WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«СОВРЕМЕННАЯ ЗАПАДНАЯ РУСИСТИКА САНКТ-ПЕТЕРБУРГ «АКАДЕМИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ» ПОЛ ДЕБРЕЦЕНИ БЛУДНАЯ ДОЧЬ АНАЛИЗ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЫ ПУШКИНА мсмхс 8 3.3 4 США Д 27 Перевод с английского Г. ...»

-- [ Страница 1 ] --

*

ГУМАНИТАРНОЕ АГЕНТСТВО

СОВРЕМЕННАЯ

ЗАПАДНАЯ

РУСИСТИКА

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

«АКАДЕМИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ»

ПОЛ ДЕБРЕЦЕНИ

БЛУДНАЯ ДОЧЬ

АНАЛИЗ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ

ПРОЗЫ ПУШКИНА

мсмхс

8 3.3 4 США Д 27 Перевод с английского Г. А. Крылова (гл. I—V, VII А. К. Славинской (гл. VI) Научный редактор доктор филологических наук В. Д. Рак Председатель редакционной коллегии серии «Современная западная русистика»

доктор филологических наук Б. Ф. Егоров Издательский директор серии кандидат филологических наук И. В. Немировский © Stanford University Press, 1983 © Г. А. Крылов, А. К. Славинская, перевод 1995 © Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996 ISBN 5-7331-0033-8

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Художественные произведения Александра Сергеевича Пушкина в прозе двояко привлекают наше внимание. Н е­ которые из них, например „Станционный смотритель" и „Пи­ ковая дама", принадлежат к высшим достижениям русской и европейской беллетристики XIX века и по праву заслу­ живают исследования. Другие — завершенные, незакончен­ ные или представляющие собою фрагментарные наброски — важны не только потому, что служат фоном для пушкинских шедевров в этом виде литературы и объясняют их, но и потому, что знаменуют собою начало одной из богатейших эпох в истории беллетристики всех национальных литератур .

„Гробовщик" Пушкина наряду с другими его повестями про­ ложил путь Гоголю и так называемой натуральной школе;

„Станционный смотритель" вдохновил Гоголя на создание „Шинели", а вместе эти два произведения образовали те­ матический фон для „Бедных людей" Достоевского. Германн из „Пиковой дамы" стал литературным прототипом как Алексея Ивановича в „Игроке" Достоевского, так и Рас­ кольникова в „Преступлении и наказании"; пушкинский Бел­ кин породил гончаровского Обломова, а Толстой, работая над „Войной и миром", обратился в поисках формы романа к „Капитанской дочке", которая стала для него ценнейшим образцом как „семейная хроника". Художественное насле­ дие Пушкина, оказав влияние на ряд конкретных произве­ дений отдельных авторов, сыграло важную роль в развитии всей русской художественной прозы* XIX века .

Одна из трудностей, с которой сталкиваются исследова­ тели художественной прозы Пушкина, состоит в том, что его влияние на других прозаиков не ограничивалось влия­ нием его прозы. Темы „Игрока" восходят не только к „Пи­ ковой даме", но и к одной из „маленьких трагедий" Пуш­ кина, „Скупому рыцарю"; самое сильное влияние на роман Достоевского „Идиот" оказала не пушкинская проза, а ли­ рическое стихотворение „Жил на свете рыцарь бедный...";

лермонтовский Печорин из „Героя нашего времени" и сонм других „лишних людей", созданных писателями более позднего времени, имеет предшественника в лице героя пушкинского „романа в стихах" „Евгений Онегин"; несколько героинь Тургенева, как было показано исследователями, происходят от пушкинской Татьяны. Нет ничего удивительного в том, что поэзия Пушкина оказала сильнейшее влияние на раз­ витие русской прозы, потому что наибольших успехов он достиг в различных поэтических жанрах. Его собственная проза не может быть оценена по достоинству в отрыве от его поэзии, вот почему я часто ссылаюсь на его поэтические произведения .





Я ставил перед собой цель рассмотреть все художествен­ ные прозаические произведения Пушкина в хронологиче­ ской последовательности, со всеми необходимыми ссылками в примечаниях. Однако кроме изложения фактического ма­ териала я имел и более широкую задачу — попытаться объ­ яснить, что значила проза для Пушкина, в особенности в сравнении с поэзией. Именно с этой целью в первом раз­ деле первой главы я представил исторический контекст в надежде, что читатель найдет его уместным в связи с по­ следующим анализом произведений Пушкина. Что касается самого анализа, то, по моему мнению, задача критика и историка литературы состоит в том, чтобы выразить пере­ житое эстетическое ощущение наилучшим в каждом случае способом, выбираемым каждый раз соответственно предме­ ту, подобно тому как это делал мифический Пелей, кото­ рому, борясь с Фетидой, приходилось приспосабливать свой * Словосочетанием „художественная проза" переводится англий­ ское „fiction" или „fictional prose", буквально означающее „беллетри­ стика". Два эти термина в дальнейшем используются как синонимы.— Примеч. переводчика .

захват к меняющимся ее формам. Поэтому, хотя в моей книге литературные произведения рассматриваются преиму­ щественно с точки зрения анализа формы, я не хотел ог­ раничиваться структурализмом, и в результате мой анализ во многих случаях оказался эклектичен. Однако никакой подход, каким бы точным он ни был методологически, не будет, по моему мнению, адекватным, если не предполагает эстетических оценок. Помня об этом, я не избегал оценоч­ ных суждений, хотя и понимал, что они могут быть субъ ­ ективными .

Со времени первого издания моей монографии в 1983 г .

под заглавием „The Other Pushkin: A Study of Alexander Pushkin's Prose Fiction" („Иной Пушкин: Исследование ху­ дожественной прозы Александра Пушкина") появилось не­ сколько серьезных исследований по данному вопросу как на русском, так и на других языках. Назову лишь главные:

„Проза Пушкина: (Пути эволюции)" Н. Н. Петруниной (1989);

„Проза Пушкина: Поэтика повествования" К. Гея (1987);

„Pushkin's Prosa in Poetische Lektre: Die Erzhlungen Belkins" немецкого исследователя Вольфа Шмида (1991). Готовя текст к русскому изданию, я чувствовал необходимость учесть эти важные работы по крайней мере в тех местах, где аргументы авторов непосредственно соприкасаются с моими собственными. Кроме того, я учел также статьи и заметки, содержащие новую информацию; библиография была при­ ведена к сегодняшнему дню. Должен подчеркнуть однако, что я не ставил целью дать систематический обзор крити­ ческой литературы. В моем исследовании художественная проза Пушкина рассматривается под определенным углом зрения — под углом понимания прозы как жанра литера­ туры, и я цитирую других авторов только в тех случаях, когда они рассматривают ту ж е тему .

Выражаю мою признательность Университету Северной Каролины за финансирование русского издания .

–  –  –

Когда впервые была опубликована поэма „Кавказский пленник" (1822), друг Пушкина П. А. Вяземский благопри­ ятно отозвался о ней в печати, но в частном письме посе­ товал на то, что Пушкин „окровавил последние стихи своей повести"1. Вяземский имел в виду эпилог к поэме, в котором Пушкин прославил русских завоевателей Кавказа. Вязем­ ский сетовал не без оснований: в самой поэме черкесы изображены благородными, свободолюбивыми дикарями, ко­ торые во многих отношениях стоят выше своего пленника — пресыщенного денди из Петербурга; поэтому неожиданный переход Пушкина к восхвалению притеснителей этих при­ влекательных аборигенов, казалось, не только выпадал из контекста поэмы, но и был неуместен с политической точки зрения. Исследователи более позднего времени тоже нахо­ дили эпилог несообразным предшествующему тексту поэмы .

Б. В. Томашевский попытался устранить эту несообразность, указав, что Пушкин, как и его друзья-декабристы, не ис­ пытывал сочувствия к борьбе за национальную независи­ мость кавказских народов и что даже, напротив, обостренное отношение Вяземского к этому вопросу могло показаться многим необычным для того времени2. Однако выяснения политической позиции недостаточно, чтобы объяснить поэ­ тическую несообразность, если только таковая в данном случае на самом деле имеет место .

Сам Пушкин, вероятно, не чувствовал здесь никакой н е­ сообразности; он лишь заменил одного лирического героя другим. Если допустить, сделав некоторое упрощение, что первая и вторая части поэмы написаны в одном ключе, то можно сказать, что лирический герой, стоящий за этими повествовательными частями,— это персонаж байроническо­ го типа, разочаровавшийся в цивилизации и испытывающий симпатии к нецивилизованным народам, тогда как герой эпи­ лога представляет собой патриотически настроенного поэта .

Оба встречаются в других стихах Пушкина: байронические мотивы характерны для стихотворений „Наполеон" (1821), „Демон" (1823) и „К морю" (1824), а голос поэта-патриота неизменно звучал в его стихах с тех самых пор, как он воспел славу русского оружия в „Воспоминаниях в Царском Селе" (1814). Эти два лирических героя соответствовали двум различным ролям, любую из которых с полным правом мог играть поэт, так как каждая несла в себе эстетическую ценность. А Вяземский требовал, чтобы поэт не играл кон­ фликтующих ролей и чтобы в его словах просматривалась единая личность автора,— требование, противоречащее са­ мой природе пушкинского искусства .

Если эпилог к „Кавказскому пленнику" являл пример „гражданской" поэзии, восхваляющей российские военные деяния, то и стихи Пушкина, посвященные свободе и би­ чующие тиранию, относились к тому ж е виду поэзии, только с диаметрально противоположной идеологией. Поэтизиро­ вать можно было и войну против кавказских народов, и разрушение здания российского самовластья, на обломках которого напишут имя поэта („К Чаадаеву", 1818). Пушкин не видел никаких причин, которые обязывали бы его дер­ жаться только одной линии. По всей видимости, прав Эрнест Дж. Симмонс, утверждая в написанной им биографии поэта, что стихотворения, в которых Пушкин призывал к социаль­ ным реформам или революции, были в той ж е мере „ре­ зультатом внезапного вдохновения", что и его стихотворе­ ния, написанные с других позиций3 .

Как бы ни были полярны патриотическая и революцион­ ная позиции с идеологической точки зрения, в обоих случаях поэзия служила определенному делу. Позиция Пушкина от­ носительно этого служения становится ясной из целого ряда его стихотворений. В первой строфе оды „Вольность" (1817) он призывает свободы гордую певицу разбить его изнеж ен­ ную лиру и помочь воспеть свободу. В иронической эклоге „Деревня" (1819) он выражает желание, чтобы его голос обрел способность тревожить сердца, пробуждая сочувствие к страданиям угнетенных. В стихотворении „О муза пламен­ ной сатиры!..“ ( 1 8 2 3 — 1825) он клянется, что его поэзия будет бичевать подлецов. Наиболее страстно выступает он от имени littrature engag* в стихотворении 18 2 6 г. „Про­ рок", где изображен избранный Богом человек (или, если угодно, поэт), у которого пылающий огнем угль вместо сер­ дца, человек, посланный в мир „глаголом жечь сердца лю­ дей" (III : 31)**. „Арион" (1827) подтверждает, что поэт продолжает служить делу даж е после того, как все его спутники (т. е. декабристы) погибли в буре. И наконец, под­ водя незадолго до смерти итог своему поэтическому твор­ честву, Пушкин предсказывает, что его будут помнить за то, что своей лирой он пробуждал добрые чувства, воссла­ вил свободу в свой жестокий век и призывал милость к падшим („Я памятник себе воздвиг нерукотворный...", 1836) .

Однако на протяжении всего своего творческого пути Пушкин наряду со стихотворениями подобного рода созда­ вал и другие, где предстает в совсем ином облике. Раннее стихотворение „Мечтатель" (1815) несет в себе мысль о том, что поэзия может существовать только в отстранении от человеческих борений. В стихотворном послании „Жу­ ковскому" (1818), где поэзия превозносится как изыскан­ ное наслаждение для немногих избранных, Пушкин близко подходит к теории искусства ради искусства. „Поэт и толпа" (1828) — это самый суровый приговор утилитаризму, ко­ торый печной горшок предпочитает Аполлону Бельведерскому, а назначение поэзии сводит к морализированию, или, согласно пушкинской метафоре, к подметанию улиц.

Сти­ хотворение заканчивается известными строками:

Не для житейского волненья, Не для корысти, не для битв, Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв .

(III, 142) * Ангажированная литература (фр.) .

** Цитаты из произведений Пушкина приводятся по изданию: Пуш­ кин А. С. Поли. собр. соч. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959. T. 1—

17. Ссылки в тексте в скобках (римская цифра обозначает том, араб­ ская — страницу) .

Может показаться, что эта декларация, поддержанная стихотворениями „Поэт" (1827) и „Поэту" (1830), а также другими произведениями, в которых Пушкин утверждает не­ зависимость художника, выражает поэтическое кредо Пуш­ кина. Но, как мы уж е видели, этой мысли резко противоре­ чат произведения, провозглашающие гражданское назначе­ ние поэзии. В самозабвенном служении делу Пушкин видел не меньше красоты, чем в спокойствии башни из слоновой кости; он выбирал ту или иную позицию в зависимости от обстоятельств. Говоря о „необыкновенной восприимчивости Пушкина к разным идеям, какими бы несхожими или не­ совместимыми они ни были", Виктор Эрлих приходит к вы­ воду, что в представлении Пушкина о поэте совмещались два образа4. Этот вывод кажется вполне справедливым, если речь идет о конфликте меж ду гражданским служением делу и искусством ради искусства, но, по моему мнению, по­ добный конфликт — это лишь часть некоей большей струк­ туры, а поэт-гражданин и оторванный от жизни эстет являют собою только двух из множества лирических героев, быстро сменявших один другого в поэзии Пушкина .

Если и можно каким-нибудь одним словом описать поэ­ тический талант Пушкина, то это слово — универсальность .

В отношении Пушкина к Наполеону на передний план может выступать то презрение, то восхищение, в зависимости от того, говорит ли он как русский патриот или как романти­ ческий поклонник великого человека. Характерная пушкин­ ская черта: в 1818 г. он посылает княгине Е. И. Голицыной оду „Вольность" вместе со стихотворной запиской, в кото­ рой признается, что с того момента, как впервые увидел княгиню, он возлюбил неволю. Это была не только игра слов о политической свободе и неволе сердца, но и пере­ воплощение в иного поэтического героя. В стихотворном по­ слании „К Чаадаеву" (1818) он пишет о том, что обман любви больше не может нежить его и что единственная оставшаяся в его сердце страсть — это жажда бороться с самовластием;

однако в стихотворении, посвященном А. П. Керн („Я помню чудное мгновенье...", 1825), он говорит о любви как о един­ ственном его источнике вдохновенья. Но наряду с этим про­ никнутым высокой одухотворенностью стихотворением он пишет и другие, в которых то предается анакреонтическим настроениям, а то и опускается до откровенной непристой­ ности .

И Можно возразить, что лирическая поэзия по самой своей природе запечатлевает мысли и настроения отдельных мгно­ вений, и поэт вовсе не обязан объединять их в единое сообразное целое. Но сравнение Пушкина с другими лири­ ческими поэтами показывает, что лишь немногие из них умели быть столь ж е многолики. (Вспомним хотя бы Бай­ рона, который в этом отношении значительно уступал Пуш­ кину.) Более того, универсальность, характеризующая лири­ ческую поэзию Пушкина, обнаруживается и в его поэмах, и в романе в стихах. Если он способен равно сочувствовать бедной пленнице Марии, мстительной Зареме и влюбленному тирану Гирею из „Бахчисарайского фонтана" (1821 — 1823), то это опять ж е объясняется многоликостыо лирического героя. Д аж е для „Евгения Онегина" ( 1 8 2 3 — 1831), где рас­ сказчиком выступает одно определенное лицо, характерна та ж е универсальность, проявляющаяся, например, в отно­ шении к персонажам, которое может быть то ироническим, то сочувственным. Пушкин обычно целиком и полностью отдавался своему предмету, позволяя ему существовать не­ зависимо, отчего возникало впечатление, будто он целиком растворился в нем. Подобно Гаррику, он равно мог превос­ ходно играть роль Ричарда III, Гамлета и короля Лира. Но если дело обстояло именно так, то возникает вопрос: в какой степени характер и взгляды Пушкина отразились в его произведениях? Высказывал ли он свое собственное мнение в эпилоге к „Кавказскому пленнику" или просто превосходно сыграл роль поэта-патриота? Если он только играл роль, то можно ли было относиться серьезно к тому, что он пишет?

Вопросы такого рода, хотя они и применимы к любым периодам истории литературы, особенно часто задавались в первые десятилетия XIX века. Этим вопросам большое вни­ мание уделено и в романе Джейн Остин „Мэнсфилд Парк" (1814). Основная тема романа — осознание Эдмундом того, что добродетель Фанни Прайс предпочтительнее обаяния Мэри Крофорд, — развивается на фоне размышлений о нравственном назначении искусства5. Кажется, что под ак­ терским мастерством, которым в совершенстве владеет Ген­ ри Крофорд, подразумевается искусство вообще. Нам ясно говорят, что некоторые другие мужские персонажи романа много привлекательнее Крофорда, но его игра — как на сцене, так и в жизни — завоевывает сердца двух девиц Бертрам. Мария безумно в него влюбляется именно во время репетиций любительского спектакля. А однажды, велико­ лепно читая Шекспира, он тронул сердце даж е здравомыс­ лящей Фанни. Но внешний блеск его таланта ненадолго ввел в заблуждение проницательную Фанни: вскоре она приходит к пониманию того, что „будь то достоинство, гордость, неж ­ ность или раскаяние, что угодно, подлежащее представле­ нию, он сделает это с одинаковым блеском"6, словно для него имеет значение только этот внешний блеск спектакля, а содержание остается несущественным. Жизненная пози­ ция Генри становится еще яснее читателю, когда этот герой заявляет, что, хотя у него самого и нет никакого религиоз­ ного чувства, которое он хотел бы донести до других, он вполне мог бы стать священником и читать проповеди по единственной причине: ему нравится церковное красноре­ чие. Скрытый смысл его слов состоит в том, что искусство может служить как нравственным, так и безнравственным целям. Поскольку оно способно сделать привлекательными и пороки, то нам лучше его навсегда отвергнуть, как и следовало бы поступить несчастной Марии Бертрам .

Для той эпохи характерно, что Генри Крофорд читает именно Шекспира. Уже сам выбор пьесы — „Генрих Ш" — акцентирует мысль Остин, поскольку эта пьеса (хотя и пред­ полагается, что Шекспир не единственный ее автор) являет собой прекрасный пример шекспировского самозабвенного погружения в свой предмет .

Начальные сцены „Генриха Ш" делают нас сторонниками Екатерины, жертвы непостоянства мужа и интриг кардинала Вулси. Вскоре, однако, мы вы­ нуждены пересмотреть свои симпатии, потому что страстные монологи самого Вулси и трогательный рассказ Гриффита о его смерти превращают Вулси из негодяя в достойного человека, чьим единственным недостатком было ненасытное честолюбие. А когда начинается коронация новой жены Ген­ риха, Анны Буллен, на передний план выходит красота це­ ремонии: толпы на улице вместе с герцогом Норфолком, герцогом Сеффолком и графом Серри — все бывшие сто­ ронники Екатерины,— забыв о горестях изгнанной короле­ вы, радостно участвуют в пышном шествии. А в результате и Екатерина, и Вулси, и Анна Буллен — все в свой черед в равной мере завоевывают наши симпатии, тогда как сам драматург отказался принять чью-либо сторону .

Пушкин, по всей видимости, не был знаком с романами Джейн Остин7, но он остро ощущал, что романтизм возро­ дил интерес к Шекспиру. И хотя он не безоговорочно при­ нимал английского драматурга, но с увлечением его читал, и Шекспир часто служил ему источником вдохновения, осо­ бенно во второй половине 1820-х гг. В наброске предис­ ловия (182 9) к „Борису Годунову" он открыто заявлял, что старался приспособить „народные законы драмы Шекспировой" (XI, 141) к своей трагедии, а в одном из писем сообщал: „По примеру Шекспира я ограничился изображе­ нием эпохи и исторических лиц, не стремясь к сценическим эффектам, к романическому пафосу и т. п." (XIV, 46, 395;

подлинник no-франц.). Исследователи творчества Пушкина находят следы влияния Шекспира не только в „Борисе Го­ дунове", но и в таких произведениях, как „Скупой рыцарь" (1830) и „Каменный гость" (1830)8. Поэма „Анджело" (1833) представляет собой изложение некоторых сцен ко­ медии Шекспира „Мера за меру". Пушкин многократно упо­ минал Шекспира в своих письмах, статьях и рабочих тет­ радях, нередко ставя английского драматурга выше Мольера и Расина .

Пушкина привлекала у Шекспира не только драматиче­ ская форма, свободная от жестких правил неоклассицизма;

ведь он и сам смело отверг правила, которые сковывали его творчество. Английский драматург привлекал Пушкина, потому что их связывало литературное родство, которое и осознавал Пушкин. Вот как он противопоставлял Шекспира

Мольеру в заметках „Table Talk" ( 1 8 3 5 — 183 6):

„Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока; но существа ж и­ вые, исполненные многих страстей, многих пороков; обсто­ ятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры. У Мольера Скупой скуп — и только; у Шекспира Шайлок скуп, сметлив, мстителен, ча­ долюбив, остроумен. У Мольера Лицемер волочится за ж е ­ ной своего благодетеля, лицемеря; принимает имение под сохранение, лицемеря; спрашивает стакан воды, лицемеря .

У Шекспира лицемер9 произносит судебный приговор с тще­ славною строгостию, но справедливо; он оправдывает свою жестокость глубокомысленным суждением государственно­ го человека; он обольщает невинность сильными, увлека­ тельными софизмами, не смешною смесью набожности и волокитства" (XII, 15 9— 160) .

Пушкина привлекало то, что Шекспир создавал персо­ нажей, которые не просто служили целям автора, а жили самостоятельной и насыщенной жизнью. В письме к изда­ телю „Московского вестника" он сетовал на то, что „бла­ годаря французам мы не понимаем, как драматический автор может совершенно отказаться от своего образа мыслей, дабы совершенно переселиться в век, им изображаемый" (XI, 68) .

Пушкинское восхищение Шекспиром и обращение к ан­ глийскому драматургу романтиков происходят из одного ис­ точника. В самом деле, в воззрениях Пушкина отражается его чтение лекций Августа Шлегеля „О драматическом ис­ кусстве и литературе" („ber dramatische Kunst und Litteratur", 1 8 0 9 — 18 11 ), которые были у него во французском пере­ воде. Применительно к мысли о погружении драматурга в свой предмет Шлегель говорил о способности Шекспира „в совершенстве осваиваться с любым положением, перено­ ситься в самое чуждое ему состояние и как обладатель подобного дара в качестве полномочного представителя все­ го человечества выступать, действовать и высказываться от чьего угодно имени, без особых инструкций для того или иного случая"10. Участие драматурга в действии осуществ­ лялось через персонажей, тогда как сам он как личность оставался полностью отстраненным: „У самого поэта, не­ смотря на его дар пробуждать самые глубокие чувства, мы видим некое холодное безразличие“11. И наконец, Шлегель писал, что „Шекспир, как актер, неизменно приспосабливал себя к качеству своего материала"12, — эта мысль с равным правом применима к проповедям Генри Крофорда или пуш­ кинскому эпилогу к „Кавказскому пленнику" .

По мнению Джорджа Мида, именно из-за неуспеха ре­ волюционного движения в Европе в начале девятнадцатого столетия и возникло обыкновение носить маски: человек, осознав свои права, но разочаровавшись в революционной политике, искал для себя новое лицо и примерялся к раз­ личным способам бытия. «Характерная особенность роман­ тического мировоззрения состоит' в этом ношении масок,— пишет Мид и далее заключает: — Романтический склад ума проявляется в способности проецировать собственное „я" на мир, который и становится в известном смысле тож де­ ственным этому „я"»13. Осуждение, которому Остин под­ вергла Генри Крофорда, согласуется с мнением Мида, потому что и Остин, кажется, относилась к лицедею Крофорду как к представителю романтизма. Она противопоставляет романти­ ческому классицистическое мироощущение, ставя нравствен­ ность, основанную на рациональных началах, выше свобод­ ного выражения чувств и выше кроткой сентиментальности, проявляющейся у Фанни в пристрастии к созерцанию звез­ дного неба и прогулкам на лоне природы .

И тем не менее обыкновение носить маску было харак­ терно не только для романтического движения: оно было важнейшей составляющей и неоклассической теории литера­ туры .

Определяя в первой и второй песнях своего „Поэти­ ческого искусства" („L'Art potique", 1674) обличительные черты каждого литературного жанра, Никола Б ало-Депрео предложил точно очерченный ряд умозрительные позиций, любую из которых поэт может выбрать, точно т ж ж е как актер — войти в любой образ. Мы видели, что так поступал и Пушкин, за исключением случаев резкого перехода от одного жанра к другому (например, от поэмы к оде в „Кав­ казском пленнике"), что совершенно не характерно / дя нео­ классицизма .

Джон Ките, самый „шекспировский" из английск их поэтов-романтиков, выступал за отказ художника от самого себя, и не во имя романтизма, а наоборот, в виде негативной реакции на него. Наихудший пример чрезмерного романти­ ческого субъективизма увидел он (несколько неожиданно) в поэзии Уильяма Вордсворта. „Вордсвортовскому, или эго­ истическому возвышенному" он противопоставлял другой тип поэта, который „не есть что-то определенное — он не имеет сущности — он все и ничто — у него нет своих призна­ ков — он радуется свету и тени, всем увлекается, будь его предмет уродливым или прекрасным, великим или малым, бедным или богатым, возвышенным или низменным, он полу­ чает равное удовольствие, создавая как Яго, так и Имоджену. То, что шокирует добродетельного философа, достав­ ляет удовольствие поэту-хамелеону"14. Он также возражал Кольриджу на том основании, что мировоззрение старшего поэта, от которого тот не отклонялся ни на йоту, было слишком односторонним и субъективным: „С Дилком у меня был не спор, а обсуждение различных тем, некоторых ве­ щей, которые я уяснил для себя, и вдруг меня осенило, что качество, которое требуется для становления Таланта, осо­ бенно в литературе, и которым в такой огромной степени был наделен Шекспир, заключается в Отрицательной Спо­ собности, то есть в способности человека пребывать в не­ уверенности, с неразгаданными тайнами, полным сомнений, не докучая себе поиском фактов и объяснений. Например, Кольридж, только из-за того, что не может удовлетвориться полузнанием, проходит мимо прекрасного правдоподобного образа, уловленного из Святилища таинственного. И сколько бы мы ни повторяли это, нам никуда не уйти от следующей мысли: у великого поэта чувство прекрасного стоит выше всех иных соображений, или, вернее, уничтожает все сооб­ ражения“15. По другому случаю он писал: „Гений велик как некое эфирное химическое вещество, воздействующее на массу нейтрального интеллекта, но у него нет никакой ин­ дивидуальности, каких-либо определенных свойств"16. Все эти утверждения имели целью развенчать романтический субъективизм, но вместе с тем Ките, как типичный роман­ тик, доверял чувству, а не разуму: „Единственное, в чем я уверен, так это в святости сердечных привязанностей и истинности Воображения"17 .

Представление об „отрицательной способности" появилось в эпоху пересечения по крайней мере трех литературных направлений. Глубокая эмоциональность романтической эпо­ хи придала новый смысл перевоплощению, слиянию с при­ нятой на себя ролью, которое было составляющей неоклас­ сицистической традиции. Поскольку глубина чувства была единственной мерой величия (как считал Ките), разум, являв­ шийся опорой неоклассицизма, более не предписывал нрав­ ственных норм созданиям художественного воображения, которые тем самым обрели относительную независимость и сами стали объектами реалистического изображения .

Большинство лучших произведений Пушкина появилось на свет благодаря его „отрицательной способности". И все ж е время от времени эта его способность доставляла ему беспокойство. В одном из лирических стихотворений он се­ тует на то, что, хотя поэт, как Эхо, откликается на рев зверя в лесу, на звук охотничьего рога, на грохот грома и на пение девицы за холмом, ему ничто не отвечает („Эхо", 1831). В „Ответе анониму" (1830) он жалуется на безраз­ личие читателей к поэту как человеческому существу: если он выразит сердечный тяжкий стон, они аплодируют ему;

если его постигнет скорбная утрата, изгнанье, заточенье, они радуются тому, что он наберет новых дум и чувств и преобразует их в художественные образы; если ж е он об­ ретет личное счастье, то они примут это с холодным б е з­ различием. Оба эти стихотворения родились из желания от­ казаться от всех масок и стать просто самим собою. Лаура в „Каменном госте" испытывает радость от сознания того, что у нее во время представления „Слова лились, как будто их рождала / Не память рабская, но сердце" (VII, 144) .

Наиболее красноречиво эта проблема выражена в неза­ вершенном романе „Египетские ночи" (ок. 1835), герой ко­ торого, итальянский импровизатор, может творить поэзию спонтанно на любую предложенную теМу ( С О Л вно у него самого нет никаких пристрастий. По просьбе своего рус­ ского покровителя, Чарского, он импровизирует удивительно прекрасное стихотворение, но ирония ситуации состоит в том, что согласно предположению, из которого он исходит, „поэт сам избирает предметы для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением“ (ПІ, 268; курсив Пушкина). Его стихотворение-импровизация представляет собой оду свободе вдохновения, но обстоятельства, при ко­ торых это стихотворение создается, предполагают, что сам он лишен не только индивидуальности, но и свободы. За­ труднительное положение, в котором оказался импровиза­ тор, было, в глазах Пушкина, отнюдь не единичным случаем, потому что в одном из своих писем он как-то заметил, что пьесы Шекспира были „написаны по заказу Елизаветы" (XIII, 179; курсив Пушкина) .

Пушкин придал собственные черты обоим персонажам „Египетских ночей". Как и Чарский, он считал себя ари­ стократом, по рождению принадлежащим к высшему обще­ ству, независимо от своей поэтической славы. В 1825 г .

он писал А. А. Бестужеву-Марлинскому: „У нас писатели взя­ ты из высшего класса общества — аристократическая гор­ дость сливается у них с авторским самолюбием .

Мы не хотим быть покровительствуемы равными" (XIII, 179). Од­ нако позднее в том ж е году, затронув этот вопрос в письме к К Ф. Рылееву, он сделал важное уточнение: „Как ж е ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? Мы не можем подносить наших со­ чинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость etc. Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия" (XIII, 219). Уточнение „кроме меня" отразило тот факт, что благосостояние Пуш­ кина все больше и больше зависело от его литературных доходов. В других письмах он сравнивал себя то с сапож­ ником, то с пекарем, то с портным, которые продают из­ делия своего труда поштучно по определенной цене (XIII, 59, 86, 8 9). Хотя он и повторял настойчиво, что все еще пишет для себя самого, подчиняясь прихоти вдохновения (XIII, 89, 95), и думает о прибылях только тогда, когда изделие готово, он не мог не опасаться, что попадет в такое ж е затруднительное положение, в каком оказался итальян­ ский импровизатор. Пушкин не угождал меценатам, но со вкусами читающей публики вынужден был считаться, что иногда признавал открыто, а иногда отрицал (XI, 66, 142) .

В конце концов он отмахнулся от этой проблемы в эпи­ грамме об авторе, который „писал для денег, пил из славы" (III, 145) .

Хотя поэмы Пушкина начала 1820-х гг. и принесли ему неплохие гонорары, уж е в то время было ясно, что на ли­ тературном рынке будущее принадлежит художественной прозе. В Англии, например, хотя и платили по нескольку тысяч фунтов за поэмы — более других за „Лаллу Рук" (1817) Томаса Мура и „Дон Жуана" ( 1 8 1 9 — 1824) Байро­ на,— но на протяжении 1820-х гг. поэзия теряла популяр­ ность, тогда как романы, в особенности романы Вальтера Скотта, продавались большими тиражами. Пушкин, всегда живо интересовавшийся развитием событий за рубежом, не мог не заметить этой новой тенденции на Западе. И в России к тому времени такие критики, как А. А. Бестужев и О. М. Со­ мов, уж е призывали уделять больше внимания худож ест­ венной прозе18. В конце десятилетия Ф. В. Булгарин, пре­ красно чувствовавший веяния времени, заработал целое со­ стояние своим завоевавшим огромную популярность романом „Иван Выжигин" (1829). В этой связи Пушкин рекомендовал критикам анализировать социальные причины успеха лите­ ратурного произведения, а не просто рассматривать его ху­ дожественные достоинства и недостатки (XI, 89). Требова­ ния читателей были доведены до сведения Пушкина с еще большей настоятельностью книгоиздателем А. Ф. Смирдиным, который в 1832 г. сообщал ему, что связал себя с изданием романов, так как „трагедии нынче не раскупаются" (XV, 27). А к 183 6 г. Пушкин задается вопросом: „Но поэзия не всегда ли есть наслаждение малого числа избран­ ных, между тем как повести и романы читаются всеми и везде?" (XII, 98) .

