. New York: Harcourt, Brace, 1963. P. 16 .

82. Связь установлена П. M. Бицилли ([379]. С. 559). В своей книге „Этюды о русской поэзии" (Prague: Legiografic, 1926. С. 65—

224) он подробно рассматривает смысловые оттенки, передаваемые в поэзии Пушкина ассоциативно .

83. Отмечено В. В. Виноградовым ([26]. С. 594) .

84. Символическое значение карт рассмотрел В. В. Виноградов ([382] .

С. 100—104). Подробнее см.: Лотман [400] .

85. Shaw [448]. Р. 124 .

86. Ibid. Р. 122 .

87. Слонимский [410]. С. 176— 177 .

88. Анализ А. Л. Слонимского был подвергнут строгой критике Леж­ невым ([129]. С. 120— 128). Б. В. Томашевский в статье, посвященной ритму прозы на материале „Пиковой дамы", пришел к заключению, что поэтические ритмизованные фрагменты в ткани прозаического текста воспринимаются только в том случае, если они отмечены ка­ ким-то особым образом, например с помощью таких средств, как ана­ фора или структурный параллелизм: см.: [414]. С. 317 .

89. См.: Бицилли [379]. С. 558; de Labriolle [434]. P. 263; Rosen [445]. P. 255—258; Leighton [437] .

90. См.: Пыпин А. Н. Русское масонство: XVIII век и первая чет­ верть XIX века/ Ред. и примеч. Г. В. Вернадского. Пг.: Огни, 1916 .

С. 47—61; Weber [450]. Р. 439—442 .

91. См.: Виноградов [26]. С. 588 .

92. Рассматривается Н. Розеном (Rosen [445]. Р. 258) .

93. Бочаров [22]. С. 186— 188 .

94. Kodjak [433]. Р. 92—93 .

95. См.: Rosen [445]. Р. 256—258; Leighton [436], [437] .

96. Отмечено Н. Розеном (Rosen [445]. Р. 262) .

97. Два цвета в заглавии романа впервые связал с азартной игрой Арсен Уссе (Houssaye) в своей кн. „Histoire de 41е Fauteuil de l'Aca­ dmie Franaise" (Paris: H. Plon, 1861. P. 335). Жюль Марсан считает, что если бы два цвета были связаны с игрой в рулетку, то они стояли бы в женском роде и название романа должно было бы читаться „La Rouge et la noire"; см. его предисловие к роману в изд.: Stendhal .

Oeuvres compltes/ Ed. par Jules Marsan. Geneva: Edito Service, n. d.;

(репринтное переиздание; первоначально: Paris: Champion, 1923 .

T. 1. P. xlix). Дальнейшее рассмотрение вопроса см.: Martino Р. „Le Rouge et le noire": La Signification du titre//Le Divan. 1923. Nov .

P. 575—577. Мне представляется, что даже если грамматический род в названии романа исключает прямое указание на рулетку, два эти цвета вызывают по крайней мере отдаленную ассоциацию с азартной игрой .

98. На символическое значение этого описания указал Б. Г. Реизов (см.: Reisov В. Pourquoi Stendhal a-t-il intitul son roman „Le Rouge et le noire"/ Studi Francesi. 1967. T. 11. N 32. P. 300) .

99. Stendhal. Le Rouge et le noire. Paris: Nelson, 1957. T. 1. P. 85 .

100. Ibid. P. 133 .

101. Ibid. P. 15 .

102. О символическом значении стен в романе см.: Tumell М. „Le Rouge et le noire"// Stendhal: A Collection of Critical Essays/ Ed. V. Brombert. Englewood Cliffs, N. J.: Prentice Hall, 1962. P. 16—17 .

103. Stendhal. Le Rouge et le noire. T. 1. P. 198 .

104. Чичерин [154]. C. 130 .

105. Это показали M. Шварц и А. Шварц (Schwartz and Schwartz [447]. P. 282) .

106. Ibid. P. 277 .

107. См.: Пыпин А. Н. Русское масонство. С. 71—75; Weber [450] .

Р. 440 .

108. Отмечено А. Коджаком (Kodjak [433]. Р. 100) .

