WWW.LIBRUS.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - собрание публикаций
 

Pages:     | 1 || 3 |

«КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА А К А Д Е М И Я НАУК СССР.Литературные пам ятники А. С.П У Ш К И Н КАПИТАНСКАЯ ДО Ч КА ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛ Ю. Г. О К С М А Н РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Из Татищевой, 29 сентября, Пугачев пошел на Чернореченскую. В сей крепости оставалось несколько старых солдат при капитане Нечаеве, за­ ступившем место коменданта майора Крузе, который скрылся в Оренбург .

Они сдались без супротивления. Пугачев повесил капитана по жалобе крепостной его девки .

Пугачев, оставя Оренбург вправе, пошел к Сакмарскому городку, коего жители ожидали его с нетерпением. 1-го октября из татарской деревни Каргале поехал он туда в сопровождении нескольких казаков.

Очевидец описывает его прибытие следующим образом:

«В крепости у станичной избы постланы были ковры и поставлен стол с хлебом и солью. Поп ожидал Пугачева с крестом и с святыми ико­ нами. Когда въехал он в крепость, начали звонить в колокола; народ снял шапки, и когда самозванец стал сходить с лошади при помощи двух из его казаков, подхвативших его под руки, тогда все пали ниц. Он прило­ жился ко кресту, хлеб-соль поцеловал и, сев на уготовленный стул, ска­ зал: вставайте, детушки. Потом все целовали его руку...» .

В тридцати верстах от Сакмарского городка находилась крепость Пре­ чистенская. Лучшая часть ее гарнизона была взята Биловым на походе его к Татищевой. Один из отрядов Пугачева занял ее без супротивления .

Офицеры и гарнизон вышли навстречу победителям. Самозванец, по сво­ ему обыкновению, принял солдат в свое войско,, и в первый раз оказал позорную милость офицерам .

Пугачев усиливался: прошло две недели со дня, как явился он под Яицким городком с горстью бунтовщиков, и уж он имел до трех тысяч пехоты и конницы и более двадцати пушек. Семь крепостей были им взяты или сдались ему. Войско его с часу на час умножалось неимоверно. Он решился пользоваться счастием и 3 октября, ночью, под Сакмарским го­ родком перешел реку через мост, уцелевший вопреки распоряжениям Рейнсдорпа, и потянулся к Оренбургу .

–  –  –

Оренбургские дела принимали худой оборот. С часу на час ожидали общего возмущения Яицкого войска; башкирцы, взволнованные своими старшинами (которых Пугачев успел задарить верблюдами и товарами, захваченными у бухарцев), начали нападать на русские селения и кучами присоединяться к войску бунтовщиков. Служивые калмыки бежали с фор­ постов. Мордва, чуваши, черемисы перестали повиноваться русскому на­ чальству. Господские крестьяне явно оказывали свою приверженность са­ мозванцу, и вкоре не только Оренбургская, но и пограничные с нею гу­ бернии пришли в опасное колебание .

Губернаторы, казанский — фон Брант, сибирский — Чичерин и астра­ ханский — Кречетников, вслед за Рейнсдорпом, известили Государствен­ ную военную коллегию о яицких происшествиях. Императрица с беспо­ койством обратила внимание на возникающее бедствие. Тогдашние об­ стоятельства сильно благоприятствовали беспорядкам. Войска отовсюду были отвлечены в Турцию и в волнующуюся Польшу. Строгие меры, при­ нятые по всей России для прекращения недавно свирепствовавшей чумы, производили в черни общее негодование. Рекрутский набор усиливал за­ труднения. Повелено было нескольким ротам и эскадронам из Москвы, Петербурга, Новгорода и Бахмута наскоро следовать в Казань. Начальство над ними поручено генерал-майору Карлу, отличившемуся в Польше твер­ дым исполнением строгих предписаний начальства. Он находился в Пе­ тербурге при приеме рекрут. Ему велено было сдать свою бригаду гене­ рал-майору Нащокину и спешить к местам, угрожаемым опасностию .

К нему присоединили генерал-майора Фреймана, уже усмирявшего раз Яицкое войско и хорошо знавшего театр новых беспорядков. Начальни­ кам окрестных губерний велено было, с их стороны, делать нужные рас­ поряжения. Манифестом от 15 октября правительство объявило народу о появлении самозванца, увещевая обольщенных отстать заблаговременно от преступного заблуждения .





Обратимся к Оренбургу .

В сем городе находилось до трех тысяч войска и до семидесяти орудий .

С таковыми средствами можно и должно было уничтожить мятежников .

К несчастию, между военными начальниками не было ни одного, знавшего свое дело. Оробев с самого начала, они дали время Пугачеву усилиться и лишили себя средств к наступательным движениям. Оренбург претерпел бедственную осаду, коей любопытное изображение сохранено самим Рейнсдорпом .

Несколько дней появление Пугачева было тайною для оренбургских жителей, но молва о взятии крепостей вскоре разошлась по городу, а по­ спешное выступление Билова подтвердило справедливые слухи. В Орен­ бурге оказалось волнение; казаки с угрозами роптали; устрашенные жи­ тели говорили о сдаче города. Схвачен был зачинщик смятения, отставной сержант, подосланный Пугачевым. В допросе он показал, что имел наме­ рение заколоть губернатора. В селениях, около Оренбурга, начали пока­ зываться возмутители. Рейнсдорп обнародовал объявление о Пугачеве, в коем объяснял его настоящее звание и прежние преступления. Оно было написано темным и запутанным слогом. В нем было сказано, что о злодействующем с яицкой стороны носится слух, якобы он другого состояния, нежели как есть; но что он в самом деле донской казак Емельян Пугачев, за прежние преступления наказанный кнутом с постав­ ленном на лице знаков. Сие показание было несправедливо. Рейнсдорп поверил ложному слуху, и мятежники потом торжествовали, укоряя его в клевете .

Казалось, все меры, предпринимаемые Рейнсдорпом, обращались ему во вред. В оренбургском остроге содержался тогда в оковах злодей, извест­ ный под именем Хлопуши. Двадцать лет разбойничал он в тамошних краях; три раза ссылаем был в Сибирь и три раза находил способ уходить .

Рейнсдорп вздумал употребить смышленого каторжника и чрез него пере­ слать в шайку Пугачевскую увещевательные манифесты. Хлопуша клялся в точности исполнить его препоручения. Он был освобожден, явился прямо к Пугачеву и вручил ему самому все губернаторские бумаги. «Знаю, братец, что тут написано», — сказал безграмотный Пугачев и подарил ему полтину денег и платье недавно повешенного киргизца. Хорошо зная край, на который так долго наводил ужас своими разбоями, Хлопуша сде­ лался ему необходим. Пугачев наименовал его полковником и поручил ему грабеж и возмущение заводов. Хлопуша оправдал его доверенность .

Он пошел по реке Сакмаре, возмущая окрестные селения, явился на Бугальчанской и Стерлитамацкой пристанях и на уральских заводах и пере­ слал оттоле Пугачеву пушки, ядра и порох, умножа свою шайку припис­ ными крестьянами и башкирцами, товарищами его разбоев .

5 октября Пугачев со своими силами расположился лагерем на ка­ зачьих лугах, в пяти верстах от Оренбурга .

Он тотчас двинулся вперед и под пушечными выстрелами поставил одну батарею на паперти церкви у самого предместия, а другую в загородном губернаторском доме. Он от­ ступил, отбитый сильною пальбою. В тот же день по приказанию губер­ натора предместие было выжжено. Уцелела одна только изба и Георгиев­ ская церковь. Жители переведены были в город, и им обещано возна­ граждение за весь убыток. Начали очищать ров, окружающий город, а вал обносить рогатками .

Ночью около всего города запылали.скирды заготовленного на зиму сена. Губернатор не успел перевезти оное в город. Противу зажигателей (уже на другой день утром) выступил майор Наумов (только что прибыв­ ший из Яицкого городка). С ним было тысяча пятьсот человек конницы и пехоты. Встреченный пушками, он перестреливался и отступил безо вся­ кого успеха. Его солдаты робели, а казакам он не доверял .

Рейнсдорп собрал опять совет из военных и гражданских своих чинов­ ников и требовал от них письменного мнения: выступить ли еще против злодея, или под защитой городских укреплений ожидать прибытия новых войск? На сем совете действительный статский советник Старов-Милюков один объявил мнение, достойное военного человека: идти противу бун­ товщиков, Прочие боялись новою неудачею привести жителей в опасное уныние и только думали защищаться. С последним мнением согласился и Рейнсдорп .

8 октября мятежники выехали грабить Меновой двор, находившийся в трех верстах от города. Высланный противу их отряд прогнал их, убив на месте двести человек и захватив до ста шестнадцати. Рейнсдорп, желая воспользоваться сим случаем, несколько ободрившим его войско, хотел на другой день выступить противу Пугачева; но все начальники единогласно донесли ему, что на войско никаким образом положиться быйо невоз­ можно: солдаты, приведенные в уныние и недоумение, сражались не­ охотно; а казаки на самом месте сражения могли соединиться с мятеж­ никами, и следствия их измены были бы гибелью для Оренбурга. Бедный Рейнсдорп не знал, что делать. Он кое-как успел, однако ж, уговорить и усовестить своих подчиненных, и 12 октября Наумов вывел опять из города свое ненадежное войско .

Сражение завязалось. Артиллерия Пугачева была превосходнее чис­ лом вывезенной из города. Оренбургские казаки с непривычки робели ядер и жались к городу под прикрытие пушек, расставленных по валу .

Отряд Наумова был окружен со всех сторон многочисленными толпами .

Он выстроился в карре и начал отступать, отстреливаясь от неприятеля .

Сражение продолжалось четыре часа. Наумов убитыми, ранеными и бе­ жавшими потерял сто семнадцать человек .

Не проходило дня без перестрелок. Мятежники толпами разъезжали около городского вала и нападали на фуражиров. Пугачев несколько раз подступал под Оренбург со всеми своими силами. Но он не имел намере­ ния взять его приступом. «Не стану тратить людей, — говорил он сакмарским казакам, — а выморю город мором». Не раз находил он способ до­ ставлять жителям возмутительные свои листы. Схватили в городе не­ сколько злодеев, подосланных от самозванца; у них находили порох и фитили .

Вскоре в Оренбурге оказался недостаток в сене. У войска и жите­ лей худые и к работе не способные лошади были отобраны и отправлены частию к Илецкой защите и к Верхо-Яицкой крепости, частию в Уфимский уезд. Но в нескольких верстах от города лошади были захвачены бунтую­ щими крестьянами и татарами, а казаки, гнавшие табун, отосланы к Пу­ гачеву .

Осенняя стужа настала ранее обыкновенного. С 14 октября начались уже морозы; 16-го выпал снег. 18-го Пугачев, зажегши свой лагерь, со всеми тяжестями пошел обратно от Яика к Сакмаре и расположился под Бердскою слободою, близ летней сакмарской дороги, в семи верстах от Оренбурга. Оттоле разъезды его не переставали тревожить город, напа­ дать на фуражиров и держать гарнизон во всегдашнем опасении .

2 ноября Пугачев со всеми силами подступил опять к Оренбургу и, поставя около всего города батареи, открыл ужасный огонь. С городской стены отвечали ему тем же. Между тем человек тысяча из его пехоты, со стороны реки закравшись в погреба выжженного предместия, почти у са­ мого вала и рогаток, стреляли из ружей и сайдаков. Сам Пугачев ими предводительствовал. Егеря полевой команды выгнали их из предместия .

Пугачев едва не попался в плен. Вечером огонь утих; но во всю ночь мя­ тежники пальбою сопровождали бой часов соборной церкви, делая по вы­ стрелу на каждый час .

На другой день огонь возобновился, несмотря на стужу и метель. Мя­ тежники в церкви разложили огонь, истопили избу, уцелевшую в выж­ женном предместий, и грелись попеременно. Пугачев поставил пушку на паперти, а другую велел втащить на колокольню. В версте от города на­ ходилась высокая мишень, служившая целью во время артиллерийских учений. Мятежники устроили там свою главную батарею. Обоюдная пальба продолжалась целый день. Ночью Пугачев отступил, претерпев не­ значительный урон и не сделав вреда осажденным. Утром из города вы­ сланы были невольники, под прикрытием казаков, срыть мишень и другие укрепления, а избу разломать. В церкви, куда мятежники приносили своих раненых, видны были на помосте кровавые лужи. Оклады с икон были ободраны, напрестольное одеяние изорвано в лоскутья. Церковь осквер­ нена была даже калом лошадиным и человечьим .

Стужа усилилась. 6 ноября Пугачев с яицкими казаками перешел из своего нового лагеря в самую слободу. Башкирцы, калмыки и заводские крестьяне остались на прежнем месте, в своих кибитках и землянках, разъезды, нападения и перестрелки не прекращались. С каждым днем.силы Пугачева увеличивались. Войско его состояло уже из двадцати пяти тысяч; ядром оного были яицкие казаки и солдаты, захваченные по кре­ постям; но около их скоплялось неимоверное множество татар, башкирцев, калмыков, бунтующих крестьян, беглых каторжников и бродяг всякого рода. Вся эта сволочь была кое-как вооружена, кто копьем, кто пистоле­ том, кто офицерской шпагой. Иным розданы были штыки, наткнутые на т длинные палки; другие носили дубины; большая часть не имела никакого оружия. Войско разделено было на полки, состоящие из пятисот человек .

Жалованье получали одни яицкие казаки; прочие довольствовались гра­ бежом. Вино продавалось от казны. Корм и лошадей доставляли от баш­ кирцев. За побег объявлена была смертная казнь. Десятник головою от­ вечал за своего беглеца. Учреждены были частые разъезды и караулы .