Конечно, было бы чрезмерным упрощением сказать, что Пушкин стал писать прозу исключительно из рыночных со­ ображений. Хотя состояние литературного рынка не могло его не интересовать, его беспокойство за судьбу русской литературы определялось не только конъюнктурными сооб­ ражениями, и он не без боли видел, что беллетристику прибирают к рукам дешевые, второразрядные авторы. „Об­ ращаясь к построению своей прозь/,— писал В. Ф. Перевер­ зев,— Пушкин решал задачу не только, даже не столько мирного художественного строительства, сколько задачу по­ лемическую — противопоставить грубоватой мелкопомест­ ной и мещанской прозе более утонченную, изящную прозу стоящей на высоте европейской культуры верхушки дво­ рянства"19. Более того, русская литература по собственной внутренней логике своего развития двигалась в направлении к прозе. По мере того как усложнялись идеи, которые ав­ торы хотели донести до читателей, поэзия как литературная форма стала проявлять свою ограниченность, недостаточную способность к расширению своих возможностей. В 1823 г .

Бестужев писал, что поэзия относится к прозе, как погре­ мушка младенца к циркулю юноши, и что для русских пи­ сателей настало время осваивать этот более совершенный инструмент20. Сам язык поэзии переживал кризис: прибли­ женный Пушкиным к разговорному, он становился все бо­ лее пригодным для прозы21 .

Тем не менее и при всех этих обстоятельствах Пушкин не обратился бы к прозе, если бы этого не требовало его личное развитие как художника .

В начале своего творческого пути он не рассматривал прозу как жанр, который требует особых литературных на­ выков. Например, некоторые записи в его лицейском днев­ нике, хотя и сделаны прозою, очень близки к его эпиграм­ мам, любовным лирическим стихотворениям и стихотворным сатирам того ж е периода. Как показал Л. С. Сидяков в своем содержательном кратком исследовании пушкинской прозы, изображение А. Н. Иконникова, одного из лицейских пре­ подавателей, в дневнике Пушкина представляет собой ра­ зительный пример поэтической прозы того рода, который культивировали сентименталисты H. М. Карамзин и К. Н. Ба­ тюшков22. Но по окончании этого раннего этапа творчества, с конца 1 8 1 0-х гг., проза стала обретать в глазах Пушкина новое свойство: она, казалось, давала возможность отка­ заться от ношения литературных масок, которыми он иск­ ренне увлекался в один период времени и которые находил утомительными в другой .

Весной 1825 г., находясь в михайловской ссылке, он разработал план бегства из России с помощью друзей под предлогом лечения аневризмы. В. А. Жуковский и П. А. Вя­ земский мягко упрекали Пушкина за его упорное нежелание воспользоваться разрешением царя лечиться в Пскове, и, отвечая им, Пушкин выразил недовольство тем, что друзья лишают его „права жаловаться (не в стихах, а в прозе, дьявольская разница!)" (XIII, 226). Этим он хотел сказать, что если бы излил свое огорчение в элегии или в стихо­ творной сатире, то его друзья обрадовались бы появлению нового прекрасного поэтического произведения (как публика в „Ответе анониму"), но не восприняли бы его жалобы серь­ езно. Он бы просто исполнил поэтическую роль. Но по­ скольку он предпочел жаловаться в прозе, было совершенно ясно, что дело обстояло именно так, как он говорил, и от его друзей требовались какие-то действия. Иными словами, поэзия была развлечением, тогда как проза была языком практических дел и позволяла отказаться от масок. П одоб­ ный ж е взгляд на прозу выражен в лирическом фрагменте 1828 г. „Увы! Язык любви болтливый...": дева, которую он любит, говорит поэт, с удовольствием прочла бы стихотвор­ ное послание, но разорвала любовное признание в прозе (потому что оно подразумевало, что его следует принимать серьезно) .

В обоих этих случаях под прозой явно подразумевались эпистолярные, а не художественные писания. В других местах Пушкин пользуется этим словом для обозначения научной, публицистической и критической прозы. Дважды, побуждая Вяземского писать „прозу", он говорил о необходимости раз­ вивать русский „метафизический" язык, то есть „язык мыслей" (XIII, 44, 187) .

То ж е слово употреблено в его статье „О предисловии г-на Аемонте к переводу басен И. А. Крылова" (1825): „...ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не су­ ществует. Проза наша так еще мало обработана, что даж е в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных" (XI, 34). Од­ ной из важнейших особенностей пушкинской беллетристи­ ки — в том виде, в котором она оформилась в последнее десятилетие его жизни,— является то, что она выросла глав­ ным образом из прозы небеллетристической .

Тем не менее не вызывает сомнения и то, что с самого начала своего творческого пути Пушкин проявлял по край­ ней мере некоторый интерес к беллетристике. Известно, что в лицейские годы он работал над двумя романами23. От одного из них до нас дошло только заглавие. — „Цыган" .

Б. В. Томашевский выдвинул гипотезу, согласно которой этот роман был задуман под влиянием вольтеровского „Просто­ душного" („L'Ingnu", 1767) и должен был отобразить не­ доумение нецивилизованного человека при его соприкос­ новении с цивилизацией24. Другой роман был озаглавлен „Фатам, или Разум человеческий" и также был, вероятно, задуман под влиянием Вольтера, по всей видимости, таких его философских повестей, как „Мемнон, или Человеческая мудрость" („Memnon, ou La Sagesse humaine", 1747), „Кан­ дид" („Candide", 1759), и трагедий на восточные сюжеты наподобие „Заиры" („Zare", 1732) и „Фанатизма, или Ма­ гомета пророка" („Le Fanatisme, ou Mahomet le Prophte", 1741)25. в своем лицейском дневнике 10 декабря 1815 г .

Пушкин записал, что накануне закончил третью главу ро­ мана, которую назвал „Естественный закон" (XII, 298); это название также подтверждает связь задуманного произве­ дения с Просвещением XVIII века.

Некоторые лицейские друзья Пушкина помнили этот роман и много лет спустя:

с их слов критик и историк литературы В. П. Гаевский и первый биограф Пушкина П. В. Анненков записали краткое изложение сю жета26. И хотя эти записи не во всем согла­ суются друг с другом, в обоих случаях говорится о том, что Фатам должен был обладать врожденной зрелой муд­ ростью, деградировавшей к концу романа до инфантилиз­ ма,— эта развязка предполагала, что Природа мстит за себя тем, кто нарушает ее законы. К сожалению, не сохранилось ни одного фрагмента рукописи „Естественного закона", хотя мы располагаем четырьмя записанными лицейским соучени­ ком строками стихотворения, которые Пушкин, по-видимо­ му, собирался включить в роман (XVII, 15)27 .

В 181 9 г. Пушкин набросал начало рассказа под загла­ вием „Надинька". Эти полстранички предвосхищают всту­ пительную сцену „Пиковой дамы" (1834): три молодых ари­ стократа заканчивают карточную игру в два часа ночи и готовятся посетить очаровательную Надиньку. Еще более короткий фрагмент, того ж е года, имеющий всего две строки, которые начинаются с середины предложения словами „...кар­ ты; продан...", тоже, кажется, дает основания для предпо­ ложения о замысле художественного произведения в прозе .

В начале 1820-х гг. Пушкин, по свидетельству его друга И. П. Липранди, предпринял попытку написать два рассказа, в основу сюжета которых были положены устные молдав­ ские предания28. Пушкин остался не удовлетворенным двумя написанными набросками и попросил Липранди разузнать побольше о событиях, которым они были посвящены. Снятые с этих набросков копии оставались в собственности Лип­ ранди до 1860-х гг., когда он передал их П. И. Бартеневу, который их не опубликовал, решив, вероятно, что Пушкин лишь записал слова рассказчиков, почти ничего не добавив от себя; возможно, публикации помешали цензурные затруд­ нения29. Впоследствии рукописи были утеряны, и мы знаем только названия, как их привел Липранди: „Дафна и Дабижа, молдавское предание 1663 года'1 и „Дука, молдавское пре­ дание XVII века". Интересно отметить, что молдавские эт­ нографы опубликовали легенды почти под теми ж е назва­ ниями в 1830 и 1838 гг.30 Если Пушкин пользовался теми ж е источниками, что и этнографы, то первое из этих про­ изведений, вероятно, рассказывало о плане Дуки добиться руки Дафны, дочери молдавского господаря Дабижи (Дука задумал тайно поджечь дворец Дабижи, чтобы на глазах у всех „спасти" Дафну и заслужить благодарность ее отца), а второе — о страшном правлении Дуки, после того как он наследовал своему тестю31 .

Наконец, меж ду 1821 — 1823 гг. Пушкин набросал план фантастической повести, название которой — „Влюбленный бес" — было, вероятно, подсказано заглавием повести Ж а­ ка Казотта „Le Diable amoureux" (17 72 )32. Согласно плану, принявший человеческий облик бес, ведя молодого человека по стезе распутства, знакомится с младшей дочерью вдовы и сам в нее влюбляется, но чувством к нему проникается старшая дочь, которая в конце концов сходит от любви с ума. Пушкин колебался относительно того, в какую форму облечь этот сюжет: написать ли рассказ в прозе, или сти­ хотворную повесть или даж е драму; в эти годы он несколько раз возвращался к своему замыслу и сделал несколько от­ носящихся к нему рисунков, но в конце концов решил его оставить33. Он вспомнил об этом замысле только в 1828 г., когда однажды вечером в доме Карамзиных испытал вдох­ новение и рассказал эту историю гостям34. Находившийся среди гостей молодой человек, В. П. Титов, был очарован пушкинским рассказом, записал его позднее по памяти, по­ казал Пушкину и с некоторыми исправлениями, предложен­ ными Пушкиным, напечатал под заглавием „Уединенный до­ мик на Васильевском1 '35 .

Некоторые изменения начального замысла „Влюбленного беса" были сделаны в повести, возможно, самим Пушкиным, другие, может быть, отражают вкусы Титова36. Самая яркая особенность этой повести состоит в том, что сверхъесте­ ственное в ней можно интерпретировать как отражение внутренней мотивации поведения героев: хотя именно бес отвлекает героя повести, Павла, от чистой девушки Веры и знакомит его с красавицей графиней, читателю ясно, что и собственные симпатии Павла влекли его в этом ж е направ­ лении. Со своей стороны, Вера с подозрением относится к ухаживаниям беса и в конце концов его отвергает, но умирает она мучимая угрызениями совести, подтверждая своей смер­ тью, что демонические искушения не оставили ее равнодуш­ ной. Эта сюжетная канва, вероятно, принадлежит Пушкину, потому что ничего, приближающегося по художественным достоинствам к этой повести, в единственном другом опуб­ ликованном прозаическом произведении Титова нет37. К числу бесспорно пушкинского в повести принадлежит следующая фраза, предвосхищающая „Каменного гостя": „Варфоломей (принявший человеческий образ бес.— П. Д.) вошел с таким ж е мраморным спокойствием, с каким статуя Командора приходит на ужин к Дон Жуану"38. Далее, в тот самый момент, когда Павел, кажется, вот-вот добьется благосклон­ ности графини, является таинственный посланник — симво­ лический образ зла и смерти — и уводит его за собою, что напоминает роковое появление Командора в „Каменном госте" или точно рассчитанное по времени (в самый непод­ ходящий для молодоженов момент) прибытие Сильвио в „Выстреле" (1830) .

Кроме того, действие повести Титова происходит там ж е, где и события стихотворной повести „Домик в Коломне" (1830); снящиеся Павлу напитанные ядом цветы напоминают образ, созданный Пушкиным в сти­ хотворении „Анчар" (1828), езда на извозчике в метель предвосхищает и повесть „Метель" (1830), и стихотворение „Бесы" (1830), а кучер, который оказывается скелетом,— явный предшественник одного из гостей Адрияна Прохорова в „Гробовщике" (1830)39. И наконец, как указывали иссле­ дователи, некоторые детали повести явно отражают события жизни самого Пушкина40. С другой стороны, высказывались и иные мнения по поводу стилистических достоинств повести в том виде, как ее записал Титов: хотя, возможно, две трети текста повести на самом деле несут отпечаток разговорного языка Пушкина (отличного от его письменного языка)41, нужно помнить предостережение Анны Ахматовой: „Не на­ до ни минуты забывать, что мы имеем топорную копию Титова с зашифрованного подлинника Пушкина"42 .

Пушкин на протяжении своего творческого пути начинал и оставлял незавершенными многие замыслы художествен­ ных произведений в прозе, но все замыслы, возникавшие у него до конца 1820-х гг., рождались, как представляется, в случайных порывах вдохновения. „С прозой беда!" — ска­ зал он Липранди в 1823 или 1824 г., имея в виду свои наброски на сюжеты молдавских преданий43. Проблема, воз­ можно, состояла в том, что, обращаясь к прозе в поисках новых форм художественного творчества, он не нашел той конструкции художественной прозы, которая отвечала бы его поискам. Но то, что он искал, он нашел в автобиографиче­ ской прозе, и в этом жанре он писал много и увлеченно .

М ежду 1821 и 18 2 5 гг. Пушкин оставил в своих рабочих тетрадях ряд набросков о событиях своей жизни и време­ ни44. Поскольку в них присутствовали некоторые детали, уличавшие его и его друзей в политической неблагонадеж­ ности, большую часть этих набросков он уничтожил после декабрьского восстания; но несколько из них уцелело: одни находились у друзей, другие сохранил сам Пушкин. К их числу принадлежат: фрагмент о Карамзине и о том, как были встречены публикой первые восемь томов „Истории государства Российского", опубликованные в 1818 году („Из автобиографических записок" — XII, 3 0 5 — 307); дошедший до нас в более позднем варианте набросок, рассказывающий о триумфальном чтении юным Пушкиным „Воспоминаний в Царском Селе" перед Г. Р. Державиным („Державин" — XII, 158), и воспоминания о переезде поэта с Кавказа в Крым в 1820 г., напечатанные в 18 26 г. в виде „Отрыв- ка из письма к Д" (Ш, 4 3 5 — 439). По предположению И. А. Фей­ нберга, некоторые письма Пушкина периода южной ссылки, адресованные конкретным лицам, но предназначенные для хождения в узком кругу друзей в Петербурге, следует так­ ж е рассматривать как автобиографические наброски45. При­ мечательным примером является его письмо брату от 24 сентября 1820 г., с которым частично совпадает по содер­ жанию „Отрывок из письма к Д." .

В некоторых из этих набросков присутствуют элементы повествования, другие, например „Заметки по русской ис­ тории ХІП века" (XI, 14— 17), представляют собой чисто публицистическую прозу. Наброски, содержащие элементы повествования, можно, без сомнения, рассматривать как предвестники прозы Пушкина последующих лет. Но — что весьма важно для развития пушкинской прозы — эти по­ вествовательные пассажи по манере письма очень мало от­ личаются от пассажей публицистического характера. Напри­ мер, вот что пишет Пушкин о своих впечатлениях от Кавказа в у ж е упоминавшемся письме к брату: „Два месяца жил я на Кавказе; воды мне были очень нужны и черезвычайно помогли, особенно серные горячие. Впрочем купался в теп­ лых кисло-серных, в железных и в кислых холодных. Все эти целебные ключи находятся не в дальном расстоянии друг от друга, в последних отраслях Кавказских гор. Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Ж елезной горы, Камен­ ной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы;

древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои — излишними. Должно надеяться, что эта завоеванная сторона, до сих пор не при­ носившая никакой существенной пользы России, скоро сбли­ зит нас с персиянами безопасною торговлею, не будет нам преградою в будущих войнах — и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоева­ ния Индии. Видел я берега Кубани и сторожевые станицы — любовался нашими казаками. Вечно верхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности! Ехал в виду неприяз­ ненных полей свободных, горских народов. Вокруг нас ехали 60 казаков, за ними тащилась заряженная пушка, с заж ж ен­ ным фитилем. Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа — они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опас­ ности нравится мечтательному воображению" (ХШ, 17— 18) .

Хотя хронологически и тематически этот отрывок и бли­ зок к „Кавказскому пленнику", он в корне отличается от этой поэмы по манере изложения. Личные впечатления, гео­ графические сведения, описания природы и информация о поведении местных жителей — всё излагается ровным то­ ном и с точки зрения простого путешественника из России .

Замечания о Ермолове и об опасности, которая нравится воображению, свидетельствуют о заложенных поэтических возможностях, но никаких попыток их раскрытия в прозе не предпринимается. Они пока — до создания „Кавказского пленника“ — остаются нераскрытыми. С рождением ж е по­ эмы непосредственные впечатления поэта трансформирова­ лись и стилизовались, меняющиеся лирические настроения проявились образами различных лирических героев; взятый ключ (compositional key)* диктовал манеру письма, дистан­ цирующую поэта от его произведения .

Проза, как ее понимал Пушкин в 1820-х гг., не требовала от автора изменения его индивидуальности, не требовала его перевоплощения. Она доносила до читателя авторскую мысль непосредственно. Такой способ письма мог, конечно, означать возвращение к „докучливым поискам" единства у Кольриджа, к субъективизму Вордсворта, т. е. к тому, что и обусловило необходимость перевоплощения. Естественно, что такой возврат к субъективизму не входил в намерения Пушкина. Он как раз и боролся за то, чтобы отказаться от пресловутых масок, и проза представлялась ему средством, лучше всего отвечавшим его целям. Проза давала ему воз­ можность уйти от заметных в тексте поэтических приемов .

Он начал разрабатывать этот жанр через автобиографиче­ ские и публицистические сочинения. С учетом этого обсто­ ятельства, нет ничего удивительного в том, что та худож е­ ственная проза, которую он будет создавать позднее, будет самым тесным образом (по крайней мере по лексическому составу, как это показала P. М. Фрумкина) связана с его статьями и заметками46 .

Подобным ж е образом на пути к художественной прозе Пушкин совершенствовал свое мастерство и в письмах, что в особенности справедливо в отношении диалогов. По сло­ вам Н. А. Степанова, письма означали для Пушкина „уст­ ный диалог, непосредственную беседу с немотивированными * Compositional key — термин, применяемый англо-американской т. н. „Новой критикой“ (формалистами) для обозначения центрального элемента, задающего тон литературному произведению и организующе­ го его составляющие. Заимствован из музыкальной терминологии.— Примеч. редактора .

отступлениями и перебоями живой речи1 И в самом деле, '47 .

пушкинский „Роман в письмах" (1829), как предполагал Г. О. Винокур, вырос из его собственной переписки48 .

Следует, однако, иметь в виду, что пушкинские письма не составляют корпуса однородной литературной продукции:

письма, затрагивающие проблемы литературы и политики, официальные письма и письма к друзьям, касающиеся лич­ ных вопросов, принадлежат к совершенно различным видам прозы. Письма, принадлежащие к первой из названных групп, как мы у ж е видели, можно рассматривать как часть повествования Пушкина о событиях его жизни и времени .

Письма официального характера не представляют какоголибо интереса для того, кто изучает становление Пушкинапрозаика. И наконец, последняя группа — личная перепи­ ска — оказывается очень близкой к поэзии .

Один из главных выводов, к которым пришла P. М. Фрум­ кина на основе статистического анализа словаря Пушкина, состоит в том, что «корреляция меж ду прозой и письмами не больше, чем м еж ду стихами и письмами. Казалось бы, что письма — эта „школа" пушкинской прозы — должны быть значительно больше коррелированы с прозаическими текстами. В той ж е мере неожиданным оказалось, что кор­ реляция меж ду журнальными текстами и письмами не пре­ восходит корреляцию меж ду стихами и письмами»49. Но даж е и не прибегая к статистике, исследователи в основном соглашались с тем, что личные письма Пушкина родственны с его лирикой. Они, по словам Томаса Шоу, „похожи на лирику своей насыщенностью, сжатостью и непосредствен­ ностью выражения мыслей и чувств"50. В. Ф. Ходасевич по­ казал, как часто Пушкин переносил темы из писем в сти­ хотворения и наоборот51. Но самые интересные, с точки зрения нашего исследования, замечания относительно пуш­ кинских писем сделал в начале века В. В. Сиповский: „Осо­ бенность этих писем...

заключается в том, что образ поэта меняется в зависимости от того, к кому он пишет, меняется до неузнаваемости, до слияния с чуждым образом:

с литератором — он только литератор, с политиком он — политик, с сплетником — сплетник, с гулякой — только гуляка и ничего более. Как хороший артист, которого никто не узнаёт в разных ролях, сживается Пушкин с разными ролями.... Сравним этот образ с тем, что просвечивает в его лирических произведениях, мы увидим полноё совпа­ дение"52 .

Очевидно, что в личных письмах Пушкина использовано такое ж е разнообразие художественных приемов, и автор надевает на себя такое ж е множество выразительных масок, как и в стихотворениях. Конечно, это отнюдь не означает, что письма этого рода не предоставляли широких возмож­ ностей для пробы пера в диалоге художественной прозы .

Напротив, чем разнообразнее письма, тем разнообразнее и диалоги, которые могли из них сложиться. Родство лирики Пушкина и его личных писем не обязательно означает, что последние нельзя рассматривать как „школу", в которой Пуш­ кин учился писать беллетристические произведения. Роль этих писем в становлении пушкинской прозы тем не менее была ограниченной, поскольку в 1820-х гг. Пушкин видел в прозе антитезу поэзии, а потому большее внимание уделял видам прозы, наиболее далеким от поэзии .

В этой связи следует иметь в виду, что до конца 18 20-х гг., как указывали некоторые историки литературы53, лишь не­ многие русские писатели отдавали себе отчет в существо­ вании различия между беллетристикой и другими видами прозы. Пушкин ж е несомненно чувствовал это различие (на­ пример, он упрекал тех критиков, которые предполагали, что Карамзин напишет „роман", а не ученый труд по истории;

XII, 306), однако оно не представлялось ему существенным до тех пор, пока он не стал рассматривать один и тот ж е предмет как художник и как историк (как, например, вос­ стание Пугачева в 1830-х гг.) .

В 1820-х гг., еще только на подходе к художественной прозе, он нередко давал ей определения, более подходящие к научной, публицистической и критической прозе. „Лета к суровой прозе клонят, / Лета шалунью рифму гонят" (VI, 135),— писал он в „Евгении Онегине", имея в виду, что прямолинейный характер прозы более пригоден для зрелого писателя. Примечательно, что в черновом варианте этих строк лета гонят не только „рифму", но и „вымысел" (VI, 408, сноска 4), имеющий в данном контексте самый широкий смысл, включая даж е сю жет художественного произведе­ ния. И. Л. Фейнберг интерпретирует употребление этого сло­ ва в черновике как указание на то, что Пушкин, говоря о прозе, не имел в виду художественную литературу, осно­ ванную на вымысле54 .

Подобное ж е представление о прозе отражено в кон­ трастных метафорах, которыми Пушкин пользовался для ха­ рактеристики молодого, восторженного Ленского и искушенного Онегина: „Волна и камень, / Стихи и проза, лед и пла­ мень / Не столь различны меж собой" (VI, 37). Проза была „смиренной" (VI, 57; VIII, 131) в сравнении с капризным бурлящим миром поэзии. Между ними — пропасть, через ко­ торую невозможно навести мост, „дьявольская разница" (XIII, 73, 226). Если поэзия являла собой орнаментальную и изящную форму (XI, 60), то проза представляла чистое содержание, не терпящее никаких декоративных украшений и требующее „мыслей и мыслей", без которых „блестящие выражения ни к чему не служат" (XI, 19) .

Как было убедительно показано с привлечением обшир­ ного материала, до пушкинского времени слова „поэзия" и „проза" употреблялись почти исключительно в своем прямом значении, как термины литературной критики, и только в 1820-х гг. вошло в употребление их вторичное образное значение — „мир идеальный" и „мир действительности"55 .

Роль Пушкина в становлении этих новых значений вели­ ка. Например, ирония „Евгения Онегина" и, в частности, иронический оттенок его подзаголовка, „Роман в стихах", заключающего в себе игру этих значений, проистекает из намеренной взаимной замены основного и производного зна­ чений слова „проза" (и его синонимов). Когда Пушкин го­ ворит, что портрет Ольги можно найти в любом романе (VI, 41), он явно имеет в виду художественное произведение, написанное прозой, но не той прозой, которая точно отве­ чает значению этого слова. Говоря об „обманах" Ричардсона и Руссо и „обольстительных обманах" романов (VI, 44, 55), он все еще имеет в виду прозу в узком терминологическом, а не в широком смысле.

П ереход от первичного к вторич­ ному значению происходит в строфах с девятой по четыр­ надцатую третьей главы, где Пушкин сначала перечисляет книги, прочитанные Татьяной,— всё романы сентименталь­ ного толка, а потом упоминает нескольких прозаиков-романтиков, связывая их с Байроном, и в завершение говорит:

Друзья мои, что ж толку в этом?

Быть может, волею небес, Я перестану быть поэтом, В меня вселится новый бес, И, Фебовы презрев угрозы, Унижусь до смиренной прозы .

(VI, 56—57) „Перестану быть поэтом" на самом понятном семантиче­ ском уровне означало, что Пушкин не будет писать стихи, но эта фраза подразумевала и неприятие таких писателей, как Жан-Жак Руссо, мадам де Сталь, Сэмюэл Ричардсон и Чарлз Мэтьюрин, как если бы „Новая Элоиза" („Julie, ou La Nouvelle Hlose", 1761), „Дельфина" („Delphine", 1802), „Кларисса" („Clarisse", 1 7 4 7 — 1748) и „Мельмот скиталец" („Melmoth the Wanderer", 1820) были произведениями по­ этическими. Интересно отметить, что двадцать девятая стро­ фа второй главы, где впервые говорится о круге чтения Татьяны, в черновом варианте содержала имена Шатобриана и Руссо (VI, 568), которые в окончательном варианте были заменены Ричардсоном и Руссо (VI, 44). Пушкин, как по­ казывает эта замена, очень осторожно определял „прозу" в узком терминологическом смысле, который отвечал обоим значениям слова: „Рене" („Ren", 1802) Шатобриана был более уместен на книжной полке Онегина, где стояло не­ сколько книг, написанных подлинной прозой. (Там и нашла Татьяна этот роман, во всяком случае, в первом черновом варианте двадцать второй строфы седьмой главы; VI, 438.) Можно отметить,, что Пушкин хвалил „поэзию" романов И .

И. Лажечникова (XVI, 62) и рассказов Н. В. Гоголя (XI, 216), также используя метафорическое значение этого слова56 .

Конечно, не существовало никаких причин, по которым про­ зу следовало бы рассматривать исключительно как строгую, без украшений форму письменной речи. Все те, кого Пуш­ кин отказался принять в свой избранный клуб прозаиков, на самом деле по любым более емким критериям принад­ лежали бы к этому клубу. Но в пушкинском понимании прозы ей предписывалась особая роль: „уравновешивать" поэзию57 .

Спокойной в своей зрелости прозе не хватало живости, молодой красоты поэзии. В одном из отрывков „Путешест­ вия Онегина" (1830) Пушкин говорит, что в юности он писал о пустынях, скалах, шуме моря, идеале гордой девы, неразделенных безыменных страданиях, но в зрелости на­ учился любить избушку на песчаном косогоре, рябину, ка­ литку, сломанный забор, кучи соломы перед гумном, пруд с ивами и утками, балалайку, танцы пьяных крестьян перед кабаком и — вместо гордой девы — хозяйку. В следующей строфе он переходит к описанию скотного двора, но на середине обрывает предложение, называя все это „проза­ ическими бреднями" и „фламандской школы пестрым со­ ром". Мучимый ностальгией по юности и поэзии, он воск­ лицает: „Таков ли был я, расцветая? / Скажи, Фонтан Бах­ чисарая!" (VI, 201). Проза, в которой действительность вос­ принималась столь приземленным взором, осознавалась антитезой поэзии. Неудивительно, что строки этого ж е ли­ рического отступления: „И в поэтический бокал / Воды я много подмешал" — в черновике имели вид: „И в поэтиче­ ский бокал / Я много прозы подмешал" (VI, 200, 489). В течение многих лет Пушкин осыпал прозу нелестными эпи­ тетами, вроде „нерадивая" (III, 100) и „презренная" (V, 3;

XI, 67). Предприняв первую серьезную попытку написать художественное прозаическое произведение, он сообщал другу, что, поскольку вдохновение еще не пришло к нему, он принялся за прозу (XIII, 334), а Белкин в „Истории села Горюхина", следуя советам рассказчика в „Евгении Онеги­ не", решает „низойти к прозе" (VIII, 131) .

Большинство приведенных выше пушкинских высказыва­ ний о прозе относится к 1820-м гг., либо к периоду до первых более или менее серьезных проб пера в беллетри­ стике, либо к самому началу этого периода. Они отражают то обстоятельство, что Пушкин обратился к беллетристике, приобретя перед этим некоторый опыт главным образом в написании критических статей и автобиографии. Мне пред­ ставляется, что не прав был А. 3. Лежнев, когда, исходя из допущения, что отношение Пушкина к этому виду прозы оставалось неизменным на протяжении всей его жизни, рас­ пространил эти высказывания на все его прозаические со­ чинения58. Напротив, с годами Пушкин не только все силь­ нее ощущал различие меж ду беллетристикой и другими видами прозы, но и плоды его художественного творчества в прозе становились разнообразнее по тематике и стили­ стике .

Даже на подготовительном этапе, когда Пушкин только искал подходы к художественной прозе, он начал понимать, что этот жанр литературы дает возможность автору занимать отнюдь не единственную беспристрастно-отстраненную, обез­ личенную позицию. Упоминание фламандской школы в „Пу­ тешествии Онегина" предвосхищает „натуральную школу" 1840- х гг. Его обещание в третьей главе „Евгения Онегина" написать старомодный роман о преданиях русского семей­ ства было выполнено в „Капитанской дочке" (1836), произ­ ведении очень далеком от фламандской школы.

Повторим:

те „два-три романа" с онегинской полки, которые прочла Татьяна, представляли совершенно иную разновидность ху­ дожественной прозы, ту разновидность, в которой „совре­ менный человек / Изображен довольно верно / С его б ез­ нравственной душой" (VI, 148) .

Став прозаическим писателем, Пушкин понял, что воз­ можности прозы не ограничены раз и навсегда и что в ней, как и в поэзии, скрыт огромный потенциал для самого раз­ ного применения. Осознание этого происходило постепенно и болезненно, за него было заплачено несколькими неуда­ чами и невоплощенными замыслами. И хотя изначальный взгляд Пушкина на прозу с течением лет изменился, кон­ цепция такого вида литературы, где не требуется ношения масок, не теряла в его глазах своей привлекательности. На развитие Пушкина как прозаика в значительной мере по­ влияло несовпадение его изначального взгляда на прозу с его более поздним пониманием этого вида литературы .

–  –  –

Первую серьезную попытку создания художественного произведения в прозе Пушкин предпринял летом 1827 г., написав первые шесть глав задуманного им исторического романа, известного под заглавием „Арап Петра Великого" .

Прототипом главного героя, Ибрагима, был прадед Пушкина по материнской линии, Абрам Ганнибал, африканец, кото­ рого ребенком привезли в Россию в царствование Петра I .

Хотя интерес Пушкина к этой теме был очень велик, ему удалось довести повествование лишь до подготовительных эпизодов центральной завязки романа: поисков Петром I русской невесты для Ибрагима, которые должны были за­ кончиться несчастливым браком. Отложив работу над рома­ ном на несколько месяцев, Пушкин попытался возобновить ее весной 1828 г., но на сей раз сумел написать лишь еще одну страницу. Распрощавшись с надеждой закончить роман, он решил издать два отрывка из него1. Сложенный воедино текст всех дошедших до нас частей (с несколькими неболь­ шими изъятиями) был опубликован посмертно преемниками Пушкина по изданию журнала „Современник", которые и дали незавершенному роману сохраняющееся по сей день заглавие2 .

Насколько сильно ощущал Пушкин свое родство с пра­ дедом, можно понять из стихотворного послания „Юрьеву" (1821), в котором поэт называет себя потомком негров .

Увлеченный судьбой своего предка, он несколько раз пы­ тался писать о нем еще до того, как принялся за роман. К 1824 г. относится стихотворный набросок, начинающийся словами „Как жениться задумал царский арап", а первое издание первой главы „Евгения Онегина" он снабдил (VI, 6 5 4 — 655) примечанием, в котором рассказал свою родо­ словную, объясняя, почему назвал Африку своей. Это при­ мечание, содержащее краткую биографию Ганнибала (осно­ ванную на семейных преданиях), возможно, было взято из автобиографических набросков Пушкина3. Таким образом, материал, который должен был лечь в основу исторического романа Пушкина, ранее уж е использовался им, но не в художественной прозе .