109. Rosen [445]. Р. 262 .

ПО. Ассоциации и сны Германна различным образом толкова­ лись в следующих работах: Shaw [448]. Р. 120; Schwartz and Schwartz [447]. P. 287; Rosen [445]. P. 262—265; Kodjak [433]. P. 97 .

111. Предвосхищение Пушкиным идеи подсознательного отмечено Н. Розеном ([445]. Р. 259) .

112. Freud S. Dostoevsky and Parricide// Dostoevsky: A Collection of Critical Essays/ Ed. Ren Wellek. Englewood Cliffs, N. J.: Prentice Hall, 1962. P. 109 .

113. Stendhal. Le Rouge et noire. T. 2. P. 361 .

114. Ibid. P. 341 .

ШЕСТАЯ ГЛАВА

1. См.: Мальцев [50]. С. 146; Курмачева М. Д. Участие крестьян нижегородского с. Болдина в крестьянской войне 1773—1774 гг. / / Вопросы социально-экономической истории и источниковедения пе­ риода феодализма в России: Сб. ст. к 70-летию А. А. Новосельского .

М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 151 — 156 .

2. Полное собрание законов Российской империи. СПб.: Тип .

II Отд. Е. И. В. Канцелярии, 1830. Т. 20. С. 9— 10. № 14233 .

3. В Большом академическом издании эти планы напечатаны под № 5 и 4 .

4. Ю. Г. Оксман [317] первым выдвинул предположение, что план романа, где главным героем является Шванвич, предшествует плану с Башариным. В дальнейшем Н. Н. Петрунина уточнила хронологию Оксмана, убедительно показав, что план, напечатанный в Большом академическом издании под № 5 и начинающийся словами „Кулач­ ный бой", был первым; см.: Петрунина и Фридлендер [60]. С. 73—82 .

5. Библиографические записки. 1859. № 6. С. 179—181; Поляр­ ная звезда на 1861 год. Кн. 6. С. 128—131; Заря. 1870. № 12. С. 418— 422 .

6. Статья опубликована в журн.: Magazin fur die neue Historie und Geographie / Hrsg. v. A. F. Bsching. 1784. Vol. 18. S. 1—50. Француз­ ский перевод опубликован в кн.: Laveaux J.-Ch.-T. Histoire de Pierre III, Empereur de Russie. Paris: Maison la Briffe, 1799. Vol. 2. P. 255—360 .

№ 1 3. Подробно см.: Блок Г. Пушкин в работе над историческими источниками. М.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 90— 140 .

7. Подробно см.: Овчинников Р. В. Пушкин в работе над архивны­ ми документами: („История Пугачева"). Л.: Наука, 1969. С. 17—19 .

8. Подробно о рукописях, имевшихся в распоряжении Путина, см.: Там же. С. 19—24 .

9. Полный перечень см.: Там же. С. 26— 185 .

10. Пушкин получил разрешение летом 1835 г.; см. [6]. Т. 16 .

С. 45. Доступ к этим материалам, а также новая информация, полу­ ченная им из других источников, навели его на мысль о втором издании „Истории Пугачева", однако смерть не дала ему осуществить задуманное .

11. Записи Пушкина по этим беседам см: [6]. Т. 9. С. 494—497 .

Доскональный анализ использованных Пушкиным источников содер­ жится в работе: Чхеидзе А. „История Пугачева" А. С. Пушкина. Тби­ лиси: Лит. и искусство, 1963. С. 58—89 .

12. Там же. С. 54 .

13. Таков вывод Майкла Карповича; см.: Karpovich М. Pushkin as an Historian / / Centennial Essays for Pushkin / Ed. S. H. Cross and E. J. Simmons. New York: Russel and Russel, 1937. P. 197 .

14. Ключевский [44]. C. 147 .

15. Фирсов H. Пушкин как историк: (Общая характеристика) / / [3]. Т. 6. С. 246 .