Пугачев строго наблюдал за их исправностию, сам их объезжая, иногда и ночью. Учения (особенно артиллерийские) происходили почти всякий день. Церковная служба отправлялась ежедневно. На ектении поминали государя Петра Федоровича и супругу его, государыню Екатерину Алек­ сеевну. Пугачев, будучи раскольником, 'в церковь никогда не ходил .

Когда ездил он по базару или по бердским улицам, то всегда бросал в на­ род медными деньгами. Суд и расправу давал сидя в креслах перед своею избою. По бокам его сидели два казака, один с булавою, другой с серебря­ ным топором. Подходящие к нему кланялись в землю и, перекрестясь, це­ ловали его руку. Бердская слобода была вертепом убийств и распутства .

Лагерь полон был офицерских жен и дочерей, отданных на поругание разбойникам. Казни происходили каждый день. Овраги около Берды были завалены трупами расстрелянных, удавленных, четвертованных страдаль­ цев. Шайки разбойников устремлялись во все стороны, пьянствуя по се­ лениям, грабя казну и достояние дворян, но не касаясь крестьянской собственности. Смельчаки подъезжали к рогаткам оренбургским; иные, наткнув шапку на копье, кричали: «Господа казаки! пора вам одуматься и служить государю Петру Федоровичу». Другие требовали, чтобы им выдали Мартюшку Бородина (войскового старшину, прибывшего в Орен­ бург из Яицкого городка вместе с отрядом Наумова), и звали казаков к себе в гости, говоря: «У нашего батюшки вина много!» Из города противу их выезжали наездники, и завязывались перестрелки иногда до­ вольно жаркие. Нередко сам Пугачев являлся тут же, хвастая молодече­ ством. Однажды прискакал он пьяный, потеряв шапку и шатаясь на седле, — и едва не попался в плен. Казаки спасли его и утащили, подхва­ тив его лошадь под уздцы .

Пугачев не был самовластен. Яицкие казаки, зачинщики бунта, управ­ ляли действиями прошлеца, не имевшего другого достоинства, кроме неко­ торых военных познаний и дерзости необыкновенной. Он ничего не предг принимал без их согласия; они же часто действовали без его ведома, а иногда и вопреки его воле. Они оказывали ему наружное почтение, при народе ходили за ним без шапок и били ему челом; но наедине обходились с ним как с товарищем и вместе пьянствовали, сидя при нем в шапках и в одних рубахах и распевая бурлацкие песни. Пугачев скучал их опекою .

«Улица моя тесна», — говорил он Денису Пьянову, пируя на свадьбе млад­ шего его сына. Не терпя постороннего влияния на царя, ими созданного* они не допускали самозванца иметь иных любимцев и поверенных. Пуга­ чев в начале своего бунта взял к себе в писаря сержанта Кармицкого, проE. И. П угачев .

Гравюра неизвестного художника 1775 г .

стив его под самой виселицей. Кармицкий сделался вскоре его любимцем, Яицкие казаки, при взятии Татищевой, удавили его и бросили с камнем на шее в, воду. Пугачев о нем осведомился. «Он пошел, — отвечали ему, — к своей матушке вниз по Яику». Пугачев молча махнул рукой. Молодая Харлова имела несчастие привязать к себе самозванца. Он держал ее* ® своем лагере под Оренбургом. Она одна имела право во всякое время входить в его кибитку; по ее просьбе прислал он в Озерную приказ — похоронить тела им повешенных при взятии крепости. Она встревожила подозрения ревнивых злодеев, и Пугачев, уступив их требованию, пре­ дал им свою наложницу. Харлова и семилетний брат ее были расстреляны .

Раненые, они сползлись друг с другом и обнялись. Тела их, брошенные в кусты, оставались долго в том же положении .

В числе главных мятежников отличался Зарубин (он же и Чика), с самого начала бунта сподвижник и пестун Пугачева. Он именовался фельдмаршалом и был первый по самозванце. Овчинников, Шигаев, Лы­ сов и Чумаков предводительствовали войском. Все они назывались име­ нами вельмож, окружавших в то время престол Екатерины: Чика графом Чернышевым, Шигаев графом Воронцовым, Овчинников графом Пани­ ным, Чумаков графом Орловым. Отставной артиллерийский капрал Бело­ бородов пользовался полною доверенностию самозванца. Он вместе с Падуровым заведовал письменными делами у безграмотного Пугачева и ввел строгий порядок и повиновение в шайках бунтовщиков. Перфильев, при начале бунта находившийся в Петербурге по делам Яицкого войска, обе­ щался правительству привести казаков в повиновение и выдать самого Пугачева в руки правосудия; но, приехав в Берду, оказался одним из самых ожесточенных бунтовщиков и соединил судьбу свою с судьбою самозванца. Разбойник Хлопуша, из-под кнута клейменный рукою палача, с ноздрями, вырванными до хрящей, был один из любимцев Пугачева .

Стыдясь своего безобразия, он носил на лице сетку или закрывался ру­ кавом, как будто защищаясь от мороза. Вот какие люди колебали государ­ ством!.. .

A. П. К р ю к о в

РАССКАЗ МОЕЙ БАБУШ КИ

I Бабушка моя (скончавшаяся лет пять тому назад, на 81 году своей жизни) провела всю свою молодость в пограничных местечках Оренбургской линии, где отец и супруг ее были офицерами в гарнизонах. Эти местечки и теперь могут служить живыми образцами бедных городов древней Руси, а лет за шестьдесят или более они лепились по крутизнам Уральского берега, как гнезда ласточек по кровле крестьянского дома, будучи подобно им выстроены из обломков и грязи .

Можно представить себе: какие блестящие общества заключались в таких велико­ лепных жилищах, и как далеко простиралось в них знание светских приличий — этот мишурный блеск, которым ныне гордятся не только столицы, но и бедные уездные городки. Впрочем, хотя бабушка моя, во время своей молодости, вовсе не читала романов (потому, что не умела читать) и в глаза не видала тогдашних придворных любезников, но простое сердце ее не было черство, а простой ум умел различать белое от черного, доброе от худого .

Мать природа, щедро наделившая мою бабушку нравственными красотами, пе забыла позаботиться и о телесных ее качествах; так что, по свидетельству моего дедушки, она, в свое время, была ру­ мяна, как ночью пущенная бомба, бела, как солдатская перевязь, стройна, как флигельман, сладкогласна, как походная флейта, весела, как бивачный огонь, и что всего лучше — верна, как палаш, который носил он с честию слишком трид­ цать пять лет. Нрав моей бабушки, как мне удалось слышать от людей посторон­ них, был чувствителен, но не слишком робок. Может быть, подобно нынешним романическим красавицам, она падала бы в обморок даже от появления какойнибудь мышки, если б всегдашняя жизнь между воинственными народами и кро­ вавые сцены, весьма нередко свершавшиеся перед нею, не придали характеру ее довольно твердости, не только для перенесения маловажных неприятностей, но и для самой борьбы с существенными бедствиями жизни. Хотя нельзя сказать, чтобы она, как спартанка, была слишком скупа на теплую воду, называемую сле­ зами, но малодушные слезы не были для нее единственным орудием противу обид людей или рока. Проливая их, она не забывала и других, более действительных средств защиты; так что при вражеских нападениях она, как женщина, рыдала*, как женщина с духом — дралась .

Такова была бабушка моя в молодости. Впоследствии, живучи в больших горо­ дах и видя свет во всех его изменениях, она образовала природный ум свой бе­ седами людей просвещенных; узнала и светских льстецов, и светских любезников, и даже научилась читать и писать; но в обращении и в речах ее остались еще оттенки простоты старого века и то любезное прямодушие, которого уже почти не видим мы между нынешними стариками .

Читатель простит меня за сии подробности о моей бабушке, если узнает, что* в детстве я был ее любимцем: при ней рос, при ней учился, при ней начинал чув­ ствовать склонность ко всему прекрасному, уважение ко всему высокому и свя­ тому. Хотя в это время она, разумеется, уже нисколько не походила на лестный портрет, начертанный мною по рассказам моего дедушки: была стара, седа, почти слепа и сутуловата, но в голосе ее сохранились еще звуки, доходящие до глубины сердца; а на лице, из-за глубоких морщин проглядывали черты добродушия и лю­ безности, не истребленных в душе ее ни горестями, ни годами. С заботливостиюматери, старалась она ободрять склонность мою к наукам — и в простоте своей думала, что чтение книг — каких бы то ни было, — более всего служит к просве­ щению юного разума и к образованию юного сердца. Как молодое дитя, я любил читать романы и сказки; как дитя старое, она (вот доказательство ее чувствитель­ ности) любила их слушать. Вымышленные бедствия некоторых романических ге­ роев сильно трогали ее сердце. Она их помнила, и с милым простосердечием сето­ вала иногда об них, как о бедствиях мира существенного .

Однажды я читал ей какую-то повесть, в которой своенравное перо автора изобразило бедствия девушки, увлеченной разбойниками в их' пещеру. Никогда, еще моя бабушка не бывала в глазах моих столь сильно растрогана, как при чте­ нии сих романических бредней.

Сначала участие, которое принимала она в судьба мечтательной пленницы, обнаруживалось только отрывистыми восклицаниями и вздохами; но, наконец, она зарыдала так горько, что, почитая слезы ее припадком:

болезненным, я бросил интересное чтение и кинулся к ней на помощь. «Что с вами сделалось, бабушка? О чем вы плачете, не больны ли вы?»

— Нет, дитя мое, не беспокойся. Я плачу об ней бедненькой. Ах! Ведь и со мной в старину было почти то же, что с нею!

— Как, бабушка? И вы видали разбойников? Так разбойники увозили и вас в пещеру?

— Да, дитя мое. На веку моем я испытала и горькое и сладкое... Много,, много. Темные времена бывали, дитя мое .

— Ах! Бабушка! Милая, любезная бабушка! Расскажите мне о временах тем­ ных, расскажите: как разбойники увозили вас в лес дремучий... Все, все расска­ жите, любезная бабушка!

— Ладно, дитя мое. Я расскажу тебе все. Только не теперь. Воспоминания старины сильно растрогали мое сердце. Мне нужно успокоиться. Завтра, дитя мое .

Завтра! Повторил я, вздохнувши, и — с нетерпением любовника, который под благосклонным сумраком ночи легонько стучится в потаенную дверь своей ми­ лой, — ожидал любопытный ребенок этого обетованного завтра! Наконец оно на­ ступило. За днем, проведенным в учении и забавах, последовал вечер, и какой вечер? Темный, ненастный, с проливным дождем, с сильным ветром; короче, со всею свитою угрюмого октября, в начале которого это случилось. Но между тем, как по улице скрыпели ворота и ставни, шумел дождь и гудела осенняя буря — в комнате моей бабушки, как в келье святого отшельника, царствовала приютная

•безмятежность. Так тусклые лучи горевшей пред иконой лампады освещали за­ нимательную картину: в дубовых, наследственных креслах сидела (несколько бо­ ком к свету) 70-летняя старушка, высокая и сухощавая, с бледным патриархаль­ ным лицом, в белом капоре и в темной одежде. Не оставляя своей всегдашней работы вязать чулок, она рассказывала (отчасти с жаром, отчасти с усмешкою).длинную повесть мальчику лет 12 или более, который сидел противу нее на ни­ зеньком табурете, и, опершись подбородком на обе руки, не спускал глаз своих с лица почтенной рассказчицы. Каждое слово ее было поймано его детским вни­ манием и брошено в хранилище памяти, не ослабленной еще ни заботами, ни сарастями. У ног мальчика лежал большой черный кот Васька, любимец и внучка и бабушки, который, вовсе не обращая внимания на рассказы госпожи своей, ле­ ниво перекатывал одною лапкою клубок ниток, упавший с колен ее .

Конечно, нет такого читателя, который бы не догадался, что описанная мною

•старуха была моя бабушка, а 12-летний мальчик — я сам. Мне-то, милостивые го­ судари, по предварительному обещанию рассказывала она следующую старинную быль, которую постараюсь передать вам, в собственных выражениях рассказчицы, свидетельствуя при том, что одною из главных ее добродетелей была величайшая.любовь к истине .

II Давно, очень давно (так начала моя бабушка свою повесть), в то время, когда мне было еще не более шестнадцати лет, жили мы — я и покойный мой батюшка — * крепости Нижнеозерной, на Оренбургской линии. Надобно тебе сказать, что эта в крепость нисколько не походила ни на здешний город Симбирск, ни на тот уезд­ ный городок, в который ты, дитя мое, ездил прошлого года: она была так неве­ лика, что и пятилетний ребенок не устал бы обежавши ее вокруг; домы в ней бы ли‘все маленькие, низенькие, по большей части сплетенные из прутьев, обма­ занные глиною, покрытые соломою и огороженные плетнями. Но Нижнеозерная не походила также и на деревню твоего батюшки, потому что эта крепость имела в себе, кроме избушек на курьих ножках, — старую деревянную церковь, довольно большой и столь же старый дом крепостного начальника, караульню и длинные ‘бревенчатые хлебные магазейны. К тому же крепость наша с трех сторон была

•обнесена бревенчатым тыном, с двумя воротами и с востренькими башенками по ;углам, а четвертая сторона плотно примыкала к Уральскому берегу, крутому, как ^тена, и высокому, как здешний собор. Мало того, что Нижнеозерная была так хо­ рошо обгорожена: в ней находились две или три старые чугунные пушки, да около полусотни таких же старых и закоптелых солдат, которые хотя и были немножко дряхленьки, но все-таки держались на своих ногах, имели длинные ружья и тесаки, и после всякой вечерней зари бодро кричали: с богом ночь начинается .