В течение 1825 и 1826 гг. Пушкину представилась воз­ можность расширить свои знания о Ганнибале и его вре­ мени, до того времени ограниченные семейными предания­ ми. Он не только получил от двоюродного деда рукописную биографию Ганнибала4, но и смог прочесть труд И. И. Голи­ кова „Деяния Петра Великого" ( 1 7 8 8 — 1797), имевшийся в библиотеке его соседей Осиповых5. Кроме того, текст „Арапа Петра Великого" свидетельствует о том, что Пушкин обстоятельно познакомился с четырьмя опубликованными в 1823— 1824 гг. очерками А О. Корниловича о русских нравах и обычаях при Петре I6. Обращаясь к этим источникам, Пушкин, вероятно, намеревался писать не художественное произведение в прозе, а исторический очерк. Некоторые материалы, собранные им для исторического исследования, так и не были переведены на язык художественной прозы ни в процессе работы над романом, ни впоследствии: на­ пример, характеристика в первой главе периода Регентства после смерти Людовика XIV очень близка как стилистически, так и концептуально пушкинским „Заметкам по русской ис­ тории XVIII века", написанным в манере свободного эс с е 7 .

Не совсем ясно, почему в конце концов Пушкин решил перейти на художественную прозу. Возможно, он узнал ка­ кие-нибудь сомнительные подробности из жизни Ганнибала и счел, что ему будет удобнее писать о них в художественной прозе, а не в объективном историческом исследовании8. В любом случае, в романе он вольно обращался с историче­ скими фактами: например, Петр у него сватает Наталью Ржевскую за Ганнибала, хотя в действительности Ганнибал женился лишь через несколько лет после смерти импера­ тора; в романе невеста Ганнибала принадлежит к старинному боярскому роду, что подчеркивает неравенство социального положения меж ду нею и чернокожим офицером Петра; и наконец, Пушкин свел при дворе Петра таких исторических лиц, как И. Ф. Копиевич и Феофан Прокопович, которые не могли там находиться одновременно9 .

Самый заметный след первоначального замысла, не пред­ полагавшего беллетристической обработки темы, сохранился в избранном Пушкиным для романа способе изложения от лица отстраненного повествователя. Пушкин оставил чита­ теля наедине с текстом, автор-повествователь появляется перед читателем непосредственно только дважды: четвертую главу он начинает словами: „Теперь должен я благосклон­ ного читателя познакомить с Гаврилою Афанасьевичем Ржев­ ским" (VIII, 19), а в конце той ж е главы он делает от своего лица замечание мимоходом, о чем предупреждает в скобках .

Однако оба эти явления автора с ремарками от первого лица представляют собой лишь прием, а попыток создания характера повествователя даж е не предпринима­ ется. Кроме двух названных случаев, автор еще несколько раз исподволь дает знать о себе. Иногда он вводит в текст обобщающие замечания, которые не могут исходить от пер­ сонажей, а потому должны принадлежать ему самому. На­ пример, он заявляет: „Что ни говори, а любовь без надежд и требований трогает сердце ж енское вернее всех расчетов обольщения" и „следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная" (VIII, 5, 13)10. В других случаях он для характеристики героев использует эмоцио­ нально окрашенные эпитеты — „несчастный" Ибрагим, „бед­ ная" Наташа (VIII, 9, 32) — или задает риторические воп­ росы: „Какие чувства наполнили душу Ибрагима? ревность?

бешенство? отчаянье?" (VIII, 15); и то, и другое подразу­ мевает присутствие сочувствующего или заинтересованного автора. Но это присутствие не навязчиво, и ни разу автор не вступает в диалог с читателем .

Такое отстраненное повествование, как мы уж е видели, объясняется желанием Пушкина отойти от бросающегося в глаза лицедейства, характерного для его поэзии. Действи­ тельно, хотя в поэме „Кавказский пленник" и эпилоге к ней сам автор, казалось, скрылся, а свои взгляды высказывали контрастные лирические герои — байронический поэт и по­ эт-патриот, тем не менее было очевидно, что этими лири­ ческими героями манипулирует автор. Теперь ж е требовался не лицедей, а отстраненный повествователь, который, подо­ бно отцу Пимену из „Бориса Годунова", просто регистри­ ровал бы события, как „многих лет свидетель" (VII, 17) .

Именно таким летописцем и выступает повествователь „Ара­ па Петра Великого" .

Способ повествования, принятый Пушкиным в этом ро­ мане, был весьма необычен для 1820-х гг. В предшеству­ ющие десятилетия сходный авторский подход к повество­ ванию выработала Джейн Остин, но Пушкин, как мы видели, не был, вероятно, знаком с ее романами. Бальзак и Стендаль еще не опубликовали романы, составившие их славу. В бел­ летристических произведениях, прочитанных, как нам извест­ но, Пушкиным до 182 7 г., была принята условность, со­ гласно которой читатель посвящался в тайны авторства, а автор выступал как конкретное лицо, обладающее опреде­ ленными чертами и характером. Об этом писал Вашингтон Ирвинг в предисловии к „Рассказам путешественника" („Tales of а Traveller“, 1824): „Публика имеет склонность проявлять любопытство касательно источников, откуда автор черпает свои истории, несомненно, из тех соображений, чтобы знать, насколько можно им доверять"11 .

Вольтер, чьей прозой Пушкин восхищался более всего (XI, 18), приписал „Кандида" („Candide", 1759) некоему доктору Ральфу и заявил, что добавления к рукописи нашел среди бумаг в карманах доктора после его смерти. Родона­ чальник совершенно иной традиции — традиции готического романа — Гораций Уолпол, с чьими сочинениями Пушкин был хорошо знаком, заявил, что нашел рукопись „Замка Отранто" („The Castle of Otranto", 1764) в библиотеке од­ ного древнего английского рода и что она написана монахом в XVI веке12. Рукопись „Адольфа" („Adolphe", 1816) Бенжамена Констана — этот роман ближе Пушкину по времени и духу — была якобы прислана автору по ошибке .

Наиболее интересны для нашего исследования взгляды самого популярного романиста той эпохи — Вальтера Скот­ та, которого Пушкин высоко ценил за то, что тот представ­ лял историю „домашним образом" (XII, 195). Серия романов Скотта „Рассказы трактирщика" („Tales of Му Landlord"), в которую входят „Черный карлик" („The Black Dwarf", 1816), „Пуритане" („The Old Mortality", 1816), „Эдинбургская тем­ ница" („The Heart of Midlothian", 1818), „Легенда о Монтрозе" („The Legend of Montrose", 1819) и „Ламмермурская невеста" („The Bride of Lammermoor", 1819), приписывалась целому ряду вымышленных авторов; предполагалось, что эти истории были рассказаны владельцем гостиницы в городке Гэндерклю, записаны Питером Паттисоном, помощником учи­ теля городской школы, и опубликованы Джедедией Клейшботэмом, школьным учителем, которому их завещал скончав­ шийся Паттисон. Кроме того, каждой истории предшество­ вало вступление, в котором Клейшботэм сообщал подроб­ ности о тех лицах, которые рассказали ее трактирщику или по крайней мере дополнили ее какими-либо деталями. И наконец, два других модных писателя того времени, чьи сочинения читал Пушкин, — Вашингтон Ирвинг и Э. Т. А .

Гофман — прославились своими вымышленными повество­ вателями, своими обрамленными повестями и рассказами, особого рода отношениями, создаваемыми автором между повествователем и читателем, которого как бы все время поддразнивали13 .

Современные Пушкину русские писатели или его непо­ средственные предшественники следовали в русле домини­ рующей традиции. H. М. Карамзин, которого Пушкин с ого­ ворками признал лучшим русским прозаиком своего времени (XI, 19), услышал историю „Бедной Лизы" (1792) от рас­ каявшегося соблазнителя героини, Эраста. В романе „Рос­ сийский Жил-блаз" (1814) В. Т. Нарежного, написанном в традициях плутовского романа, повествование ведется от раз­ ных лиц и перемежается вставными новеллами. А. А. Бестужев-Марлинский, которого Пушкин однажды убеждал не писать в манере Скотта (ХШ, 180), заявлял, что либо взял сюжеты для своих повестей из исторических источников (на­ пример, „Роман и Ольга", 1823), либо что услышал их у костра („Вечер на бивуаке" и „Второй вечер на бивуаке", 1823) .

Обрамление для повествования или вымышленный пове­ ствователь были сами по себе лишь художественными при­ емами, от которых авторы в какой-то момент иногда отка­ зывались; однако главным в употреблении этих приемов было их сопряжение с навязчивым присутствием автора, властно управлявшего повествованием. Скотт, например, не мог ос­ тавить читателя наедине со своими героями; в предисловии 18 2 9 г. к „Уэверли" („Waverly", 1814) он говорил, что лю­ бит беседовать с читателем от первого лица даж е в романе, рассказываемом от третьего: «Автор может только обещать не касаться своей особы чаще, чем этого требуют обстоя­ тельства. У читателя, возможно, сложится не очень высокое мнение о его способности держать свое слово, после того как, представив себя в третьем лице единственного числа, он со второго абзаца перейдет на первое. Но ему кажется, что искусственное впечатление скромности автора, создаю ­ щееся у читателя при первом способе высказывания, пере­ вешивает неудобства, связанные с сухостью и аффектацией, неотделимой от такого приема изложения, в особенности если выдерживать его довольно длительное время. Сухость и аффектация неизменно в большей или меньшей степени наблюдаешь во всяком сочинении, где автор говорит о себе в третьем лице, начиная от „Записок" Цезаря и кончая ав­ тобиографией Александра Исправителя»14 .

Чтобы избежать „сухости", присущей объективному по­ вествованию от третьего лица, Скотт играет с читателем. В пятой главе „Уэверли", например, он заявляет, что не знает, „по чистейшей ли случайности" Сесилия Стаббс, дочь мест­ ного сквайра, выбрала местом прогулок Уэверли-Чейс, где часто хаживал и ослепительный молодой Эдуард. Читатель, конечно ж е, знает; он понимает, что автор поддразнивает его, а в результате образуются особые отношения читателя с автором. В пятьдесят четвертой главе того ж е романа, когда Эдуард уж е готов влюбиться в Розу Брэдуордин, Скотт сообщает о том, как молодой человек внезапно об­ наруживает, что у Розы „очень привлекательные" манеры, что „у нее слух тоньше, чем у Флоры" и что „чувства у нее тоже больше". Эдуард, который так медленно осознает, куда склоняется его сердце, выглядит несколько глуповатым, тогда как читатель значительно быстрее понимает, что ж е происходит. За спиной персонажа между читателем и ав­ тором разыгрывается шутка .

Если принять во внимание глубоко укоренившиеся в со­ знании авторов того времени представления о жанровых условностях беллетристической прозы, когда самый попу­ лярный романист считал нейтральное, безличное повество­ вание и сухим, и неестественным, то становится ясно, что Пушкин проявил немалую смелость, начав свой творческий путь писателя-прозаика именно с такого способа повество­ вания. Сделав этот выбор, он предвосхитил будущую тен­ денцию развития художественной прозы XIX века, охарак­ теризованную впоследствии в известном высказывании Флобера: „Один из моих принципов состоит в том, что ху­ дожник не должен быть субъектом своей работы.

Художник в своей работе должен быть подобен Богу в Его творении:

невидимый и всемогущий, он должен ощущаться повсюду, но его нигде нельзя увидеть“15. Хотя эта тенденция и не была исключительной (писатели никогда не отказывались от своего права экспериментировать с различными способами повествования), о ее сильном влиянии на русскую литера­ туру свидетельствуют такие шедевры, как „Отцы и дети" (1862), „Преступление и наказание" (1866) и „Анна Каре­ нина" ( 1 8 7 5 — 1877) .

Главный ж е вопрос поисков Пушкиным новой манеры письма состоял не в том, прячется ли автор от читателя или нет, и не в том, говорит ли он от первого лица или от третьего, а в том, хватит ли у него мужества писать, как пишет умный летописец, чье отношение к происходящему выражается не прямо, а исподволь, едва уловимо, без ис­ пользования клоунских масок и без неестественного лице­ действа. В „Арапе Петра Великого" Пушкин создает образ автора, которому ни ради того, чтобы подшутить над чита­ телем, ни по какой-либо иной причине нет нужды притво­ ряться в том, что он знает только половину правды о своих героях. Освобожденный от необходимости принимать шут­ ливые или сентиментальные позы, обязательные для лице­ действующего повествователя, он может раскрыть чувства своего героя во всей их сложности. Его повествователь знает, что дела человеческие отягощены страстями и ком­ промиссами, и не чувствует себя обязанным извиняться за это знание .

Констатируя, что многие парижские красавицы загляды­ вались на его черного героя „с чувством более лестным, нежели простое любопытство" (VIII, 5), он принимает как само собою разумеющееся, что люди, принадлежащие раз­ личным расам, могут испытывать влечение друг к другу16 .

Но даж е изображая искреннюю любовь графини D. к Ибра­ гиму, он не пытается скрыть его неуверенность и опасения, порожденные предубежденным отношением к нему обще­ ства. Решение Ибрагима вернуться в Россию мотивируется не только его чувством долга и преданностью Петру I, но также и предчувствием разрыва с графиней, который будет для него много болезненнее, если не сам он станет его инициатором17. После того как он покидает Париж, его пылкая страсть перерастает в бережно хранимые воспоми­ нания — очень смелое новшество для романа начала XIX века. Новость, которую сообщает ему его старый друг Кор­ саков (о том, что графиня завела нового любовника), по­ трясает его, но не настолько сильно, чтобы он отвергнул план Петра подыскать ему невесту. Он подозревает, что не сможет пробудить в Наталье Ржевской такое ж е сильное чувство, какое пробудил в графине, но идет на компромисс в надежде если и не обрести счастье, то по крайней мере занять положение почтенного главы семейства. Наталья, со своей стороны, кажется, готова подчиниться судьбе, что в контексте литературы начала XIX века также является комп­ ромиссом: многие героини более ранних произведений не только лелеяли надежду исчахнуть в печали, но и на самом деле в этом преуспевали. Мы не знаем замыслов Пушкина относительно дальнейшего развития событий в романе, до нас в записи, сделанной другом Пушкина А. Н. Вульфом18 в 1827 г., когда только что была завершена вторая глава романа, дошли лишь самые скупые сведения о сю жете, пред­ полагавшем рождение у неверной жены Ибрагима белого ребенка .

Попытка Пушкина представить любовные отношения во всей их сложности не была вполне оригинальной: по край­ ней мере, некоторые элементы он мог заимствовать из „Адольфа" Бенжамена Констана, любимого романа своей юности. И пушкинская графиня D. (которую зовут Леоно­ рой), и Элленора, героиня Констана,— красивые женщины, хотя уж е и не первой молодости; обе они старше мужчин, в которых влюбляются, главное притяжение их молодых лю­ бовников состоит в их кажущейся бескорыстной преданно­ сти, и обе женщины должны перенести потерю своих моло­ дых возлюбленных19. Даже многие фразы, которые Пушкин употребляет, характеризуя отношения Ибрагима и графи­ ни,— почти дословные цитаты из „Адольфа". Роман Констана обнажает внутренние противоречия его героев так безж а­ лостно, что иногда явно заходит дальше собственных наме­ рений автора. В ходе повествования не только любовь Адольфа к Элленоре оборачивается разочарованием, но еще и он, и его любовница терзают друг друга с одержимостью, предвосхищающей героев и героинь Достоевского .

Хотя „Адольф" с его откровениями является предшест­ венником психологического романа, Констан, по всей види­ мости, опасался того, что повествование такого рода может оказать неблагоприятное воздействие на читателя, а потому облачал свои произведения в одежды самого традиционного стиля. Адольф рассказывает свою историю с таким ж е ис­ кренним раскаянием, как и Эраст в повести Карамзина; он морализирует; он сдабривает роман изрядной долей высоко­ парной риторики. Подобный стиль — с фразами типа „Charme de Гamour, qui pourrait vous peindre?"* — никоим образом не устраивал Пушкина, который стремился к про­ стоте в прозе. Неудивительно, что на полях своего экзем­ пляра „Адольфа", в том месте, где герой Констана падает на землю и молится, чтобы она поглотила его (гл. 3), Пушкин написал: „чепуха“20. Окончание „Адольфа" (Элленора уми­ рает, узнав, что ее любовник собирается ее покинуть) тоже, вероятно, должно было показаться Пушкину чепухой, по­ тому что в „Арапе Петра Великого" он изобразил страсть б ез роковых последствий и девушку, которая попыталась было, но — по крайней мере в записанном Вульфом сю ­ ж ете — не смогла умереть от горя .

Попытка Пушкина разработать приемы изложения от лица всеведущего повествователя была первой в своем роде, но она влекла за собой — в силу своей новизны — огромные трудности. Вполне вероятно, что эти трудности и привели Пушкина к решению оставить свой замысел, хотя какую-то роль в этом решении могли сыграть и другие факторы. Н е­ которые исследователи объясняют прекращение работы над романом тем обстоятельством, что Булгарин опубликовал па­ сквиль, в котором заявил, что предок Пушкина, Ганнибал, был куплен за бутылку рома21. После появления булгаринского пасквиля, предполагают они, продолжение работы над романом могло выставить Пушкина на публичное осмеяние .

Но против этого говорит тот факт, что памфлет появился лишь в 183 0 г., то есть через два или три года после того, как Пушкин прекратил работу над романом22. Другие ис­ следователи выдвигают гипотезу, согласно которой Пушкин намеревался своим романом преподать урок надлежащего управления государством Николаю I (Петр I предлагался в качестве образца), но все больше и больше разочаровывался в нем и, видя бесплодность попыток повлиять на царя, по­ терял интерес к роману23. Даже если отношение Пушкина к Николаю I и менялось, подобное объяснение приписывает произведению литературы слишком узкую, утилитарную цель, тогда как его назначение далеко выходит за рамки дидактического урока тирану. Хотя образ Петра I и прини­ мает в романе крупные размеры, протагонистом этого про­ изведения является тем не менее чернокожий офицер, с которым в значительной степени отождествлял себя Пушкин .

* Очарование любви, кто может описать тебя? (Фр.) Исследователи показали, что между Ибрагимом, размышля­ ющим о том, сможет ли он завоевать по крайней мере уважение и верность Наталии, и правнуком Ганнибала, ко­ торый в письме В. П. Зубкову от 1 декабря 1 8 2 6 г. рас­ сматривал вопрос о супружестве почти под тем ж е углом зрения, очень много общего24. Эта связь м еж ду личными тревогами Пушкина и трудностями, которые переживал Иб­ рагим, ни в коей мере не объясняет все аспекты романа, но она по крайней мере не менее важна, чем отношение автора к Николаю I .

Какую бы роль ни сыграли личные обстоятельства в пре­ кращении работы над романом, нельзя упускать из виду и те трудности, с которыми встретился Пушкин в творческом процессе25. Вопросы художественного творчества в беллет­ ристическом жанре, несомненно, занимали Пушкина в это время. Выше уж е говорилось, что несколькими годами ранее он жаловался Липранди на свои затруднения с прозой. Та ж е нота слышна и в письме В. И. Далю в 1833 г., где Пуш­ кин снова говорит о жанровых трудностях: „Вы не поверите, как мне хочется написать роман, но нет, не могу: у меня начато их три,— начну прекрасно, а там недостает терпения, не слажу"26. Преимущества и недостатки выбранного для „Арапа Петра Великого" способа повествования и стали глав­ ным образом причиной тех затруднений, которые испытывал Пушкин, работая над романом .

Возможно, мы ближе подойдем к сути вопроса, если сравним „Арапа Петра Великого" с „Полтавой" — поэмой, ради которой Пушкин оставил работу над романом весной 182 8 г. Наиболее очевидное сходство между двумя этими произведениями состоит в том, что действие обоих проис­ ходит в эпоху Петра, который и сам играет важную роль как в романе, так и в поэме. М енее очевидным, но не менее важным является сходство Ибрагима с Мазепой, в образах которых проявились некоторые черты самого Пуш­ кина. Создавая образы этих героев, Пушкин пытается по­ нять, как может быть счастлив в любви человек, находя­ щийся в неблагоприятном для него положении: одному неблагоприятствует в любви цвет кожи, другому — пре­ клонный возраст. Тесная связь между двумя этими героями была ясно продемонстрирована Пушкины^ в ответе Н. И .

Надеждину, оспаривавшему убедительность любви Марии к старику27; Пушкин писал о том, что пути любви неиспове­ димы: вспомните о молодой Дездемоне, полюбившей „ста­ рого негра" Отелло (XI, 164).

Более того, фраза из „ОтеЛло":

„Transported... / То the gross clasps of a lascivious Moor" (Act I, Sc. 1, 1 127; пер. Б. Пастернака: „Отправилась... / В .

сластолюбивые объятья Мавра") — превращается в „Арапе Петра Великого" в слезливую просьбу: „не дай ты Ната­ шеньки в когти черному диаволу" (ІИ, 25), что в свою очередь напоминает М азепу в облике старого коршуна, за­ клевавшего молодую голубку (V, 26). Дальнейшее сходство, по крайней мере м еж ду „Полтавой" и „Отелло", проявляется в том, что сердце Марии тронули рассказы Мазепы о пре­ вратностях его судьбы, точно так ж е как и сердце Д езде­ моны — рассказы Отелло. Отелло, чернокожий и уж е не­ молодой, вдохновил Пушкина на создание образов Ибрагима и Мазепы .

Оба героя вначале, кажется, добиваются успеха: Ибрагим у графини, Мазепа у Марии; но обоим суждено потерпеть поражение: одному в браке, другому в политике. В обоих случаях основы будущего поражения заложены в начальной ситуации кажущегося успеха. Если Ибрагим покидает гра­ финю, потому что опасается возможного ее предубеждения против цвета его кожи, то и к несчастливому браку склоняет его та жа боязнь предрассудков, потому что из-за нее он не допускает и мысли о том, что какая-нибудь другая ж ен­ щина может полюбить его сильнее, чем Наталья. Если Мазепа покоряет сердце Марии страстью, более подобающей юно­ сти, то и политические ошибки становятся следствием его юношеской самоуверенности. Ошибочные суждения, имею­ щие психологическую подоплеку, лежат в основе действий обоих героев. Еще одна параллель меж ду двумя произве­ дениями просматривается в том, что и Наталья, и Мария исключены из обсуждения их семьями брачных предложе­ ний; обе падают в обморок, узнав о решении, и хотя болезнь Марии не так сильна, как болезнь Натальи, она, узнав о решении родителей, тож е отказывается от еды, не спит, бродит бледная, как тень, целых два дня. Таким образом, хотя Пушкин и переключился с прозы на поэзию, он явно сохранил некоторые из своих первоначальных представле­ ний. И по крайней мере одна из причин этого переключения состояла в том, что, каким бы новаторским ни был его прием отстраненного повествования, Пушкин не сумел найти для своего романа нужный ключ .

Найти ключ для „Полтавы" было легче, поскольку поэзия была для Пушкина знакомой областью. М ожно сказать, что он написал эту поэму в двойном ключе, как ранее „Кавказ­ ского пленника" и эпилог к нему. С одной стороны, Мазепа наделен привлекательностью, он способен воспламенить во­ ображение молодой Марйи, он исполнен мрачного досто­ инства; побуждаемый соотечественниками, он ведет „печаль­ ную Малороссию" против „ненавистной Москвы" (V, 24), и в этом смысле, по крайней мере вначале, кажется, явля­ ется героем национально-освободительного движения. Од­ нако голосу объективного повествователя возражает голос поэта-патриота, восхваляющего Петра I, а М азепу награж­ дающего эпитетами „злой", „хитрый" и „ложный" (V, 25) .

Автор-патриот как бы вступает в соревнование с авторомповествователем, который в свой черед торопится сообщить (и подчас не без симпатий к гетману) о М азепе как можно больше, пока его голос не заглушат раскаты враждебных эпитетов патриота. Мы получаем два взгляда на действи­ тельность, из которых ни один не является абсолютно ис­ тинным: Пушкин поднялся на такую высоту отстранения, с которой, как он чувствует, он может у ж е давать не единую исчерпывающую, а нравственно многозначную оценку про­ исходящего. Но образ Петра, как его представил поэт-пат­ риот, полностью стилизован. Противоборство Петра и Мазе­ пы, выходящее за грани вражды двух политических лидеров, становится противоборством исторических сил и личности, идеализированного величия и подверженной ошибкам чело­ веческой природы. Таким двойным взглядом на мир Пушкин предвосхищает своего „Медного всадника" (1833) .

Подобное намеренное использование автором контраст­ ных образов, в высшей степени удачное в „Полтаве", было бы несовместимо со способом повествования, выбранным Пушкиным для „Арапа Петра Великого". Отстраненный ле­ тописец, пишущий прозою, не мог поэтизировать Петра так, как это мог сделать поэт-патриот. Похвала Пушкина Валь­ теру Скотту за показ истории „домашним образом" и за изображение исторических личностей „в обычных жизнен­ ных обстоятельствах" (XII, 195) позволяет предположить, что он надеялся сделать Петра героической фигурой, не прибегая в романе к поэтической стилизации. Результат это­ го эксперимента состоял в том, что в шести завершенных главах романа Петр получился как не абсолютно героиче­ ским, так и не полностью приземленным. Вероятно, Пушкин почувствовал, что выбранные им „домашние" сцены: Петр, прилегший вздремнуть после обеда; Петр, играющий в шах­ маты с английским моряком; Петр, подыскивающий невесту своему молодому офицеру,— не позволяют создать заду­ манный им образ. Это были трогательные сценки, но за ними не чувствовалась гигантская фигура героя Полтавы .

Вероятно, по этой причине Пушкин предпринял некоторые попытки возвеличить Петра, даж е вопреки некоторым своим взглядам на беллетристическую прозу. Например, предло­ жение: „Он Ибрагим день ото дня более привязывался к государю, лучше постигал его высокую душу" (VIII, 13) — в первом черновом варианте было написано без слова „вы­ сокую" (VIII, 52 5, сноска 5). В окончательном варианте не ясно, принадлежит ли это несущее оценочную нагрузку сло­ во самому автору, или автор передает мысль Ибрагима. У нас остается ощущение, что автор не менее причастен к этому оценочному суждению, чем герой, что противоречит отстраненному, нейтральному способу повествования .

Низведенный до домашнего уровня, Петр в романе тем не менее не производит впечатления подлинности. Если бы Пушкин на самом деле хотел изобразить его без идеализа­ ции, то должен был бы наряду с эпохальными деяниями показать необузданную жестокость царя. Петр, каким он предстает со страниц романа, слишком добр, слишком за­ ботлив, слишком умерен, а потому и неубедителен. Сам Пушкин, должно быть, почувствовал, что выбрал ошибочную тональность, потому что далее он вводит некоторые детали, характеризующие царя не столь лестно. Например, предло­ жение: „А теперь,— продолжал он, потряхивая дубинкою,— заведи меня к плуту Данилычу, с которым надо мне пере­ ведаться за его новые проказы" (VIII, 28) — было написано без слов „потряхивая дубинкою" даж е во втором варианте белового автографа (VIII, 517). Слово „дубинка" так изме­ няло образ Петра, что с введением этого слова в текст можно говорить о совершенно новом направлении пушкин­ ского замысла .

Несколько лет спустя Пушкин, говоря о Петре, сказал Далю: „Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас, близоруких, и мы стоим еще к нему близко"28. Известно, что некоторое время спустя Пушкин, чтобы прийти к гармоничному пони­ манию великого царя, приступил к глубоким историческим изысканиям, но во время работы над „Арапом Петра Вели­ кого" он все еще стоял очень близко к Петру и не мог изобразить его как героя, но в то ж е время и очень далеко, а потому не мог показать его как обычного человека .

Если бы Петр появился в романе в виде гигантской ста­ туи, каким он позднее предстанет в „Полтаве" и в „Медном всаднике", то на его фоне фигура Ибрагима казалась бы слишком незначительной: его роман в Париже, его сватов­ ство к Наталье, которое не принесет ему счастья, другие его личные дела казались бы мелкими рядом с царем. Это определило бы соотношение образов Петра и Ибрагима и могло бы послужить ключом ко всему роману. Однако Пуш­ кину не удалось найти правильное решение образа цент­ рального персонажа, как не удалось ему найти и верное решение образа Петра .

Намеренно отказавшись от поэтических изобразительных средств, Пушкин не смог заменить их другими, отвечающими требованиям прозы. Он использовал прием изложения от лица бесцветного повествователя, такого ж е безликого, как автор исторических трудов, но ему не удалось найти верное решение образов героев, назначение которых состояло бы и в том, чтобы дать роману краски, недостающие повество­ вателю. Если в поэзии несходные взгляды выражали кон­ трастные лирические герои, то и в прозе их нужно было суметь выразить через контрастных персонажей. Однако Пушкин в то время еще не владел необходимым для этого мастерством .

Нужен ж е был новый набор художественных приемов, отвечающих требованиям беллетристической прозы. Напри­ мер, можно было бы наделить героев речевыми характери­ стиками, которые отличали бы их не только друг от друга, но и от автора, при этом и читатель с некоторого расстояния наблюдал бы за ними с удивлением, симпатией или любым другим чувством. О том, что Пушкин не „ощущал" своего героя, свидетельствует и то, что на протяжении шести глав Ибрагим произносит лишь несколько слов. К нему обраща­ ется регент, к нему обращается Петр, Корсаков произносит обращенные к нему длинные тирады, но когда наступает черед Ибрагима открыть рот, то он либо говорит очень крат­ кими фразами, либо его слова передаются автором. Из этого правила есть два исключения: Ибрагим дает развернутый ответ один раз Петру, когда тот предлагает свататься от его имени к Наталье, а второй раз — Корсакову, который отговаривает его от этого брака. В первом случае он говорит, что ему нравится Наталья, и с беспокойством упоминает о своей внешности (обе эти детали достаточно красноречивы);

все остальное, сказанное им Петру, выражено обезличен­ ным языком придворного („Государь, я счастлив покрови­ тельством и милостями вашего величества" — VIII, 27). Во втором случае он отвечает Корсакову русской пословицей („...не твоя печаль чужих детей качать..." — ПІ, 30), со­ вершенно неубедительным оборотом в устах рожденного вне России человека, который провел в ней всего несколько лет меж ду ранним детством и юностью и уехал на пороге возмужания. Создается впечатление, что Пушкин использо­ вал эту фразу не для характеристики Ибрагима, а для того, чтобы иметь возможность вставить пророческий ответ Кор­ сакова: „Смотри... чтоб тебе после не пришлось эту по­ словицу доказывать на самом деле, в буквальном смысле" .

Другие пассажи, где через индивидуальные речевые харак­ теристики мог бы раскрыться образ Ибрагима,— это его письмо графине и его внутренний монолог о женитьбе, но оба они носят отвлеченный и обезличенный характер. Таким образом, с точки зрения языковой характеристики образ Ибрагима в романе никак не индивидуализирован .

Кроме диалогов, писем и внутренних монологов в рас­ поряжении всеведущего автора реалистической беллетри­ стической прозы есть еще и мнения друг о друге персона­ жей. Пушкин использовал этот прием (например, замечания Корсакова об Ибрагиме и о Петре дополняют их образы любопытными деталями), но с недостаточной последователь­ ностью. Обратимся, например, к рассказу о развитии отно­ шений Ибрагима с графиней. В седьмом абзаце первой главы (со строки 10 на с. 5 и далее) происходящее воспринимается сначала глазами Ибрагима, потом графини, потом других людей, потом снова Ибрагима; в восьмом — сначала Ибра­ гима, потом графини, потом повествователя, потом Мервиля, которого молва называла бывшим любовником графини, еще раз повествователя, потом снова Ибрагима и, наконец, гра­ фини; в девятом — сначала повествователя, потом других людей, потом вместе Ибрагима и графини, потом одного Ибрагима, потом одной графини, и так далее, а в результате восприятие происходящего каждым отдельным персонажем носит отрывочный характер. Появляется мозаика взглядов, а более или менее единое восприятие отсутствует .

Лучшие части романа те, в которых Пушкину удается показывать события через восприятие одного персонажа .

Примером такого устойчивого восприятия может служить описание ассамблеи при дворе Петра, поданное в основном через восприятие Корсакова. „Корсаков остолбенел",— го­ ворит Пушкин в начале этой сцены, словно для того, чтобы подчеркнуть, чьими глазами воспринимается происходящее, а следующие две страницы изобилуют фразами типа „Кор­ саков не мог опомниться", „неожиданное зрелище его по­ разило", „Корсаков... таращил глаза", „Корсаков обрадо­ вался" и „Корсаков час от часу более дивился" (VIII, 1 6,17) .

Субъект восприятия происходящего выбран здесь весьма удачно, потому что Корсаков, европеизированный щеголь, уверен, что умеет держаться в высшем свете, и вдруг об­ наруживает, что выглядит смешным с точки зрения только начавшего европеизироваться российского двора. Еще одной в высшей мере удачной сценой романа является описание обеда у Ржевских. Здесь персонажи, подробно излагающие свои мнения, изображены очень правдоподобно29. Неуди­ вительно, что Пушкин решил опубликовать именно эти два отрывка.

К сожалению, однако, ни один из них не способ­ ствовал решению проблемы, представляющейся основной:

созданию образа Ибрагима .

Бросается в глаза отсутствие перспективы и в описании чувств Ибрагима самим повествователем.