16. См.: Брюсов В. Я. Пушкин перед судом ученого историка / / Брюсов В. Я. Мой Пушкин: Ст., исслед., наблюдения. М.; Л.: ГИЗ,

1929. С. 173— 187; Соколов Д. Н. Несколько замечаний к коммента­ рию проф. Н. Н. Фирсова на „Историю Пугачёвского бунта" / / Пуш­ кин и его современники. 1918. Вып. 29—30. С. 18—27. Среди глав­ ных советских публикаций, дополняющих и уточняющих пушкинские изыскания, хотелось бы отметить: Крестьянская война в России в 1773—1774 годах: Восстание Пугачева/ Отв. ред. В. В. Мавродин. Л.:

Изд-во ЛГУ, 1961 — 1970. T. 1—3; Пугачевщина: Сб. документов. М.:

ГИЗ, 1926—1931. Т. 1—3 .

17. Овчинников Р. В. Архивные источники „Истории Пугачева":

Сборник архивных документов и текстов Пушкина. (Рукоп. отдел Ин­ ститута русской литературы (Пушкинского дома) РАН. Ф. 244, оп. 31, № 109) .

18. Блок Г. Указ. соч. С. 66—68 .

19. Подробно см.: Измайлов [299]. С. 296 .

20. Впервые опубликована в журн.: Рус. архив. 1880. № 3. С. 218— 227 .

21. См., в частности: Оксман [316]. С. 258; Гиллельсон и Мушина [289]. С. 176— 180 .

22. Об этом изменении см.: Томашевский Б. В. Первоначальная редакция XI главы „Капитанской дочки" [74]. С. 281—290 .

23. Остафьевский архив [580]. Т. 3. С. 347 .

24. Хотя Пушкин и напечатал роман в своем журнале, он не оста­ вил мысли выпустить его отдельной книгой: в начале января 1837 г .

он договорился с издателем о том, чтобы напечатать роман в первом томе двухтомного собрания романов и повестей. Но этот замысел не осуществился из-за его смерти 29 января, и сохранился только один экземпляр предполагавшегося отдельного издания. Подробнее см.: Смир­ нов-Сокольский Н. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. М.:

Изд-во Всесоюз. кн. палаты, 1962. С. 402—406 .

25. См.: Гиллельсон и Мушина [289]. С. 99 .

26. Два других исторических лица, которые могли повлиять на пушкинское описание судьбы Гринева,— это дворянин Илья Аристов, ' который сражался на стороне Пугачева (см.: [6]. Т. 9. С. 704—709), и упоминаемый в восьмой главе „Истории Пугачева" протестантский пастор, чья жизнь была спасена благодаря тому, что он подал милосты­ ню Пугачеву, когда тот еще был колодником в Казани (см.: [6]. Т. 9 .

С. 68) .

27. Подробно см.: Оксман [317]. С. 65 .

28. Там же. С. 94— 100 .

29. Овчинников Р. В. Архивные источники „Истории Пугачева" .

С. 60—61 .

30. Подробно см.: Петрунина и Фридлендер [60]. С. 113—114 .

31. Это произведение было перепечатано в издании „Капитанской дочки" в серии „Литературные памятники" (М.: Наука, 1964. С. 123— 146). Автор — А. П. Крюков; подробно см.: Вгапд [351]; Фокин [339] .

32. Сквозников В. Д. ([66]. С. 78) убедительно показал, что уча­ стие Ивана Кузмича и Ивана Игнатьича в тех кампаниях — „это далекое, за рамками повести оставшееся прошлое", которое не может изменить наше представление о них как о людях миролюбивых .

33. Петрунина и Фридлендер [60]. С. 107. Описание бурана мог­ ло быть навеяно очерком С. Т. Аксакова „Буран" (1834) .

34. См.: Шкловский В. Гамбургский счет.*Л.: Изд-во писателей,

1928. С. 31 .

35. Джордж Сентсбери (Saintsbury), рецензировавший английский перевод „Капитанской дочки", опубликованный в кн.: Russian Ro­

mance. London: King and Co., 1875, первым указал на эту связь; см.:

[359]. Среди наиболее значительных исследований, в которых роман Пушкина сопоставляется не только с „Эдинбургской темницей", но и с другими романами Вальтера Скотта, прежде всего с „Роб Роем", назовем: Гофман М. „Капитанская дочка" / / Пушкин [3]. Т. 4. С. 355— 357; Нейман [313]; Якубович [347]; Davie [352]; Greene [167]. P. 213— 215 .