Хотя нашим инвалидам редко удавалось показывать свою храбрость, однако ж нельзя было обойтись и без них; потому что тамошняя сторона была в старину весьма беспокойна: в ней то бунтовали башкирцы, то разбойничали киргизцы — все не­ верные бусурманы, лютые как волки и страшные как нечистые духи. Они не только что захватывали в свой поганый плен христианских людей и отгоняли христианские табуны; но даже подступали иногда к самому тыну нашей крепости, грозя всех нас порубить и пожечь. В таких случаях солдатушкам нашим было довольно работы: по целым дням отстреливались они от супостатов с маленьких башенок и сквозь щели старого тына. Покойный мой батюшка (получивший капи­ танский чин еще при блаженной памяти императрице Елисавете Петровне) коман­ довал: как этими заслуженными стариками, так и прочими жителями Нижнеозер­ ной — отставными солдатами, казаками и разночинцами; короче сказать, он был по-нынешнему комендантом, а по-старинному Командиром крепости. Батюшка мой (помяни господи душу его в царстве небесном) был человек старого века: спра­ ведлив, весел, разговорчив, называл службу матерью, а шпагу сестрою — и вовсяком деле любил настоять на своем. Матушки у меня уже не было. Бог взял ее к себе, прежде нежели я выучилась выговаривать ее имя. Итак, в большом командирском доме, о котором я тебе говорила, жили только батюшка, да я, да несколько старых денщиков и служанок. Ты, может быть, подумаешь, что в та­ ком захолустье было нам весьма скучно. Ничего не бывало! Время и для нас так же скоро катилось, как и для всех христиан православных. Привычка, дитя мое, украшает всякую долю, если только в голову не заберется всегдашняя мысль* что там хорошо, где нас нет, как говорит пословица. К тому же скука привязы­ вается по большей части к людям праздным; а мы с батюшкой редко сиживали поджав руки. Он или учил своих любезных солдат (видно, что солдатской-то* науке надобно учиться целый свой век!), или читал священные книги, хотя,правду сказать, это случалось довольно редко, потому что покойник-свет (дай ему бог царство небесное) был учен по-старинному, и сам бывало говаривал в шутку, что грамота ему не далась, как турку пехотная служба. Зато уж он был великий хо­ зяин — и за работами в поле присматривал все своим глазом, так что в летнюю пору проводил бывало целые божие дни на лугах и на пашнях. Надобно тебе ска­ зать, дитя мое, что как мы, так и прочие жители крепости сеяли хлеба и косили сена — немного, не так, как крестьяне твоего батюшки, но столько, сколько нам было нужно для домашнего обихода. Об опасности, в какой мы тогда жили, ты можешь судить по тому, что земледельцы наши работали в поле не иначе, как под прикрытием значительного конвоя, который должен был защищать их от нападе­ ний кяргизцев, беспрестанно рыскавших около линии, подобно волкам голодным .

Потому-то присутствие батюшки моего при полевых работах было нужно не только для одной их успешности, но и для безопасности работающих. Ты видишь, дйтя мое, что у батюшки моего было довольно занятий. Что же касается до меня, то и я не убивала времени напрасно. Без похвальбы скажу, что, несмотря на мою моло­ дость, я была настоящею хозяйкою в доме, распоряжалась и в кухне и в погребе* а иногда за отсутствием батюшки, и на самом дворе. Платье для себя (о модных магазинах у нас и не слыхивали) шила я сама; а сверх того находила время дочи­ нивать батюшкины кафтаны, потому что ротный портной Трофимов начинал ужеот старости худо видеть, так что однажды (смешно, право, было) положил за­ платку, мимо прорехи, на целое место. Успевая таким образом отправлять мои домашние делишки, я никогда не пропускала случая побывать в божием храме, если только наш отец Власий (прости ему, господи) не поленится бывало отпра­ вить божественную литургию .

Впрочем, дитя мое, ты ошибаешься, если думаешь, что я и батюшка жили в четырех стенах одни, ни с кем не знаясь и не принимая к себе людей добрых .

Правда, нам редко удавалось хаживать в гости; зато батюшка был большой хле­ босол, а у хлебосола бывает ли без гостей? Каждый почти вечер собирались в нашу приемную горницу: старик порутчик, казачий старшина, отец Власий и еще койкакие жителя крепости — всех не припомню. Все они любили потягивать вишневку и домашнее пиво, любили потолковать и поспорить. Разговоры их, разумеется,, были расположены не по книжному писаныо, а так наобум: бывало, кому что* придет в голову, тот то и мелет, потому что народ-то был все такой простой.. .

Но о покойниках надобно говорить одно только хорошее, а наши старые собесед­ ники давно, давно уже покоятся на кладбище .

Следуя старинному обыкновению, я никогда почти не показывалась гостям моего батюшки, да и не слишком того желала, потому что эти старики с их гро­ могласными рассуждениями не могли нравиться девушке моих лет. Мне гораздо было приятнее коротать длинные зимние вечера с несколькими молоденькими подружками, которые прихаживали ко мне и в будни и в праздники, с своими прялками и чулками. Несмотря на то, что они по большей части были дочери про­ стых родителей: казаков или солдат, я обходилась с ними дружески и простотою* моею успела приобрести их доверенность и любовь. Бывало, усевшись в тесный?

кружок, мы или поем песни, или рассказываем друг другу разные были и небы­ вальщины, или гадаем, разумеется о том, скоро ли каждая из нас выйдет замуж. .

Скажу тебе, дитя мое, что где только сойдутся вместе две или три девушки, там’ уж верно начинаются между ними толки о женихах, и знать такова наша натура слабая, что мы никак не можем изжить своего века не гадая, не думая о мужчи­ нах. Так и в нашем маленьком кругу любимым предметом для разговоров были' немногие молодые люди, которые слыли в крепости женихами. Простодушныеподруги мои весьма откровенно высказывали, в таком случае, свои сердечные тайны, и каждая из них хвалила какого-нибудь молодчика, который нравился ей более прочих. Иная, например, почитала первым в свете щеголем и красавцем^ молодого дьячка за то, что он ходил в голубом длинном кафтане и гладко приче­ сывал голову; другая предпочитала ему казачьего хорунжего, с его черненькими* усиками и алым шелковым кушаком; третья, напротив, думала, что хотя казачий старшина и не так уж молод, но заткнет за пояс всякого хорунжего, у которого1 только что пробивается пушок на подбородке. Слушая моих подружек, я не спо­ рила с ними о достоинствах их женихов и не хвалила ни одного... Но и у меня был уже на примете молодчик, который, с некоторого времени, так овладел всеми моими мыслями, что я даже видела его и во сне. Это был молодой драгунский офицер, недавно прибывший в Нижнеозерную с отрядом драгун для подкрепле­ ния нашего дряхлого гарнизона. Несколько раз случилось мне его видеть, то на улице, едущего на бодром коне, то в церкви, то сквозь замочную скважину в ком­ нате моего батюшки — и сердце мое всякий раз говорило, что он самый бравый, ‘Самый любезный молодой человек. ‘Всего более нравилось мне в нем его мужест­ венная осанка, высокий и стройный стан, черные глаза и черные кудри, которые старину почитались первыми красотами в мужчине. Как бы то ни было, волею в или неволею, я не могла уже выкинуть из мыслей моих драгунского офицера .

Днем думала об его черных глазах, ночью они виделись мне во сне. Он был тем для хяеня милее, что и батюшка мой всегда отзывался об нем с великою похвалою .

'Сердечный мой так удпел понравиться старику, что он никакого гостя не принимал к себе с большею ласкою и радушием, как его. Что касается до меня, то сколько я ни была в то время проста и неопытна, однако ж догадывалась, что красавец мой ко мне неравнодушен. Если бы он меня не любил, думала я, то зачем бы ему смотреть на меня во время божией службы; или зачем бы ему беспрестанно ездить мимо окон нашего дома, как будто в целой крепости нет уж для него другой луч­ шей дороги. Впрочем, думая таким образом, я иногда и- сомневалась в любви его .

Случалось ли, например, мне не видеть его целый день, я становилась печальна, изредка даже и плакала, твердя: он меня забыл, он меня не любит. Такова-то лю­ бовь, дитя мое: она в одно и то же время радуется и печалится, верит и сомне­ вается, смеется и плачет .

Итак, подружки мои не знали, что есть молодчик, которого я предпочитала не только их неотесанным женихам, но и всем красавцам белого света. Я была на этот раз так скрытна, что таилась даже и пред бабушкою-мельничихою, всегдаш­ нею моею собеседницею, поверенною и другом. Но кто такова бабушка-мельни­ чиха? спросишь ты. Виновата, дитя мое: мне бы должно прежде всего познако­ мить тебя с этою старухою, которая очень много участвовала в моих приключе­ ниях. Бабушка-м ельничиха была старая вдова одного из жителей крепости, ко­ торый когда-то Iбыл мельником, почему и осталось при ней прозвище прежнего его ремесла. В то время, о котором я теперь говорю, она жила своим домом, имела изрядный достаток и пользовалась в кругу своем особенным уважением, которое приобрела своим умом, расторонностию и бойким нравом. Она была женщина вы­ сокая, дородная и, несмотря на 60 лет, лежавших у нее за плечами, потягалась бы силою и молодечеством со всяким добрым детиною. Большая часть жителей кре­ пости была той веры, что бабушка-мельничиха живет неспроста, потому что она умела и бобами разводить, и в воду глядеть, знала и привороты и отвороты, и всякие лекарственные зелья. Но такая слава о мельничихе была нисколько не справедлива — и она столько же много ведалась с нечистым духом, как и всякий добрый христианин, который ходит в храм божий, исповедуется и приобщается св. тайн. Да и сама бабушка-мельничиха мне говаривала весьма часто, что она гадает не по дьявольскому наваждению, а с помощью святой молитвы господней .

Как бы то ни было, я любила ее как родную мать свою, потому что она, будучи особенно привязана к нашему дому, взлелеяла меня на руках своих, выучила хо­ зяйству и рукодельям и всегда с охотою оставляла все свои домашнце работы, чтобы сокращать для меня скучные зимние вечера любопытными рассказами о временах старинных. Хотя благодарность и обязывала меня не скрывать ничего от этой доброй старухи, но я не могла принудить себя открыть ей мое сердечное горе. Однако ж бабушку-мельничиху не так-то легко было провести.

В один вечер, когда я одна одинехонька сидела в моей светлице, думая и гадая о молодом дра­ гунском офицере, пришла она и, севши подле меня, взявши меня за руки и по­ смотревши пристально мне в глаза, спросила тихим голосом: «что, Настенька, ви­ дела ли ты молодого драгунского офицера?» Я вспыхнула и запинаясь отвечала:

«да, бабушка». — «Нравится ли он тебе, дитятко?» Что мне было сказать? я немножко призадумалась и опять отвечала: «да, бабушка». — «Ну, так дело наше и слажено, — сказала старуха. — Ведь он любит тебя без памяти, дитятко. Он хо­ чет сватать тебя у батюшки». — «Как бабушка? — вскричала я, не думая скрывать своей радости, — от кого ты это узнала?» — «От него самого, дитятко. Он молодец откровенный, не так как ты — моя сударушка: таилась целую неделю и думала обманываешь меня, как будто уж я ничего и не вижу. Да ладно, — продолжала старуха, — приготовляй-ко приданое, матка-свет. Ведь я недаром пришла к тебе, а сватать. Думать-то нечего: молодец он прекрасный, во всем тебе пара — и его, как будто нарочно для тебя, занес бог в наше убогое захолустье» .

Не нужно тебе сказывать, дитя мое, что известие бабушки-мельничихи сильно обрадовало меня, и, оставшись опять наедине, я со слезами благодарила матерь пресвятую-богородицу за неожиданное счастие, которое она, моя владычица, мне посылала. На дру­ гой день, около полудня, я увидела в окно, что к моему батюшке пришли: сперва бабушка-мельничиха, потом молодой драгунский офицер, увидела — и сердце мое сильно забилось. Вскоре громкий голос батюшки позвал меня к нему. Там, между им и бабушкой-мельничихой, сидел мой красавец. «Подойди сюда, Настя! — вскри­ чал мой батюшка, когда я вошла, — подойди, не бойся. Полно сидеть тебе в девках да няыьчиться с старым дураком, твоим отцом. Вот тебе жених (продолжал он, толкнувши меня к драгунскому офицеру). Вот тебе жених — и не будь я капйтан Шпагия, если ты не будешь такою же доброю женою, как покойная твоя мать» .

Между тем, как батюшка говорил эти речи, мой суженый опрометью кинулся ко мне и впопыхах зацепил бабушку-мельничиху своим палашем, а мне мой сер­ дечный наступил на ногу — и так больно, что я принуждена была вскрикнуть .

Я не буду распространяться о том, что и как после этого было. Довольно тебе знать, что отец Власий обручил меня с моим возлюбленным золотыми колечками и что в светлице моей начали каждый вечер собираться красные девушки шить приданое и петь свадебные песни. В это время жених мой был при мне почти безотлучно. Узнавая его покороче, я уверилась, что он и по уму и по сердцу столь же достоин любви, как и по молодецкому виду; между тем, как он и я смотрели в глаза друг другу, батюшка мой без памяти хлопотал о будущем сва­ дебном.пире, которым он хотел удивить нашу Нижнеозерную крепость. Никогда еще старик мой не был так жиЬ, так добр, так радостен, как при этих занима­ тельных для него сборах. Свадьбы нашей откладывать не хотели. Ожидали только моему любезному позволения на брак от его командиров и нимало не сомнева­ лись, что оно прийдет очень скоро. Но вдруг, вместо этого позволения, получаем 9 А. С. Пушкин 129 строгий командирский приказ: поручику Бравину (так звали моего жениха) не­ медленно выступить с своим отрядом в Оренбург .