Вот как, например, выглядят мысли Ибрагима о графине в изложении Пушкина:

„Труднее было ему удалить от себя другое, милое воспо­ минание: часто думал он о графине D., воображал ее спра­ ведливое негодование, слезы и уныние... но иногда мысль ужасная стесняла его грудь: рассеяние большого света, но­ вая связь, другой счастливец — он содрогался; ревность начинала бурлить в африканской его крови, и горячие слезы готовы были течь по его черному лицу" (VIII, 13— 14). Н е ­ ужели от нас ждут сочувствия человеку, мучающемуся из-за возможной неверности бывшей любовницы, которую он не­ ожиданно бросил и, вероятно, никогда больше не увидит?

Некоторые из употребленных слов, например: „мысль уж ас­ ная стесняла его грудь," „он содрогался," „ревность начинала бурлить в африканской его крови" и „горячие слезы",-— говорят, кажется, о том, что именно этого и ж дет повест­ вователь. Но всего лишь двумя страницами далее нас зна­ комят с точкой зрения Корсакова, согласно которой невер­ ность графини совершенно естественна, и слезы Ибрагима, кажется, быстро высыхают, когда он спешит H ассамблею .

Повторим еще раз: затруднение, с которым столкнулся Пуш­ кин, работая над „Арапом Петра Великого", как нам кажет­ ся, было следствием различия меж ду поэзией и прозой .

Лирический пассаж в поэме или в романе в стихах может существовать сам по себе, хотя бы несколькими строфами далее и следовало какое-нибудь ироническое замечание, по­ тому что в поэзии присутствие нескольких лирических ге­ роев облегчает быструю смену настроений, тогда как „роман в прозе", имеющий единственного, нейтрального, отстранен­ ного повествователя, требует более устойчивой атмосферы .

Вкупе с рядом других, трудности, связанные с быстрой сме­ ной настроений, несовместимой с личностью автора, меша­ ли Пушкину уловить точные очертания образа Ибрагима .

Пушкинский замысел этого героя, которого предполагалось наделить сильными страстями и слабой способностью к ком­ промиссам, был великолепен, а способ повествования пред­ вещал будущее развитие романа, но трудности формального плана в этом абсолютно новом для Пушкина жанре были столь велики, что он не сумел найти приемов, которые по­ могли бы хороший замысел облечь в плоть .

Когда он понял, сколь велики трудности, стоявшие перед ним, он вернулся в свою родную стихию, стихию поэзии, и в виде подарка вернувшемуся домой блудному сыну до­ ставил себе удовольствие, употребив во втором абзаце „Пол­ тавы" восемь сравнений подряд, чего никогда не позволил бы себе в „суровой прозе" .

Ничуть не обескураженный своей неудачей с „Арапом Петра Великого", Пушкин в следующие годы взялся за осу­ ществление еще более трудной задачи: применить способ изложения от лица всеведущего повествователя для психо­ логического исследования „современного человека с его без­ нравственной душой". От его попыток остались два фраг­ мента, каждый в нескольких набросках, и ряд сюжетных планов .

Первый фрагмент известен под своими начальными сло­ вами: „Гости съезжались на дачу..." Он состоит из трех глав, написанных в период между осенью 1828 и началом 1 8 3 0 г.30 В первой главе некий испанский гость и молодой человек по фамилии Минский ведут разговор о русских нравах, появляется молодая мятущаяся дама Зинаида Воль­ ская, а также делаются намеки на зарождающийся м еж ду нею и Минским роман. Две другие главы носят отрывочный характер: во второй Минский читает записку от Зинаиды, из записки становится ясно, что Зинаида в него влюблена;

в третьей возобновляется диалог меж ду испанцем и Мин­ ским .

Автор-повествователь этого фрагмента столь ж е прони­ цателен, как и автор „Арапа Петра Великого". Ему удается на нескольких лишь страницах раскрыть сложный характер своей героини. В возрасте пяти лет потерявшая мать и ос­ тавленная безразличным отцом на попечение француженки и учителей, она в четырнадцать лет пишет любовные записки своему учителю танцев; этого оказывается достаточно, чтобы убедить ее отца в необходимости немедленно „вывозить в свет" свою дочь. Выйдя вскоре замуж за богатого молодого человека — Вольского, она принимает у себя весь город и шокирует высший свет своими выходками, получая от этого удовольствие. Склоняясь к тому, чтобы взять любовника, она обсуждает возможные кандидатуры со своим наперс­ ником Минским и, как и следовало ожидать, оказывается в его объятиях. Не встречая ответной любви, она, чтобы привлечь к себе внимание, становится неразборчивой в зна­ комствах, но по-прежнему „душе Зинаиды все еще было 14 лет" (VIII, 39). Такому поведению сопутствует чувство вины и неполноценности, на чем Пушкин особенно заост­ ряет внимание. Входя в гостиную на даче, она ничего не замечает, она отказывается принимать участие в беседе, она досадует, ее лицо „изменчивое как облако" (VIII, 38), ее рассеянность, кажется, свидетельствует о том, что она по­ глощена своими заботами. Вздрогнув, она пробуждается к действительности (VIII, 38) и направляется на балкон, где проводит остаток вечера наедине с Минским, что шокирует хозяйку и гостей. Возникает ощущение, что и осуждения хозяйки, и компании Минского она ищет намеренно. Ее болезненное сознание своей неполноценности проявляется также в записке к Минскому, где она пишет о его превос­ ходстве над нею, и жалуется, и умоляет (VIII, 41) .

В отмененном первоначальном варианте белового авто­ графа Пушкин еще откровеннее подчеркивал эмоциональ­ ность Зинаиды. „Ее живые движения" окончательного ва­ рианта в первоначальном были „ее беспокойные движения" (VIII, 38, 536), вместо фразы „она встала" было начато „с нетерпением" (VIII, 38, 536), а мужчина, беседующий с княгиней Г.г в черновом варианте говорил о Зинаиде: „Смот­ рю на нее как на лунатика, который спит и идет по кровле;

и хочется, и не смеешь ее разбудить" (ІИ, 537; вычеркнуто из конечного варианта). Возможно, Пушкин смягчил пасса­ жи, описывающие переживания Зинаиды, из опасений, что она может показаться слишком неполноценной и потерять привлекательность. Еще более вероятно, что возможность смягчения он почувствовал, когда нашел более тонкий спо­ соб донести до читателя задуманное. В первоначальном слое белового автографа Зинаида, войдя в гостиную, искала Мин­ ского, а ее беспокойство было вызвано его отсутствием .

Исключение этой детали из окончательного варианта обер­ нулось большим выигрышем, так как непосредственная при­ чина тревоги Зинаиды была устранена и создавалось впе­ чатление общего ее душевного смятения. Такое изменение позволило смягчить тональность остальной характеристики .

Какими бы соображениями ни руководствовался Пуш­ кин — этими ли или какими-нибудь другими,— показательно то, что он предпринимал столь настойчивые попытки создать характер исключительно сложный психологически. То, что известно о дальнейших планах романа, составленных Пуш­ киным, подтверждает его намерение продолжать в том ж е духе; трагедия Зинаиды должна была развиваться следую­ щим образом: брошенная Минским, который ушел от нее к молоденькой девушке, только начавшей выходить в свет, она должна была пуститься в скандальное любовное при­ ключение с нелюбимым человеком (VIII, 554) .

Еще один дошедший до нас фрагмент психологического романа начинается словами: „На углу маленькой площади..."

Он состоит из одной завершенной главы и части второй главы, обе они были написаны в период между ноябрем 1830 и мартом 1831 г. Первая глава содержит диалог геро­ ини, которая и здесь зовется Зинаида, и ее любовника, Валериана Володского. Из этого диалога становится ясно, что, вступив в связь с Володским, она бросила мужа и поселилась на окраине города, куда Володский приезжает к ней, хотя уж е и начинает пресыщаться этой любовью .

Незавершенная вторая глава кратко повествует о том, как Зинаида оставила мужа и как Володский реагировал на это неожиданное развитие событий .

Большинство исследователей рассматривали этот фраг­ мент как продолжение фрагмента „Гости съезжались на дачу...1, потому что персонажи здесь принадлежат к тому ж е общественному слою, а темой также является адюль­ тер31. Более того, согласно планам, связанным с этими двумя фрагментами, любовники героинь должны были бросить их ради молоденьких девушек. Однако, как указывает А. В. Чи­ черин, самым тщательным образом изучивший оба фрагмен­ та, различия между ними сильнее сходства32. В самом деле, кроткая, покорная, жалкая Зинаида второго фрагмента не похожа на свою предшественницу, даж е если принять во внимание разрыв в несколько лет. Она старше своего лю­ бовника (влияние „Адольфа"), а это исключает возможность того, что ее Володский — это Минский под другим именем .

Более того, хотя в первом плане и упоминается о признании Зинаиды мужу, там ничего не говорится о ее решении ос­ тавить мужа и обзавестись собственным домом. Напраши­ вается вывод, что второй фрагмент есть не прямое продол­ жение первого, а новая попытка разработки той ж е темы .

В наброске „Гости съезжались на дачу..." Пушкин ос­ новное внимание уделил героине, поскольку именно ей при­ ходилось принимать решения, которые определяли развитие сюжета. Фрагмент „На углу маленькой площади..." представ­ ляет героиню на том этапе ее жизни, когда решения уж е приняты: ее судьба теперь зависит от того, что решит делать ее любовник. По этой причине внимание Пушкина здесь перемещается на героя, а весь диапазон чувств Володского — от любви до сожаления и затем до жажды свободы и ничем не обремененного покоя — если не показан пол­ ностью, то по крайней мере набросан .

Сложность характеристик героев в этих двух фрагментах противоречит мнению А. 3. Лежнева, согласно которому в пушкинской прозе обычно „даются не переживания, а по­ ступки героев"33. Не представляется верным и односторон­ ний взгляд Лежнева на пушкинский стиль как неизменно сжатый, строгий и простой. Отнюдь не тяготея к простейшей структуре „подлежащее — сказуемое — дополнение", пуш­ кинский синтаксис в этих фрагментах нередко достаточно сложен, что соответствует характеру материала. Например, о причинах, по которым Вольский влюбился в Зинаиду, рас­ сказывается следующим предложением: „Вольский, богатый молодой человек, привыкший подчинять свои чувства мне­ нию других, влюбился в нее без памяти, потому что государь, встретив ее на Английской набережной, целый час с нею разговаривал" (VIII, 39). Пушкин в этих фрагментах не стре­ мится сжать фразу до нескольких точных, тщательно вы­ бранных слов, он предпочитает нанизывать синоним на си­ ноним, добиваясь совокупного эффекта, как, например, в предложении: „Вольская упрекала его в холодности, недо­ верчивости и проч., жаловалась, умоляла, сама не зная о чем; рассыпалась в нежных, ласковых уверениях — и на­ значала ему вечером свидание в своей ложе" (ПІ, 41) .

Ничуть не боясь обилия эпитетов, Пушкин пишет предло­ жения вроде следующего: „В комнате, убранной со вкусом и роскошью, на диване, обложенная подушками, одетая с большой изысканностию, лежала бледная дама, уж не мо­ лодая, но еще прекрасная" (ПІ, 143). Более того, как ука­ зывает А. В. Чичерин, в незавершенных произведениях Пуш­ кина „главное место занимает эпитет, обозначающий нечто изменчивое, подвижное, условное, захватывающее одну сто­ рону предмета"34. В качестве примера ученый приводит ис­ пользованное для характеристики Зинаиды прилагательное „смешна" (ПІ, 39), не обладающее никакими определен­ ными, абсолютными свойствами, какие мы находим, напри­ мер, в слове „надменный" (VIII, 162) применительно к Тро­ екурову в „Дубровском". Можно добавить, что Пушкин, добавляя новые эпитеты, сравнивает лицо Зинаиды с измен­ чивым облаком, аристократов — с египетскими мумиями, высшее общество — со стадом, а Володского — с резвым школьником (VIII, 38, 41, 42, 144). Все это свидетельствует о богатом, колоритном языке, ни в коем случае не чуждом украшений .

Хотя суждения А. В. Чичерина по поводу этих ранних фрагментов весьма проницательны, он все ж е допускает ошибку, когда характеризует стилистические особенности фрагментов как „новые" в сравнении с особенностями за­ вершенных произведений, словно все экспериментальные наброски были написаны после публикации основных про­ изведений Пушкина в прозе35. По Чичерину получается, что Пушкин сначала написал ряд относительно простых про­ изведений для публикации, а потом начал экспериментиро­ вать с более сложным материалом. Эта достаточно стройная схема (считается, что писатель в своем развитии обычно и проходит такой путь) неприменима, однако, к Пушкину, ко­ торый уж е достиг зрелости в поэзии, когда обратился к прозе. В самом деле, именно фрагмент „На углу маленькой площади...", задуманный раньше „Повестей Белкина", вдох­ новил Толстого на создание „Анны Карениной"36, и именно Зинаида из фрагмента „Гости съезжались на дачу..." была предшественницей многих героинь в романах Тургенева и Достоевского. В художественной прозе Пушкин начал со сложного, а потом обратился (временно, так и не отказав­ шись от надежды воплотить сложное) к простому .

И снова возникает вопрос: если создание сложных ха­ рактеров было по силам Пушкину, то почему он прекратил работу над своим психологическим романом? Есть несколь­ ко допустимых ответов: возможно, ему не хватало устро­ енной жизни и душевного спокойствия, необходимых для длительной работы над прозой37; возможно, он предвидел цензурные препятствия38; возможно, его смутило близкое сходство Зинаиды с ее реальным прототипом — А. Ф. За­ кревской39; но не следует упускать из виду, что в этих фрагментах, как и в „Арапе Петра Великого", чрезвычайно оригинальный замысел ставил перед автором очень трудные художественные задачи .

В фрагменте „Гости съезжались на дачу..." Пушкин пред­ принимает серьезную попытку наделить своих героев рече­ выми характеристиками. Лучше всего это удалось ему в письме Зинаиды Минскому, которое обнаруживает ее ж е ­ лание произвести на Минского впечатление своим „книж­ ным" языком, неожиданным для тех, кто знаком с обстоя­ тельствами ее воспитания. Фразы вроде „это доказывает твое всегдашнее превосходство надо мною" (ПІ, 4 1) трудно представить себе в устах ветреной светской дамы. О том, насколько преднамеренно создан автором этот эффект не­ соответствия, говорит изменение, которое Пушкин внес в текст. В первом слое чернового автографа письма мы на­ ходим вполне ясную и естественную фразу: „Твои софизмы не убеждают меня" (ПІ, 539). Однако в последнем слое Пушкин изменил эту фразу на имеющую мало смысла: „Твои софизмы не убеждают моих подозрений" (VIII, 41). Созда­ ется впечатление, что Зинаида в салонах беседовала с ка­ кими-нибудь интеллектуалами из „архивных юношей" или любомудров и набралась у них книжных выражений, не понимая, однако, их смысла .

К сожалению, Пушкин обрывает письмо Зинаиды и пе­ ресказывает остальную его часть своими словами, словно он исчерпал все силы, имитируя ее слог. В диалоге ж е мы слышим только две ее фразы: „Мне хотелось бы влюбиться в Р." и „А барон W.?" (VIII, 40). Вторая фраза чисто функ­ циональная и не несет никакой выраженной речевой харак­ теристики. С первого взгляда может показаться, что другая раскрывает характер Зинаиды, но если мы сравним язык этой фразы с языком Минского и автора-повествователя, то поймем, что слова героини несут более сословную, не­ жели индивидуальную окраску .

Главная черта Минского — легкомыслие. Например, ему не по вкусу серьезная похвала испанского гостя северным ночам: он переводит ее в сравнение северной и южной красавицы, делая при этом банальное замечание о „давниш­ нем споре м еж ду la brune et la blonde" (1П, 37). Далее он острит по поводу петербургских нравов, чистоту которых одна иностранка объясняла тем, что „для любовных при­ ключений наши зимние ночи слишком холодны, а летние слишком светлы" (НІ, 37). Испанец вставляет еще одно серьезное замечание о красоте, любезности и высокой нрав­ ственности русских женщин, но на это Минский лишь от­ вечает, что любезность „не в моде" (VIII, 37). Позднее, в разговоре с Зинаидой, Минский советует ей не связываться с Р., потому что „его несносная жена влюблена в него" (Ш, 40). Он рекомендует начать роман не с Р., а с Л., „ші homme grands sentiments“*, добавляя: „...он будет ревнив и страстен, он будет вас мучить и смешить, чего вам более?" (Ш, 40). И наконец, его искренняя любовь к Зинаиде, по его словам, объясняется тем, что она „уморительно смешна" (VIII, 39) .

М ожно предположить, что, произнося фразу: „Я бы хо­ тела влюбиться",— Зинаида подстраивается под легкомыс­ ленную речь Минского, что не казалось бы неожиданным, поскольку Зинаида явно хочет произвести на него впечат­ ление. Дело осложняется тем, что и сам повествователь временами переходит на такой ж е язык. Например, его за­ мечание о том, что Зинаида вышла замуж за Вольского потому, что тот „ей не был противен" (VIII, 39), вполне могло бы быть сделано Минским. В связи со слухами о романах Зинаиды повествователь говорит: „В светском уло­ жении правдоподобие равняется правде, а быть предметом клеветы — унижает нас в собственном мнении" (VIII, 3 9) .

Это предложение напоминает изречение Ж.-Ф. Мармонтеля:

„Les soupons, dans le monde, valent des certitudes"** 40, что показывает склонность денди Минского к заимствованию афоризмов, чтобы блеснуть в обществе. Далее, объясняя, * Человек, способный к сильным чувствам (фр.) .

** Подозрения в высшем свете равны уверенности (фр.) .

почему Минский в юности временно не бывал в свете, по­ вествователь говорит: „Страсти на время заглушили в его сердце угрызения самолюбия" (VIII, 40). Здесь делается д о ­ пущение, что дела сердечные — это временные заблужде­ ния молодости, тогда как светское тщеславие ; явление — непреходящее .

Ясно, что взгляды Минского и Зинаиды не идентичны взглядам Пушкина. В этом фрагменте очевидно желание разоблачить цинизм, свойственный определенным кругам русского общества. Кроме того, все указывает на то, что эмоциональный опыт героев подлежал объективному иссле­ дованию, дистанцированному от авторской оценки. Тем не менее вместо того, чтобы ограничить круг говорящих на легкомысленном языке модного общества персонажами фраг­ мента, Пушкин тем ж е языком позволил говорить и пове­ ствователю. Неумение отделить повествователя от героев стилистически, как нам кажется, и было главной причиной неудачи Пушкина в этом романе .

Наиболее очевидно эта неудача проявилась в третьей главе фрагмента „Гости съезжались на дачу...", где Минский и испанец обсуждают черты русской аристократии. Мнения, которые они высказывают, содержатся в стихотворении Пуш­ кина 1830 г. „Моя родословная" и в „Опыте отражения некоторых нелитературных обвинений" (1830), а также в других его фрагментах художественной прозы. Мысли эти, несомненно, принадлежат самому Пушкину; они были по­ рождены оставившим в его душе горький след опытом соб­ ственной светской жизни, и в них чувствуется некоторое раздражение. Высказывая их, Минский и испанец теряют свою индивидуальность не только в стилистическом, но и в идеологическом смысле. Их разговор напоминает крити­ ческие статьи Надеждина, написанные в форме диалога .

Мы не должны забывать, что до Пушкина ни один рус­ ский писатель не предпринимал попыток использовать ди­ алог для характеристики героев. Большинство писателей ви­ дели в диалоге средство сказать устами героев то, что сказал бы сам автор. Диалог всего лишь разнообразил форму и оживлял ритм. В XVIII веке русские прозаики считали, что в многочисленных диалогах не только нет никакой необхо­ димости, но и что диалоги свидетельствуют о недостатке мастерства41. Диалог получил признание с появлением от­ страненной формы повествования от третьего лица. Посколь­ ку Пушкин в числе первых стал разрабатывать эту форму, ему также одним из первых пришлось разрабатывать и при­ емы характеристики посредством диалога. И в том, и в дру­ гом он встретился с трудностями .

Большим достижением Пушкина в диалоге на этом ран­ нем, экспериментальном этапе его творчества была первая глава фрагмента „На углу маленькой площади...". Этот фраг­ мент, написанный приблизительно в то ж е время, что и последняя главка фрагмента „Гости съезжались на дачу...'1, посвящен той ж е теме российской аристократии, но худо­ жественные его достоинства заметно выше. Здесь оба со­ беседника, потомки древних родов, имеют личные причины возмущаться новой аристократией, которая задает тон в со­ временном обществе. Зинаида была подвергнута остракизму за ее любовные похождения. Володский ж е, будучи муж­ чиной, формально не исключается из общества, но его са­ молюбие задето тем, что князь Горецкий не приглашает его на бал (явно из-за всем известного романа Володского) .

Поскольку раздражительность обоих персонажей психоло­ гически безукоризненно мотивирована, у нас более не со­ здается ощущения, что они высказывают мысли Пушкина, вспоминающего о своих собственных горестях. Таким об­ разом, спор об аристократии хорошо мотивирован. Но кроме того, у этого спора хорошо продуманное место в сюжете .

Когда Зинаида горько жалуется своему любовнику на то, что она у ж е давно не бывала в его аристократическом кругу, она сообщает читателю о своем положении. Ее ревность к той роли, которую он играет в обществе, свидетельствует не только о ее ненависти к этому обществу, но и о том, что она подозревает Володского в измене с более молодой светской женщиной. Володский, в свою очередь, не только дает выход гневу, вызванному оскорблением, которое нанес ему князь, но еще, кажется, и пользуется этой возможно­ стью, чтобы излить накопившуюся ненависть, истинным объ­ ектом которой должна быть Зинаида, поскольку именно изза нее он попал в это затруднительное положение в свете .

Таким образом, этот идеально составленный диалог харак­ теризует героев, сообщает об их прошлом и настоящем, намекает на их зарождающийся конфликт и в то ж е время ненавязчиво доводит до читателя авторское представление об отношениях в обществе. Этот разговор героев, как точно заметил один исследователь, отражает положение,- в кото­ ром могла бы оказаться Татьяна, уступи она домогательствам Онегина42. Неудивительно, что на Толстого этот диалог про­ извел такое большое впечатление. Тем не менее, поскольку он остался изолированным отрывком в две с половиной страницы, напрашивается вывод о том, что Пушкин еще не мог поддерживать столь высокий художественный уровень на всем протяжении романа. Во второй главе фрагмента он переходит к чрезвычайно быстрому повествованию без ди­ алогов .

Этот высокий темп повествования являет собой еще одну трудность, с которой встретился Пушкин при первой пробе пера в художественной прозе. Вторая глава фрагмента „На углу маленькой площади..." начинается предложением: „** ско­ ро удостоверился в неверности своей жены" (Ш, 145); в одну эту фразу сведены события, которые могли бы быть развернуты на несколько глав. У Толстого, например, Ка­ ренин сначала замечает, что другие находят поведение Анны неподобающим, он выговаривает ей, его подозрения посте­ пенно усиливаются, но у него нет полной уверенности в ее неверности до тех пор, пока она ему не признаётся .

Сама сцена признания, драматические возможности которой с таким искусством используются Толстым, у Пушкина уме­ стилась в одном предложении. И наконец, реакция Володского на неожиданный поступок Зинаиды, описанная Пуш­ киным в одном абзаце, могла бы занять целый том или больше, как и будут описаны изменения, происходящие в чувствах Вронского в „Анне Карениной" .

В. В. Виноградов в своем фундаментальном исследовании пушкинского стиля сравнил прозу Пушкина с русскими ле­ тописями, в которых, словно опорные столбы сооружения, видны только главные события, создающие тем не менее впечатление обилия скрытых подробностей43. Другой иссле­ дователь привлек внимание к сходству прозы Пушкина с заметками, которые он набрасывал, составляя планы поэм44 .

В таких заметках (например, к письму Татьяны) схематиче­ ски намеченная канва дает направление поэтическому раз­ витию темы. Эти наблюдения ученых верны по крайней мере применительно к тем частям ранних фрагментов, в которых повествование идет быстрым темпом. М ожно сказать, что роман Толстого, в котором реализованы возможности пуш­ кинского наброска, заполнил пустое пространство между „опорными столбами" этих частей. Дело осложняется, од­ нако, тем, что в других частях, например в первой главе фрагмента „На углу маленькой площади...", дается не схе­ матическая канва, а тщательно проработанные детали. Это еще раз показывает, насколько трудно охарактеризовать прозу Пушкина в целом. Он явно пытался наполнить дета­ лями свои планы, уйти от чисто очеркового способа изло­ жения, но это не всегда ему удавалось, и в ходе поисков он убеждался в том, какая „дьявольская разница" сущест­ вует не только между поэтическим развитием темы и ее развитием в прозе, но также и между статьей и беллетри­ стической прозой .

Чтобы еще глубже понять различие меж ду поэзией и прозой, посмотрим, как Пушкин знакомит читателя с Тать­ яной в „Евгении Онегине". Впервые о ней говорится в конце строфы XXIII второй главы, где повествователь просит раз­ решения читателя обратить его внимание на старшую сестру Ольги. В строфе XXIV называется имя Татьяны, и сразу ж е следует отступление об именах российских дев.

В шести строках следующей строфы рассказывается о том, какой была Татьяна:

–  –  –

В других восьми строках строфы рассказывается о том, какой она не была: у нее не было ни красоты, ни румяной свежести ее сестры, она не умела ласкаться к родителям и даж е маленькой девочкой не любила играть и прыгать с другими детьми. В следующих двух строфах содержатся всего четыре с половиной строки, непосредственно ее характери­ зующие, рассказывающие о ее задумчивости и любви к страшным историям; во всех ж е остальных строках о ней опять говорится через отрицания, говорится обо всем, чем она не была и чего не делала. Из строфы XXVIII становится известно, что она любила встречать восход зари на балконе, и это дает Пушкину повод для лирического описания ночи и рассвета. И наконец, в первых четырех строках строфы XXIX сообщается о том, что Татьяна любила романы, осо­ бенно романы Ричардсона и Руссо. На этом Пушкин считает ее представление читателю и первую характеристику закон­ ченными и рассказывает о свадьбе ее родителей. В прозе подобное изображение героини вылилось бы всего лишь в план, но поскольку огромные возможности поэзии — ост­ роумные отступления, лирические описания, очарование дет­ ских забав, которых чуждалась Татьяна (и которые тем не менее остаются в нашей памяти в связи с нею),— предо­ ставляют средства для заполнения пустот м еж ду опорными столбами конструкции, у нас создается впечатление, что Татьяна охарактеризована достаточно полно .

Однако то, что хорошо в поэзии, не обязательно при­ водит к успеху в прозе, по крайней мере в той прозе, которую разрабатывал Пушкин. О Зинаиде (Зинаидах) в двух прозаических фрагментах рассказывается не меньше, чем о Татьяне в „Евгении Онегине", и тем не менее Пушкину не удалось. сдвинуть роман с мертвой точки, так как его кон­ цепция прозы не допускала тех всевозможных отступлений, которыми он пользовался в поэзии. Все то, что повествова­ тель фрагментов знает о своих героях, он немедленно до­ водит до читателя, а не оставляет часть информации, чтобы предъявлять ее постепенно, позднее; он сразу ж е выстре­ ливает весь материал в виде пестрого фейерверка. Это объ­ ясняется тем, что повествователь — даж е когда он неож и­ данно начинает говорить языком своих героев — человек несомненно умный, он не играет с читателем, а говорит без обиняков (словно пишет статью). Пушкин скоро обнаружит, что рассказывать от лица глуповатого, полуобразованного повествователя — так сказать, „прозаического человека" — значительно легче .

Глуповатый повествователь вскоре появится в „Повестях Белкина". Но прежде чем взяться за работу над этим про­ изведением, Пушкин провел еще один эксперимент, надеясь преодолеть трудности отстраненного способа повествования от третьего лица. На сей раз он избрал эпистолярную форму и осенью 1829 г. начал работу над „Романом в письмах", который так и не довел до конца. Читая письма, составившие роман, мы знакомимся с Лизой, сиротой, воспитанной в богатой семье, глава которой был в долгу перед покойным отцом героини. Хотя к ней всегда относились как к равной, она чувствует себя униженной, в особенности рядом с племянницей приемной матери, богатой княжной Ольгой. Её гнетет свое положение в обществе и она решает уехать в деревню, где ее с распростертыми объятиями встречает ее бабушка, живущая на скромные средства. Однако, как мы узнаём, читая письма Лизы к подруге Саше, у нее была и другая причина оставить Петербург: она полюбила богатого молодого человека по имени Владимир, который тоже явно не остался равнодушен к ней, но она опасалась, что он не женится на ней из-за ее бедности. Владимир, скучающий без Лизы в городе, приезжает к родственнику, чье поместье расположено редом с имением ее бабушки; роман героини возобновляется, но когда сюжетная линия обрывается, мы не знаем, что последует дальше, поскольку у родственника, в чьем доме остановился Владимир, есть миловидная Маша, дочь хозяина .

Обращение к эпистолярному жанру означало отступле­ ние: вместо разработки совершенно нового приема Пушкин обратился и к собственному опыту переписки, и к уж е существовавшим литературным образцам. В одном из писем Лиза говорит, что хотя в некоторых прочитанных ею рома­ нах XVIII века действие и увлекательно, но герои говорят неестественным языком. „Умный человек,— продолжает она,— мог бы взять готовый план, готовые характеры, ис­ править слог и бессмыслицы, дополнить недомолвки — и вышел бы прекрасный, оригинальный роман" (VIII, 50). Ка­ жется, именно это и намеревался сделать Пушкин в своем эпистолярном романе; и советом своей героини он восполь­ зуется не только в этом, но еще и в других случаях .

При работе ж е над „Романом в письмах" основными образцами для Пушкина были „Юлия, или Новая Элоиза" („Julie, ou La Nouvelle Hllose", 1761) Жан-Жака Руссо (этот роман он несколько раз упомянул в „Евгении Онегине"), „Опасные связи" („Les Liaisons dangereuses", 1782) Пьера Шодерло де Лакло45 (об этом романе он нелестно отозвался в фрагменте „Гости съезжались на дачу...") и „Кларисса" („Clarissa", 1 7 4 7 — 1748) Сэмюэла Ричардсона. „Кларисса" даж е становится предметом обсуждения в „Романе в пись­ мах": Лиза пишет подруге, что взяла эту книгу у соседей и, прочтя предисловие переводчика, решила читать роман до конца, так как переводчик уверял, что, хотя первые шесть частей скучноваты, последние шесть вознаградят терпели­ вого читателя. „Я... храбро принялась за дело (продол­ жает она.— П.Д.). Читаю том, другой, третий,— наконец добралась до шестого,— скучно, мочи нет. Ну, думала я, теперь буду я награждена за труд. Что же? Читаю смерть Клариссы, смерть Ловласа, и конец. Каждый том заключал в себе две части, и я не заметила перехода от шести скучных к шести занимательным" (VIII, 47)46 .

Несмотря на характеристику, которую Пушкин дал „Кла­ риссе" устами своей героини, он использовал приемы Ри­ чардсона. Выбор у него был меж ду Ричардсоном и Руссо;

у каждого были свои преимущества и недостатки. В отличие от Юлии и Сен-Пре, влюбленные в романе Пушкина не состоят в переписке, не пишут друг другу в подробностях о том, как целовались накануне; герои Пушкина переписы­ ваются с друзьями, они не очень хорошо осведомлены о делах друг друга и хотят быть в курсе происходящего. Это позволяет ввести читателя в ход событий более естественно .

С другой стороны, когда о происходящем рассказывают друзьям, как Кларисса Харлоу рассказывает своей подруге мисс Хоу, а Ловлас — Белфорду, теряется драматизм, свой­ ственный переписке между самими влюбленными. Пушкин мог справедливо не соглашаться с тем, как у Руссо ведут себя влюбленные, которые о своих чувственных порывах рассказывают с таким жаром и подробностями, словно речь идет о юридических материях, но отказ от прямого обмена письмами между влюбленными в некоторой мере лишал ро­ ман живости. В той эпистолярной форме, которую исполь­ зовали Ричардсон и Пушкин, предаваемые гласности письма сами по себе не являлись событием, они лишь рассказывали о событии. Ричардсоновская эпистолярная форма близко по­ дошла к повествованию от первого лица в дневнике или мемуарах, с тем отличием, что в переписке происходящее пропускается через призму восприятия разных людей .