36. H. В. Яковлев [346] указал рассказ, напечатанный в журнале „Детское чтение для сердца и разума" (1786. Ч. 7. № 31. С. 110—111), о случайной встрече бедной сироты с неким господином, который приглашает ее в императорский дворец; этот господин оказывается императором Иосифом II, который щедро обеспечивает девушку. При­ мечательно и то, что в романе И. И. Лажечникова „Последний новик" (1833) главного героя — Владимира — спасают моряки; их добрым капитаном, который отдает замерзающему герою собственную епанчу, оказывается Петр I (ч. IV, гл. 3). Пушкин подчеркивает условность ситуации также и тем, что использует для описания внешности Екате­ рины I знаменитый портрет В. Л. Боровиковского (1791); см.: Шклов­ ский [160]. С. 68 .

37. См.: Сидяков [151]. С. 192 .

38. Первым назвал Швабрина мелодраматическим героем В. Г. Бе­ линский ([114]. С. 577) .

39. См.: Шкловский [344]. С. 22 .

40. Отмечено Б. В. Томашевским ([74]. С. 289) .

41. См.: Шкловский [159]. С. 100— 101; Оксман [317]. С. 88—89 .

42. Подробный комментарий к эпиграфам романа см.: Шкловский [159]. С. 96—128; Шкловский [160]. С. 76—82; Stenbock-Fermor [174] .

Р. 113—118 .

43. Это цитата из д. III, явл.5. Более детальный анализ пушкин­ ских аллюзий на комедию Фонвизина см.: Благой [17]. С. 159—160 .

44. Например: М. Гофман ([3]. Т. 4. С. 366, 370—371); Цветаева [341]. С. 125—126 .

45. Гротесковый характер этих сцен отметил И. М. Тойбин ([333] .

С. 84) .

46. Прием обманутых ожиданий в этом примере отмечает Д. Бейли (Bayley [93]. Р. 388) .

47. Жест Гринева, едва не зарубившего казака Максимыча, напо­ минает движение руки Гирея в „Бахчисарайском фонтане" (1823), который останавливался с занесенным мечом, вспомнив о Марии .

Позднее Пушкин вспоминал, как его друг А. Раевский хохотал над мелодраматическим жестом Гирея (см. [6]. Т. 11. С. 145) .

48. Так интерпретировал роман Ю. М. Лотман (см.: [307]). Похожую интерпретацию некоторых романов В. Скотта см.: Hart F. R. Scott's Novels: The Plotting of Historic Survival. Charlottesville: Univ. Press of Virginia, 1966 (главы о романах „Waverly“, „The Heart of Midlothian", „Peveril“; особенно — pp. 19, 25, 29, 129, 144) .

49. Рассуждение по поводу того, что Гринев, как человек ХІІІ века, не столь поражен увиденной им жестокостью, как читатели более позднего времени, содержится в работе В. Г. Одинокова ([135]. С. 56— 57). Г. П. М.і'югоненко ([308]. С. 53) отметил различие между поведе­ нием крестьян, присутствующих при казни в „Капитанской дочке", и ужасом народа, услыщавшего об убийстве детей Бориса Годунова в одноименной трагедии Пушкина. Он объяснял это тем, что казнь Мироновых воспринималась как акт справедливости. М. Мальцев ([50]. С. 185) полагает, что относительно спокойное восприятие Гри­ невым жестокости, учиненной бунтовщиками, свидетельствует о его глубоком гуманистическом понимании дела простого народа .

50. В. Гусев ([40]. С. 569), усмотрев полярные различия в манере изображения, делает вывод, весьма, по-моему, сомнительный: «Смерть капитана и его жены художественно „примиряет" обе атмосферы — серьезную и смешную, трагедию и комедию» .

51. Цветаева [341]. С. 113. Подобной точки зрения придерживает­ ся и В. Д. Сквозников ([66]. С. 79—81) .