Ты не можешь себе представить, дитя мое, как всех нас опечалила эта но­ вость. Какое-то тайное предчувствие говорило моему сердцу, что я теряю м о е т друга надолго, надолго, если не навсегда. При прощании с ним я рыдала; он уте­ шал меня, но в черных глазах его тоже блистали крупные слезы. Даже плакала бабушка-мельничиха; даже плакал мой батюшка, а это случилось в другой толькораз его жизни: в первый раз плакал он, засыпая землею матушкину могилу. Мы сами дивились, как можно так печалиться, расставаясь с человеком, который от­ лучается только за сто верст и на короткое время. Но души наши предчувство­ вали бедствия, которые издалека уж е собирались над нашими головами .

Вскоре после отъезда моего жениха, достигла до нашей крепости страшная молва о пугачевщине. Говорили много, и вести были различные: одни утверждали, что это или сам дух нечистый, или отродье нечистого духа, что все адские силы за ним следуют, истребляя бедный народ христианский; другие, напротив, рас­ сказывали, что он такой же человек, как и все люди; но храбр, предприимчив и зол, как нечистые духи; были между народом и такие глупцы, которые верили, что Емельян Пугач действительно блаженной памяти император Петр Федорович, за которого он себя выдавал. Но все были согласны в том, что Пугачев, собравши рать-силу несметную, затопил ею почти половину матушки России и свирепствует как лютый пожар в лесу дремучем. Всего более наводили на нас ужас рассказы, что Пугачев казнит и вешает всех государственных чиновников, всех дворян, всех людей благородных, что он позорит жен, убивает детей их, не щадя и младенцев невинных. Что пощаду оказывает только одним простолюдинам, которые встречают его с хлебом и с солью. Таковы, дитя мое, были вести, поразившие всех нас стра­ хом и ужасом. К несчастию они были по большей части справедливы, цак после мы уверились в том собственными глазами .

Не лишнее будет рассказать тебе, кто в самом деле был этот Пугачев, и ка­ кие страшные дела навлекли на него проклятия людей и гнев милосердного бога .

Пугачев, или Емелька Пугач, как обыкновенно называли его все добрые люди, был сначала простой и бедный уральский казак, который, попавшись несколько раз в краже лошадей и вытерпев за то доброе наказание, бежал из своей родины, где его все ненавидели и презирали как злого и непутного человека. Лукавый ли помог ему впоследствии приобрести великую власть над своими земляками, или уж господь бог захотел наказать этим человеком наше православное государство — не знаю; но как бы то ни было, он успел взбунтовать противу законной власти це­ лое уральское казачье войско. Впрочем, скажу тебе, дитя мое, что уральцы, зако­ ренелые в расколе, были в старину всегда склонны к возмущениям и разбоям .

Довольно было одной только маленькой искры, чтобы зажечь между ими ужасный пожар мятежа. С этими-то неукротимыми и буйными изуверами кинулся Пугачев на беззащитные приволжские стороны. Покорить их было ему нетрудно, потому что слабые отряды внутреннего войска не могли противустать его огромной и во­ оруженной шайке; а жители, испуганные такою внезапною грозою, искали спасе­ ния в бегстве, вовсе не думая о защите. Кто оказывал хотя малейшее сопротивле­ ние, тот неминуемо подвергался мучительной смерти. Все помещики, все зажиточ­ ные дворяне, все служивые люди, которых несчастная судьба предавала в руки злодеям, умирали смертию мучеников на виселицах, на колесах, на плахах. Име­ ние их было расхищено, жены и дочери поруганы, малолетние дети оставлены хо­ дить по миру. Страшно и подумать, дитя мое, как много почтенных, благородных семейств было расстроено, разорено, уничтожено в это несчастное время. Но Пу­ гачев не оставался при одних грабежах обыкновенных; беспрестанно увеличивая свои силы новыми мятежными шайками казаков и даже многими тысячами кре­ стьян бестолковых, прельщавшихся его обещаниями и надеждою богатой добычи, он захватывал в свою власть целые многолюдные города, каковы например: Уфа, Казань и наш родимый Симбирск. Он даже держал в долгой осаде Оренбург, спас­ шийся одними только своими высокими стенами, потому что незавидное войско, защищавшее этот город, вовсе не могло бы тягаться с ужасною шайкою Пугачева, который, между тем, успел привести ее в такой порядок, что в ней,, как в какой нибудь армии, были и пушки и пушкари, и пешие стрельцы, и конные наездники .

Пугачев был так дерзок, дитя мое, что прежде нежели матушка покойная госу­ дарыня, узнав о его богопротивных делах, послала настоящее храброе войско свое разогнать эту буйную сволочь и захватить нового Тушинского вора, он успел обойти почти целую треть государства и между тем, как главные бунтовщики свирепствовали в больших городах и осаждали оренбургские стены, другие отдель­ ные их шайки, под предводительством таких же разбойников, как Емелька Пугач, рассыпавшись по селениям и местечкам, своевольничали и буянили там на при­ волье .

К счастию нашей маленькой крепости (пора уж мне продолжать рассказы­ вать тебе о том, что делалось в ней), к счастию, повторю, после начала бунта, она долго еще оставалась спокойною и не видала в деревянной ограде своей гостей незваных. Причиною тому было уединенное ее положение, а всего вернее воля всевышнего, хранившего еще нас под святым своим покровом .

Слушая первые известия о Пугачеве, покойный батюшка не хотел нисколько им верить, называя их бабьими бреднями и даже запрещая говорить об них. Но эти известия с каждым- днем подтверждались; а наконец батюшка получил и ко­ мандирский приказ, которым было велено защищать крепость от нападения бун­ товщиков и наблюдать всякую осторожность. Тогда старик мой засуетился о том, чтобы крепость наша и вся команда были готовы на всякой случай. При неусып­ ных его стараниях вскоре крепостной тын был починен, старые пушки, в которых воробьи повили себе гнезда, вытащены из анбара и расставлены в местах опасных;

ворота крепости заколочены наглухо, и где только можно было поставить часо­ вого, там уж верно стоял часовой. Между тем, батюшка беспрестанно толковал своим драбантам и прочим жителям крепости: как поступать в случае нападения разбойников. Верные солдаты клялись умереть за матушку государыню, но ка­ заки (не явно, а тишком) толковали другое: «Что-ста нам, — говорили они, — идти безумно на верную смерть. Плеть обуха не перешибет. Покориться будет здоро­ вее. Нам-ста все равно служить, кому бы то ни было, лишь бы давали жалованье, да провиант. Нам кто ни поп, тот и батька. Не подымем рук на своих земляков и товарищей». К несчастию батюшка вовсе не слыхал этих толков и не подозревал ничего. Ах! что бы ему вытолкать из крепости это змеиное племя и остаться од­ ному с своими верными инвалидами!

После таких приготовлений мы еще довольно долго оставались спокойными, что я говорю — спокойными! Мы, а более всех я, бедная, не знали покоя ни днем, ни ночью, беспрестанно ожидая прибытия гостей ужасных. О моем женихе не было ни слуху, ни духу, и в одних только теплых молитвах пред иконою божией матери находила я отраду для моего сердца. Немало также ободряла меня ба­ бушка-мельничиха, почти не покидавшая светлицы моей в это печальное время .

Не унывая ни в каких обстоятельствах жизни, она была всегда шутлива, всегда разговорчива, по при всем том с невероятною проницательностию умела преду­ сматривать всякую опасность и заранее придумывать средства, как бы ее отвра­ тить. «Горем беде не пособить, дитятко мое, — говаривала она мне. — К тому же явной беды еще нет. Разбойников мы не видим.

Принесет ли их сюда нелегкая:

бог весть. Улита едет, когда-то будет. А мы между тем, надеясь на бога, поживем в радости, а не в печали. Век долог, всем полон. Успеем еще и наплакаться, если богу будет угодно». Впоследствии я узнала, что этой старухе были известны все злонамеренные толки казаков наших и что она говорила об них моему батюшке, но батюшка не хотел ее слушать. Так мы жили, ожидая беды .

В одну ночь (это случилось в начале марта месяца) вдруг была я разбужена.барабанным боем и шумом, похожим на шум пожара. В страхе вскакиваю с по­ стели, бегу в горницу батюшки: его там нет; выбегаю за ворота: на улице все мрачно и пусто, только вдали раздается барабанный бой, шум шагов и многие голоса. Вот кто-то бежит мимо меня. Спрашиваю: что сделалось? Прохожий отве­ чает торопливо: Пугач пришел, — и бежит далее. Пугач пришел! это слово было для меня громовым ударом. В величайшем ужасе возвратилась я в мою горницу и пала пред иконою богоматери с молитвою и слезами .

Тут собрались около меня все наши дворовые женщины, которые, сильно дрожа от страха, кое-как рассказали мне некоторые подробности о батюшке .

В самую полночь прибежал к нему испуганный солдат с известием, что около крепости показалась толпа конных людей. Старик, дремавший во время опасности одним только глазом, тотчас схватил свою длинную шпагу и отправился из дому, чтобы поставить, на поле весь горнизон. Меня велел он разбудить только в таком случае, когда близко будет какая-нибудь опасность. Эти рассказы несколько обод­ рили меня. Беда, по-видимому, не так еще велика, чтобы отчаиваться, думала я .

Да и в самом деле, полезут ли разбойники прямо на наши пушки и ружья? и как они попадут в крепость, закупоренную со всех сторон, как пивной бочонок? хотя они и прославились бесовскими делами, Однако ж все-таки едва ли есть у них крылья, как у нечистых духов, чтобы перелететь через тын нашей крепости. Так утешала я себя, оправляясь после первого ужаса. Но, господи боже мой! вот раз­ дается ружейный выстрел... вот другой... вот третий. Вот и шум вдали делается ужаснее и сильнее. Что делать? Куда бежать? Женщины мои затолковали, что в эдакой беде лучше всего забраться на чердак или в баню, или куда нибудь еще дальше. Но вдруг дверь моей горницы отворилась с шумом — и вое мы, как кото­ рая стояла, так та и рухнулась на пол. Однако ж вошедший человек был не раз­ бойник, а добрый старик — сержант нашего гарнизона. — Царица небесная! какой страх! какой ужас! голова у старика расшиблена; по лицу текут целые ручьи крови. «Спасайся, беги барышня! — вскричал он задыхаясь, — беги к Уралу; беги в лес; беги куда хочешь — только не оставайся в этом старом гнезде. Все погибло!

все потеряно!» — «Боже мой! где же батюшка?» — «Батюшка! — подхватил старик, охая и падая на стену, — да! ты когда-нибудь с ним увидишься: только не скоро!

будь прокляты эти разбойники; будь проклято все их племя неверное... Господи.Иисусе Христе, сыне божий, помилуй меня! свет темнеет в глазах м оих... Прощай божий свет... Прощайте все добрые лю ди... беги барышня...» Старик перекре­ стился и мертвый упал к ногам моим. Тут оставила меня и последняя бодрость .

Ноги мои подогнулись, сердце замерло, слезы остановились в глазах, язык не мог пролепетать и молитвы госаодней. В оцепенении ужаса ожидала я смерти мучи­ тельной. Шум на улице делался поминутно сильнее и вскоре, смешавшись с воем собак, превратился в ужаснейший крик. Уже можно было различать голоса; уже кто-то ударил сильною рукою в самые ворота нашего дом а... В это мгновение вошла ко мне бабушка-мельничиха. «Пойдем отсюда», — сказала она, взяв меня за РУКУ- • • Тут моя бабушка вдруг прервала свой рассказ. Причиною тому был кот Васька, который, разыгравшись клубком ниток, начал сильно тянуть его к себе;

а как этот клубок непосредственно соединялся с бабушкиным чулком, то и чулок, выскочив из рук старушки, очутился в лапах блудливого Васьки. «Васька, вор! — вскричала моя бабушка, — что ты делаешь? Зачем отнял у меня чулок?» — «Васька плут! — сказал я. — зачем вырвал у бабушки ее работу?» И с этими сло­ вами освободил чулок из лап черного шалуна. Когда, наконец, все было приведено в надлежащий порядок, то бабушка начала продолжать свою повесть .

На чем бишь я остановилась? (сказала моя бабушка). Да! Между тем, как шум и гам раздавался уж е у самых наших ворот, бабушка-мельничиха, взяв меня за руку, вышла со мною в маленькую заднюю калитку и темными переулками привела меня к своему дому. Дорогою слышали мы многие голоса и ружейные выстрелы, и так близко от нас, что я каждую минуту оглядывалась назад, не до­ веряя спокойному виду своей спутницы, которая шла хотя довольно скоро, но без всякой торопливости. Дом бабушки-мельничихи находился на берегу Урала, в самом углу нашей крепости, или лучше сказать за крепостью, потому что он отделялся от чистого поля одним только впадающим в Урал крупным оврагом, внизу которого журчал ручеек. Надобно сказать тебе, что этот дом был лучший изо всех обывательских домов в Нижнеозерной. Он заключал в себе две бревенча­ тые избы, разделенные большими сенями, как обыкновенно бывает в крестьянских домах. Крутая крыша его, отличавшаяся некоторым родом слухового окна, усту­ пала вышиною разве одной только церковной колокольне .