Может быть, именно использование этой формы, лишен­ ной драматических возможностей, и стало препятствием, помешавшим Пушкину осуществить свой в других отноше­ ниях многообещающий замысел. Потенциально героиня „Ро­ мана в письмах", Лиза, не менее интересна как личность, чем Ибрагим или Зинаида. Ее наиболее характерная черта — обостренная чувствительность, порожденная ее положением в обществе. Когда подруга Лизы, княжна, отказывается на­ деть дорогие жемчуга, потому что не хочет от нее отли­ чаться, Лиза досадует точно так ж е, как человек из подполья в романе Достоевского будет досадовать на Зверкова за то, что тот отказывается быть с ним грубым. Высказывая пожелание, чтобы ее Владимир влюбился в Машу, Лиза предвосхищает Настасью Филипповну, которая советует Мышкину жениться на Аглае („Идиот" 1 8 6 8 — 1869). Двой­ ственность ее чувств соответствует двусмысленной ситуа­ ции, в которую поместил ее Пушкин. Так и не становится ясно, по крайней мере из существующих писем, права она или нет, считая Владимира легкомысленным молодым чело­ веком, который с нею лишь играет. Его отношение к Маше, по-видимому, говорит о правоте мнения о нем Лизы, но подруга Лизы, Саша, намекает на то, что события могли бы принять другой оборот, если бы Лизе раньше хватило ре­ шимости воспользоваться представившимся ей случаем. Оцен­ ка ситуации Сашей может быть просто объяснена триви­ альностью ее мышления (откровенно обнаруживающейся в четвертом письме), и тем не менее в ее словах из седьмого письма есть пророческий смысл: „Ты напрашиваешься на несчастие — берегись накликать его" (VIII, 52). Мы не мо­ ж ем сказать уверенно: под влиянием ли превратностей судь­ бы складывается характер Лизы, или ее характер создает превратности судьбы. Валерий Брюсов точно определил ее как еще одну Татьяну, для которой «счастье всегда только „возможно", только „близко", но не достижимо никогда»47 .

Язык писем выдает Сашу: она легкомысленная светская девица, тогда как ни у Лизы, ни у Владимира — может быть потому, что им не предоставлена возможность драма­ тического столкновения друг с другом,— так и не прояв­ ляется индивидуального стиля. Следует отметить, что рассказ Лизы в третьем письме о семье Маши перенесен Пушкиным, во всяком случае частично, из другого его фрагмента („В начале 1812 года...", 1829), написанного от лица молодого офицера. Литературные суждения Лизы явно принадлежат самому Пушкину; ее возмущение критическими обзорами в „Вестнике Европы" предвосхищает пушкинское «Письмо к издателю „Литературной газеты"» (1830), ее утверждение, что светские дамы совсем не так скромны, как об этом думают некоторые критики, развито Пушкиным в „Опыте отражения некоторых нелитературных обвинений", а ее и Владимира замечания о русской аристократии представляют собой новую попытку Пушкина высказать собственные мыс­ ли на эту тему .

В „Романе в письмах" Пушкин отказался от всеведущего повествователя, выступавшего в других фрагментах, но тем не менее повествование от разных лиц по-прежнему до­ ставляло ему затруднения. Наделив персонажей „Романа в письмах" своим ясным умом и критическими суждениями, он не сумел отделить их от себя. Поэтому письма Лизы и Владимира кажутся письмами самого Пушкина или его стать­ ями, несмотря на индивидуальные и весьма интересные пси­ хологические черты, которые он собирался придать этим персонажам. Опыт, который он приобрел в собственной пе­ реписке, сам по себе оказался недостаточным для худож е­ ственной прозы .

Та ж е проблема возникла в связи с двумя другими не­ завершенными произведениями: „Участь моя решена. Я ж е ­ нюсь..." и небольшим наброском под заглавием „Отрывок" (оба 1830 г.), содержащим мысли о месте поэта в обществе .

Оба фрагмента близки к автобиографии, они написаны от первого лица и полны озарений глубокого ума. Но ни один из них нельзя рассматривать как беллетристическое произ­ ведение. А второй по своему стилю особенно близок к статье .

Трудности, с которыми столкнулся Пушкин в своих ран­ них фрагментах, происходили из того, что он упорно обра­ щался к сложному материалу, хотя еще не нашел нужного ключа, не овладел повествованием от разных лиц и худо­ жественными приемами, необходимыми для новых жанров, с которыми экспериментировал. Чтобы найти выход из по­ ложения, ему пришлось поставить перед собой более скром­ ные задачи .

–  –  –

Трудности, с которыми столкнулся Пушкин в работе над ранними фрагментами, заставили его обратиться к более простому содержанию, изложение которого он передал не слишком образованному, простодушному повествователю .

Мысль спрятаться под личиною вымышленного малооб­ разованного провинциального дворянина впервые пришла ему на ум в ходе споров с литературными критиками. Еще в 1 82 0 г. А. Г. Глаголев, критик неоклассицистической ориен­ тации, обрушился на поэму „Руслан и Людмила1 (1820) в ' статье, написанной в форме „письма" редактору „Вестника Европы" от некоего Жителя Бутырской слободы1. Представ­ ляя себя, он назвался простым стариком, получившим тра­ диционное образование, но интересующимся новинками ли­ тературы. Он заявлял, что в целом приветствует большую свободу и гибкость нового поколения писателей, но, прочтя в „Сыне отечества" третью песнь пушкинской поэмы и бал­ ладу П. А. Плетнева „Могильщик“2, пришел к выводу, что свобода в них доведена до высшей степени хаоса, и потому он не может промолчать. Житель Бутырок был не единст­ венным простодушным стариком, чей здравый смысл при­ влекался для оценки выходящих за рамки традиции произ­ ведений молодого поколения: мы встречаем письма от Аверьяна Любопытного к Лужницкому старцу, заявления Жителя Галерной гавани, рецензии Усердного читателя ж ур­ налов и прочие писания подобных авторов3. Выступления старцев, которым отводилась роль литературных оракулов, стали таким распространенным явлением, что П. А. Вязем­ ский решил высмеять этот прием в своем предисловии к первому изданию „Бахчисарайского фонтана", в котором критиковал глуповатого Классика с Выборгской стороны или с Васильевского острова (псевдонимы в журнале „Благона­ меренный"). Несмотря на сатиру Вяземского, эта традиция, однако, продолжалась на протяжении 1820-х гг., достигнув высшей точки в нескольких статьях Н. И. Надеждина, кото­ рый писал рецензии на „Полтаву" и на седьмую главу „Ев­ гения Онегина", скрывшись под маской некоего жителя „с Патриарших прудов", чей старый друг Пахом Силич, ушед­ ший на покой типографский корректор, высказывал весьма проницательные суждения о литературе4 .

Пораженный глупостью некоторых своих критиков, Пуш­ кин как-то заметил, что отомстить им наилучшим образом можно перепечатав их рецензии без каких-либо замечаний (XI, 1 5 7— 158), и он осуществил это, по крайней мере частично, в предисловии ко второму изданию „Руслана и Люд­ милы" (1828). Глупый критик в его глазах перерос в некий общественный тип. Как-то раз, словно собирая материал для портрета в художественной прозе, он даж е задался вопро­ сом, где бы ему послушать, каким языком разговаривают эти чопорные и правильные рецензенты и, особенно, как они беседуют с дамами (XI, 155). Его набросок „Если звание любителя отечественной литературы..." (1827) это попытка иронически представить позицию одного из этих обитателей Бутырок как бы изнутри. Он пишет от первого лица: «Если звание любителя отечественной литературы само по себе достойно уважения и что-нибудь да значит, то и я во мнении публики, невзирая на убожество дарований, имею право на некоторое внимание. Произошед в 17 61 году от честных, но недостаточных родителей, я не мог пользоваться источ­ никами просвещения, открытыми в последствии времени в столь великом изобилии, и должен был довольствоваться уроками приходского дьячка, человека, впрочем, весьма до­ вольно образованного в смиренном своем звании. Сему-то почтенному мужу обязан я благородною страстию к изящ­ ному вообще и к российской словесности в особенности .

Вверенный мне им „Письмовник" г. Курганова не выходил из моих рук, и восьми лет знал я его наизусть. С того времени, смело могу сказать, что не вышло из печати ни одного русского творения, ни одного перевода, ни одного русского журнала (включая тут хозяйственные и поваренные сочинения, также и месяцесловы), коих я бы не прочитал или о коих по крайней мере не получил достаточного по­ нятия. Старых людей обвиняют вообще в слепой привязан­ ности к прошедшему и в отвращении от настоящего. Но я не заслуживаю такого упрека. Успехи нашей словесности всегда радовали мое сердце, и я не мог без негодования слышать в нынешних журналах нападки, столь ж е безумные, как и несправедливые, на произведения писателей, делаю­ щих честь не только России, но и всему человечеству, и вообще на состояние просвещения в любезнейшем нашем отечестве. Сии журналы не суть ли сами красноречивыми доказательствами исполинских успехов нашего просвеще­ ния...» (XI, 62). Далее следует список почти всех основных русских журналов, и автор заявляет, что выступает из б ез­ вестности на поприще писателей для того, чтобы их защи­ тить. Пассаж завершается обращением к паркам, которые прядут нить его жизни. В целом, при всей своей благоже­ лательности, этот „любитель отечественной литературы" со­ бирается обрушиться на тех писателей, которые готовы под­ вергнуть критике русскую культуру, а среди последних Пушкин, вне всяких сомнений, числил и себя .

В такой ж е иронической манере Пушкин выставил про­ стаков от литературной жизни в наброске „Несколько мо­ сковских литераторов..." (1829). Лучшими его сочинениями, написанными в этой манере, стали две статьи под псевдо­ нимом Феофилакт Косичкин (1831). Для нас, однако, ин­ тереснее всего то, что к 18 29 г. комический персонаж Пушкина, первоначально претендовавший на звание критика, стал заявлять о себе и как о беллетристе. Осенью того года, приблизительно в то ж е время, когда Пушкин работал над „Романом в письмах", он написал вчерне набросок, вы­ росший впоследствии в предисловие „От издателя" к „По­ вестям Белкина1. Второй черновик последовал год спустя5 .

Провинциальный простак, который сначала намеревался вы­ ступить на литературном поприще лишь в качестве участника критических баталий, теперь написал пять повестей, якобы услышанных им от разных рассказчиков. Эти повести (со­ зданные осенью 1830 г.) вместе с написанным летом 1831 г .

окончательным вариантом предисловия „От издателя" были опубликованы в октябре того ж е года под заглавием „По­ вести покойного Ивана Петровича Белкина" .

Большинство читателей не знало, что эти повести при­ надлежат перу Пушкина, о его авторстве можно было до­ гадаться только по инициалам А. П., поставленным под пре­ дисловием „От издателя". Первоначально он не собирался ставить даж е инициалов, потому что, как он писал Плетневу, опасался подвергнуться нападкам Ф. В. Булгарина (XIV, 133) .

Но по мере того как приближался выход повестей в свет, он решил дать публике по крайней мере намек и даж е поручил Плетневу „шепнуть" о его авторстве издателю Смирдину, который в свою очередь должен был „перешептывать" об этом приходившим в его лавку покупателям (ХГ, 209) .

Подобно его предшественнику в наброске 18 2 7 г., Бел­ кин происходит из „честной", хотя и „недостаточной" семьи, он тоже получил образование от деревенского дьячка, ко­ торому, как пишет Белкин, обязан „охотою к чтению и занятиям по части русской словесности" (VIII, 60). Приме­ чательны изменения: Белкин родился на тридцать семь лет позж е своего предшественника, и его биография рассказы­ вается не им самим, а его соседом, помещиком села Н е­ нарадово, человеком много его старше. Соответственно, этот человек, будучи старше по возрасту, пишет тем ж е тяже­ ловесным языком, что и персонаж наброска 18 2 7 г., и мы не должны забывать, что это не есть язык самого Белкина .

Мы встречаем предложения вроде: „Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего ж е месяца, в коем вы изъявляете мне свое желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о служ­ бе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего иск­ реннего друга и соседа по поместьям" (VIII, 59) и „Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число ж е дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьши­ лось, то Иван Петрович довольствовался сим первым све­ дением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старо­ сту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле" (VIII, 60). Единственный прецедент подобного неуклюжего языка в пушкинской прозе обнаруживается только в наброске 1827 г. Язык этот довольно витиеват и потому не чужд сложных периодов, но его витиеватость порождается от­ нюдь не сложным характером предмета, а, вероятнее, про­ исходит от того, что автор плохо владеет пером и не умеет выражать свои мысли .

Именно благодаря плохому владению пером и возникает в письме помещика юмористический эффект, который про­ является не только в неуклюжести языка, но и в отсутствии логики. Например, помещик заявляет, что „почтеннейшее письмо от 15-го сего месяца" получил от издателя „23 сего ж е месяца", а его ответ датирован 16-м числом того ж е месяца6. Далее, он говорит, что посылает издателю „всё", что помнит из разговоров с Белкиным и из своих собствен­ ных наблюдений. Приведенные им далее скудные сведения говорят о том, что либо у нашего доброго помещика плохая память, либо о покойном Иване Петровиче и помнить-то почти нечего. Тем не менее автор, не понимая, сколь скупы представленные им сведения, в конце письма гордо заяв­ ляет, что рассказал всё, что смог вспомнить „касательно образа жизни, занятий, нрава и наружности" его приятеля (VIII, 62). Вместо того чтобы сосредоточиться на Иване Пет­ ровиче, он попутно делает замечания, осуждающие молодых помещиков за нерадивое отношение к своим имениям и кре­ стьян за их вечное недовольство,— явно два его любимых конька. Он не может сосредоточиться на предмете даж е в самой печальной части своего повествования, когда расска­ зывает о ранней кончине Белкина; даж е здесь он делает замечание о выдающихся способностях лекаря, который, хотя и не сумел спасти жизнь Белкина, весьма искусен в лечении таких „закоренелых болезней, как-то мозолей и тому подобного" (VIII, 61). Это замечание о лекаре содер­ жит зерно будущего стиля Гоголя, оно основано на том ж е принципе, что и характеристика Ивана Ивановича, который был прекрасным человеком, потому что любил дыни .

Язык ненарадовского помещика ни в коей мере не со­ ответствует предмету. Заявив о своем намерении нарисовать привлекательный портрет человека, которого он любил и уважал, он по простоте душевной выставляет Белкина в таком виде, что тот становится похож на запоздавшего в развитии ребенка: беспомощным в вопросах практической жизни и как девушка стеснительным; этот персонаж вполне мог служить прототипом гоголевского Ивана Федоровича Шпоньки. Вне всяких сомнений, в Белкине есть что-то рас­ полагающее к нему, но видеть в нем образец простодушного русского человека, как это предлагали некоторые критики и ученые, было бы явным преувеличением7. Вслед за героем наброска 1827 г. Белкин был создан как часть сатириче­ ского замысла; он является литературным оппонентом Пуш­ кина8. Его кротость и все прочие привлекательные черты, которыми он, возможно, обладает, служат одной цели — усилению комического эффекта .

Издатель повестей, так ж е как Белкин и его сосед, был рожден в литературной полемике. Поскольку Издатель обоз­ начен инициалами А. П. и, кажется, именно он подыскал иронические эпиграфы ко всему сборнику и к каждой по­ вести, вполне можно допустить, что это и есть сам Пушкин .

На самом ж е деле Издатель в руках Пушкина в такой ж е мере орудие сатиры, как и два других персонажа. Было бы удивительно, если бы Пушкин согласился с Издателем в том, что письмо ненарадовского помещика о Белкине пред­ ставляет собой „драгоценный памятник благородного образа мнений и трогательного дружества" и „весьма достаточное биографическое известие" (ТІІ, 5 9). Вряд ли Пушкин заявил бы, что издает письмо „безо всяких перемен и примечаний" (VIII, 59), а потом опустил бы анекдот о стыдливости Бел­ кина, снабдив это место примечанием, сообщающим, что анекдот не содержал ничего предосудительного памяти по­ койного .

Эпиграф к сборнику, взятый из 8-й сцены 4-го действия комедии Д. И.

Фонвизина „Недоросль", гласит:

Г-жа П р о с т а к о в а .

То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник .

Скотинин. Митрофан по мне .

Ирония этого диалога проистекает из разного понимания персонажами слова „история". Простакова пытается выка­ зать образованность своего сына Митрофана перед тремя гостями, но ей это не удается: он обнаруживает незнание даж е самых элементарных грамматических понятий. Видя, что Митрофан полный невежда в грамматике, один из гостей высказывает ироническое предположение о том, что он, дол­ жно быть, не менее силен в „истории"; Простакова и Ско­ тинин понимают это слово как „приключение" или „анекдот" .

Выбора подобного эпиграфа для „историй" Белкина до­ статочно, чтобы предположить, что их не следует принимать серьезно. Более того, если „истории", содержащиеся в томе, из тех, что нравятся неотесанному Митрофану, то читатель вряд ли захочет что-либо узнать об их авторе. Тем не менее обстоятельный Издатель (чей язык, кстати, так ж е неуклюж, как и язык соседа Белкина) пишет, что постарается удов­ летворить „справедливому любопытству любителей отечест­ венной словесности" (VIII, 59) касательно личности Белкина .

Таким образом, ирония эпиграфа ненамеренна, насколько дело касается Издателя; может быть, он выбрал этот эпиграф просто потому, что различие между историей и „историями" было для него столь ж е туманно, сколь и для Простаковой9 .

Выражение „любители отечественной словесности", упот­ ребленное Издателем и заимствованное из наброска 1827 г., вероятно, указывает на то, что Пушкин в предисловии к „Повестям Белкина" разделил сатирический персонаж на­ броска на трех персонажей — Белкина, ненарадовского по­ мещика и Издателя. М ожно добавить, что тон Издателя рав­ но близок к тону сатирического наброска „Несколько московских литераторов...", о которых сообщается, что они приносят „истинную честь нашему веку как своими произ­ ведениями, так и нравственностию" (XI, 85). Чопорность и благопристойность Издателя, проявившиеся в его отношении к анекдоту о стыдливости Белкина, также ставят его в один ряд с теми, кто высмеивался в этом наброске. И наконец, для рассеянного, начинающего впадать в старческий маразм Издателя характерно, что он не сообщает, как попала к нему рукопись10. В первом черновом варианте Пушкин пи­ сал, что рукопись Издателю прислал ненарадовский поме­ щик (VIII, 581), однако в дальнейшей работе над текстом он изъял эту деталь, чтобы, возможно, усилить комическую двусмысленность предисловия .

Повести, рассказанные Белкиным, согласуются с тем, как изображен в предисловии их автор. Он услышал их от лю­ дей, по уровню образования в основном ничем не отлича­ ющихся от самого Белкина. Как сообщает нам Издатель в подстрочном примечании, „Станционный смотритель" был рассказан титулярным советником А. Г. Н., „Выстрел" — под­ полковником И.А.П., „Гробовщик" — приказчиком Б. В., „Ме­ тель" и „Барышня-крестьянка" — девицею К. И. Т. Как ни скупа эта информация, в ней читается намек на то, что в „Станционном смотрителе" рассказывается о вещах, которые интересны для чиновников низших рангов, „Выстрел" — во вкусе военных, „Гробовщик" понравится людям из низших слоев среднего класса, а две истории, рассказанные деви­ цею К. И. Т„ вероятно, отразят точку зрения провинциальной девушки. Нам мало что станет известно об этих рассказчи­ ках, но и этого немногого вполне достаточно, чтобы у нас сложилось невысокое мнение об их литературных вкусах .

Первоначально, как свидетельствует набросок „Если зва­ ние любителя отечественной литературы...", Пушкин намере­ вался создать карикатуры на литературных критиков. Расши­ рив свой замысел, он пришел к образу Белкина и закончил созданием карикатуры на писателей-прозаиков. Ирония си­ туации состояла в том, что Пушкин вынужден был надевать маски тех самых писателей, от чьей манеры повествования он так старательно уходил в своих экспериментальных фраг­ ментах. Мы видели, например, что в „Арапе Петра Великого" он воздерживался от модной в 1820-х гг. игры образами вымышленных повествователей. Избранный им для этого ро­ мана прием изложения от лица всеведущего повествовате­ ля открывал новые возможности в русской беллетристике, устраняя необходимость создания тщательно разработанно­ го, индивидуализированного образа автора. Однако посколь­ ку простота такого способа повествования, его близость к журнальной статье создавали огромные трудности в области формы повествования, Пушкин в конце концов вынужден был снова надевать маски. Это означало отказ от некоторых исходных представлений о прозе и своеобразный отход в направлении к поэзии; однако такой компромисс оказался плодотворным .

Образцом Пушкину при создании им вымышленных по­ вествователей служили в основном „Рассказы трактирщика" („The Tales of Му Landlord") Вальтера Скотта11. Очевидно, что Пушкин не намеревался скрывать связь меж ду своим вступлением к повестям Белкина и Скоттом, поскольку по­ пулярность английского романиста в России в 182 0- е гг .

была велика. По поводу ж е экспериментального характера повестей он мог бы вместе со Скоттом сказать: „Это со­ чинение для меня — все равно что ребенок для родителя, в коем ребенке, если он оказывается достойным, родитель получает честь и хвалу, но если ж е наоборот, то позор заслуженно ляжет только на это детище"12 .

Хотя в „Повестях Белкина" и ощущается сильное влияние Скотта, необходимо отметить одно различие, заключающе­ еся в той роли, которую у двух авторов играют повество­ ватели. Скотту повествователи нужны были для того, чтобы замаскировать себя (в полном смысле этого слова, на долгие годы) и установить доверительные отношения с читателем .

После того как такие отношения устанавливались, личность повествователя часто размывалась, и только редкие ученые примечания Клейшботэма время от времени напоминали чи­ тателю о композиции „Рассказов трактирщика". В самом деле, для Скотта было бы слишком утомительно писать длин­ ные романы от лица малообразованных повествователей; как только устанавливался доверительный контакт с читателем, индивидуальные характеристики повествователя уж е более не играли никакой роли. Скотт нередко даж е прерывал по­ вествование, чтобы обратиться к читателю от своего имени, высказывая точку зрения образованного человека, не делая более вида, что повествование продолжает лицо, его начав­ шее. Например, прежде чем рассказать о появлении при­ зрака слепой Элис в двадцать третьей главе „Ламмермурской невесты", он отрекается от авторства данного эпизода и оправдывает его включение тем, что в шотландской истории должны быть и шотландские суеверия. В конце тридцать четвертой главы он в связи с попыткой Люси заколоть кин­ жалом Бакло говорит о том, что толпе свойственна тяга ко всему ужасному, и детали сюжета, таким образом, пред­ стают перед читателем сквозь призму восприятия образо­ ванного человека. А завершает он роман (последний в цикле) следующими словами: «Читатель! „Рассказы трактирщика" наконец-то завершены, и моя цель состояла в том, чтобы обращаться к тебе от лица Джедедии Клейшботэма, но, как Горам, сын Асмара, и как все другие вымышленные пове­ ствователи, Джедедия исчез бесследно»13. Стилистические различия меж ду разными романами цикла не выходят за рамки набора стилистических приемов, характерных для од­ ного и того ж е автора, и обусловлены несхожестью пред­ метов повествования. В этом отношении Пушкин не следовал примеру Скотта: личности его рассказчиков определенно отражены в его повестях, что, конечно, легче достигается в более кратких, нежели в объемистых жанрах худож ест­ венной прозы .

Краткостью „Повестей Белкина" и неизменностью при­ сутствия в них вымышленных рассказчиков Пушкин был ближе к Вашингтону Ирвингу, чем к Скотту. Ирвинг непре­ менно обозначал различия между, скажем, „Рип ван'Винк­ лем" („Rip van Winkle"), найденным среди посмертных бумаг Дидриха Никербокера, и „Толстым господином" („The Stout Gentleman: А Stage Coach Romance"), рассказанным „худым, бледным, чрезвычайно нервным человеком с иссохшим ли­ цом". В обоих этих рассказах (как и во многих других рас­ сказах Ирвинга) роль повествователя не сводится лишь к тому, чтобы создавать доверительную атмосферу и служить прикрытием для автора; каждый из рассказов представляет собой сатиру на определенное литературное направление .

Точно так ж е Белкин у Пушкина не просто служит при­ крытием, за которым от глаз Булгарина прячется подлинный автор, но и выступает в виде сатирического образа некоего писателя-беллетриста, чей индивидуальный характер, равно как и характеры его рассказчиков, накладывает свой отпе­ чаток на всю книгу. Неудивительно, что рецензент „Мос­ ковского телеграфа" сразу ж е увидел сходство „Повестей Белкина" и рассказов Ирвинга14 .

Обращение Пушкина к сатирическим маскам в „Повестях Белкина", вероятно, двояко способствовало его становлению как прозаика. Во-первых, он, так сказать, „рассчитался" не только со Скоттом и Ирвингом, но и со всей современной ему беллетристикой. Собранные вместе, повести составили пародийную антологию прозы начала XIX века, как русской, так и западной. Тематика определила стилевое разнообразие повестей — от ранней сентиментальной прозы Карамзина до стилей Байрона и Гофмана. Никогда раньше Пушкин не надевал масок людей, столь не похожих на него .

Однако написание повестей в таком сатирическом тоне было не просто местью Пушкина современной ему прозе, уровень которой ему пока не удалось превзойти; цель его не ограничивалась показом того, „как все вы пишете". Па­ родирование современных ему литературных направлений дало Пушкину возможность получить опыт работы в раз­ личных стилях. У него, вероятно, были какие-то свои соб­ ственные планы, может быть еще до конца не оформивши­ еся, когда в начале 18 3 0 г. он по поводу одной из пародий Н. А. Полевого заметил: „Сей род шуток требует редкой гиб­ кости слога; хороший пародист обладает всеми слогами" (XI, 118). Чем глубже Пушкин, с присущей ему склонно­ стью целиком отдаваться предмету, погружался в свои сти­ листические упражнения, тем больший вызывали они у него интерес, и в одной или двух повестях — несомненно в „Станционном смотрителе" и в меньшей степени в „Выстре­ ле" — ему удалось выйти за рамки пародии и создать по­ длинные шедевры .

Индивидуальность Белкина-повествователя раскрывается и еще в одном приписанном ему произведении — „Истории села Горюхина". Последняя повесть, „Метель", была завер­ шена 20 октября 18 30 г., и Пушкин, вероятно, сразу ж е принялся за „Горюхино", потому что на рукописи стоят даты 3 1 октября и 1 ноября15. Она начинается вступлением Бел­ кина, в котором он кратко излагает свою биографию и объ­ ясняет, как стал историком, а далее следуют два фрагмента собственно „Истории": общее описание села Горюхина и рассказ о том, как село, вначале процветавшее при благо­ душном небрежении к нему хозяев, пришло в упадок по прибытии нового управляющего. В этой точке рассказ об­ рывается, но ряд заметок, сделанных Пушкиным, указывает на то, что он намеревался продолжить повествование и вклю­ чить в него бунт горюхинских крестьян (VIII, 719). Несом­ ненно, подобная тема встретила бы затруднения в цензуре, и, может быть, именно по этой причине Пушкин оставил свой замысел. Другая причина могла заключаться в том, что тема кровавого бунта не вписалась бы в окрашенное в юмо­ ристические тона содержание, которое и без того уж е было перегружено серьезными проблемами, входившими с ним в противоречие. Как бы ни обстояло дело, незавершенная „Ис­ тория села Горюхина" была опубликована лишь посмертно, да и то в искаженном виде16, и только в значительно более поздних изданиях полный текст был восстановлен по пуш­ кинским рукописям .

Хотя формально и незаконченное, „Горюхино" можно рассматривать как завершенное произведение в том смысле, что оно создает впечатление, к которому в этих рамках почти нечего добавить. Среди написанных Пушкиным произведе­ ний, в которых используется прием повествования от вы­ мышленного лица, „Горюхино" является одним из лучших;

с изяществом, свойственным истинным шедеврам, баланси­ рует оно на тонкой грани между смешным и трогательным .

Трудно сказать, собирался ли Пушкин заменить Белкина-автора „Повестей" Белкиным-автором „Горюхина", или считал, что они, взаимно дополняя друг друга, вполне могут сосуществовать. К июлю или августу 1831 г., завершая ра­ боту над предисловием к „Повестям", он уж е, конечно, понимал, что не закончит „Горюхино", а потому мы не знаем, как бы он согласовал меж ду собой образы двух Белкиных, если бы в свет.вышли и „Повести", и „История села Горюхина". В любом случае прямых противоречий м еж ду дву­ мя этими образами нет. Одно из указаний на то, что Пушкин, вероятно, рассматривал два эти образа, по существу, как один, содержится в том месте „Истории села Горюхина", где Бел­ кин рассказывает о первых своих пробах пера: „...принялся я за повести, но, не умея с непривычки расположить вы­ мышленное происшествие, я избрал замечательные анекдо­ ты, некогда мною слышанные от разных особ, и старался украсить истину живостию рассказа, а иногда и цветами собственного воображения. Составляя сии повести, малопомалу образовал я свой слог и приучился выражаться пра­ вильно, приятно и свободно" (VIII, 132). Ко времени напи­ сания вступления к „Горюхину" Белкин предположительно достиг уж е этой стадии своего развития, но его настоящий tour de force*, образчик „правильного, приятного и свобод­ ного" слога,— это, конечно, сама его „История". Рассмат­ ривая „Повести", мы не должны забывать, что написавший их Белкин еще не обрел слога в полной мере .

Биография Белкина, которую помещик села Ненарадово написал для предисловия к „Повестям", и то, что расска­ зывает о себе сам Белкин во вступлении к „Горюхину", согласуются между собой в главном (за исключением того, что Белкин из „Горюхина" моложе на три года). Оба Белкина принадлежат к одному социальному слою, оба получили оди­ наковое образование под руководством дьячка, оба служили в армии и скучали в деревне; и в „Истории села Горюхина", и в „Повестях" фигурирует та ж е ключница с ее „историями" (VIII, 60) и „домашними анекдотами" (VIII, 129). Однако между двумя биографиями существует и различие, состоя­ щее в том, что рассказ Белкина о самом себе (не проти­ вореча сведениям, приводимым о нем соседом) более дета­ лизирован, а дополнительные детали делают героя еще более смешным. Белкин не только заявляет, что получил образо­ вание под руководством дьячка, но еще и добавляет: „Ус­ пехи мои хотя были медленны, но благонадежны, ибо на десятом году от роду я знал уж е почти всё то, что поныне осталось у меня в памяти..." (VIII, 127). Панегирик „Новей­ шему письмовнику" Курганова (о котором ни словом не обмолвился сосед Белкина) перенесен из наброска „Если звание любителя отечественной литературы..."17. Белкин так­ * Подвиг (фр.) .

ж е объясняет, почему не вернулся в школу после Отече­ ственной войны 18 1 2 года („...я упросил матушку оставить меня в деревне, ибо здоровье мое не позволяло мне вставать с постели в семь часов, как обыкновенно заведено во всех пансионах1 — ІП, 128), вспоминает самое радостное ' происшедшее с ним в армии событие (выигрыш 2 4 5 рублей) и добавляет множество других смешных подробностей18 .

Мы видели, что некоторые экспериментальные фрагмен­ ты Пушкина предвосхищали Толстого, Тургенева и Досто­ евского. В свою очередь, творения Белкина предвосхитили Гоголя19. Мы у ж е отметили некоторые гоголевские черты в предисловии к „Повестям"; еще ярче подобные черты вы­ ражены в „Истории села Горюхина"20. Например, Белкин говорит о том, как восхищался Кургановым, как настойчиво пытался узнать что-нибудь о своем любимом авторе и как ему ничего не удалось о нем найти. Поскольку он считал Курганова величайшим человеком после генерала Племян­ никова, у которого его отец служил когда-то адъютантом, и поскольку он сравнивал Курганова с „древним полубогом" (VIII, 127), можно было бы ожидать, что в его представ­ лении сложится героический образ этого человека. Однако в конце он говорит: я „наконец решил, что должен он был походить на земского заседателя Корючкина, маленького старичка с красным носом и сверкающими глазами" (VIII, 1 2 7 — 128). Ожидания читателя обмануты этим описанием, точно так ж е как они обмануты объяснением Гоголя, почему Башмачкин был крещен Акакием Акакиевичем: после под­ робного рассказа о том, как трудно принималось решение, сообщается, в виде резкого антиклимакса, о том, что ре­ бенка просто назвали по отцу. Обман читательских ожида­ ний и намеренная алогичность стали впоследствии такими ж е характерными приемами Гоголя, как и олицетворение неодушевленных предметов и замена ими живых существ, что является отличительными приемами искусства гротеска .

Примером подобной техники гротеска служит рассказ Бел­ кина о том, как он в Петербурге преследовал гороховую шинель (шинель некоего сочинителя, но по ходу описания шинель становится метонимией, обозначающей человека) .

Это напоминает две беседующие бекеши в небольшой пьесе Гоголя „Театральный разъезд после представления новой комедии" (1842). Кажется, что Пушкин стоял у истоков всех основных тенденций в русской литературе XIX века .

Все эти особенности гоголевского стиля имеют один ис­ точник: притворную рассеянность автора. Антиклимакс про­ исходит, когда автор „забывает" удовлетворить ожидания читателей: отсутствие логики проявляется, когда его мысли скачут с одного предмета на другой, без всякой связи; гро­ тесковый эффект возникает, когда автор не делает различий между живыми существами и неодушевленными предмета­ ми, между печальным и веселым, между реальностью и химерами. Эта „забывчивость" является идеальным средст­ вом литературной пародии .