52. Эпиграфы к главам 2, 5, 6 и 7 взцты из „Нового и полного собрания российских песен" М. Д. Чулкова (М.: Унив. тип., у Н. Но­ викова, 1780— 1781. Ч. 1—6): гл. 2 — Ч. 3, № 68; гл. 5 — Ч. 1, № 176, 153; гл. 6 — Ч. 1, № 125; гл. 7 — Ч. 2, № 130. Эпиграф к гл. 12 взят из свадебной песни, записанной Пушкиным, а эпиграф к гл. 14 — из книги „Полное собрание русских пословиц" (см.: [581]. С. 141). Сти­ хи Гринева, посвященные Маше („Мысль любовну истребляя"),— это слегка измененная песня из „Собрания разных песен" М. Д. Чулкова (СПб., 1770. Ч. 1, № 34). Песенка Швабрина („Капитанская дочь") взята из „Собрания народных русских песен" Н. А. Львова и И. Прада (СПб.: Тип. Горного училища, 1790. Ч. 1. С. 85). А бурлацкая песня, которую поют Пугачев и его казаки в гл. 8 („Не шуми, мати зеленая дубровушка"), также взята из „Нового и полного собрания российских песен" (Ч. 1. С. 147. № 131) .

53. Вяземский [575]. Т. 2. С. 377 .

54. Тойбин [334]. С. 125, 136 .

55. Davie [353]. Р. 8 .

56. Яркая характеристика Пугачева как романтического героя да­ на у Цветаевой (см.: [341]. С. 122— 139) .

57. А. А. Звозников ([297]. С. 125) пишет, что отношение Пушки­ на к Василисе Егоровне, колеблющееся от насмешки до сочувствия, похоже на отношение Гоголя к персонажам „Старосветских помещи­ ков" [1835]. Замечание Звозникова свидетельствует о глубоком пони­ мании, но тем не менее остается открытым вопрос о том, как согласу­ ется гоголевская техника смешения несообразностей с атмосферой пушкинского произведения .

58. Единственным известным мне исследователем, который утвер­ ждает, что „ужасы, изображенные в ней („Капитанской дочке".— П. Д), не соответствуют мирному характеру Гринева и спокойному тону его записок", был М. О. Лопатто ([132]. С. 14) .

59. Anderson [349] .

60. Неразрешенный отъезд по личным обстоятельствам, конечно, не столь преступен с точки зрения нарушения устава, как переход на сторону Пугачева, чтобы сражаться против правительственных войск, однако и это — акт неподчинения воинской дисциплине, который во время войны не может терпеть никакая армия. И поэтому я полагаю, что Г. П. Макогоненко был не прав ([308]. С. 85), утверждая, что Екатерина II восстанавливает справедливость в конце романа, а не прощает Гринева .

61. Anderson ([349]. P. 482). Хотя Дж. Миккельсоы (Mikkelson [358] .

P. 309) также рассматривает Пугачева как образ отца по отношению к Гриневу, он трактует его скорее как исторического отца в отноше­ нии ко всем „отверженным российской империи", нежели в психоло­ гическом смысле, по отношению лично к Гриневу .

62. Амбивалентное отношение Гринева к Пугачеву очень интерес­ но проанализировано А. Беэансоном (Besancon [350]. Р. 165—170) .

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

1. Анненков [13]. С. 399—404 .

2. Фейнберг [77]. С. 38—52 .

3. Один фрагмент был ранее напечатан в „Литературной газете" (1830. № 8. 5 февраля. С. 57—59) .

4. См.: Тынянов Ю. Н. О „Путешествии в Арзрум"// Тынянов ІО. Н .

Пушкин и его современники. М.: Наука, 1969. С. 200—205 .

5. Эткинд Е. Г. Разговор о стихах. М.: Дет. лит. 1970. С. 175— 178 .

6. Olcott А. Parody as Realism: The „Journey to Arzrum“/ / Russian Literature Triquarterly. 1974. Fall. Vol. 10. P. 245—259 .

7. Сидяков [151]. C. 168 .

8. Поморска К. О членении повествовательной прозы // Structure of Texts and Semiotics of Culture/ Ed. J. van der Eng and Mojmir Grygar .

The Hague: Mouton. 1973. P. 359—363 .

9. Впервые напечатан в журн. „Библиотека для чтения". 1834 .

Т. 7. № 12. Отд. I. С. 197—204 .