Но всего замечательнее ^было в доме бабушки-мельничихи то, что на крытом дворе этого дома, занимавшем острый мыс между берегом Урала и оврагом, было так много построено клетей и закоулков всякого рода, что их можно сравнить с теми подземельями старинных рыцарских замков, о которых мы недавно с тобой читали. К сим странным строе­ ниям принадлежала также и водяная мельница, находившаяся в самой глубине оврага, так что к ней не иначе можно было подойти, как по узенькой, весьма кру­ той и опасной тропинке. Некоторые из закоулков в доме бабушки-мельничихи были известны одной только хозяйке, и старые болтуньи нашей крепости уверяли, что в этих-то потаенных местах совершает чудная старуха свои чародейские за­ теи. «Там, — говорили они, — в каждой клетушке заперто по нечистому духу, и мельничихе стоит только свистнуть, чтобы все они явились к ее услугам». Я уже говорила тебе, дитя мое, что я вовсе не верила этим пустым рассказам, но при­ знаюсь в печальную ночь моего бегства из дома родительского я желала, чтобы бабушка-мельничиха имела хоть малую часть той сверхъестественной силы, кото­ рую ей приписывали, и эту силу употребила бы на сокрушение злобных врагов, разрушивших мирное спокойствие нашей крепости; всего более беспокоила меня участь моего батюшки и сколько ни желала я узнать, что с ним сделалось, но не смела спросить о том у бабушки-мельничихи, боясь услышать какую нибудь страшную весть. Вот уже мы достигли ворот ее дома, которые отворила нам стран­ ная и уродливая фигура, с широким черномазым лицом, с белыми сверкающими глазами и с огромным ртом, достигавшим почти до самых ушей. Это был работ­ ник (эабушки-мельничихи, киргизец именем Б урю к, по виду — самая глупая, тварь, но на деле малый столь сметливый и расторопный, что подобного редко найдешь и между русскими. «Все ли готово?» — спросила его моя спутница. Вместо ответа кивнул он мохнатою головою. «Хорошо, — продолжала она, — теперь ступай - в свою конуру и не показывайся этим собакам, которые, чай скоро, к нам нагрянут. Уж куда бы лиха не вынесла, а они не выторгуют у меня, у старухи, алтынного за грош. Пойдем, дитятко». Вошедши в избу, бабушка-мельничиха тотчас велела мне скинуть мой беспорядочный барский наряд и нарядиться в приготовленный уже ею сарафан. «Теперь, дитятко, — сказала она мне после этого превращения,— те­ перь ты моя внучка Акулина. Хоть и увидят тебя разбойники, так. беда еще неве­ лика; только ты старайся быть посмелее, да не давай им много около себя уви­ ваться. Я их знаю. С ними таки еще можно ладить. Между ними есть один мой куманек, чтобы его нелегкая побрала. Ведь у меня, дитятко, родни до Москвы не перевешаешь. Чуваши, мордва: все наша родня. Да родня-то, что ты ни говори, а все-таки когда нибудь пригодится». — «Да где ж мой батюшка?» — спросила я, наконец .

— Эх, дитятко, батюшка твой чай убрался по добру по здорову. Ведь разбойников-то много — куда ему с ними барахтаться. — «Ах! бабушка, не обма­ нываешь ли ты меня?» — «С какой стати, дитятко, я стайу тебя обманы­ вать! Но тише. Слышишь, как шумят наши гости. Ступай-ко да перегородку, да нишкни» .

Едва только успела я исполнить это приказание, как дверь избы с шумом растворилась, и в нее вступила целая толпа незваных гостей. «Здравствуй, хо­ зяйка!» — сказал грубый и глухой голос. «Здорово, кума, — захрипел другой го­ лос, — ждала ли ты к себе дорогого куманька. Вот уж правду сказать, не бывал ни о семике, ни о масленице, принес черт в великий пост. А? Каково поживаешь,

•старая сова?» — «Коли с добрым словом, так милости просим», — проворчала мель­ ничиха. «Мы не с худом, — заговорил опять глухой басище, — мы своих людей не трогаем. Не попадайся только нам эта ересь нечистая. О! как раз у хайд акаем!»

«Однако ж, кумушка, — сказал хриплый разбойник, — соловьев баснями не кор­ мят. Нет ли у тебя чего перехватить, да чём глотку промочить. Мы тощи, как го­ лодные собаки!.. Не знаю как теперь, атаман, а в старину моя кума была запас­ лива. Я недаром надоумил тебя остановиться у нее». — «Спасибо, куманек, — ска­ зала старуха, — что ты нагнал ко мне всю эту саранчу. Да они съедят у меня и кирпичи из печки». — «Не бось, кума, — отвечал Хрипун, — у тебя будут жить только двое, да и то люди не простые, а именно наш атаман молодец, Панфил Саватеич Хлопуша, да твой любезный куманек, эсаул: ведь я, кума, высоко нынче залетел». — «Скоро залетишь и еще выше», — проворчала старуха и начала вы­ таскивать пироги из печи .

С начала этого разговора я, сидя за перегородкою, прижалась от страха к углу .

По скоро любопытство пересилило страх мой, и я начала рассматривать в ще­ лочку наших гостей. Их осталось в избе только двое: Х лопуш а и кум бабушкимельничихи, который, как я после узнала, назывался Топориком. Оба они были одеты весьма богато: в цветные бархатные полукафтанья, выложенные позумен­ тами и подпоясанные алыми шелковыми кушаками; сапоги на ногах были крас­ ные сафьянные, выстроченные золотом. У того и у другого были на боку огром­ ные сабли, с богатыми рукоятками и ножнами, а за поясом торчало по несколько пистолетов. Длинные ружья свои поставили они в передний угол. Но как скоро *бабушка-мельничиха уставила для них стол пирогами и -другими кушаньями, то разбойники, раздевшись, остались в одних только красных рубашках и черных плисовых шароварах. Нечего сказать, богато были они разряжены. Только, господи боже мой! Какие ужасные у них были рожи! Ты видел, дитя мое, картину страш­ ного суда, которая поставлена на паперти здешнего собора.

Видел на ней врага рода человеческого, притягивающего к себе большою цепью бедных грешников:

ну, вот, ни дать, ни взять, таков был Хлопуша, тот же высокий, сутуловатый рост, те же широкие плечи, та же длинная свинцовая рожа, те же страшные, кровью налитые глаза, сверкающие из-под густых нависших бровей, те же всклоченные, жак смоль, черные волосы на голове и та же борода, закрывающая половину лица н достающая почти до пояса. Недоставало только рогов да копыт. Что касается до Топорика, то рыжая голова и борода, широкая красная рожа, кошачьи глаза

-и небольшой рост — делали его похожим на Иуду христопродавца, изображенного

•сидящим на коленях у сатаны, в той же картине .

Сначала эти страшные гости, молча, управлялись с бабушкиными пирогами 'Я беспрестанно осушали тяжелые стопы с пенником, которые старуха не ленилась им подносить. Вообще Хлопуша был молчаливее и угрюмее своего товарища, ко­ торый обращался иногда к кумушке своей с злодейскими шутками, на которые юна умела всегда дать ответ. Наконец, пенник сделал разбойников словоохотли­ выми, и между ними начался следующий разговор, из которого, к горю моему, я не проронила ни одного слова .

«Ну как не сказать спасибо свату, здешнему старшине, — начал Топорик: — без него где бы нам теперь так славно ужинать! — или уж не завтракать ли. Послушай-ко, кума, залихвацкую штучку он выкинул, волк его не ешь! Открыл нам в ваше совиное гнездо такую лазею, что мы упали как снег на голову. Смех, право, братцы! Этот старый хрыч, капитанишка, со своими пузатыми солдатиш­ ками, туда же расхорохорился. Только когда он ими командовал: направо, налево., в седой его затылок влепилась такая славная загвоздка, что он полетел кверьх ногами». При сих словах разбойника я оцепенела от ужаса, но продолжала слу­ шать, скрепя свое сердце. «Да, — сказал Хлопуша, — нескоро бы можно было по­ пасть в эту берлогу: старый медведь хорошо ее укутал. И я скажу спасибо свату старшине и выпью за его здоровье». — «Пей за упокой, атаман, — подхватил То­ порик. — Молодцу не удалось попировать с нами. Какой-то старый хрыч из этих голоколенников просадил ему брюхо своим железным рожном. Жаль, право, мо­ лодца. Он бы нашей ватаги не испортил». — «Вот как! — сказал Хлопуша. — А я думал, что он хлопочет теперь об наших товарищах. Жаль, да делать нечего .

А что, брат эсаул, всех ли этих индейских петухов ты запер в курятник? Не на­ строили бы они нам каких пакостей». — «Не бось, атаман. У меня и таракан неуползет, когда дело состоит только в том, чтобы ловить! Долго они уж здесь ко­ пошились — пора их немножко провялить. Я велел понаделать и вешалок. Что это? светло становится. Видно заря?» — «Да, славная заря! — сказал Хлопуша, .

взглянув в окно. — Это горит старое гнездо старого сыча — капитана. Я велел зажечь его нашим ребятам, чтоб им было около чего погреться. Да, кстати, бабкат у старого черта, слышь, была дочь?» — «Была, да сплыла, — отвечала бабушкамельничиха. — Он ее давно уже отослал в Оренбург». — «Экой старой дьявол! до­ гадался. А не худо было бы нам подцепить молоденькую девчонку. Как.ты ду­ маешь, эсаул?» — «Ах! Атаман, у тебя на уме только девчонки; а по мне, коли есть вот такая кружка, а в кружке вот такое винцо, да если можно его вот так выпить, то чорт возьми всех девчонок! Волк их не ешь!» — «Знаешь ли что од­ нако же, — сказал Хлопуша, подумав, — не худо было бы нам провялить немножко и старого хрыча, ну знаешь о ком я говорю: капитана-то. Нужды нет, что он уж:

не дрягает. А все бы это хорошо, в пример прочим...» .

— Эх, атаман. Кто вешает мертвых собак. Да к тому же, какой-то пес успел прежде нас завладеть телом старого быка. Признаться атаман, я хотел было по­ живиться его серебряными бляшками, да не тут-то было! нигде не мог его оты­ скать. Кто знает, может статься он и уполз куда-нибудь в суматохе .

Нужно ли сказывать тебе, дитя мое, как поразил меня этот проклятый раз­ говор. Сердце мое то сжималось от ужаса, то раздиралось на части. Долго страх смертный заставлял меня одолевать мое отчаяние, но при последних словах раз­ бойника я не могла уже владеть собою. Громко, громко завыла я, повалившись на пол за перегородкой. «Что это?» — вскричали разбойники, выскочив из-за стола и схватив свои сабли и пистолеты. «Эк вы перепугались, родимые! — сказала ба­ бушка-мельничиха насмешливо. — А еще говорите: мы-ста хваты! Не бойтесь, су­ дарики, садитесь-ко на свое место. Это плачет моя девчонка — внучка. С ней беднойг случается падучая».— «То-то ж е ! — сказал Хлопуша мрачно. — Смотри, старуха, нет ли тут какого подвоху. У, меня пистолеты не горохом заряжены». — «Полно стращать-то, батька-свет! — сказала бабушка-мельничиха равнодушно, — я и ко­ чергой с тобой управлюсь, даром, что ты смотришь чертом». — «Ну вот нашла коса на камень! — вскричал Топорик. — Только, атаман, с кумой не ссорься. Го­ ворят, что она и черта за нос водит. Прошу не гневаться, кумушка, так все тол­ куют о твоей чести». — «Да, — сказала старуха сердито, — если я и не вожу черта' за нос, так уже никто не скажет, чтобы совсем не водилась с чертями. У меня даже они есть и в родне». — «Ах! ты чертова бабка, — сказал Топорик смеясь, — не за мое ли здоровье ты гуляешь». — «А разве ты черт, родимой?» — спросила бабушка добродушно и разбойники подняли такой смех, что вся изба задрожала .

«Однако ж, — сказал развеселившийся Хлопуша, — за то, что твоя внучка нас перепугала, должна она выйти и поподчивать нас винцом». — «Ведь я говорю тебе, батька-свет, что она нездорова», — отвечала хозяйка. «Вздор! — заревел раз­ бойник, — я сам ее выведу», и с этими словами, шагнув за перегородку, вытащил оттуда меня полумертвую. Думая, что приходит мой час последний, я дрожала* всем телом и не могла проговорить ни одного слова. К счастию моему, это заста­ вило разбойников подумать, что я в самом деле больна. «Жаль, — сказал Хлопуша, потрепывая меня по щеке жилистой своей лапой, — жаль, голубушка, что ты не­ здорова, а нечего сказать, эсаул, красавица! Хоть она и бледна, но черт меня возьми, если я видывал девушку красивее этой! Поподчуй же нас, красоточка!

Эх, поводись-ко с нами, так разом отстанет от тебя эта черная немочь!» — «Под­ неси, Акулинька, гостям по стопе! — сказала мне бабушка-мельничиха, — да и поди уж ляг хорошенько». Нечего было делать! Дрожащими руками взяла я под­ нос — и начала подчивать этих гостей, которым с охотою поднесла бы яду змеи­ ного. Всего несноснее были для меня наглые ласки Хлопуши. Лучше бы он ки­ нулся на меня подобно волку лютому, нежели расточал свои мерзкие нежности,, которые делали его еще ужаснее в глазах моих .