Пародист пишет в той ж е манере, что и пародируемый автор, не замечая будто бы того, что она не соответствует выбранному им предмету. Белкин-автор имеет вид глубоко­ мысленного исследователя истории народа, „судии, наблю­ дателя и пророка веков" (VIII, 132), напоминая собою Пи­ мена, словно он совершенно забыл о том, что пишет историю лишь одного-единственного села. В своей претен­ циозности он груду старых календарей называет „драгоцен­ ными" документами (VIII, 133; то ж е самое слово употреб­ ляет Издатель применительно к письму соседа Белкина), а охоту на зайцев — „воинственным упражнением", находит „глубокомыслие и велеречие необыкновенное" в записках дьячка и верит в „чувственное наслаждение пиянства" (VIII, 134, 135).

Его претенциозные слова никак не согласуются с описанием самых тривиальных вещей: предание о бесов­ ском болоте возникло потому, что пастушка не сумела объ­ яснить свою беременность: доказательство отважности кре­ стьянок состоит в том, что они не боятся деревенского старосту, а об их целомудрии свидетельствует то, что на домогательства мужчин они отвечают сурово и выразительно:

двуглавый орел, герб Российской империи, украшает трактир .

Варианты рукописи показывают, что, работая над текстом, Пушкин неизменно усиливал его абсурдность. В более ран­ нем варианте Белкин преследовал сочинителя, а не горохо­ вую шинель и дьячок еще не обрел своей высокопарности (VIII, 701, 706) .

Ближе всего к Белкину по сословному положению и манере письма находились дилетанты, писавшие историю своих местечек, а потому они и были наиболее вероятными объектами пушкинской пародии21. Но и профессиональные историки, даж е знаменитый H. М. Карамзин, к которому Пушкин питал огромное уважение, стали объектами пародии точно так ж е, как и дилетанты22. В первом томе „Истории государства Российского", как и в „Истории села Горюхина", перечисляются все использованные источники, а начальные главы труда Карамзина, в которых описываются географи­ ческие особенности России и ее исконные обитатели, со­ держат ряд деталей, несомненно повлиявших на Белкина .

Например, слова Карамзина „Сия великая часть Европы и Азии, именуемая ныне Россиею"23 отзываются в упоминании Белкиным „увеселительного здания (кабаком в просторечии именуемого)" (VIII, 138). Сходство фраз поразительно, по­ тому что оба автора употребляют причастие „именуемый", являющееся книжным словом. Карамзин описывает древних славян смуглыми и русыми, Белкин сообщает, что обитатели Горюхина имели серые глаза и русые или рыжие волосы .

Как и Карамзин, Белкин начинает со сведений о географии, населении, земледелии и торговле, а затем переходит к рас­ сказу о нравах, культуре, языке, поэзии и религиозных об­ рядах. Карамзин обычно вводит новую тему фразами типа „Собрав исторические достопамятности Славян древних, ска­ ж ем нечто о языке их"24, чему соответствует следующая фраза Белкина: „Познакомя таким образом моего читателя с этнографическим и статистическим состоянием Горюхина и со нравами и обычаями его обитателей, приступим теперь к самому повествованию" (VIII, 137). Педантичная скрупу­ лезность Белкина в описании тривиальных вещей также на­ ходит аналогию в карамзинских пассажах вроде: „Сердечное удовольствие, производимое музыкою, заставляет людей изъявлять оное разными телодвижениями: рождается пляска, любимая забава самых диких народов"25 .

Подобные мелкие текстуальные совпадения сами по себе могли бы показаться недостаточно убедительным признаком пародирования, если бы не было других, более существен­ ных соответствий. Карамзин пишет: „Волынка, гудок и дудка были также известны предкам нашим: ибо все народы Сла­ вянские доныне отменно любят их. Не только в мирное время и в отчизне, но и в набегах своих, в виду многочис­ ленных врагов, Славяне веселились, пели и забывали опас­ ность. Так Прокопий, описывая в 592 году ночное нападение Греческого Вождя на их войско, говорит, что они усыпили себя песнями и не взяли никаких мер осторожности"26 .

Обитатели Горюхина тоже усыпили себя песнями (не говоря у ж е о других одурманивающих средствах) в роковой день, перед самым приездом управляющего, тож е веселились в виду опасного врага. „Сей народ (пишет в другом месте Карамзин.— П.Д.), подобно всем иным, в начале граждан­ ского бытия своего не знал выгод правления благоустроен­ ного, не терпел ни властелинов, ни рабов в земле своей, и думал, что свобода дикая, неограниченная, есть главное д о ­ бро человека"27* И в Горюхине тоже подобная дикая, не­ ограниченная свобода считалась идеалом в „баснословные времена", до приезда управляющего. „В течение времен,— продолжает Карамзин,— сия дикая простота нравов должна была измениться. Славяне, грабя Империю, где царствовала роскошь, узнали новые удовольствия и потребности, кото­ рые, ограничив их независимость, укрепили меж ду ими связь гражданскую"28. Белкин тоже связывает ограничение свобод в Горюхине с привычкой к роскоши землевладельцев. И наконец, вполне возможно, что Пушкин предусматривал си­ ловое введение твердого правления в Горюхине для ирони­ ческого контраста с известными строками Карамзина: „На­ чало Российской Истории представляет нам удивительный и едва ли не беспримерный в летописях случай: Славяне добровольно уничтожают свое древнее народное правление, и требуют Государей от Варягов, которые были их неприятелями“29 .

Внимание исследователя привлекает еще один объект па­ родии, на который указывает тот факт, что в рукописи „Горюхина" содержатся записи Пушкина, относящиеся ко вто­ рому тому „Истории русского народа" Н. А. Полевого (М., 1 8 2 9 — 1833. T. 1— б)30. Второй том сам по себе, может быть, и не был объектом для пародии, поскольку охватывал период с 1055 по 1157 г., в котором не находится почти никаких аналогий с горюхинскими событиями. Но, читая его, Пушкин, вероятно, вспоминал о первом томе, который подверг уничтожающей критике в „Литературной газете" в начале 1830 г.31 В рецензии на первый том Пушкин высмеял подобо­ страстное посвящение известному историку Б. Г. Нибуру, воз­ ражал против пренебрежительного отношения к Карамзину и упрекал автора за топорный стиль: „...желание отличиться от Карамзина (писал он.— П. Д.) слишком явно в г-не По­ левом, и как заглавие его книги есть не что иное, как пустая пародия заглавия Истории Государства Российского, так и рассказ г-на Полевого слишком часто не что иное, как па­ родия рассказа историографа" (XI, 121). Пушкин явно рас­ сматривал труд Полевого как объект пародии. Однако весь­ ма любопытно и то, что, критикуя слог Полевого, он выделил такие его особенности, какие в большой степени характерны и для „Истории" Карамзина. Например, он возражал против переходов Полевого от одной темы к другой с помощью оборотов, подобных следующему: „В нескольких словах озна­ чивши главные черты великой картины, мы обратимся..." Но именно такие обороты Полевой, должно быть, и перенял у Карамзина. Кроме того, пародируя в своей рецензии книж­ ный слог Полевого, Пушкин употребляет причастие „име­ нуемый" (XI, 122), словно оно является непременным атри­ бутом топорного стиля одного Полевого. Все это, кажется, указывает на частичное стирание в восприятии Пушкина различий, по крайней мере стилистических, между двумя „Историями", и он, вероятно, не вполне отдавал себе отчет в том, что, пародируя Полевого, он также пародирует и Карамзина .

И в самом деле, в некоторых случаях трудно сказать, кого из этих двух историков имеет в виду Пушкин. Труд Полевого построен в основном так же, как и труд Карам­ зина:, за вступлением, в котором Полевой объясняет свою концепцию истории, следует перечисление источников, по­ вествованию предшествуют географические, этнографичес­ кие и культурологические сведения, с такой ж е педантич­ ной скрупулезностью рассказывается о вещах очевидных .

Однако в „Истории села Горюхина" есть несколько мест, которые метят, кажется, прямо в Полевого. Например, опи­ сывая обитателей Скандинавского полуострова, Полевой со­ общает: „Чем далее к северу, тем более исчезает жизнь природы: люди слабеют умственными и телесными способ­ ностями, и там, где льды и снега греют землю большую часть года, живет человек с умом притупленным, малорослый и бесчувственный"32. Это, кажется, нашло отражение в сле­ дующем предложении Белкина: „К северу граничит она с деревнями Дериуховом и Перкуховом, коего обитатели бед­ ны,. тощи и малорослы" (VIII, 134). Напыщенное суждение Белкина о всеобщей вере в золотой век также восходит к предисловию Полевого33, а сравнение переправляющихся через реку горюхинских крестьян с древними скандинавами тоже, кажется, содержит намек на Полевого, который много внимания уделил мореплаванию скандинавов. Вообще срав­ нения и метафоры, например: „моя кормилица... обняла меня с плачем и рыданием, как многострадального Одиссея" и „мрачная туча висела над Горюхиным" (VIII, 129, 13 8), что означает грозящую опасность,— стилистически ближе к Полевому, чем к Карамзину. Полевой питал слабость к предложениям вроде: „В южной и средней части полуострова жители мощны, крепки, суровы, как природа, их окружа­ ющая; дики, как леса, ими обитаемые; неукротимы в страстях своих, как снежные потоки, наводняющие весною их озера и реки, как жаркое, кратковременное лето Скандинавии, в течение коего солнце почти не сходит с небосклона"34 .

Может показаться маловероятным, чтобы Белкин, чье об­ разование, как создается впечатление, закончилось в деся­ тилетнем возрасте, мог упоминать Одиссея или „известного Виргилия" (VIII, 137), но он мог узнать эти имена из „Пись­ мовника" Курганова (где и в самом деле на странице 3 92 первой части упоминаются и Гомер, и Вергилий). Однако в высшей степени маловероятно, чтобы Белкин слышал о кри­ тическом подходе к истории Нибура и дважды взывал к его авторитету (VIII, 127, 135). Эта деталь, хотя и выглядит нелепой с учетом личности Белкина, хорошо согласуется с многими другими нелепостями в „Истории села Горюхина" .

Если Белкин слышал о Нибуре, как бы говорит Пушкин, то неудивительно, что о нем слышал и Полевой: даж е человек, чье образование прервалось в десятилетнем возрасте, может ссылаться на этого немецкого историка или даж е посвящать ему свои книги .

Создавая „Горюхино", Пушкин примкнул к давней тра­ диции пародии, как русской, так и зарубежной. Со времен Франсуа Рабле, высмеявшего в „Пантагрюэле" („Pantagruel",

1532) Парижский университет, педантичный, псевдонауч­ ный стиль был излюбленным объектом насмешек сатириков .

Мигель де Сервантес высмеял научную претенциозность в „Прологе" к „Дон Кихоту" („Don Quixote", 16 1 4 )35. Лоренс Стерн в „Жизни и мнениях Тристрама Шенди, джентльмена" („The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman", 1 7 6 0 — 1767) следовал той ж е традиции, введя в книгу уче­ ные дебаты по двум „глубокомысленным" вопросам, а имен­ но: будет ли приемлемо для церкви крещение нерожденного ребенка в чреве матери с помощью шприца и возможен ли с научной точки зрения такой большой нос, какой был у путешественника в рассказе Слокенбергия .

Один из способов высмеять сочинительство — и научное, и художественное — состоял в том, чтобы показать, как мало значит рукопись для обычного, непосвященного чело­ века. В тридцать седьмой и тридцать восьмой главах седь­ мого тома „Тристрама Шенди" рассказывается о том, как Тристрам, путешествуя по Франции, потерял, а потом нашел свои рукописи. Он держал их в карете, но забыл взять, когда ее продал; ему пришлось вернуться за ними к карет­ нику, где он увидел, что жена этого человека использовала листы как папильотки, и чтобы вернуть рукописи, он должен был убедить ее все их раскрутить. После Стерна этот мотив использовали несколько писателей. Например, „Усердный читатель журналов" писал в „Вестнике Европы": „Вчера на туалете одной моей знакомой дамы я увидел под румяным горшочком книжку, половина которой была уж е изорвана на завивки"36. Помещик села Ненарадово также пишет, что ключница Белкина первую часть романа ее покойного хо­ зяина пустила на заклейку окон флигеля (VIII, 61), а в „Истории села Горюхина" дети деревенского священника делают бумажного змея из листов „драгоценной" летописи горюхинского дьячка (VIII, 134). Используя этот мотив, уж е несколько затасканный журналами (и которым не раз еще воспользуется Гоголь), Пушкин, несомненно, хотел показать, что он следует традиции. (По иронии судьбы некоторые из рукописей самого Пушкина были обнаружены в 1917 г., они также были пущены экономкой в домашнее употреб­ ление37.) Есть в „Истории села Горюхина" и другие мотивы, встре­ чающиеся у предшествовавших Пушкину и современных ему писателей. Как и Белкин, Джедедия Клейшботэм гордится тем, что потерся в компаниях просвещенных людей в боль­ ших городах. „Я повидал страны и людей (пишет он.— П. Д ), потому что в ходе моих земных странствий побывал в зна­ менитых городах Эдинбурге и Глазго, в первом дважды, а во втором трижды. И более того, я имел честь заседать в Генеральной Ассамблее (в роли публики, на галерее) и вы­ слушать столько мудрых речей по поводу закона о попе­ чительстве, что, вкупе с моими собственными обильными мыслями о данном предмете, сделался в глазах соотечест­ венников оракулом сей доктрины с того самого времени, как я живым и здоровым вернулся в Гэндерклю"38. (Клейш­ ботэм был достойным соперником Белкина по части умения выражаться „правильно, приятно и свободно".) Если Клейш­ ботэм не мог забыть Генеральной Ассамблеи в Эдинбурге, то памятным событием в петербургской жизни Белкина было его едва не состоявшееся знакомство с известным сочини­ телем .

Это событие можно также связать с „Толстым господи­ ном" Ирвинга. Повествователь этой истории рассказывает о том, как, неожиданно заболев, несколько дней провалялся в гостиничной постели в Дарби. Снедаемый скукой, он вни­ мательно изучал других постояльцев. Его внимание привлек человек, которого все называли Толстым господином и ко­ торый вел себя вызывающе, например нетерпеливо требовал завтрак, грубо разговаривал с горничной и ходил из угла в угол в своем номере. Все попытки повествователя увидеть этого человека не приносили результата, и только на сле­ дующее утро ему удалось мельком это сделать. „Таинствен­ ный незнакомец как раз собирался уезжать. Это была моя единственная возможность взглянуть на него. Я выпрыгнул из кровати, метнулся к окну, откинул занавески и увидел только спину человека, садившегося в карету. Полы корич­ невого сертука разошлись, и мне в полной красе открылся вид широкой округлости желтоватых бриджей“39. Как сразу ж е догадались современники, Толстым господином был не кто иной, как Вальтер Скотт, который любил окружать себя таинственностью .

Сочинителем Б., которого Белкин имел честь встретить в Петербурге, был, вероятно, Булгарин. (В сокращенной фор­ ме „Булг." его фамилия значится в черновом плане Пушкина к „Истории села Горюхина",— VIII, 718. Однако к 18 2 0 году, который Белкин называет временем своего пребывания в Петербурге, Булгарин пробыл еще в России очень недолго и не успел приобрести известность как писатель. Это еще одна из нелепостей „Горюхина“.) Булгарин, которого Белкин встречает в кондитерской, как и Толстый господин, выде­ ляется своим поведением: он ест, читает газету, бранит маль­ чика и уходит. Белкин бросается за ним с таким ж е жгучим любопытством, как и повествователь Ирвинга; его попытка догнать этого человека таіОке не удается; в обоих эпизодах одинаковая атмосфера псевдотаинственности, в обоих случаях авторы используют метонимию, заменяя людей предметами их одежды. Восторг Белкина перед этим сочинителем — еще одно свидетельство того, что Булгарин принадлежит к числу третьестепенных писак от литературы .

Решение Белкина посвятить себя от нечего делать лите­ ратурным занятиям также находит параллель в одном из произведений Ирвинга. В предисловии к „Рассказам путе­ шественника" („Tales of a Traveller", 1824) повествователь (как и повествователь в „Толстом господине") рассказывает, как он однажды вынужден был задержаться в гостинице из-за болезни и, поскольку там не нашлось ни одной книги, страдал от скуки: «„Ну что ж,— сказал наконец я в отча­ янии,— если я не могу читать, то я буду писать". Никогда ещ е мне не приходила в голову более счастливая мысль — она сразу ж е дала мне занятие и развлечение»40. Но самое поразительное сходство, не только в незначительных дета­ лях, но и в общем тоне, и в замысле, обнаруживается между „Историей села Горюхина" и „Историей Нью-Йорка" („А History of N ew York", 1809) Ирвинга41. „История Нью-Йор­ ка" тож е была написана под псевдонимом (Дидрих Никербокер), тоже была во всяком случае начата как пародия, объектом которой была книга С. Л. Митчилла (Mitchill) „Кар­ тина Нью-Йорка" („The Picture of New York", 1807), и у Ирвинга также повествование движется от общего описания к изложению событий. Более того, историческая часть раз­ делена в ней на главы, соответствующие периодам правления разных губернаторов („Золотое правление Вутера ван Твиллера" в особенности напоминает „Баснословные времена" при старосте Трифоне), и наконец, повествование у Ирвинга носит напыщенно-наукообразный характер; например, объ­ яснение имени Ван Зандт, якобы происходящего от англий­ ского „from the sand" (из песка)42, вполне могло вдохновить Белкина на такую высокопарную фразу: „дед мой Иван Ан­ дреевич Белкин и бабка моя, а его супруга, Евпраксия Алек­ сеевна" (VIII, 134) .

Как только Пушкин отказался от позиции отстраненного безликого повествователя и надел клоунскую маску Белкина, ему стало безразлично, какого рода писателя он пародирует и кому подражает. Он ни за что не отвечал, вся ответст­ венность лежала на Белкине. Именно по этой причине и можно обнаружить такое большое количество произведе­ ний, служивших источниками для сочинений Белкина43 .

Но в какой бы шутливой тональности ни была написана „История села Горюхина", ее эмоциональный настрой ни в коем случае не ограничивается легковесной пародией. Здесь, как и в одном-двух других произведениях из рассматрива­ емых далее, Пушкину удалось перешагнуть за рамки паро­ дии и создать произведение, эмоциональное воздействие ко­ торого столь ж е двойственно, как и отношение Пушкина к крепостному крестьянину .

Пушкин принадлежал к семье помещиков, но до 1830 г .

у него самого во владении не было ни земли, ни крепостных .

В Михайловском он был на положении сына владелицы, не отвечавшего за то, что происходит в имении. Но в 18 3 0 г., после его обручения с H. Н. Гончаровой, отец передал ему деревню Кистенево, составлявшую часть болдинского имения Пушкиных вблизи Нижнего Новгорода. Пушкин вы­ ехал туда ранней осенью 18 30 г., чтобы официально всту­ пить во владение Кистеневом с двумястами крепостными .

Рассказ Белкина о его общении с местными чиновниками явно соотносится с биографией самого Пушкина: „Около трех недель прошло для меня в хлопотах всякого роду — я возился с заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками. Наконец принял я наследство и был введен во владение отчиной" (1П, 129) .

Случившаяся в это время в стране эпидемия холеры и установленные на дорогах карантины не позволили Пушкину вернуться в Москву к невесте. До конца ноября он оставался в Болдине, где работал над „Повестями Белкина", „Историей села Горюхина", восьмой главой „Евгения Онегина", так на­ зываемыми „^маленькими трагедиями" и другими знамениты­ ми произведениями этого удивительно плодотворного периода .

Он отчаянно нуждался в деньгах, чтобы выполнить нелепое требование своей будущей тещи — обеспечить Наталье при­ даное. И какое бы сочувствие он ни испытывал к перешед­ шим в его собственность крепостным, он их всех заложил за 40 0 0 0 рублей. Впервые в жизни он не был более ни беззаботным повесою, ни ссыльным, которого переводил с места на место разгневанный царь, ни только проф ессио­ нальным литератором, живущим на гонорары; теперь он стал помещиком, в чьих интересах было выжать максимальный доход из своих крестьян. По преданию, он проповедовал в церкви болдинским крестьянам о том, что господь наслал на них холеру за то, что они не платили оброка44. (Здесь уместно вспомнить и Белкина, который корпел над пропо­ ведью для своих крестьян,— VIII, 132, и письмо Пушкина от 29 сентября 183 0 г. к Плетневу: „...я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да не стоишь ты этого подарка",— XIV, 113.) Эта проповедь могла быть лишь шуткою, но нет никаких сомнений в том, что некоторые взгляды, или по крайней мере инстинкты, помещика были свойственны Пушкину и нашли отражение в его творчестве .

Горюхино списано с Болдина, которое приносило мало доходов, но оставалось без надзора владельцев вплоть до 182 5 г., когда отец Пушкина назначил нового управляюще­ го — Михаила Ивановича Калашникова. Этот человек, сам бывший крепостным в Михайловском, ревностно взялся за исполнение своих новых обязанностей и только в 18 2 6 г .

собрал с крестьян 13 0 0 0 рублей. Как и Горюхино, Болдино разорилось за три года. В 1829 г. с него удалось получить только 1 6 3 9 рублей. Отчасти это было следствием того, что Калашников, выжимая из крестьян последние гроши, безбожно воровал. Когда Пушкин вступил во владение своей частью имения, крестьяне подали жалобу на управляющего (XIV, 114), и у Пушкина была возможность „своими раз­ ысканиями и строгими допросами плута в крайнее замеша­ тельство привести" (Ш, 60), если бы не одно обстоятельство .

Дочь Калашникова, Ольга, еще в Михайловском забереме­ нела от Пушкина. Сначала он отправил ее в Москву, обра­ тившись с просьбой к Вяземскому позаботиться о ней (XIII, 274), а потом она уехала к отцу в Болдино45. Вероятно, она жила в Болдине во время пребывания там Пушкина, потому что он дал ей вольную 4 октября 1830 г.46 „Ру­ салка", начатая в 1 8 29 г., осталась незавершенной, посколь­ ку Пушкин испытывал угрызения совести в отношении Оль­ ги47. Вероятно, по этой ж е причине Пушкин посчитал, что не может принять меры против ее отца, но возмущался его непорядочностью и, кажется, отомстил ему, изобразив управ­ ляющим в „Истории села Горюхина"48 .

Все это говорит о том, какие непростые чувства, испы­ тывал Пушкин по отношению к своим крестьянам. С одной стороны, Белкин пишет, что горюхинские крестьяне склонны к „чувственному наслаждению пиянства" (ПІ, 135) по лю­ бому случаю — будь то церковные праздники или похороны;

он сообщает, что деревенская община, если ее предоставить самой себе, будет присылать хозяину вместо платежей толь­ ко „лукавые отговорки и смиренные жалобы" (VIII, 138);

он приводит стишок об уловках деревенского старосты. Бел­ кин, конечно ж е, не Пушкин, но тем не менее следует отметить, что помещики и их управляющие не единственные объекты сатиры в „Истории села Горюхина" .

С другой стороны, многие места „Истории села Горюхи­ на'1 проникнуты теплым чувством по отношению к угнетен­ ным русским крепостным крестьянам. В рукописи село в пяти случаях названо „Горохино" (VIII, 698, 711, 712), а это означает, что в стародавние „баснословные времена", когда оно было „селом богатым и обширным" (Ш, 137), а все его обитатели были „зажиточны" и даж е „пастухи сте­ регли стадо в сапогах" (VIII, 137), эта община принадлежала царству сказочного царя Гороха. Изменение названия на Горюхино означает укор хозяевам, которые погубили изо­ билие прошлых лет49. Их нежелание отказаться от роскоши представлено основной причиной нищеты их крепостных .

Слово „граждане" (VIII, 139), которым совсем не к месту в своей склонности к высокопарности именует Белкин оби­ тателей села, является горьким напоминанием о том, что и эти люди при других обстоятельствах могли бы пользоваться гражданскими свободами. Шутливый рассказ Белкина о том, как деревенские мужики в двенадцать лет женятся на двад­ цатилетних и в течение четырех или пяти лет получают от своих ж ен затрещины, а всю оставшуюся жизнь отыгрыва­ ются, колотя их, напоминает читателю о няне Татьяны, чье замужество было вовсе не радостным. Когда управляющий обещает крестьянам, что „выбьет дурь из их голов", эти слова можно принимать в буквальном смысле, поскольку даже Белкин, даже стеснительный, добрый, безобидный Бел­ кин, колотил кучера по спине, возвращаясь домой .

Чем ближе подходим мы к концу фрагмента, тем больше лирических нот появляется в описании крестьян: разоренное село с запустевшим базаром, кажется, становится малопод­ ходящим объектом для сатиры, документ о самоуправных деяниях „окаянного приказчика" (VIII, 140) уж е вовсе не смешон, а политическая теория приказчика, согласно кото­ рой крестьян нужно держать в нищете, чтобы легче ими было управлять, объясняет механизм действия автократиче­ ского режима в таком освещении, которое требует историка лучше Белкина. По первому варианту дворовый Тришка был три раза бит за пьянство (VIII, 705), в окончательном ва­ рианте за подобную провинность получил наказание только Сенька, а Тришка был бит один раз за грубость, а другой — „по погоде" (VIII, 133), что указывает на желание Пушкина усилить впечатление бесчувственной жестокости. Если на­ писанная Полевым история русского народа являла собой противоположность созданной Карамзиным истории россий­ ского государства, то смысл пушкинской „Истории села Горюхина" состоит в том, чтобы преподать урок по истории крепостного крестьянства .

По мере приближения повествования к крестьянскому бунту Пушкину все труднее становилось выдерживать шут­ ливую атмосферу, и, вероятно, его чутье художника, вкупе с предвидением цензурных затруднений, заставило его пре­ рвать работу там, где он это и сделал50. Даже в завершенных частях смешное и печальное настолько полярны, что време­ нами достигается гротесковый эффект,— примером может служить обыкновение обитателей Горюхина немедленно хо­ ронить покойников, не все из которых оказывались на са­ мом деле мертвыми и в гробу еще чихали или зевали (VIII, 136). Степень амбивалентности выраженных эмоций не обя­ зательно говорит о недостаточном мастерстве писателя, но часто может бьггь свидетельством сложности жизненного опыта, трансформируемого в искусство. Поскольку „Исто­ рия села Горюхина" успешно объединяет разнонаправлен­ ные тенденции, это произведение является одним из лучших достижений Пушкина-прозаика .

Пять произведений, напечатанных под общим заглавием „Повести покойного Ивана Петровича Белкина", объединены преж де всего безыскусностью повествователя. Кроме того, ряд мотивов и структурных парадигм — некоторые из них будут рассмотрены далее — переходят из повести в повесть, объединяя их в целостный цикл. Однако при всем при этом повести очень разнородны — от в высшей степени слож­ ного „Станционного смотрителя" до весьма упрощенной „Ба­ рышни-крестьянки", которую В. Г. Белинский назвал „жал­ кой", „неправдоподобной", „водевильной"51. Исследователи уделяли пристальное внимание вопросу, являющемуся глав­ ным для понимания взаимосвязи повестей: почему Пушкин расположил их именно в таком, а не ином порядке?

В ходе работы над „Повестями", продвигавшейся с по­ истине фантастической быстротою, Пушкин на рукописи каждой повести ставил дату ее завершения. Первым был закончен 9 сентября 18 30 г. „Гробовщик", „Станционный смотритель" был завершен 14 сентября, „Барышня-кресть­ янка" — 20 сентября, „Выстрел" — 14 октября и „Ме­ тель" — 20 октября (Ш, 1052). В такой последовательно­ сти он явно и собирался издать их, по крайней мере именно в этом порядке они перечислены в составленном им летом 1831 г. оглавлении предполагавшегося к изданию тома, но перед самой отправкой рукописи к издателям он перенес две последние повести в начало книги52. Н. К. Гей, разделя­ ющий мнение тех исследователей, кто считает предисловие Издателя шестой повестью цикла, выдвинул довольно у б е­ дительную гипотезу о том, что „Барышня-крестьянка" дол­ жна была оказаться последней, потому что по тону она близка к предисловию и таким образом вместе с ним об­ разует рамку всего цикла53. Я согласен с тем, что Пушки­ ну, начавшему книгу с комической ноты, требовалась и ко­ мическая концовка. Однако при этом нельзя забывать об одной дополнительной детали. В предисловии Издателя, где рассказчики повестей названы в примечании, повести пере­ числены в другой последовательности: „Станционный смот­ ритель", „Выстрел", „Гробовщик", „Метель" и „Барышня-кре­ стьянка" (VIII, 61). Кроме необходимости поставить рядом две повести, рассказанные девицею К. И. Т., нет, кажется, иной причины для такой измененной последовательности. Я полагаю, что в этом примечании Пушкин сам обозначил „приоритеты", то есть повести расставлены здесь по их зна­ чимости и сложности. Я предполагаю рассматривать повести в обратном порядке: сначала простейшие с точки зрения безыскусности повествования, а затем те, в которых фун­ кция повествователя становится все более и более сложной .

Две повести, представляющие собой не более чем игри­ вые анекдоты: „Метель" и „Барышня-крестьянка",— расска­ заны девицею К И. Т. Главная ее роль состоит в том, что она, рассказывая истории, которые, прежде всего, неправдо­ подобны, своим рассказом делает их еще менее правдопо­ добными. В своей наивности она не только не замечает, что они неправдоподобны по самому своему содержанию, но еще и добавляет ряд деталей, которые доводят прорехи сюжета до абсурда .

Если бы героя „Метели" Владимира в ночь побега задер­ жали какие-нибудь обстоятельства, например, поиски свя­ щенника, и он был бы вынужден послать за Марией своего кучера, то ситуация могла бы показаться правдоподобной:

на самом ж е деле Владимир возвращается домой имея запас времени, и ничто не препятствует ему самому организовать побег. Если бы Бурмин ехал на маленьких санях в одну лошадь, вроде тех, на которых, как рассказывается (VIII, 79), отправился в путь Владимир, то вполне объяснима была бы ошибка сообщников Владимира, которые, остановив Бур­ мина, поторопили его в церковь, но нам ясно сообщается, что Бурмин ехал на больших санях с кучером, одно при­ сутствие которого говорило, что приехал вовсе не жених .

Если бы рассказчица просто сказала, что освещение в цер­ кви было слишком слабым и присутствовавшие не могли различить друг друга, то и в это трудно было бы поверить, но Бурмин, в ее рассказе, сообщает, что невеста показалась ему недурна. И наконец, вернись Бурмин в те места, где был обвенчан (пусть даж е сама деревня и была ему неиз­ вестна), существовала бы вероятность его встречи с незна­ комой ему собственной женой, но Мария с матерью пере­ ехали в другое поместье, и его встреча с ними — чистая случайность .

Ситуация в „Барышне-крестьянке" не менее надуманна .

Очень трудно поверить, что Алексея обманул маскарад Лизы и он принял ее за Акулину, а также что два отца, Муром­ ский и Берестов, случайно встретившись, забыли о вражде, когда представлялась весьма удобная возможность для сю­ жетного поворота. Но самой абсурдной и требующей от читателя невероятной доверчивости является сцена в доме Муромского, когда Алексей не узнает свою возлюбленную, только потому что она обильно набелила лицо .

Множество нелепых подробностей, наивно преподноси­ мых девицею К. И. Т, а на самом деле намеренно вводимых невидимой рукой Пушкина, указывают на то, что это про­ изведение — литературная пародия или подражание. На­ пример, сю жет „Метели" мог быть заимствован из ряда популярных в то время беллетристических произведений. В романе Вальтера Скотта „Сент-Ронанские воды" („St. Ronan's Well", 1823) Валентайн, надеясь получить большое состоя­ ние женитьбою на Кларе Моубрей, предательски занимает у алтаря место своего единокровного брата Фрэнсиса и невеста узнает его только после брачной церемонии. В рас­ сказе Ирвинга „Жених-призрак" („The Spectre Bridegroom") Германну фон Штаркенфаусту никак не удается объяснить, что он вовсе не жених, чьего прибытия ожидают Каценелленбогены, и все кончается (после некоторых осложнений) тем, что он женится на невесте, к ее и его обоюдному удовлетворению54. В первом письме „Поездки в Ревель" (1821) А. А. Бестужева-Марлинского Евгений Крон и барон Эренс, которые, обменявшись однажды саблями, поклялись в вечной дружбе, позднее встречаются, ссорятся и не узнают друг друга до тех пор, пока не обнажают сабли на дуэли55 .

В повести Карамзина „Наталья, боярская дочь" (1792) герой и героиня, которую он увозит тайком из родительского дома, питают надежду, что ее отец простит их, когда они упадут к его ногам; ту ж е надежду лелеют пушкинские Мария и Владимир. (Только в пушкинской повести по иронии в конце Бурмин падает к ногам Марии56.) Эпиграф к повести наталкивает на мысль, что „Ме­ тель" — прозаический вариант „Светланы" (1812) В. А. Ж у­ ковского, потому что в этой балладе невеста в кошмарном сне тоже едет в метель на свадьбу, хотя произведение Ж у ­ ковского и имеет благополучный конец57. Девица К. И. Т .