10. Полное изложение установленных сведений о Кирджали см.:



Pages:     | 1 | 2 || 4 |



Похожие работы:

«DOI 10.30842/alp2306573714209 Е. В. Деликанова МГУ, Москва О ДВУХ ЧАСТИЦАХ В БУРЯТСКОМ ЯЗЫКЕ1 1. Введение В бурятском языке ( монгольские алтайские), в том числе в его баргузинском диалекте, на материале которого основывается настоящая статья, широко распространены разного рода частицы, испо...»

«КОМИ-ЗЫРЯНЕ. КОМИ-ПЕРМЯКИ ГЛАВА 1 ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ЭТНИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА оми-зыряне и коми-пермяки две близкородственные этнические общно­ К сти, которы е вместе с удмуртами принадлежат к пермским народам. Вопрос о том, представляют ли эти два на...»

«GoodmanCh. The Lost Brother, the Twin: Women Novelists and the Male-Female Double Bildungsroman / Ch. Goodman // NOVEL: A Forum on Fiction. 1983. Vol. 17, № 1. P. 28–43 . SeppM.L. Sympathy and Gender in George Eliot’s The Mill on the Floss and W. M. Thackeray’s Vanity Fair: MA thesis / M....»

«Вестник 3 МГГУ им. М.А. Шолохова Sholokhov Moscow State University for the Humanities ФилолоГические нАУки Москва вестник УДК800 московского ISSN1992-6375 государственного гуманитарного университета 3.2014 им. м.а. Шолохова Издаетсяс2002г. Серия"ФИЛОЛОГИЧЕСК...»

«Информационные процессы, Том 14, № 1, 2014, стр. 79–86. 2014 Чочиа. c ТЕОРИЯ И МЕТОДЫ ОБРАБОТКИ ИНФОРМАЦИИ Анализ видеоданных, формируемых капилляроскопом, и измерение динамики кровотока П. А. Чочиа Институт проблем передачи информации им. А. А. Харкевича РАН, Москва, Россия Поступила в редколлегию 10.02.20...»

«НОМИНАЦИЯ "ПРОДУКТ ГОДА" "ХРУСТАЛЬНАЯ ГАРНИТУРА" CCG CALL CENTER AWARDS 2015 ПРОДУКТ: Система речевой аналитики для контактных центров SPEECH ANALYTICS LAB ВНЕДРЕНИЕ: ОАО "РОСТЕЛЕКОМ"РАЗРАБОТЧИК: ЦЕНТР РЕЧЕВЫХ ТЕХНОЛОГИЙ САНКТ-ПЕТЕРБУРГ МОСКВА W...»

«Белорусский государственный университет УТВЕРЖДАЮ Проректор по учебной работе и образовательным инновациям "_" 201 г . Регистрационный № УД-_/уч. Национальная безопасность в медиасфере _ Учебная программа у...»

«Образец письменной части экзамена по английскому языку 1 курс 2 модуль Кол-во Баллы Удельный вопросов1 № Раздел Возможные задания за вес работы вопрос Чтение 1. Прочитайте текст и установите 1 10 2 20% соответствие между подзаголовками 1-5 и частями текста A-H. 2. Прочитайте тек...»

«Глава 1. Семантика медийного слова 1.1. Аспекты лексико-семантической информации в значении слова В современной лингвистике слово рассматривается в трёх взаимосвязанных ракурсах: семантическом, структурном и функциональном. В соответствии с каждым из этих ракурсов можно выделить основные признаки слова:• единство значения и звучания (вне значе...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА на тему: Контекстная реализация в интернет-пространстве сербских пословиц с абстрактными сущес...»

«465 ПОДХОДЫ К ИССЛЕДОВАНИЮ КОНЦЕПТОВ А.А. Габриелян (Москва, Россия) Разнообразие подходов может способствовать более тщательному и глубокому анализу концептов, которые являются ключевыми для носителей языка...»

«Паутова Ульяна Владимировна КОНЦЕПТЫ "МУШКАРАЦ" ‘МУЖЧИНА’ И "ЖЕНА" ‘ЖЕНЩИНА’ В СЕРБОХОРВАТСКОМ ЯЗЫКЕ Специальность 10.02.03 – Славянские языки АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Санкт-Петербург Работа выполнена в ФГБОУ ВПО "Санкт-Петербургский государственный университет"...»