Наконец, два разбойника, сильно отуманившись винными парами, потребовали покоя. Бабушка-мельничиха отвела им другую свою избу, где они и улеглись;, между тем, как алая заря озарила новые слезы на глазах моих и дымящиеся раз­ валины моего дома родительского. Итак, все радости жизни моей были разрушены!

Смертию мучеников погиб мой несчастный родитель; жених м ой... Кто мог уве­ рить меня, что и его не постигла та же плачевная участь? Отеческий дом мой сравнялся с землею... я сама была во власти буйных злодеев... В будущем не1 было уже для меня ни одной надежды отрадной. Прошедшее могло только раз­ дирать душу мою воспоминанием. Самое провидение, казалось, меня оставило!

Где же мне было взять столько слез, дитя мое, чтобы оплакать все эти бедствия»

страшные? Смерть была единственным моим прибежищем. Смерти ждала, смерти просила я; но господу богу не угодно еще было прекратить дней моих. Умная мельничиха не старалась утешать меня. Она знала, что не найдет слов для моегоутешения .

Разбойники проснулись уже около вечера. По данному ими заранее приказа­ нию, все старшие жители крепости пришли к ним с хлебом и с солью. Сам отец Власий, предпочитая свою временную, грешную жизнь венцу мученическому и жизни вечной, шел впереди прихожан своих, с крестом и образами святыми. Дол­ готерпеливый господь не поразил громом своим старого святотатца, но тайные мучения совести искажали уже лицо его. Весь этот народ, трепещущий за жизнь свою и за свое бедное достояние, преклонял колена пред гнусными душегубцами, как пред вельможами именитыми. Самохвальство и наглость их при этом случае были выше всякого описания. Они потребовали себе поголовной дани от жителей;

потребовали, чтобы отец Власий, оставив свои священные книги, отправлял бо­ жественную службу по их раскольническим служебникам, и старый грешник (прости господи душу его) повиновался злодеям. В заключение всего этого — при одном воспоминании мороз подирает меня по коже — были безжалостно повешены пять или шесть бедных стариков, несчастный остаток команды моего батюшки, уцелевший от всеобщего поражения минувшей ночи. Громко призывали они про­ клятие небесное на главы своих мучителей, и вопли их поразили бы ужасом са­ мое жестокое сердце .

Не буду рассказывать тебе, дитя мое, как проводили разбойники у нас жизнь свою. Довольно сказать, что пьянство, разврат, богохуление и срамные речи ни­ когда почти не оставляли их богомерзкой беседы. Но буйная жизнь не мешала им заботиться о своей безопасности: везде были у них расставлены часовые, а по но­ чам ездили разъезды около крепости. Теперь слушай повествование о собственных моих бедствиях, которые не только не кончились, но с каждым днем становились ужаснее .

Хлопуша для того только, казалось, и жил, чтобы меня мучить. Он непременно требовал, чтобы я всегда находилась при буйных попойках разбойников — и мне.должно было повиноваться. Сколько ни старалась бабушка-мельничиха укротить его мрачное своевольство, все ее старания — просьбы, брань, угрозы — были бес­ полезны. Хлопуша старался оставаться со мною наедине, насильно сжимал меня в сатанинских своих объятиях и говорил мне такие нежности, от которых сердце мое обливалось кровию. Он так запугал меня своими ужасными ласками, что при одном появлении его я теряла все душевные и телесные силы и трепетала от ужаса. Этот ужас можно сравнить с тем, какрй мы иногда чувствуем во время тяжкого сна, возмущенного какими-нибудь страшными грезами: сердце сжималось, вся кровь застывала, душа готова была вырваться вон из тела. Но страстный лю­ бовник мой вовсе не хотел замечать моего бедственного состояния и не почитал, по-видимому, трудным заслужить мою взаимную любовь. Он каждый день подно­ сил мне какой-нибудь подарок, вероятно приобретенный грабежом и убийством, и я, бедная, следуя советам мельничихи, принуждала иногда себя принимать эти дары. Старуха всего более боялась, чтобы разбойники не открыли тайны моего превращения, потому что в таком случае ничто уже не могло бы остановить их наглости и самовольства. Впрочем они, и не зная этой тайны, не слишком огра­ ничивали себя в обращении со мною, и без твердого, проницательного и лукавого нрава мельничихи я бы могла подвергнуться величайшим их оскорблениям, как ты сейчас о том услышишь .

Однажды в полночь, когда я дремала в углу моем за перегородкою, между тем как бабушка-мельничиха храпела на печке, вдруг слышу я сквозь сон, что кто-то, вошедши в дверь, крадется к моей постели... Слышу, что нечто тяжелое упало на грудь мою. Мысль о домовом тотчас родилась в суеверной голове моей. С ужа­ сом открываю глаза, и — при свете горевшей пред иконою лампады — вижу пред собою Хлопушу, который, будучи в одной красной рубашке, наложил на меня ужасную свою руку. Болезненный стон вырвался из груди моей. «Не бойся, моя красавица, — торопливо шептал мне страшный посетитель, — не бойся .

.. Не убить, не зарезать тебя пришел я. Любовь не дает мне покоя. Люби меня, будь моею, полотом засыплю тебя... в бархате, в парче ходить будеш ь... Только полюби меня». При этих словах он хотел взять меня за руку. «Скорей умру! — вскричала я, позабыв в отчаянии всю мою робость. — Скорей умру!» — и силилась оттолкнуть ют себя руку ужасного мужика. «Если так, — взревел он вполголоса, — если так — я с тобою сделаюсь, упрямая...». При этих словах он схватил меня за руки. Но в то же мгновение кто-то с величайшею силою отдернул этого волка от бедной овцы. «Разбойник! душегубец! вор! плут! мошенник! — возопила бабушка-мельни­ чиха, потому что это она избавила меня от величайшей опасности. — Разбойник!

разве так делают добрые люди? Вон отсюда, мерзавец! вон! или я призову всех чертей, чтобы вырвать из тебя гнусную твою душу!» — «Старая ведьма! — взревел Хлопуша, засучив рукава своей красной рубашки. — Старая ведьма! убирайся сама к отцу своему, сатане...» и, говоря это, он поднял на старуху жилистые свои ку­ лаки. Неробкая мельничиха готовилась уже выцарапать глаза злому разбойнику, как позади их раздался третий хриплый голос: «Ну, вот атаман! уж у тебя опять потеха с моею дражайшею кумушкой. Полно, полно, атаман! Как тебе не стыдно!

Кто свяжется с бабою, тот сам баба! А ты, честнейшая моя кумушка, что так окрысилась? Ну, стоит ли того какая-нибудь девчонка, чтобы для нее поднимать такой гвалт? Разойдитесь же пожалуйста; или не прикажите ли разлить вас во­ дой». — «Не потерплю эдакого срама у себя в д ом е!— вскричала мельничиха.— Бон разбойники! Полно вам у меня пировать! Сколько волка не корми, он все в лес глядит. Я покажу вам, какова бабушка-мельничиха... вон, — говорю я». — чАх! ты старая ведьма,— мрачно заворчал Хлопуша, подвигаясь к ней поближе. — Дай-ко я попробую, отскочит ли мой кулак от твоего проклятого лба». — «Ну, уж нот это кума не хорошо! — захрипел в то же время Топорик, — зачем попрекаешь нас своими оглодками. Коль правду-то сказать, так мы и без твоего позволения умели бы себя подчивать на твой счет. Право ты некстати уж так хорохо­ ришься!» — «Посмотрим, как ты будешь храбр, — проворчала старуха. — Дядя! — сказала она протяжно и дико, оборотясь к печке. — Дядя! дома ли ты?» — «А?» — отозвался в тишине ночи чей-то грубый и как бы нечеловеческий голос. Глаза всех устремились на печь, из которой, казалось, выходил оный. И что же? в чер­ ном, закопченном ее челе мелькнула чья-то такая же черная, гнусная образина .

«С нами крестная сила!» — закричали оба разбойника, и опрометью кинулись из избы... Я сама дрожала от ужаса .

«Ну, теперь уж они сюда не воротятся! — сказала бабушка-мельничиха, ти­ хонько смеясь; — теперь почивай себе, дитятко, с богом». — «Но, бабушка...», — сказала я, указывая на печь. — «Ничего, дитятко, не бойся, — говорила старуха, — это не дьявол, наше место свято, а просто мой честный работник Б у р ю к... Ведь надобно же было чем-нибудь напугать этих душегубцев». — «Да как же он очу­ тился в печи-то, бабушка?» — «Да так, просто, дитятко: залез в печь, да и только .

Я уж ведь наперед знала, что этот леший — Хлопуша сюда привалит. Вот видишь ты: за избой, в которой живут разбойники, есть у меня маленький тайничок, в который я на всякой случай сложила мое добришко; из этого тайничка слышно все, что говорят разбойники, и видно все, что они делают. Я каждый вечер их под­ слушиваю. Ведь с ними, дитятко, дружбу води, а за пазухой носи камень. Вот я и услыхала вчерась, что Хлопуша задумал прийти к тебе: да и велела моему до­ мовому заранее засесть в темный угол. Ну, теперь вылезай, мой чертенок, да уби­ райся в свою конуру». И в самом деле, из печи вылез работник Б у р ю к, который,, будучи выпачкан в золе и саже, много походил на нечистого духа. После этога бабушка-мельничиха спокойно забралась к себе на печь, и скоро захрапела попрежнему. Но я, измученная страхом и борьбою с разбойниками, целую ночь про^ веда в беспокойном бреду и как будто бы на горячих угольях, а поутру не могла уж е приподнять головы с подушки: сильная горячка со мной приключилась. Це­ лый месяц, дитя мое, пролежала я на одре неутолимой болезни, и во все это время весьма редко приходила в себя. Ужасные грезы: убийства, кровь, целые полчища духов нечистых, самый ад, с его неугасимым пламенем, попеременно тревожили мое больное воображение. Меня исповедывали, приобщали, соборовали маслом. .

Бабушка-мельничиха истощала надо мною все свои познания в лечебном искус­ стве — и не было у ней такого целительного зелья, которым бы она меня не по­ ила. Эта добрая старуха показала в сем бедственном случае всю свою привязан­ ность к своей питомице. Ни днем, ни ночью не отходила она от моей постели., предупрёждала малейшие мои желания и оплакивала меня, как детище свое ми­ лое. Наконец, благодаря ее стараниям, а более всего молодости, которая сильнее и душевных и телесных недугов, я выздоровела, или лучше сказать начала вы­ здоравливать. Мало-помалу, в продолжение месяца, возвратились ко мне и сон, и аппетит, и рассудок. Самая горесть моя сделалась гораздо спокойнее. Слабая, но отрадная надежда начала понемногу прокрадываться в мою душу, и хотя я не видала еще конца моим бедствиям, но мне казалось, что по благости провидения, они не могут быть бесконечными; что жених мой, когда-нибудь ко мне возвра­ тится, и что я могу быть еще счастлива. Причиною такой спасительной перемены в расположении души моей было отчасти то, что ужасный Хлопуша перестал уже меня преследовать, и, по-видимому, оставил все свои адские замыслы. После чу­ десного ночного приключения, он сделался еще угрюмее прежнего, но с бабушкоюмельничихою обходился необыкновенно тихо и уважительно, как бы стараясь за­ гладить вину свою перед нею. Бывало, он весьма редко оставлял дом наш; напро­ тив того, в это время, почти каждый божий день пировал с своими буйными това­ рищами у других жителей крепости. Как ребенок радовалась я частым его отлуч­ кам и со слезами благодарила всевышнего, что он, создатель мой, избавил меня, бедную голубку, от когтей этого коршуна кровожадного. Таким-то образом, дитя мое, в великих злоключениях жизни, малейший луч отрады ободряет нашу угне­ тенную душу, поселяя в ней спасительную надежду .

Однако ж, опытная бабушка-мельничиха не совсем верила наружному спокой­ ствию своего мрачного гостя. У него недоброе на уме, дитятко, говорила она. За ним теперь надобно смотреть, да и смотреть. Недаром выглядывает он, как сыч, исподлобья. Но старуха еще надвое сказала: «либо дождик, либо снег, либо прове­ дет он меня, либо нет!» Желая во что бы то ни стало выведать замыслы Хлопуши, бабушка-мельничиха решилась подслушивать все тайные разговоры его с Топори­ ком и для этого всякой раз, когда наши разбойники оставались одни в избе своей, хитрая старуха забиралась в свой тайничок, о котором она говорила мне прежде .

Но в один вечер, будучи занята каким-то весьма важным делом, она никак не могла отправиться на эту необыкновенную стражу. Подумав немножко, она реши­ лась поручить ее мне. «Нечего делать, дитятко, — говорила она, — надобно тебе по­ сидеть нынешний вечер в моей будке. Бояться нечего. Пускай боится тот, у кого нечиста совесть, а ты, моя лебедушка, с крестом да с молитвой можешь спокойно ночевать и на банном полке в крещенский вечер. Пойдем же, я проведу тебя в мой тайничек. Сиди там тихо, так тихо, как таракан за печкой.

А пуще всего:

слушай, не пророни ни одного слова разбойников. Нет нужды, хоть они, мошен­ ники, и будут порой лаяться по-собачьи. Ведь у красных девушек уши золотом завешаны. Непременно, во что бы то ни стало, надобно нам выведать: какой дья­ вол лежит в черной душе этого вора. Выведаем — хорошо, не выведаем — мы про­ пали. Вот тебе и все мое наставление» .