сама вспоминает „Новую Элоизу", подсказывая тем самым, что образцами для ее персонажей могли служить Юлия и Сен-Пре. Болезнь Марии Гавриловны после ее несостоявшегося побега и ее бред, в котором она повторяет имя возлюбленного, навеяны историей Корделии в рассказе Шарля Нодье „Живописец из Зальцбурга" („Le Peintre de Saltzbourg")58. Более того, использованный в повести сюжет­ ный прием quid pro quo* прослеживается в литературе в глу­ бину веков, к древним грекам59, и было показано, что в распоряжении девицы К.И.Т., забавлявшейся традиционны­ ми для этого жанра сюжетами, имелось по крайней мере шесть возможных вариантов60 .

Корни „Барышни-крестьянки" уходят в традицию не ме­ нее глубоко. Например, толчок главной мысли мог дать сле­ дующий пассаж из романа „Сент-Ронанские воды": „Счаст­ ливчик Фрэнсис стал постоянным спутником девиц... после следующего происшествия. Мисс М оубрей и ее компаньон­ ка оделись деревенскими девушками, задавшись целью уди­ вить семейство одного из своих лучших фермеров. Замысел этот, к их удовлетворению, более чем удался, и они после захода солнца спешили домой, когда им встретился дер е­ венский парень... который, приняв перед этим стаканчикдругой виски, не разглядел в ней под деревенским платьем благородную кровь и принялся заигрывать с дочерью сотни лордов, как с пастушкой. Мисс Моубрей стала негодовать, ее компаньонка вскрикнула — тут появился кузен Фрэнсис с охотничьим ружьем на плече и мигом обратил деревен­ щину в бегство"61 .

Для темы семейной вражды источниками могли служить роман Скотта „Ламмермурская невеста" и „Ромео и Джуль­ етта" Шекспира. Замечание о том, что прислуживавшая Лизе Настя „была в селе Прилучине лицом гораздо более знаОдин вместо другого (лат.) .

чительным, нежели любая наперсница во французской тра­ гедии" (VIII, 111), намекает на вероятность заимствования этой истории из французской драматической литературы, а когда Алексей заявляет, что он камердинер у барина, то есть сам себе слуга, мы вспоминаем „Игру любви и случая" („Le jeu de l'amour et du hasard", 1730) Мариво, где Дорант и его слуга, а также Сильвия и ее горничная, замыслив обман, меняются одеждами62. (Поворот темы в „Барышнекрестьянке" состоит в том, что Алексею не удается обмануть Лизу и инкогнито остается односторонним.) У Белинского были веские основания сравнить этот рассказ с водевилем, потому что движущие пружины „Барышни-крестьянки" — это почти исключительно белила, сурьма и парик (уловка Лизы), смешные ситуации (гордый наездник Муромский па­ дает с лошади, что побуждает его соседа оказать ему помощь и ведет к их примирению), но более всего — переодевания (голубой сарафан Лизы-Акулины с медными пуговицами — атрибут оперетты из крестьянской жизни) .

Другие литературные аллюзии, скрытые в рассказе, ведут нас к Карамзину: Лиза (в роли Акулины) читает „Наталью, боярскую дочь", а это наталкивает на мысль о том, что может состояться свадьба без родительского благословения, и само имя Лиза намекает на (нереализованную) возмож­ ность плотской любви между дворянином и крестьянской девушкой. С сарказмом упоминается ричардсоновская „Па­ мела" („Pamela", 1741), любимый роман чопорной и добро­ детельной гувернантки Лизы, мисс Жаксон; тем не менее сю ж ет „Памелы" — увенчанная счастливым концом история девушки низкого происхождения, защитившей, не без вы­ годы для себя, свою добродетель,— вполне соотносится с планами самой Лизы. Кличка собаки Алексея, Сбогар (в первом варианте Лара — VIII, 674), заимствована из романа Нодье „Жан Сбогар" („Jean Sbogar", 1818); строка „Но на чужой манер хлеб русский не родится" (VIII, 109) взята из сатиры А. А. Шаховского63; случайно упомянутая фамилия Скотинин образует связку с общим эпиграфом к „Пове­ стям". Кроме названных выше, исследователи называют ряд других произведений, которые могли бы служить для „Ба­ рышни-крестьянки" образцами64. Чем проще замысел Пуш­ кина, тем, кажется, больший материал предоставляет он ком­ паративистам .

„Метель" и „Барышня-крестьянка" показывают, что чи­ тали провинциальные российские барышни в 1820-х гг. Рас­ сказывая свои истории Белкину, девица К. И. Т. употребляет все привычные литературные штампы эпохи: иногда она про­ сто подражает, не улучшая и не ухудшая свой источник, а иногда — вероятно, непредумышленно — травестирует произ­ ведения, которые ее вдохновили. Со своим дурным вкусом, она в той ж е степени становится объектом сатиры Пушкина, что и произведения, послужившие ей образцами. Как и Бел­ кин, она выступает литературным антагонистом Пушкина, и это становится в особенности ясно, если посмотреть, как в двух своих историях она развивает тему „Евгения Онегина" .

Знакомая Пушкина А. П.

Новосильцева записала разговор Пушкина с нею и ее сестрами, состоявшийся вскоре после выхода в свет шестой главы „Евгения Онегина" (посвящен­ ной дуэли Онегина с Ленским):

«Перед ним лежал мой альбом, говорили мы об „Евгении Онегине", Пушкин молча рисовал что-то на листочке. Я го­ ворю ему: зачем вы убили Ленского? Варя весь день вчера плакала!

Варваре Пётровне тогда было лет шестнадцать, собой была недурна.

Пушкин, не поднимая головы от альбома и оттушевывая набросок, спросил ее:

— Ну, а вы, Варвара Петровна, как бы кончили эту ду­ эль?

— Я бы только ранила Ленского в руку или в плечо, и тогда Ольга ходила бы за ним, перевязывала бы рану, и они друг друга еще больше бы полюбили .

— А знаете, где я его убил? Вот где,— протянул он к ней свой рисунок и показал место у опушки леса .

— А вы как бы кончили дуэль? — обратился Пушкин к Настасье Петровне .

— Я ранила бы Онегина; Татьяна бы за ним ходила, и он оценил бы ее, и полюбил ее .

— Ну, нет, он Татьяны не стоил,— ответил Пушкин»65 .

Так как Пушкин заканчивал восьмую главу „Онегина" одновременно с „Повестями Белкина", осенью 1 8 3 0 г., то, вероятно, он держал в уме подобные разговоры с впечат­ лительными женщинами, тем более что восьмая глава не имеет счастливого конца. Девица К. И. Т. представляется чем-то вроде воплощения одной из его реальных собесед­ ниц, а две ее истории показывают, как бы она завершила „Онегина"66 .

Связь между „Онегиным" и историями, рассказанными д е­ вицею К, И. Т„ отмечалась несколькими исследователями67 .

Мария Гавриловна из „Метели" такая ж е „стройная, бледная", как и Татьяна, она тоже „была воспитана на фран­ цузских романах, и, следственно, была влюблена" (VIII, 77), и ее, как и Татьяну, посетил страшный пророческий сон68 .

Два мужских персонажа находят некоторые параллели в образах Ленского и Онегина: Владимир, горячий молодой человек, лишенный осмотрительности, погибает, а его воз­ любленная остается верной его памяти не долее, чем Ольга памяти Ленского: о Бурмине говорится, что он раньше был „ужасным повесою" (ПІ, 84) и очень нравился женщинам, что напоминает Онегина. Эти параллели, конечно, поверх­ ностные, но важно то, что девица К. И. Т. вознамерилась вопреки здравому смыслу и правдоподобию придать рас­ сказываемой ею истории счастливый конец .

Барышня-крестьянка, хотя внешне и не походит на Тать­ яну, внутренне принадлежит к тому ж е типу:

„Воспитанные на чистом воздухе, в тени садовых яблонь, они (уездные барышни.— П. Д.) знание света и жизни по­ черпают из книжек. Уединение, свобода и чтение рано в них развивают чувства и страсти, неизвестные рассеянным нашим красавицам. Для барышни звон колокольчика есть у ж е приключение, поездка в ближний город полагается эпо­ хою в жизни, и посещение гостя оставляет долгое, иногда и вечное воспоминание" (ПІ, 110) .

Нельзя не вспомнить, что Татьяне „рано нравились ро­ маны;/ Они ей заменяли всё;/ Она влюблялася в обманы/ И Ричардсона и Руссо" (VI, 44); нельзя не вспомнить и о том, какое сильное впечатление произвел на нее единст­ венный визит Онегина, о том, как потом она „в тишине лесов/ Одна с опасной книгой бродит" (VI, 55), о том, как искренни были ее чувства, вызревшие в одиночестве, и о том, как долго хранила она память о своей любви к Онегину .

Со своей стороны, Алексей, как и Онегин, приезжает в деревню интересным незнакомцем; он безразличен к пре­ лестям уездных барышень, у него вид скучающего и разо­ чарованного человека, ему нужен „белянки черноокой/ Мла­ дой и свежий поцелуй", какой доставался Онегину (VI, 89), а когда ему предстоит первая встреча с дочерью помещика, он „размышляет о том, какую роль играть ему в присутствии Лизы" (VIII, 119). Девице К. И. Т., которая, возможно, была одной из его соседок, невыносимо такое поведение. Чув­ ствуя, что Алексей жаждет „свежего поцелуя", она одевает свою героиню типичной поселянкой, но этим вводит в за­ блуждение лишь Алексея: как только он попытался обнять

Лизу, она со всем достоинством своего сословия ответила:

„Если вы хотите, чтобы мы были вперед приятелями, то не извольте забываться" (ПІ, 114). Фраза не очень в духе поселянки. Волею девицы К. И. Т. Алексей решает не обра­ щать внимания на щепетильность Лизы, заглатывает наживку и в конце концов женится на одной из уездных девиц, которыми поначалу собирался пренебрегать. Счастливый ко­ нец, как его понимает девица К.И.Т., обеспечен .

Таким образом, две истории девицы К. И. Т. представляют собой два возможных варианта „Евгения Онегина", испол­ ненных в соответствии со вкусами сентиментальной особы слабого пола69. В „Онегине", несмотря на сложность и по­ этическую ауру персонажей, сю жет (двое людей в крити­ ческую минуту не сумели понять друг друга) развивается на простом житейском уровне. По контрасту, персонажи „Метели" и „Барышни-крестьянки" лишены сложности и по­ этичности, а надуманное и путанное действие приходит к искусственному счастливому концу. Давая понять, что эти истории отражают представления о жизни, характерные для девицы К. И. Т., Пушкин делает ее авторское присутствие ощутимым в каждой строке .

Мы видели, что в „Арапе Петра Великого", который по объему больше „Метели" и „Барышни-крестьянки" вместе взятых, повествователь только дважды сам появляется перед читателем. Напротив, повествование девицы К. И. Т. изрядно пересыпано фразами вроде следующих: „Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся к молодому нашему любовнику"; „Какое известие ожидало его!'1 „Нравственные поговорки бывают удивительно полез­ ;

ны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем вы­ думать себе в оправдание"; „...можно ли с точностию опре­ делить, о чем думает семнадцатилетняя барышня, одна, в роще, в шестом часу весеннего утра?"; „...знаю, что большая часть моих читателей не разделила бы со мной моего удо­ вольствия"; „Читатели избавят меня от излишней обязанно­ сти описывать развязку" (ПІ, 79, 81, 82, 1 14, 1 17, 124) .

Больше всего вмешательство рассказчицы ощутимо в „Мете­ ли" в тот момент, когда читателю отказывается в праве у з­ нать, какое ж е именно ужасное известие ожидало Влади­ мира в церкви.

Вместо того чтобы сообщить это известие (слишком уж очевидный прием создания напряженности), автор говорит:

„Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается .

А ничего" (VIII, 81) .

Фраза „А ничего", вынесенная в отдельный абзац, своею комичностью приближается к тому, что Стерн назвал шендеизмом .

Подобные приемы дают почувствовать присутствие рас­ сказчика, хотя и не обязательно девицы К. И. Т., потому что, насколько мы можем судить, могут принадлежать и Белкину, который записал рассказ. Однако в тексте мы на­ ходим некоторые сентенции и фразы, которые безошибочно указывают на то, что повествователь — женщина, в ипо­ стаси, нужной Пушкину для его сатирических целей. Из всего, чем могло запомниться окончание войны с Наполе­ оном, в ее памяти сохранилось лишь то, что «музыка играла завоеванные песни: „Vive Henry Quatre", тирольские вальсы и арии из „Жоконда"» и что „появление в сих местах офи­ цера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве" (VIII, 83). Давая характеристики своим героям-мужчинам, она не может скрыть симпатии собственного сердца: к Владимиру она не испытывает особого сочувствия, но хвалит Бурмина за то, что „он имел именно тот ум, который нравится женщинам", и готова вместе с Марией простить его „шалости, обнару­ живающие смелость и пылкость характера" (VIII, 84). Ана­ лизируя ее предвзятые суждения, один из исследователей проницательно заметил, что, кажется, ей и самой нравится Бурмин70. Что касается Алексея из „Барышни-крестьянки", то девица К. И. Т. не обходит вниманием его тонкой талии, хвалит его за то, что он способен „чувствовать наслаждения невинности" (VIII, 116), и находит естественным, что, в чис­ тоте своего мужского сердца, он даж е не замечает густого слоя белил на лице Лизы. В центре внимания обеих ее историй находятся любовь и женщины .

Местами — хотя и всего лишь местами — на ее автор­ ское присутствие указывает также и язык повествования .

Источник ее лексики — частично Карамзинский сентимен­ тализм, а частично — романтизм Іа Марлинский. В ее изложении, Владимир „пылал... страстию", его свидетели „клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию";

когда глухой ночью он узнаёт, что находится очень далеко от Жадрино, он чувствует себя „как человек, приговоренный к смерти", а разрывая все связи с семьей Марии, просит „забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою" (ІП, 77, 79, 80, 82). Мария объясняет свой поступок „неодолимою силою страсти", на ее печатке изо­ бражены „два пылающие сердца", во время ее побега „ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую пре­ ступницу", и, наконец, она оказалась „у края гроба" (VIII, 78, 79, 81). Бурмин ж е клянется, что воспоминания о Ма­ рии „будут мучением и отрадою его жизни", он чувствует себя обязанным открыть „ужасную тайну" и умоляет не лишать его, „несчастнейшее создание", „последнего утеше­ ния" (ІП, 85). Под стать печатке Марии Алексей из „Ба­ рышни-крестьянки" носит „черное кольцо с изображением мертвой головы" (VIII, 111) .

Сентиментальный слог реж е проявляется в синтаксисе, но в каждой из этих двух повестей по крайней мере по одному разу присутствие девицы К. И. Т. ощущается и в построении предложения. Описывая в „Метели" конец вой­ ны, она разражается рядом восклицаний, характеризуемых анафорой и усилением эмоционального накала, находящего кульминацию в полном восторженности предложении о чув­ ствах царя: „Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество! Как сладки были слезы свидания! С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю!

А для него какая была минута!" (VIII, 83). С другой стороны, в эпизоде ранней прогулки Лизы в „Барышне-крестьянке" девица К. И. Т. употребляет длинное, рыхлое сложносочи­ ненное предложение, с большим числом эпитетов, сравнением и метафорой, которые несвойственны языку Белкина: „Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ож и­ дали солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию; боясь какой-нибудь знакомой встречи, она, казалось, не шла, а летела" (VIII, 11 3— 114)71. И наконец, еще одна синтаксическая особен­ ность — это использование девицей К. И. Т. время от вре­ мени галлицизмов; помня замечание Пушкина в „Евгении Онегине" о плохом знании русскими женщинами родного языка, мы также можем объяснить присутствие галлицизмов тем, что рассказ ведется от лица женщины72 .

Однако, несмотря на все эти „женские" элементы, при­ сутствие девицы К. И. Т. в двух рассматриваемых историях не является ни повсеместным, ни последовательным; неред­ ко мы встречаемся и с отклонениями от обычной ее манеры повествования. Типично отклонение в сторону большей ин­ теллектуализации: цитата из Петрарки по-итальянски, упот­ ребление латинского выражения и упоминание Жан-Поля — все это кажется несовместимым с уровнем образованности рассказчицы, о котором у нас создается представление всею художественной тканью повестей73. Эта нелепость столь ж е разительна, как и в „Истории села Горюхина" рассуж­ дения Белкина о Нибуре, и мы должны признать, что вре­ менами говорит не рассказчик, а сам Пушкин74 .

Поскольку в тоне девицы К. И. Т. проскальзывает неко­ торая снисходительность по отношению к молодым герои­ ням, высказывалось предположение, что она рассказывала свои истории, будучи у ж е отнюдь не первой молодости75 .

Говоря в „Метели", что Мария была воспитана на француз­ ских романах и „следственно была влюблена" (VIII, 77), она, возможно, хочет продемонстрировать, что прекрасно знает заблуждения молодости, которые для нее уж е позади .

В этом ж е духе выдержаны и другие ее замечания: „разу­ меется, что молодой человек пылал равною страстию", ут­ верждает она; решение молодых влюбленных о бегстве было, по ее мнению, „весьма естественным"; „разумеется", считает она, счастливая идея о побеге первому пришла в голову Владимиру. Но одним лишь ее возрастом, вероятно, не объяснить ее отношения к описываемым событиям. Если она подсмеивается над банальными историями, которые рас­ сказывает, то зачем ж е она тогда их выбрала? И если она смотрит на события, о которых рассказывает, с высоты сво­ его изысканного вкуса, то почему бы ей не рассказать нам более изысканные истории? Принадлежит ли она сама или нет к чувствительным особам? А если принадлежит, почему подтрунивает над „романическим воображением" (ПІ, 77) Марии и почему иронизирует по поводу прощального письма Марии „одной чувствительной барышне" (VIII, 78)?

Из-за подобных ремарок идентичность девицы К. И. Т .

становится размытой. Не проясняют существа вопроса и стро­ ки, в которых рассказчица хвалит очарование уездных бары­ шень и говорит, что они выгодно отличаются от „рассеянных наших красавиц". В рукописи зачеркнугый вариант этой фра­ зы читается: „рассеянным и важным куклам большого света" (ПІ, 666), и это уж е не оставляет сомнений в том, что она имеет в виду московских и петербургских красавиц. Но кто ж е она сама? Светская ли она особа, и если да, то где она встретила простодушного Белкина, который за свою жизнь лишь один раз кратковременно побывал в Петербурге?

В этом плане о многом говорит тот факт, что „Барышнякрестьянка" была не первым прозаическим произведением Пушкина, содержащим рассуждения о достоинствах провин­ циальных барышень. Лиза из „Романа в письмах" сообщала, что соседская дочь — „стройная меланхолическая девушка лет семнадцати, воспитанная на романах и на свежем воз­ духе1, которая проводит „целый день в саду или в поле с книгой в руках" (Ш, 47). Как мы уж е знаем, впервые у

Пушкина с подобными рассуждениями выступила не эта Лиза:

по крайней мере намек на мысли такого рода содержится в еще более раннем фрагменте — „В начале 18 1 2 года..." .

В этом фрагменте манера повествования, вероятно, не вхо­ дила в противоречие с самим повествователем (насколько об этом можно судить по полстранице текста), так как мо­ лодой офицер описывал незнакомый ему уездный городок .

Та ж е тема, повторяясь в „Романе в письмах", практичес­ ки ничего не добавила к характеристике Лизы, но здесь по крайней мере не было вопиющей алогичности: ведь Ли­ за только что приехала из Петербурга и видела уездных барышень глазами постороннего человека. Однако „девица К. И. Т." и сама, кажется, принадлежит к уездным барыш­ ням. Манерничание делает ее смешной. Здесь, как и в „Ис­ тории села Горюхина", Пушкин, вероятно, намеренно жертвует последовательностью, чтобы усилить комический эффект .

Другое отклонение от языка девицы К. И. Т. имеет про­ тивоположную направленность — в сторону социального и образовательного уровня ниже, чем тот, который мы можем предположить у повествовательницы, судя по ее историям .

Приемы очень напоминают те, что мы видели в „Горюхино":

претензии на литературность не выдерживают столкновения с грубой реальностью, возвышенный слог становится абсурд­ ным, когда с ним соседствует живой просторечный язык провинции. Владимир может чувствовать себя „как человек, приговоренный к смерти", но беда, в которую он попал, кажется ничтожной в сравнении с нищетой старика кре­ стьянина, которого удивляет сама мысль Владимира о том, что у него может быть лошадь. Как бы ужасно ни было то, что случилось с Марьей Гавриловной в ночь побега, но ее родители за утренним чаем трезво глядят на жизнь из окна гостиной своего дома. „Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате", Мать объясняет нездоровье дочери тем, что Маша „вчерась угорела" (VIII, 81). В этой связи следует отметить, что современники Пушкина были поражены обилием в по­ вестях Белкина деталей из повседневной жизни; по крайней мере именно на этом заострил внимание О. И. Сенковский, пародируя повести в 1830-х гг.76 Включение в повествование деталей повседневной жизни может объясняться стилистической непоследовательностью девицы К. И. Т. (может быть, собственные литературные пре­ тензии оказались ей не по силам), но, вероятнее всего, они принадлежат Белкину-редактору. По крайней мере в одном случае в „Барышне-крестьянке", там, где Белкин говорит:

„Если бы слушался я одной своей охоты, то непременно и во всей подробности стал бы описывать свидания молодых людей" (ПІ, 117), на его присутствие безошибочно указы­ вает сказуемое мужского рода77. Хотя провести точную грань м еж ду повествованием Белкина и повествованием д е ­ вицы К. И. Т. и невозможно, разумно предположить, что ей принадлежит сюжет, тогда как слог — за исключением явно сентиментальных фраз и пассажей — принадлежит Белкину .

Если девица К. И. Т. может цитировать Жан-Поля в пе­ реводе с французского, а Петрарку на языке подлинника, то вряд ли она стала бы называть гувернантку Лизы, мисс Жаксон, „мадам" (VIII, 111). Это слово больше подходит к словарю Белкина. Возможно, именно он почитает Муром­ ского „человеком неглупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский Совет" (VIII, 109). Но главное, вероятнее всего, именно он вводит в текст „Метели" цитату из комедии Грибоедова „Горе от ума", составляющую в повести одну из самых смешных деталей. Грибоедовское „И в воздух чепчики бросали" сле­ дует сразу ж е за упоминавшимися восклицаниями по поводу окончания войны и как бы призвано подчеркнуть энтузиазм русских женщин-патриоток, которые приветствуют возвра­ щающихся с войны героев. Сам возникающий образ: ж ен­ щины, словно гусары, кричат „ура" и подбрасывают в воздух чепчики — никак не согласуется с возвышенным слогом .

Но ирония этой цитаты может быть оценена в полной мере только в том случае, если вспомнить ее контекст в грибоедовской пьесе (которую Белкин мог только слышать в рас­ сказах или читать в рукописи, потому что пятая сцена вто­ рого акта, откуда взята цитата, была опубликована лишь в 1834 г.). В комедии эти слова произносит Чацкий, который, будучи вовсе не в восторге от военных, бранит русских женщин за то, что они оказались столь падки на мундиры .

Таким образом, оказывается, что Белкин — если только это действительно он ввел указанную цитату в текст — так ж е не знает подтекста цитаты, как и Издатель не знал подтекста эпиграфа, избранного им для книги .

Как нам известно, Белкин-автор „Горюхина", заявлял, что слог у него был плоховат, пока он не образовал его, написав несколько повестей. Следовательно, его „Повести" можно рассматривать как ученические упражнения, которые отра­ жают его стилистические искания и неудачи. В этом свете становится понятно, почему он ошибается в подборе долж ­ ной цитаты для патетического пассажа. Мы не можем также предполагать в нем умения правильно построить фразу, как и когда того требуют трагические моменты. Ко времени работы над „Историей села Горюхина" он образовал свой слог, но в повестях естественная его манера оказалась на­ ивно-простоватой и не всегда соответствовала теме. Напри­ мер, в первой половине „Метели" внимание концентриру­ ется на ухаживаниях Владимира за Марией, и Владимир представляется главным героем повести, но когда побег за­ канчивается неудачей, упоминания рассказчика о Владимире становятся очень беглыми, как будто герой выпал из центра интереса. Вот всё, что мы читаем о нем: „Несколько месяцев уж е спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяжело раненных под Бородиным, она (Мария.— П. Д.) упала в об­ морок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел последствия" (VIII, 82). Более о Владимире ничего не будет сказано, кроме беглого заме­ чания двумя абзацами ниже о том, что он „уже не суще­ ствовал". Более опытный стилист (может быть, даж е девица К. И. Т., хотя она и отдает предпочтение Бурмину) вставил бы сюда патетическую тираду о священной памяти патриота, который сложил голову на поле брани, защищая родину, но Белкин еще не владеет красноречием. В результате не только стиль пассажа оказывается ущербным, но и нравст­ венное чувство читателя остается неудовлетворенным: па­ мять патриота только „казалась священною для Маши" (VII, 83). В рассказе Белкина сентиментальные детали не разра­ батываются в полной мере, вместо этого мы часто находим лишь ключевые фразы, которые только кратко оповещают о том, какой вид стереотипной ситуации разворачивается перед нами78 .

Вполне вероятно, что краткость и простота, являющиеся, по мнению некоторых исследователей, отличительной осо­ бенностью прозаического стиля самого Пушкина, могут быть с большими основаниями приписаны Белкину (или подобным вымышленным авторам). Большинство стилистических осо­ бенностей, отмеченных А. 3. Лежневым: умеренное пользо­ вание эпитетами, сравнениями и метафорами, опора на гла­ голы, краткость, точная предметность описаний, лаконичные завершающие предложения и упор более на действия, чем на чувства79,— относятся к Белкину, а в других прозаиче­ ских произведениях Пушкина могут и не присутствовать .

Установлено, что 70% предложений в „Метели" простые (если в это число включить простые части бессоюзных слож­ носочиненных предложений, разделенные точкой с запятой) .

В „Бедной Айзе" Карамзина они составляют 41%, в „Наез­ дах" (1831) Бестужева-Марлинского — чуть более 38%, а в „Княжне Мери" (1840) Лермонтова — 37%. Из общего числа 2 3 8 предложений только в 2 0— 2 5 наблюдаются скольнибудь значительные отклонения от простейшего порядка слов „подлежащее—сказуемое—дополнение". Во всей по­ вести — только одно сравнение. Эпитеты обычно стоят по­ одиночке, редко — парами и никогда — группами по три или более. Почти треть лексики составляют глаголы, доля наречий менее 10%.80 .

Написанные лаконичным языком повести Белкина часто противопоставляли произведениям Бестужева-Марлинского, выделявшегося среди писателей того времени самым цве­ тистым слогом. И контраст действительно разителен, если сравнить, например, как в „Ревельском турнире" (1821) Бестужев-Марлинский знакомит читателя со своей героиней,

Минной, и как знакомит читателя с Лизой Белкин в „Барышне-крестьянке". Бестужев пишет:

«Природа, по словам отца ее, не тростниковый клинок одела в такие красивые ножны. Это „не знаю — что-то милое" одушевляло черты ее лица, давало величавость ее поступи, ловкость приемам, сладость речам. Из голубых ее очей, из-под длинных ресниц, скользили взоры... но какие взоры! От них вспыхнул бы и лед. Коротко сказать, Минна была из числа тех красавиц, которые поражают красотою и вместе пленяют прелестию»81 .

Белкин ж е сообщает нам, что Айзе „было семнадцать лет. Черные глаза оживляли ее смуглое и очень приятное лицо" (VIII, 111) .

В сравнении с Бестужевым Белкин кажется предпочти­ тельнее, в особенности современному читателю. И не может быть никаких сомнений в том, что на стиль Белкина оказал влияние собственный вкус Пушкина — тенденция к сбли­ жению беллетристики с нехудожественной (научной, пуб­ лицистической и т. п.) прозой без всяких украшательств. Но в конечном счете Белкин не есть Пушкин: простодушие Белкина происходит из бесхитростного содержания его по­ вестей, он пишет кратко прежде всего потому, что ему особо и не о чем рассказывать, а о том немногом, что он знает, он не умеет рассказать красочно .

Рассмотрим, например, следующий абзац, в котором опи­ сывается метель:

„Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать, и уве­ рился, что должно было взять ему вправо. Он поехал вправо .

Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он в дороге .

Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Всё сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло;

Владимир начинал сильно беспокоиться" (VIII, 80) .

Как сильно этот текст отличается от пушкинских „Бесов", посвященных той ж е теме и написанных всего за несколько недель до „Метели"! Небольшое ускорение, набранное во втором предложении абзаца, потеряно в следующих — дер­ ганых, обрубленных, лишенных ритма. Слог, как и содер­ жание, кажется намеренной шуткой: девица К. И. Т. рас­ сказывает романтические истории, для которых наилучшим одеянием был бы орнаментальный слог, но Белкин, как ни старается, не может его освоить .

Сюжет „Гробовщика", как и двух рассмотренных выше повестей, полностью соответствует вкусам 1820-х гг. В тек­ сте повести содержатся по крайней мере два указания на литературные источники. Во втором абзаце читаем: „Про­ свещенный читатель ведает, что Шекспир и Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми, дабы сей противоположностию сильнее поразить наше воображение" (VIII, 89). Кроме „Гамлета", который в свою очередь служил источником и для Скотта, рассказчик имеет в виду двадцать четвертую главу „Ламмермурской не­ весты", где изображен Мордшух, могильщик старого кладбища „Пустынь"82. Разговор Мордшуха не отличается большой ве­ селостью, но этот персонаж совмещает ремесло гробоко­ пателя с профессией скрипача на свадьбах, что создает сим­ волический контраст. Его образ сгущает общую атмосферу „Ламмермурской невесты" с ее мрачными предзнаменова­ ниями (первая встреча Люси с Эдгаром происходит у ис­ точника, в котором, по преданию, обитает наяда), привиде­ ниями (призрак слепой Элис) и жутким финалом (Люси сходит с ума, а Эдгар исчезает в зыбучих песках). Еще одна литературная аллюзия — „почталион Погорельского" (ІП, 91) — также вызывает ассоциации с рассказами об ужасном и сверхъестественном. Речь идет о „Лафертовской маковнице" А. Погорельского (1825), рассказе, в котором заметно влияние творчества Э. Т. А. Гофмана, в особенности „Золотого горшка" („Der golden Topf", 1 8 1 4)83. „Лафертовская маковница" близка к „Гробовщику" не только исполь­ зованием таинственного (блуждающие огоньки, как призраки, танцуя, приближаются к дому маковницы после ее смерти, а одетый чиновником кот домогается руки Маши), но и принадлежностью персонажей к низшим слоям среднего клас­ са, а также следующей характерной деталью: после пере­ езда почтальона в новый дом там начинают происходить странные вещи .

Еще одно произведение (хотя Пушкин и не называет его), принадлежащее к той ж е традиции, с которой тесно связан „Гробовщик",— повесть Бестужева-Марлинского „Ве­ чер на Кавказских водах в 1824 году" (1830). Драгунский капитан, от чьего лица ведется повествование в одной из историй этого произведения, рассказывает о происшествии с его братом, побившимся с приятелем об заклад, что не боится мертвецов: „Решили, чтобы моему брату идти за го­ род на лобное место, где они, прогуливаясь, видели труп вчера повешенного разбойника. Он должен был взять его за руку и поучтивее попросить сделать ему честь пожало­ вать в трактир и попировать с ними до петухов"84. Когда брат капитана делает то, о чем они договорились, труп хва­ тает его за руку и не отпускает до тех пор, пока тот не обещает оказать ему услугу .

Все эти произведения принадлежат к той ж е традиции, из которой вышли ранний замысел Пушкина „Влюбленный бес" и подаренный В. П. Титову рассказ „Уединенный домик на Васильевском". То обстоятельство, что чудесное в „Гро­ бовщике" не преподносится серьезно (визит мертвецов обо­ рачивается всего лишь страшным сном), не отдаляет эту повесть сколь-нибудь заметно от преобладавшей традиции, потому что шутливое отношение к ужасному было типичным для многих произведений. Лишь немногие писатели реши­ лись бы утверждать, как это сделал Гораций Уолпол, что у статуи из носу текла кровь. Некоторые объясняли необыч­ ные явления влиянием магнетизма, действием сжигаемых ароматических порошков и тому подобным, как это делала Анна Радклиф. Другие объясняли их психическими особен­ ностями героев, как это делали и Гофман, и Скотт. Третьи преподносили сверхъестественное под откровенно шутли­ вым углом зрения, сознавая, что главная цель состоит не в том, чтобы читатель поверил в невероятное, а в том, чтобы невероятное подействовало на его воображение. Шутливым подходом к чудесному „Гробовщик" стоит ближе всего, по­ жалуй, к фантастическим рассказам Ирвинга, таким, как „Приключение немецкого студента" („The Adventure of the German Student") и „Отважный драгун, или Приключение моего деда" („The Bold Dragoon: or the Adventure of My Grandfather") из цикла „Рассказы путешественника". В пер­ вом повествуется о прекрасной бледной женщине, которая всю ночь занимается любовью, хотя ее голова, отрубленная накануне, держится на шее всего лишь черной парчовой лентой. Во втором ирландский драгунский капитан сочиняет историю о мебели, танцевавшей в его комнате; он это вы­ думывает для того, чтобы объяснить шум, который произ­ водил, пытаясь соблазнить дородную дочку владельца гос­ тиницы .