«Информационная брошюра для родителей о тесте NYSESLAT RUSSIAN Добро пожаловать! Миссией Управления Двуязычного Обучения и Языков Мира (OBEWL) Департамента Образования Штата Нью-Йорк (NYSED) является обеспечение возможностей всем учащимс...»

«ПАРАМОНОВА Татьяна Александровна ПРОЗА А.С. ГРИНА КАК СВЕРХТЕКСТОВОЕ ЕДИНСТВО -Уусская литература 10.01.01 Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Самара 2009 Работа выполнена в Самарском rосударственном педаrогическом университете Научный руководJПеЛь доктор филологических наук,...»

«To the question of derivational semantic space of the word-formative nests The article focuses on the problem of semantic organization of the word-formative nest and its constituting components on the basis of cognitive approach to the...»

«2015 · № 1 ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И СОВРЕМЕННОСТЬ В.Н. ЛЕКСИН Языковой фундамент русской цивилизации В статье обсуждаются проблемы языковой репрезентации цивилизаций и роли языка в их становлении и...»

«г. Москва 2017 год Договор оферта на прием международного экзамена по английскому языку IELTS Общество с ограниченной ответственностью "Центр поддержки языковых школ и курсов иностранных языков" (ООО "Центр подд...»

«ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ 2018. №5 C./Pp.114–123 Vo p ro s y J a z y k o z nanija DOI: 10.31857/S0373658X0001400-9 О русской жестикуляции с лингвистической точки зрения (к выходу монографии Е. А. Гришиной) © 2018 Ольга Ви...»

«б 91 (5К) С34 Щ ССР академ ия н а у к к а за х с к о й В. М. С И Д Е Л Ы аИ К О В БИБЛИОГРАФИЧЕСКИИ УКАЗАТЕЛЬ ПО КАЗАХСКОМУ УСТНОМУ ТВОРЧЕСТВУ ВЫПУСК ПЕРВЫЙ 1771 — 1916 гг. АЛ МАРАТА — 1951 S 91СSIC АКАДЕМИЯ НАУК КАЗАХСКОЙ ССР 1 4 О * ч В. М. СИДЕЛЬНИКОВ -+ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ ПО КАЗАХСКОМУ...»

«А.А.Зализняк. О языке древней Индии. 1 А.А. Зализняк О языке древней Индии (Лекция, прочитанная 11 февраля 2011 г. в школе "Муми-тролль") Когда возник вопрос, что бы такое еще вам рассказать, я должен был выбирать среди разного, и мне пришло в голову рассказать нечто в духе не очень принятом. Не знаю, есть л...»

«41 Пограничье как понятийная категория Alla Kamalova Przekraczanie granic w jzyku, literaturze, kulturze t. 1 Пограничье как понятийная категория Наука не существует помимо человека и есть его создание, как его созданием является слово, без которого не может быть науки. Находя правильн...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Кафедра русского языка как иностранного и методики его преподавания Патра Хутапает Лексико-семантическое поле "туризм" в русском языке (на фоне тайско...»

«САЛИКОВА Оксана Руслановна РОМАН Л.М. ЛЕОНОВА "ПИРАМИДА": ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ФУНКЦИЯ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОГО ОПЫТА ГЕРОЕВ Специальность 10.01.01 – русская литература АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Тамбов 20...»

«Орлова Ольга Юрьевна ФОНОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ ПРИЕМ В ПРОЗАИЧЕСКОМ ТЕКСТЕ: ФУНКЦИОНАЛЬНО-СЕМИОТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ (на примере англоязычной литературной сказки) 10.02.19 – Теория языка АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Екатеринбург 2019 Работа выполнена на кафедре герма...»

«Люй Цзинвэй ТРАНСФОРМАЦИИ КИТАЙСКИХ ПАРЕМИЙ В РОССИЙСКОМ МАСС-МЕДИЙНОМ ДИСКУРСЕ Статья посвящена выявлению прототипов пословиц и поговорок, заявленных как китайские в российских СМИ, анализу трансформаций китайских пословиц при вхождении в русские дискурсы, установлению причин трансформаций китайских пословиц в российских д...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.