Скажу тебе, дитя мое, что в молодости моей я была не самого робкого духа, а к тому же очень хорошо знала, что бабушка-мельничиха не сделает ни одного дела наобум и на ветер. Потому-то, не думая долго, я согласилась исполнить ее приказание. «Куда же мы пошли?» — «Недалеко, дитя мое. В подполье нашей избы». Оттуда поползли мы по какому-то узкому ходу и скоро достигли до малень­ кой лесенки, которая привела нас прямо в бабушкин тайничок. Шепнув мне: «сиди тихо и слушай!» — бабушка скрылась .

Оставшись одна, я с робостию осмотрела место моего пребывания. Это была низенькая и маленькая каморка, приклеенная, так сказать, к задней стене той избы, в которой жили разбойники. Сквозь узкую поперечную щель, прорезанную между двумя стенными бревнами, можно было видеть из каморки все, что делается в избе, и слышать каждое проговоренное там слово. Напротив того, из избы вовсе нельзя было приметить этого потаенного места, потому что щель находилась в темном углу и почти у самого потолка. Несмотря на то, я сначала сильно пере­ пугалась, увидавши себя в таком близком соседстве с нашими ужасными жиль­ цами. Однако ж, скоро пришедши в себя, я тихонько уселась на один из стоявших в каморке ларцов и начала, по совету бабушки, слушать, а по совету моего любо­ пытства — смотреть .

Оба разбойника лежали, один противу другого, на разостланном по полу широ­ ком шелковом ковре, опираясь локтями на сафьянные седельные подушки. Между ими и разными оружиями на низеньком ларчике стояли: большая баклага с ви­ ном, поднос с круто насоленным ломтем черного хлеба и оловянная стопка, из которой они беспрестанно потягивали. Тут же горела сальная плошка, которая мигающим светом своим, то освещала, то покрывала тенью угрюмую свинцовую рожу Хлопуши и зверски улыбающуюся, красную харю Топорика .

«Нутка, выпьем еще, эсаул! — сказал первый, — черт возьми! пить, так пить». — «От питья я не прочь, атаман, — отвечал Топорик. — Только, дедушка, пей, да дельце помни, Скажи-ка мне, свет-атаман, зачем мы здесь киснем, как болот­ ная тина?» — «А вот я тебе скажу, зачем мы здесь киснем: я так хочу, вот и все тут. Коли тебе тут скучно, эсаул, так убирайся к черту!» — «Не то, чтобы скучно, батюшка-атаман, не то, чтобы грустно, золотой мой, да боязно. Ведь нас здесь не­ большая сила, а Оренбург-то не за горами». — «Покуда жив наш Емельян, — ска­ зал Хлопуша, — так я плюю и на твой Оренбург, и на всю эту голоколенную сво­ лочь, и на самого сатану». — «Эх, почтеннейший атаман! в том-то и сила, что ко­ была сива. У Емельяна-то, слышь ты, не очень здорово. Вести все приходят нера­ достные: из-под турка армия идет». — «Ну так что ж? — сказал Хлопуша, — пускай идет, разве мы этих армий-то не разбивали?» — «Да, ладно было разбивать кривых да слепых. Тут, батюшка-атаман, идет войско другого покроя. С этим не­ много набарахтаешься! Как раз велят прочитать черту молитву. Эх, золотой мой атаман! хорошо воевать, а и того лучше сидеть за теплой печкой. Ударить камнем из-за угла — наше дело! а стоять противу этих дурацких пушек, — нет, черт возьми! — Не лучше ли бы нам, дражайший мой атаман, покуда лукавый нас еще не побрал, убраться подобру-поздорову». — «Знаю, эсаул, знаю: ты блудлив как кошка, а труслив как заяц; врешь много вздору, да иногда невзначай болтаешь и правду. Черт возьми! Ждать бы нам здесь точно нечего. Уж коли быть, так быть с нашим Емелей... Но, — прибавил Хлопуша мрачно, — скорей черт вытянет из:

меня грешную душу, нежели я просто оставлю это сычиное гнездо!» — «Что же тебя к нему привязало, как висельника к перекладине?» — спросил Топорик .

«Что? — отвечал Хлопуша. — А вот, эсаул, я тебе скажу что... наперед выпьем.. .

Слушай же: девчонка-то из головы у меня не выходит, как будто сам черт заса­ дил ее в мою душу». — «Ну так! — вскричал Топорик, — ты опять с девчонками?

Да разве она не сдается? Что же? пряничков ей, жемочков, знаешь, золотой мой, как это в старину важивалось». — «Да, поди ты сладь с нею! — отвечал Хлопуша, — она на меня так же умильно смотрит, как и на самого сатану». — «Э, хе, хе, хе, дражайший мой атаман, ты, таки, нечего сказать, немножко на него и походишь .

Не сердись, золотой м ой... Что же ты намерен с нею сделать?» — «Что? и сам не знаю, — отвечал Хлопуша. — Не будь этой старой ведьмы, я бы знал, что с ней сделать. Но, эсаул, коли я с вида похож на сатану, так не уступлю ему и на деле .

Пускай эта колдунья выкликает своих домовых, не струшу, эсаул! К черту ее!

к черту всех; а девка будет моя!» — «Нечего сказать, золотой мой атаман, с моею почтеннейшею кумушкой худо возиться: мало того, что у нее целый свет родня — все черти ей братья да кумовья. Ты человек храбрый, дражайший атаман, а не шепнул чего-нибудь на ушко этому черному приятелю. Уф! волк его не ешь! меня и теперь мороз по коже подирает. Нет! почтеннейшая кумушка: я всегда нижай­ ший слуга вашей чести — ссориться с вами не б у д у... К тому же, атаман, мне приходит что-то страшно. Хочу отстать от нашего молодецкого ремесла. Полно!

пора покаяться. Благо у нас теперь есть свой батька-поп...» — «А я было хотел тебя попросить об одном деле, — сказал Хлопуша, — но ты постригаешься в мо­ нахи и стало быть уж больше мне не слуга». — «Почему же не так, золотой мой?

Разве спасенный человек хуже мошенника сослужит службу? Говори, родной мой». — «Дело-то, правда, святое, — сказал Хлопуша, озираясь, и потом, понизив голос, прибавил: — надобно сбыть с рук эту старую ведьму». — «Зачем же?» — «Глупая башка! разве не она причиною того, что я до сих пор, как голодная со­ бака, смотрю на жирный кусок? Не все ли черти у нее в услугах, не все ли казаки ей родня. Да, знаю, что за нее и кроме чертей есть кому засту­ питься... Итак, что прикажешь делать?.. Отказаться от девки? Топорик! ты лю­ бишь одну только винную баклагу... Но я, слушай меня: для этой девки — я зарежу отца, мать, отдам сатане свою д уш у... Ну, понял ли ты меня?. .

Эсаул! — прибавил Хлопуша дружески, — сослужи мне последнюю, верную службу:,

отправь к черту старую колдунью; за такое богоугодное дело ты прямо попадешь, в рай!»

— Атаман, золотой, серебряный, драгоценный мой атаман! Рад бы душоюуслужить тебе. Но на душе моей так много грехов; она мне кума, да и черти.. .

(с нами крестная сила — что там зашумело?) Атаман, и черная рожа не выходит у меня из башки. Но почему не справишься с нею ты сам?

— Не хочу марать рук, эсаул... — отвечал Хлопуша с замешательством; — к тому же, к тому ж е... Итак, ты не согласен?. .

— Боюсь, золотой мой .

— Ну, — сказал Хлопуша, — не хочешь, как хочешь; вольному воля, а я былодумал за эту услугу подарить тебе моего карего жеребца.. .

— Жеребца? — вскричал Топорик .

— Хотел было (продолжал Хлопуша) дать в придаток мешочек с рублеви­ ками.. .

— Целый мешок! — проворчал Топорик .

— И ко всему этому прибавить мое турецкое ружье и пистолет с золотою на­ сечкою.. .

— Дражайший атаман, — вскричал Топорик плачущим голосом.. .

— Но как ты не хочешь, — продолжал Хлопуша, — то я все это отдам Савичу .

Савич малой неробкой, не откажется мне услужить .

— Дражайший атаман! Я подумаю. Коли ружье, пистолет, рублевики... ата­ ман! ведь уж старухе быть же убитой?

— Так верно, как сегодняшний день пятница! — отвечал Хлопуша .

— Золотой атаман! как ты думаешь, не лучше ли укокошить ее своему чело­ веку, нежели чужому? Родная рука хоть долго мучиться не заставит. Не бого­ угодное ли будет это дело?

— Я то же думаю, — отвечал Хлопуша, — но что толковать, эсаул, ты ведь не хочешь?

14а — Так и быть, атаман. Я решусь. Ну, а подарки твои, дражайший атаман?

"Только как и когда?

— Чем скорее, тем лучше, — отвечал Хлопуша. — выпьем же да и потолкуем .

Во-первых, угомонить старую колдунью надобно так, чтобы никто не видал и, по крайней мере, не было никакой явной улики. Нехорошо, брат эсаул, худой славы я не люблю. Итак, ты завтра ночью подавишь немножко ей около горла — и дело.будет с концом; она не запирается, а спит она на печи .

— Но черномазый? — сказал Топорик со страхом .

— Экой ты, брат, простак! не будет ведьмы, провалятся и черти. То-то и хо­ рошо, что с кумушкой-то твоей мы и всех чертей в ад отправим .

— Да, атаман, не худо от них заранее отвязаться. Но что же после этого бу­ дет, дражайший мой атаман?

— После этого красотка будет моя, и мы бросим это старое дупло.. .

— Вот, что хорошо, то хорошо, атаман. Только мне все что-то страшно.. .

. Этот черномазый.. .

— Так ты спятился? — сказал Хлопуша мрачно .

— Дражайший мой атаман, а лошадь моя?

— Твоя, если сделаешь дело .

— И деньги, и прочее, и прочее, золотой мой?

— Твои, твои .

— Ну, так я твой! — вскричал Топорик. — В будущую ночь мы пошепчем с дражайшей нашей кумушкой... Эх, выпьем еще, атаман... пить умереть и не пить умереть!

— Га! — сказал Хлопуша, стиснувши зубы. — Это будет славно. Итак, завтра.. .

Я уже наскучила тебе, дитя мое, этим длинным и богопротивным разговором, который на деле был еще в десятеро длиннее и ужаснее. Но я хотела показать тебе: к чему были способны эти закоренелые злодеи, и какой великой опасности подвергались мы, живучи под одной кровлею с ними. Впрочем, напрасно стара­ лась бы я передать тебе собственные их речи, они были так мерзки и страшны, что волосы становились от них дыбом. Когда я возвратилась к бабушке-мельничихе, то старуха, увидав мою бледность и смущение, подумала было, что меня опять схватила горячка. Впрочем, мельничиха выслушала рассказ мой с удиви­ тельным хладнокровием. «Видишь ли, дитятко, — сказала она, — видишь ли, что я угадала злые замыслы этого зверя. Не подслушай бы их разговора, так завтра поминай бы меня как звали. А теперь, — промолвила она с усмешкою, — теперь, проклятый мой куманек, задушишь ты разве козу, а не меня грешную. Теперь я.знаю, как с тобой сделаться. Ляжем же благословясь, дитятко, спать. Утро вечера мудренее» .

«Но и нам, — сказала мне бабушка, — дитя мое, пора уже отправиться на по­ кой. Я так заболталась, что не видала, как прошло время. Ступай почивать, друг мой. Завтра я доскажу тебе мою быль, если ты только не соскучишься ее слутать». — «Ах! бабушка, я рад бы не спать целую ночь, слушая ваши рассказы .

Мне смертельно хочется знать, что сделалось с этою доброю мельничихой и как она отвратила от себя угрожавшую ей опасность?» — «Завтра все узнаешь, дитя мое, до тех пор почивай спокойно; поди и да будет над тобою благословение бо­ жие» .

Я должен был повиноваться приказанию бабушки и скоро, обнявшись с по­ душкою, заснул безмятежным сном детства .

III

Я не спал почти целую ночь; бабушкин рассказ и возбужденное оным во мне любопытство кружили мою голову. Напоследок настало утро; я поспешно вскочил с постели, оделся, помолился богу и побежал к бабушке. Но она до вечера отло­ жила окончание своей повести. Как долог казался для меня день, как медленно катилось солнце в небе и какою отрадою наполнилась душа моя, когда вечерние сумерки, будто долгожданные гости, заглянули в окна нашего домика!.. Вот по­ дали свечи, и я по-прежнему уселся с бабушкой в ее комнате .

— На чем, бишь, мы вчера остановились? — сказала добрая старушка .

— На том, бабушка, что вы подслушали разговор Хлопуши и Топорика, кото­ рые хотели извести умную мельничиху .

— Да, да; теперь помню, дитя мое. Слушай же далее: я говорила уже тебе, что бабушка-мельничиха хладнокровно выслушала рассказ мой; мы легли спать, и поутру она казалась так спокойною, как будто бы и не знала, что дорогой кума­ нек хотел задушить ее. Жильцов наших день-деньской не было дома; и поздно вечером они пришли из гостей пьянешеньки. Бабушка-мельничиха, помолясь свя­ тым иконам, забралась на печку и велела мне идти спать в свою каморку. «Не бойся, дитятко! — говорила она, — никто, как бог!»