„Гробовщик" в той ж е степени порожден литературной традицией, что и „Метель", и „Барышня-крестьянка", хотя это и несколько иная традиция, потому что здесь другой повествователь, с иными вкусами. Человек, рассказавший Белкину эту историю, назван в предисловии Издателя „при­ казчиком Б. В." (ПІ, 61). Слово „приказчик" могло означать управляющего имением или лавкой, продавца. Кем бы ни был Б. В., интересно, что и в самой повести мы также встре­ чаемся с приказчиком: это управляющий скончавшейся ста­ рой вдовы Трюхиной, с которым Адриян „обменялся зна­ чительным взглядом" (ПІ, 93). Хотя этот приказчик и не обязательно именно Б. В., но мог бы им быть; Пушкин хочет довести до читателя, что рассказчик принадлежит к тому ж е сословию, что и его персонаж. Это подчеркнуто и тем, что, если другие рассказчики Белкина (а все они дворяне) обозначены тремя инициалами (имя, отчество и фамилия), приказчик обозначен только двумя. Поскольку он просто­ людин, Белкин обращается с ним фамильярно и не ставит инициала его фамилии (фамилия Адрияна Прохорова тоже не названа)85. Все это говорит о том, что Б. В. малообразован и его литературные вкусы довольно примитивны, что и под­ тверждается его выбором шутливо-страшной темы .

В. В. Виноградов указывал, что ощущение присутствия Б. В .

создается и „профессиональной, производственной окраской повествования"86. Все детали, которые приводит повество­ ватель, так или иначе связаны с торговым миром. Если Ад­ риян мрачен, то это объясняется тем, как у него идут дела:

он вспоминает, что дождь испортил несколько мантий и шляп, которые у него берут напрокат на похороны. Когда его сосед заходит познакомиться, разговор быстро входит в деловое русло: „Каково торгует ваша милость?" (ПІ, 90) .

С будочником Юрко поддерживаются теплые отношения, потому что тот рано или поздно может оказаться полезным, а застолье у Шульца заканчивается тостом за здоровье кли­ ентов. Даже сон Адрияна является зеркальным отражением его деловых будней: в своих гостях с того света узнает он бригадира, который, будучи похоронен в проливной дождь, нанес ущерб его имуществу, бедняка, которому гроб до­ стался бесплатно, и отставного сержанта гвардии, которому он под видом дубового продал сосновый гроб. П рофессио­ нальный взгляд на ремесло изнутри спасает „Гробовщика" от сентиментальной снисходительности и морализирования, которые характерны для большинства произведений совре­ менников Пушкина о низших сословиях .

Таким образом, индивидуальные черты, отличающие Б. В .

от других рассказчиков, создаются выбором темы и „про­ фессиональным" взглядом на мир. Стилистически, однако, Б. В. очень трудно отделить от Белкина. В двух историях, рассказанных девицей К. И. Т., сентиментальность вполне могла быть отнесена на ее счет, тогда как в „Гробовщике" трудно сказать, кто безыскуснее, простодушнее, менее обра­ зован — Белкин или Б. В. В диалогах, например, встречаются просторечия из обихода ремесленников и их работников, но этот лексический слой вполне мог быть введен как Бел­ киным, так и Б. В. Пушкин старался не перегружать повести лексикой и оборотами, характерными для тех или иных со­ словий, предпочитая в основном „средний регистр" разго­ ворной речи, и только изредка пользовался просторечия­ ми87. Кажется, что Б. В. и Белкин подкрепляют старания друг друга в создании простого стиля, отступая, таким об­ разом, от „обычая, принятого нынешними романистами" (VIII, 91). „Гробовщик" сходен с „Метелью" и „Барышней-крестьянкой" в том, что во всех этих повестях создается не­ соответствие меж ду простым стилем и содержанием .

Однако эффект этого несоответствия в „Гробовщике" не комичен. „В кухне и гостиной (Адрияна Прохорова.— П. Д.) поместились изделия хозяина: гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы с траурными шляпами, мантиями и факелами" (VIII, 89). Эпиграф к рассказу: „Не зрим ли каждый день гробов, / Седин дряхлеющей вселенной? " — взятый из „Водопада" (1794) Г. Р.

Державина, был явно вы­ бран с тем ж е простодушием, что и эпиграф ко всему циклу:

автор вспомнил эти строки просто потому, что и в доме Адрияна ежедневно находятся гробы. На самом ж е деле эпиграф не стал подобающим вступлением к рассказу, а резко контрастирует с ним, так как державинские строки несут символический смысл, а Б. В. понимает их буквально88 .

Практичный Б. В., в точности как и сам Адриян, не отдает себе отчета в том, что гробы и траурные шляпы означают смерть. Для Б. В. и Адрияна эти предметы — всего лишь средство, которым гробовщик зарабатывает на жизнь .

Более всего это проявляется в том, какой вспоминает Б. В. вывеску над воротами дома Адрияна: „Здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются на прокат и починяются старые" (VIII, 89). Вероятно, Б. В .

помнил вывеску над дверями портного или плотника, а не гробовщика, из чего следует, что он не видит большой раз­ ницы между изготовлением диванов и изготовлением гробов .

Видимо, сам Адриян абсолютно безразличен к символиче­ скому значению атрибутов своей профессии, если может держать гробы у себя на кухне и в гостиной. Забывая о том, что его клиенты — мертвецы, он называет тех, кто побогаче, своими „благодетелями" (VIII, 92) и корит бедняка за то, что тот „даром берет" (1И, 90) у него гроб; так создается впечатление активного участия мертвецов в со­ бытиях. Адрияну представляется, будто смерть имеет отно­ шение к его клиентам только в ограниченном, деловом смыс­ ле, в том, который не может быть применен к нему самому .

В этом свете упоминание гробокопателей Шекспира и Скот­ та обретает еще большую актуальность, потому что диалог из первой сцены пятого акта „Гамлета", процитированный Скоттом в качестве эпиграфа к двадцать четвертой главе „Ламмермурской невесты", содержит недоуменный вопрос Гамлета: „Или этот молодец не чувствует, чем он занят, что он поет, роя могилу?"89 Перипетия происходит в рассказе после того, как Юрко предлагает Адрияну выпить за здоровье его мертвецов (VIII, 92): гробовщику открывается символический смысл его про­ фессии. Следующий за этим сон мог показаться Б. В. просто смешным, но скрытый его смысл, выявляющийся во взаи­ мосвязи с эпиграфом, состоит в том, что до Адрияна нако­ нец-то дошла мысль о собственной бренности. Предвосхи­ щая толстовского Ивана Ильича, Адриян работал всю жизнь, полагая, что смерть имеет отношение только к другим, но вот на вершине своей жизненной удачи он переехал в новый дом, и Каменный Гость откликнулся на его неосторожное приглашение, к нему пришел черный человек, чтобы зака­ зать реквием, давно позабытый противник появился и на­ ставил на него дуло пистолета .

Множество звеньев связывает „Гробовщика" с серьез­ ными произведениями Пушкина. Из письма Пушкина к не­ весте от 4 ноября 1 83 0 г. мы узнаём, что Адриян списан с реального гробовщика, жившего напротив дома Гончаро­ вых в Москве, и что Пушкин вспоминал об этом гробов­ щике, потому что боялся, как бы Наталья Николаевна не стала жертвой эпидемии холеры. Частично из-за эпидемии, а частично и потому, что в ожидании скорой свадьбы сам находился на повороте жизни и остро это чувствовал, он был занят осмыслением своего прошлого и настоящего и беспокоился о будущем. В некоторых своих лирических сти­ хотворениях болдинского периода: „Прощание", „Заклина­ ние", „Для берегов отчизны дальней..." — поэт взывает к покойным близким. В стихотворении „Румяный критик мой, насмешник толстопузый..." единственные живые существа, которых видит поэт среди убогих избушек,— это мужичок, несущий под мышкой гробик своего умершего ребенка, и сопровождающие его две бабы. Но ближе всего к „Гро­ бовщику" по теме драматические произведения, созданные в тот ж е период90: не только „Каменный гость" и „Моцарт и Сальери", но также и „Пир во время чумы" с его мрач­ ными контрастами, и „Скупой рыцарь", в котором жертвы скупца являются ему в воображении, подобно тому как к Адрияну из загробного мира возвращаются клиенты91 .

Хотя и тесно связанный с серьезными произведениями Пушкина, „Гробовщик" тем не менее рассказан безыскус­ ным Б. В., и в повести преобладает комический тон. Как и шипучее вино, которое гости пьют во время застолья у Шульца, повесть Белкина в сравнении с маленькими траге­ диями — всего лштть „полушампанское" (VIII, 91). Однако в „Гробовщике" присутствует немало и серьезного, что от­ личает его от целиком выдержанных в шутливых тонах ис­ торий, рассказанных девицей К. И. Т.; несоответствие м еж ду комичным и серьезным достаточно сильно, чтобы озадачить читателя и заставить его пережить то, что Вацлав Ледницкий точно назвал гротесковым эффектом92 .

Гротеск „Гробовщика" предвосхищает гоголевское направ­ ление русского натурализма. „Дородный амур" (VIII, 89), украшающий вывеску над воротами Адрияна, своею выра­ зительностью превосходит даж е намыленное лицо и надпись с предложением кровопускания, висящие над дверями ци­ рюльни в гоголевском „Носе" (1836). Предложение „мерт­ вый без гроба не живет" (VIII, 90) антиципирует последнюю часть „Шинели" (1841), в которой отдается приказ поймать призрака „живого или мертвого"93. Заявления о том, что „из русских чиновников был один будочник, чухонец Юрко" (VIII, 91; курсив мой.— П. Д.), и что из мертвых „остались дома только те, которым у ж е не в мочь", соседствуют с выражениями вроде „череп его ласково улыбался", „кости ног бились в больших ботфортах, как пестики в ступах" и „костяные объятия" (VIII, 93, 94). „Гробовщик", несмотря на комический настрой, выходит за пределы чистой комедийности .

Наиболее искусно Пушкин передает повествование от одного лица другому в повести „Выстрел". Три четверти первой главы, где речь идет о знакомстве рассказчика с Сильвио, служат обрамлением, в котором на первом плане находится образ самого рассказчика. Подобная структура уникальна для повестей Белкина94. Детально изобразив об­ становку, рассказчик уступает наконец свое место герою, но только для того, чтобы снова выйти на первый план во второй главе. Здесь обрамление занимает две трети, а в оставшейся части появляется другой герой, граф Б., который и доводит сю ж ет до конца.

Другую интересную особенность этой структуры составляет параллелизм рыцарского пове­ дения двух главных героев по отношению друг к другу:

когда Сильвио рассказывает о первом этапе дуэли, он от­ кровенно не одобряет собственные мотивы и выставляет своего противника в выгодном свете, точно так ж е и граф, вспоминая об их втором поединке, умаляет свои достоинства и подчеркивает мужество противника .

Таким образом, повесть имеет кроме Белкина еще трех „авторов". При более пристальном рассмотрении, однако, мы обнаруживаем, что события в „Выстреле" рассматрива­ ются не с трех позиций, а с шести, потому что каждый из рассказчиков вспоминает прошлое, когда он был молод и по-иному оценивал собственные поступки и поступки других людей. И. Л. П., рассказавший эту историю Белкину, говорит, что он и его товарищи считали тридцатипятилетнего Сильвио стариком и что странности Сильвио „имели сильное влияние на молодые...

умы" (VIII, 65); он высказывает обобщен­ ное суждение о молодых людях, которые, по его словам, „в храбрости обыкновенно видят верх человеческих досто­ инств и извинение всевозможных пороков" (VIII, 67); он подчеркивает, что имеет от природы „романтическое вооб­ ражение" (VIII, 67), и в заключительном абзаце говорит:

„Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня" (VIII, 74), имея в виду, что только „не­ когда" в прошлом его могла поразить история Сильвио. Тем не менее, хотя и существует четко ощущаемая ироническая дистанция м еж ду И. Л. П. как erzhlenden Ich и И. Л. П. как erzahtlen Ich95, первая глава в основном переда- ет его мо­ лодые впечатления, и в результате возникает двойное вос­ приятие. Подобным ж е образом Сильвио, рассказывая о себе, говорит о привычке первенствовать, которая была „страстию" его молодости (ПІ, 69), что подразумевает бо­ лее холодный рассудок в поздние годы; тем не менее этот более холодный ретроспективный взгляд не мешает нам ви­ деть первый этап дуэли его молодыми глазами. И наконец, заявление графа о том, что он „вот у ж е четыре года, как... не брал в руки пистолета" (ТІІ, 72), наряду с другими деталями, предполагает, что и он тоже изменился со вре­ мени второго этапа дуэли, и все ж е о дуэли рассказывается с такой живостью, словно она случилась вчера .

Множественность взглядов на происходящее, позволяю­ щая обычные ситуации увидеть в необычной перспективе, является излюбленным приемом пародистов. „Выстрел", как и три другие повести, рассмотренные выше, представляет собой прежде всего пародию. Объект этой пародии — ли­ тературный герой, чьи интересы и мысли полностью обра­ щены в прошлое, к какому-нибудь ранившему его душу со­ бытию. Классическим примером подобного героя был байроновский Гяур: после смерти его возлюбленной Лейлы все его мысли направлены на то, как отомстить ее убийце Гассану; добившись своей цели, он остается с „выжженной ума пустыней / И бесполезным грузом чувств" („The leafless desert of the mind, / The waste of feelings unemployed")96 и проводит остаток жизни в монастыре, тоскуя о прошлом и возбуждая в монахах сострадание своим наводящим ужас взглядом. Ряд других героев Байрона: Конрад из „Корсара" („The Corsair", 1814), Альп из „Осады Коринфа" („The Siege of Corinth", 1816), Манфред из одноименной драматической поэмы („Manfred", 1817) — воплощают те ж е душевные качества. Тот ж е тип героя появился и в русских поэмах 1820-х гг. Например, герой поэмы И. И. Козлова „Чернец" (1825) теряет ж ену и ребенка из-за интриг „злодея", семь лет он проводит „в далеких дебрях и лесах", неся в душе бремя воспоминаний, потом убивает преступника и уходит в монастырь, чтобы посвятить себя угрюмому раскаянию .

Первый эпиграф к повести: „Стрелялись мы" — взят из произведения такого ж е рода, поэмы Е. А.

Баратынского „Бал" (1828), герой которой, Арсений, вначале изображен как характер байронический:

Следы мучительных страстей, Следы печальных размышлений Носил он на челе; в очах Беспечность мрачная дышала9^ .

ИЗ Он чуждается людей, его уважают, боятся его острого языка; любовь прекрасной Нины не может растопить его сердце; вот образец его речей: „Невольный мрак души моей — /С лед прежних жалких заблуждений/ И прежних гибельных страстей"98. В конце концов мы узнаём, что со­ бытием, оставившим такую глубокую рану в его душе, была воображаемая измена его возлюбленной, Ольги, отдавшей, как ему казалось, предпочтение приятелю, которого он ей представил.

Арсений „мщением / Сопернику поклялся" и сделал все, что было в его силах, чтобы спровоцировать ссору:

Скучал я, досаждал ему, И по желанью моему

Вскипела ссора между нами:

Стрелялись мы99 .

Вероятно, именно на эти обстоятельства: соперничество, спровоцированную дуэль и душевную (а также и физиче­ скую) рану, полученную героем,— намекал Пушкин своим выбором эпиграфа100 .

Одержимый одной мыслью герой, естественно, появился и в художественной прозе того времени. Установлено, что одним из главных литературных прототипов Сильвио был таинственный венгерский дворянин, изображенный в пове­ сти Бестужева-Марлинского „Вечер на Кавказских водах в 182 4 году"101.

Вот некоторые выдержки, характеризующие этого героя:

„Никто наверно не знал ни его звания, ни его отчизны, хотя в паспорте он назван был венгерским дворянином. Ска­ зывают, он был странное и непонятное существо.... Жил весьма скромно и меж ду тем сыпал золото бедным. Оде­ вался просто, но одни солитеры его перстней стоили д е ­ сятков тысяч. Вообще он был нелюдим и молчалив, ни с кем не сближаясь и никому не кланяясь. Однако ж е неко­ торые знатные особы говорили всегда с ним и о нем с величайшим уважением .

** * По ночам... венгерец долго и пристально сиживал за какими-то книгами и тщательно запирал их в другое время... во сне тяжело стонал он, словно совесть его подавлена была каким-нибудь преступлением, и его всегдашняя физио­ номия, могильная синева лица его, его впалые, почти не­ подвижные очи, речь прерывистая и рассеянная обличали гораздо более страдания души, чем разрушение телесное1 '102 .

Этот венгр, как и Сильвио, посвятил всего себя выпол­ нению тайной миссии, связанной с нанесшим ему душевную рану событием в прошлом. „Выстрел" связан и с еще одним рассказом Бестужева — „Вечером на бивуаке", откуда Пуш­ кин взял второй эпиграф. Герой рассказа Мечин сражается на дуэли с получившим право первого выстрела противни­ ком, который его тяжело ранит; выздоровев, он собирается предъявить свои права на выстрел, но, благодаря вмеша­ тельству его друга, военный министр усылает его курьером со срочной депешей. Любопытно, что сначала Пушкин оши­ бался относительно источника строки, которую хотел ис­ пользовать в качестве эпиграфа: „Я поклялся застрелить его по праву дуэли (за ним остался еще мой выстрел)"103. По­ сылая 15 августа 1831 г. рукопись „Повестей" Плетневу, он к сопроводительному письму добавил следующий постскрип­ тум: «Кстати об эпиграфах. К „Выстрелу" надобно будет приискать другой, именно в „Романе в семи письмах" А. Бес­ тужева в „Полярной звезде": „У меня оставался один вы­ стрел, я поклялся" etc. Справься, душа моя» (XIV, 209) .

Плетнев, конечно, не смог найти эту строку в „Романе в семи письмах" (1824) и предложил другую, но Пушкин на­ стаивал на своем первоначальном выборе из-за соответствия фразы теме отложенного выстрела. Тем не менее показа­ тельно, что первоначально он думал о „Романе в семи пись­ мах", одном из самых слабых рассказов Бестужева104. Герой рассказа влюбляется в девушку из света и воображает, что небезразличен ей, но у него нет уверенности, потому что между ними происходит только формальное светское об­ щение; когда он узнаёт, что она благосклонно относится к другому человеку, он вызывает соперника на дуэль и уби­ вает его. Этот рассказ соответствовал целям Пушкина даж е в большей степени, чем „Вечер на бивуаке", потому что у героя „Выстрела" было еще меньше прав убивать соперника, чем у Мечина; дама сердца Мечина принимала его ухаж и­ вания, по крайней мере до тех пор, пока не появился его соперник. Еще один рассказ Бестужева, из которого Пуш­ кин, кажется, делал заимствования,— „Поездка в Ревель" (1821); здесь Евгений Крон следующим образом говорит о днях своей юности: „Не проходило ни одной дуэли где б я не играл или действительной или вспомогательной роли, и все товарищи отдавали мне первенство"105 .

Одним из возможных литературных прототипов Сильвио, который, как это ни странно, не был введен в научный оборот, является профессор Андрони из повести Погорель­ ского „Пагубные последствия необузданного воображения", составляющей в „Двойнике" (1828) третий вечер. Андрони желает свести старые счеты с отцом Алцеста, героя рас­ сказа; для этого он создает куклу, которая выглядит живой;

он ухитряется выдать куклу замуж за Алцеста; молодой человек, раскрыв обман, кончает жизнь самоубийством .

Тщательно продуманный и потребовавший много времени для своего воплощения хитроумный план Андрони вполне мог навести Пушкина на мысль о главном упражнении одер­ жимого прошлым Сильвио — стрельбе из пистолета, так ж е как могла быть подсказана Пушкину повестью Пого­ рельского и мысль сделать месть еще более суровой, рас­ пространив ее и на семью противника .

И наконец, в качестве возможных литературных источ­ ников „Выстрела" назывались по крайней мере два драма­ тических произведения. Фраза: „...если б он вызвался пулей сбить грунту с фуражки кого б то ни было, никто в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы" (VIII, 65) — вызывает ассоциацию с „Вильгельмом Теллем" („Wil­ helm Tell", 1804) Фридриха Шиллера, и она подкрепляется простреленной фуражкой Сильвио и выбором швейцарского ландшафта для пробитой пулями картины во второй главе106 .

С другой стороны, „Эрнани" („Hemani", 1830) Виктора Гюго мог подать Пушкину мысль об отложенном праве одного героя убить другого. Дон Руй Гомес де Сильва спасает жизнь Эрнани, хотя незадолго до этого ему и становится известно, что тот его соперник. Спасенный дарит спасителю свой рог и клянется покончить с собой, если де Сильва в него протрубит. Де Сильва, как и пушкинский Сильвио, появляется и трубит в рог в момент наивысшего счастья своего противника107 .

Пародируя эти и, возможно, другие романтические про­ изведения, Пушкин умело пользуется своими рассказчиками, каждый из которых по-своему видит и оценивает события .

Родственная этому приему' контрастная подача материала, заметная с самого начала „Выстрела", употреблена и Бес­ тужевым при представлении венгра. Этого человека считают бедным, однако видны признаки, выдающие его богатство;

считается, что он безразличен к местному обществу, тем не менее он сумел завоевать его уважение; считается, что он избегает общения с людьми, тем не менее он заводит в Кисловодске дружбу с приехавшим на лечение молодым русским. В каждой паре контрастных характеристик вторая, кажется, отменяет первую: герой на самом деле оказывается богатым, он заботится о своей репутации и способен на близкую дружбу .

Словно бы вдохновленный тем, как Бестужев возбуждает любопытство читателя, И. Л. П. доводит этот прием toute outrance*. В первом абзаце он жалуется на скуку армейской жизни и отсутствие знакомых за пределами офицерской среды. Читатель настраивается на рассказ о серых провин­ циальных буднях. Однако в следующем абзаце появляется человек в цивильной одежде, окруженный ореолом таинст­ венности, совсем не похожий на заурядного армейского офи­ цера. Как и венгр у Бестужева, Сильвио кажется небогатым, но у него явно водятся деньги. Он избегает разговоров о дуэлях, словно у него к ним интереса меньше, чем у мо­ лодых офицеров, которые часто разговаривают на эту тему;

тем не менее вскоре обнаруживается, что у него интереса к дуэлям больше, чем у кого бы то ни было. Нам говорят, что он „никогда почти" (VIII, 66) не играл в карты, но когда мы впервые его видим, он как раз погружен в карточную игру, а И. Л. П., забыв, что Сильвио „никогда почти" не играет в карты, сообщает читателю, что все офицеры знают его манеру игры. Более того: как только мы узнаём, что никто никогда не вступал с ним в объяснения, когда он молча исправлял случайные ошибки других игроков, сразу ж е возникает ситуация, нарушающая это правило. Обобще­ ния, кажется, даются только для того, чтобы их в каждом отдельном случае тут ж е отрицало частное .

Такая схема повествования выдержана во всей первой главе. Сильвио погружен в себя, тем не менее он ищет дружбы И. Л. П.; все, кроме И. А. П., прощают Сильвио его кажущуюся трусость, тем не менее И. Л. П.— единственный, кому Сильвио, кажется, доверяет; за словами: „откровенные разговоры... прекратились" (VIII, 67) — происходит един­ ственный в повести откровенный разговор меж ду Сильвио * До крайности (фр.) .

и И. Л. П.; Сильвио говорит, что мало уважает постороннее мнение (VI, 68), и тем не менее рассказывает И. Л. П .

свою историю с одной лишь целью: он хочет, чтобы мнение о нем молодого человека улучшилось. Самое важное из этих противоречивых сведений находится в начале рассказа Сильвио: „Характер мой вам известен: я привык первенст­ вовать, но смолоду это было во мне страстию" (VIII, 69) .

Следующая за тем история представляет собой пример того, как он не умел первенствовать; в ряду со всеми остальными сведениями, которые вскоре были опровергнуты другими, претензии Сильвио на первенство (поданные, как мы видели, Іа Марлинский) не заслуживают никакого доверия .



Pages:   || 2 | 3 | 4 |



Похожие работы:

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Кафедра общего языкознания Валерия Антоновна Генералова АКТАНТЫ МОТИВИРУЮЩЕГО ГЛАГОЛА В СЕМАНТИКЕ РУССКИХ ОТГЛАГОЛЬНЫХ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ Выпускная квалификационная работа бакалавра лингви...»

«Rozprawy Komisji Jzykowej TN, t. LXVI, 2018 ISSN 0076-0390; e-ISSN 2450-9310 https://doi.org/10.26485/RKJ/2018/66/28 Ростислав Станков* ИЗ НАБЛЮДЕНИЙ НАД ЛЕКСИКОЙ ДРЕВНЕБОЛГАРСКОГО ПЕРЕВОДА ХРОНИКИ ГЕОРГИЯ АМАРТОЛА: МНИМЫЕ РУСИЗМЫ (5)1 OUT OF OBSERVATIONS ON THE VOCABULARY OF THE OLD BULGARIAN TRANSLATION OF GEORGE HAMARTOLOS’ C...»

«Меркина Виктория Валерьевна МИКРОТОПОНИМИЯ ОВРАЖНО-БАЛОЧНЫХ ОБРАЗОВАНИЙ РЕГИОНА ВЕРХНЕГО И СРЕДНЕГО ТЕЧЕНИЯ ДОНА (НА МАТЕРИАЛЕ "СПИСКА РЕК ДОНСКОГО БАССЕЙНА" П.Л . МАШТАКОВА) Специальность 10.02.01 – русский язык Автореферат диссертации на соискание ученой степ...»

«УТВЕРЖДАЮ Директор ООО ШИЯ "Биг Эппл" Сторчак О.А. "29" сентября 2015 г. СОГЛАСОВАНО Директор МЦТ _Куликова Е.Ю. ""_20_г. ПОЛОЖЕНИЕ о локальном центре тестирования Федерального государственного автономного образовательного учреждения высшего образования "Российский университе...»

«АРБИТРАЖНЫЙ СУД ЦЕНТРАЛЬНОГО ОКРУГА ПОСТАНОВЛЕНИЕ кассационной инстанции по проверке законности и обоснованности судебных актов арбитражных судов, вступивших в законную силу 2 июля 2018 г. Дело №А09-1955/2017 г. Калуга Резолютивная часть постановления объявлена 28.06.2018г. Арбитражный суд Центрального округа в состав...»

«АДМИНИСТРАЦИЯ ГОРОДСКОГО ОКРУГА ХИМКИ МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ Городской округ Химки от № 10.02.2017 55 О Координационном совете в области образования при Главе городского округа Химки Московской обла...»

«GoodmanCh. The Lost Brother, the Twin: Women Novelists and the Male-Female Double Bildungsroman / Ch. Goodman // NOVEL: A Forum on Fiction. 1983. Vol. 17, № 1 . P. 28–43. SeppM.L. Sympathy and Gender in George Eliot’s The Mill on the Floss and W. M. Thackeray’s Vanity F...»

«Шуиков Александр Викторович "ПЕРЕХОДНЫЙ ТЕКСТ" РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ВТОРОЙ половины ХУП НАЧАЛА ХУП1 ВЕКА: ПРОБЛЕМЫ ПОЭТИКИ 10.01.01 Русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук 1 7 ИЮН 2015 00557011 Томск-2015 Работа выполнена в Федеральном гос...»

«Справка по программе "Converter 5.0.0.0" Справка по русской версии программы "Converter 5.0.0.0" Справка по программе "Converter 5.0.0.0" О программе Перед Вами русская версия программы "Converter 5.0.0.0", позволяющая рассчитывать двухтактные автогенераторные преобразователи напряжения по схеме Ройера с насыщающимися трансформаторами д...»

«КРАЕВОЕ СОВЕЩАНИЕ В ФОРМЕ ВИДЕОКОНФЕРЕНЦИИ Г. КРАСНОДАР 28 МАРТА 2018 Г. Порядок действий экзаменатора-собеседника и эксперта при организации, проведении и оценивании результатов мониторинга итогового собеседования по русскому языку в 9 классе 13 и 16 апреля 2018 года Чеснокова А. В., заместитель директора Армавирского филиала, доцент кафедры фи...»

«SDK версия 4.15 Статус: Краткое руководство Действующий Комплект средств разработки ПО (SDK) версия 4.15 микросхемы интегральной Байкал-Т1, обозначение BE-T1000 Краткое руководство АО "БАЙКАЛ ЭЛЕКТРОНИКС" 16 октября 2018 г. Публичный © 2018 АО "БАЙКАЛ ЭЛЕ...»

«Памятка по системе CELLA для штата Флорида ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ О СИСТЕМЕ CELLA Комбинированная система оценки изучения английского языка (CELLA — Comprehensive English Language Learning Assessment) используется в штате Флорид...»

«Программа дисциплины для студентов Форма Ф СО ПГУ 7.18.2/08 Министерство образования и науки Республики Казахстан Павлодарский государственный университет им. С. Торайгырова Кафедра русской филологии ПРОГРАММА ДЛЯ СТУДЕНТОВ по дисциплине "Казахская литература" для студентов специальности 050205 "Филология: русская фило...»

«А.А. Буров Динамика зон переходности в русском языке ХХI в.1 Предлагаемый подход к зонам переходности (далее – ЗП) носит авторский характер и отражает нашу собственную точку зрения на обсуждаемую проблему, что, естественно, предполагает возможность дискуссии. Заметки содержат размышления п...»

«КОТЛЫ ОТОПИТЕЛЬНЫЕ типа "АОГВ" и "АКГВ" Руководство по эксплуатации КП-10.00.00.000 РЭ Уважаемый покупатель ! Предприятие признательно Вам за Ваш выбор, а тем самым за доверие к нашей продукции. Перед началом эксп...»

«МАСЛОВА Алина Юрьевна КОММУНИКАТИВНО-СЕМАНТИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ ПОБУДИТЕЛЬНОСТИ II ЕЕ РЕАЛИЗАЦИЯ В СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ (на материале сербского и болгарского языков в сопоставлении с русским) Специальности 10 02 03 славянские языки 10.02.01 русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени...»

«Всероссийская олимпиада школьников по немецкому языку 2018–2019 уч. г. Школьный этап. 9–11 классы Ответы Лексика и грамматика Aufgabe 1 nehmen Mobilitt Menschen brauchte durchschnittliche Fremde Ebenen zeige / zeigt Umgebung erreichbar schneidet Aufgabe 2 diesen/ ihren/den A sich B Dafr/Dazu/Hinzu/So C habe/hat D Tro...»

«Ронкина Наталья Михайловна ИРОНИЧЕСКИЕ ПОЭМЫ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА И ПУШКИНСКАЯ ТРАДИЦИЯ ("САШКА", "ТАМБОВСКАЯ КАЗНАЧЕЙША", "СКАЗКА ДЛЯ ДЕТЕЙ") Специальность 10.01.01. Русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Москва, 2017 Работа...»

«VII. Перечень публикаций, опубликованных в первом полугодии 2018 г.: монографии 1. Галиман Нигъмти: тормышы, язмышы, фнни-методик эшчнлеге [Редкол.:Ф.С.Сайфулина, М.М.Хбетдинова,.Р.Мотыйгуллина; фн. мх. Т.Ш.Гыйлаев]. – Казан: "Бриг" ншрияты, 2018. – 252 б. (тираж 200 экз., 15,75 п.л.) 2. Галиуллина Г.Р. Татар лексикологиясе: ч томда / проект ит...»

«УДК 81’37, 81’38, 81’42 DOI 10.17223/19996195/29/8 МЕЖЪЯЗЫКОВАЯ ОБРАЗНОСТЬ В РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПЕРЕВОДЧИКА (на материале русского перевода турецкого романа О. Памука "Чёрная книга") Е.А. Юрина, А.В. Боровкова, Г. Шенкал Аннотация. Исследована межъязыковая образность (cross-languages figurativeness) как метаязыковая категория, характериз...»

«Код ВПР. Немецкий язык. 11 класс. ПРОЕКТ Всероссийская проверочная работа по НЕМЕЦКОМУ ЯЗЫКУ БАЗОВЫЙ УРОВЕНЬ для 11 класса ПИСЬМЕННАЯ И УСТНАЯ ЧАСТИ © 2019 Федеральная служба по надзору в сфере образования и науки Р...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.