На дворе бушевал ветер, дождь лил ливмя, и было так темно, хоть глаз вы­ коли!.. Бабушка-мельничиха храпела на печке; а я от страха не могла сомкнуть и глаза. Около полуночи, скрипнула дверь, и, при свете лампады, зверский вид Топорика обдал меня, как холодною водою... он выступал тихо; вдруг дверь за­ хлопнулась за ним со стуком; но бабушка-мельничиха не просыпалась и храпела пуще прежнего. Топорик медленно подвигался вперед, и с каждым его шагом сильнее и сильнее слышалось мне мяуканье и фырканье кош ек... Дрожа всем телом, я смотрела сквозь щелочку перегородки. Топорик, по-видимому, робел; но все ближе и ближе подходил к печке; мяуканье и фырканье становилось громче, черные кошки запрыгали вокруг разбойника, и грубый, хриповатый голос проре­ вел: «кто тут?» А бабушка-мельничиха спала преспокойно и храпела пуще преж­ него... Страшная, черная образина, с длинными, жилистыми руками, высунулась из устья печи, и Топорик, вскричав: «с нами крестная сила!», бросился вон из избы. Бабушка-мельничиха захохотала: «эк мой Бурюк и мои доморощенные кошки переполохали этого душегубца! — сказала она, — видишь ли, дитятко, как

–  –  –

I. КРЕСТЬЯНСКО-СОЛДАТСКИЕ ВОССТАНИЯ 1830—1831 ГОДОВ

И ГЕНЕЗИС РОМАНА «КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА»

Перспективы крестьянской революции и связанные с ней вопросы о той или иной линии поведения либерального меньшинства правящего класса, сдавленного рамками полицейеко-крепостнинеекого государства, но в то же время терроризированного и призраком новой пугачевщины, впервые встали перед Пушкиным во всей своей конкретности и остроте летом 1831 г .

Письма и заметки поэта именно этой поры дают исключительно бога­ тый материал для суждения об эволюции его общественно-политических взглядов под непосредственным воздействием все более и более грозных вестей о расширении плацдарма крестьянских «холерных бунтов» и солдатских восстаний .

«Les temps sont bien tristes, — писал Пушкин 29 июня 1831 г .

П. А. Осиповой. — L’pidmie fait Petersbourg de grands ravages .

Le peuple s’est ameut plusieurs fois. Des bruits absurdes s’tainet rpan­ dus. On prtendait que les mdicins empoisonnaient les habitants .

La populace furieuse en a massacr deux. L’empereur s’est prsent au milieu des mutins.... Ce n’est pas le courage, ni le talent de la parole qui lui manquent; cette fois-ci l’meute, a t apaise; mais les dsordres se sont renouvels depuis. Peut-tre sera-t-on oblig d’avoir recours la mit­ raille» (XIV, 184) .

Даем это письмо в переводе: «Времена стоят печальные. В Петер­ бурге свирепствует эпидемия. Народ несколько раз начинал бунтовать .

Ходили нелепые слухи. Утверждали, что лекаря отравляют население .

Двое из них были убиты рассвирепевшей чернью. Государь явился среди бунтовщиков.... Нельзя отказать ему ни в мужестве, ни в умении говорить; на этот раз возмущение было подавлено, но через некоторое время беспорядки возобновились. Возможно, что будут вынуждены при­ бегнуть к картечи» .

Особенно нервно реагировал Пушкин на террористические акты, со­ провождавшие вооруженные выступления военных поселян:

«Ты верно слышал о возмущениях Новгородских и Старой Руссы .

Ужасы! — писал Пушкин 3 августа 1831 г. князю П. А. Вяземскому. — Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в Нов­ городских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасиль­ ничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежа­ щих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других — из инженеров и коммуникационных. Государь приехал к ним вслед за Орловым. Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить, и требовал зачинщиков. Они обещались и смирились. Но бунт Старо-Русской еще не прекращен .

Военные чиновники не смеют еще показаться на улице. Там четвертили одного генерала, зарывали живых и проч. Действовали мужики, кото­ рым полки выдали своих начальников. Плохо, ваше сиятельство!

Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы» (XIV, 204—205) * .

Напомним, что секретное «Обозрение происшествий и общественного мнения в 1831 г.», вошедшее в официальный отчет III Отделения, сле­ дующим образом характеризовало ситуацию, взволновавшую Пушкина:

«В июле месяце бедственные происшествия в военных поселениях Нов­ городской губернии произвели всеобщее изумление и навели грусть на всех благомыслящих. Происшествия сии возбудили в то же время и толки, сколь вредно и опасно может быть для столицы соседство воен­ ных поселений» *1 .

Еще резче и тревожнее был отклик на новгородские события самого Николая I. В письме к графу П. А. Толстому царь прямо свидетельство­ вал о том, что «бунт в Новгороде важнее, чем бунт в Литве, ибо послед­ ствия могут быть страшные! Не дай и сохрани нас от того милосердный бог, но я крайне беспокоюсь», а принимая 22 августа 1831 г. в Царском Селе депутацию новгородского дворянства, он же заявлял: «Приятно мне было слышать, что крестьяне ваши не присоединились к моим посе­ лянам: ото доказывает ваше хорошее с ними обращение; но, к сожале­ нию, не везде так обращаются. Я должен сказать вам, господа, что положение дел весьма не хорошо, подобно времени бывшей француз­ * Здесь и далее ссылка на «Полное собрание сочинений Пушкина», т. I—XVI .

М.—Л., Изд-во АН СССР, 1937—1949 с указанием тома и страницы .

1 «Крестьянское движение 1827—1861 гг.», вып. I. М., 1931, стр. 10; П у ш к и н .

Полное собрание сочинений, т. XII. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1949, стр. 199—201 .

Основной документальный материал о восстании 1831 г. опубликован в книге А. Слезскинского «Бунт военных поселян в холеру 1831 г. (по неизданным конфир­ мациям)». Новгород, 1894. См. также работу П. П. Евстафиева «Восстание военных поселян Новгородской губернии в 1831 г.». М., 1934 .

ской революции. Париж — гнездо злодеяний — разлил яд свой по всей Европе. Не хорошо. Время требует предосторожности»2 .

В огне и буре происшествий 1831 г. получали необычайно острый политический смысл и исторические уроки пугачевщины .

Переписка Пушкина позволяет установить, что ближайшим инфор­ матором его о жестоких эксцессах восстания военных поселян — фактах, не подлежавших, конечно, оглашению в тогдашней прессе, — был поэт H. М. Коншин, совмещавший служение музам с весьма прозаической работой правителя дел Новгородской секретной следственной комиссии .

«Я теперь как будто за тысячу по крайней мере лет назади, мой любезнейший Александр Сергеевич, — писал H. М. Коншин в первых числах августа 1831 г. Пушкину. — Кровавые сцены. самого темного невежества перед глазами нашими перечитываются, сверяются и уличаются. Как свиреп в своем ожесточении народ русской! Жалеют и истязают; величают вашими высокоблагородиями и бьют дубинами, — и это все вместе. Черт восьми, это ни на что не похоже! Народ наш считаю умным, но здесь не видно ни искры здравого смысла» (XIV, 216) .

Эти заключения не вызывают у Пушкина никакого протеста, ни­ каких сомнений. Если бы «История Пугачева» или «Капитанская дочка»

писались в пору восстания военных поселян под Новгородом и Старой Руссой, Пушкин стоял бы, вероятно, на позициях, не очень далеких от тех, которые занимал H. М. Коншин 3 .

Впечатления от событий 1831 г. не могли не оживить воспоминаний Пушкина и о крестьянских волнениях осенью 1830 г., когда он «в самый разгар холеры, чуть не взбунтовавшей 16 губерний» (XII, 310), застрял на несколько недель в Болдине .

«Le peuple est abattu et irrit» («Народ подавлен и раздражен»)J — писал Пушкин 9 декабря 1830 г. своей приятельнице Е. М. Хитрово .

L’anne 1830 est une triste anne pour nous. Esprons — c’est toujours bien fait d’esprer» («1830-й год — печальный год для нас. Будем на­ деяться — надеяться всегда хорошо». — XIV, 134) .

С тревогами 1830 и 1831 гг. в «Капитанской дочке» были связаны не только дискуссии широкого философско-исторического плана о русском народе и о судьбах помещичье-дворянского государства, но и неко­ торые характерные формулы официозной фразеологии, перемещенные 2 Н. К. Ш и л ь д е р. Император Николай I, т. 2. СПб., 1903, стр. 613. Обраще­ ние'Николая I к депутатам Новгородского дворянства мы цитируем по публикации «Новгородские дворяне и военные поселяне». — «Русская старина», 1873, № 9, стр. 411—414 .

3 О деятельности H. М. Коншина в Новгородской следственной комиссии см. ма­ териалы А. Слезскинского «Бунт военных поселян», стр. 212—213. Биографические данные о нем же см. в книге А. И. Кирпичникова «Очерки по истории новой рус­ ской литературы», т. 2. М., 1903, стр. 90—121 и в публикации П. С. Бейсова «Вос­ поминания H. М. Коншина о Боратынском». — Ульяновский областной краеведче­ ский музей. «Краеведческие записки», вып. 2, 1958, стр. 373—404 .

из писем H. М. Коншина в рассуждения на те же темы П. А. Гринева .

С Болдинскими воспоминаниями оказались связанными и совершенно конкретные детали бытописи последнего романа Пушкина.

Напомним, например, известную сцену «Пропущенной главы»:

«„Что такое?“ — спросил я с нетерпением. „Застава, барин“, — отвечал ямщик, с трудом останови разъяренных своих коней. В самом деле, я увидел рогатку и караульного с дубиною. Мужик подошел ко мне и снял шляпу, спрашивая пашпорту» (VIII, кн. 1, 376) .

Сцена эта полностью восходила к рассказу Пушкина об одной из его попыток пробиться из Болдина в Москву в октябре 1830 г.: «Я тот­ час собрался в дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой оста­ навливается: застава! Несколько мужиков с дубинами охраняли пере­ праву через какую-то речку.... Ни они, ни я хорошенько не пони­ мали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пу­ скать» и пр. (XII, 310). Эти же впечатления от крестьянской карантин­ ной милиции 1830 г. предопределили зарисовку столкновения Гринева с пугачевской заставой у Бердской слободы при попытке его пробиться из Оренбурга в Белогорскую крепость (см. выше, стр. 62) .

К Болдинским писаниям 1830 г.

восходили и известные строки четвертой главы «Капитанской дочки»: «Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня запел ее при мне, а я затянул мою любимую:

Капитанская дочь Не ходи гулять в полночь» .

В черновой редакции «Барышни-крестьянки», датированной 20 сен­ тября 1830 г., нами обнаружены следующие строки:

«И Настя побежала прочь, распевая свою любимую песню:

Капитанская дочь Не ходи гулять в полночь» .

И. БИОГРАФИЯ ГЕНЕРАЛИССИМУСА А. В. СУВОРОВА,

ИЛИ «ИСТОРИЯ ПУГАЧЕВА»?

Академик Я. К. Грот, публикуя в «Русском Вестнике» за 1862 г .

переписку Пушкина с военным министром графом А. И. Чернышевым о материалах по истории пугачевщины в архивах Главного штаба, тогда же впервые предложил вниманию читателей свои соображения о том, что «в начале 1833 г. поэт возымел мысль написать историю Су­ ворова», что лишь в процессе реализации этого замысла он заинтере­ совался данными об участии Суворова в ликвидации «мятежа Пугачева»

л что только обилие интересных неизданных материалов о событиях 1773—1774 гг. заставило Пушкина отказаться от его начального плана и перейти от генералиссимуса Суворова к Емельке Пугачеву .

Концепция Я. К. Грота была популяризирована в 1880 г. в примеча­ ниях П. А. Ефремова к новому изданию «Сочинений Пушкина», вошла затем в широкий школьный оборот благодаря известному изданию Льва Поливанова «Сочинения А. С. Пушкина с объяснениями их и сводом отзывов критики», безоговорочно утвердилась в специальной литературе и, наконец, перед самой революцией 1917 г. была канонизирована в ака­ демическом издании «Истории пугачевского бунта» .

«На историческую работу о Пугачеве поэт натолкнулся довольно слу­ чайно, — удостоверял академический комментатор профессор H. Н. Фир­ сов. — Из переписки Пушкина видно, что он собирался писать по исто­ рии, но в его воображении мелькали иные темы: то величественный образ Петра I, историю коего Пушкин намеревался разрабатывать в со­ трудничестве с Погодиным, то замысловатая, овеянная военной легендой фигура генералиссимуса Суворова, то полная ума и сарказма, эффект­ ная, львиная фигура здравствовавшего тогда, хотя и опального, героя Бородина и Кавказа — генерала А. П. Ермолова. В начале 1833 года Пушкин наиболее активно заинтересовался славным „генералиссиму­ сом“, но, как это ни странно на первый взгляд, задуманная Пушкиным „История Суворова“ привела поэта к „Истории Пугачева“. Как это случилось? Несколько справок разъясняет, в чем тут дело. Прежде всего укажем на то обстоятельство, что тоща общий ход пугачевщины был мало известен и, по традиции, „неутомимому“ Суворову приписы­ валось „взятие самозванца и конечное прекращение мятежа“. Неудиви­ тельно поэтому, что Пушкин, решив написать „Историю графа Суво­ рова“, пожелал получить из архивов Главного штаба в числе прочих документов для этой „истории“ и „следственное дело о Пугачеве“ .

29 февраля военный министр граф Чернышев, удовлетворяя просьбу Пушкина, препроводил к нему из С.-Петербургского архива Инспектор­ ского департамента и три книги, касающиеся до истории графа Суворова-Рымникского. Приступая к изучению бумаг о Пугачеве, Пушкин предполагал, что очерк о нем с рассказом об участии Суворова в поимке, самозванца явится одною из глав в истории его главного героя — Суво­ рова; но документы о Пугачеве, с которыми он познакомился, по-види­ мому, захватили поэта, и он увлекся этой исторической темой... Мы не должны забывать о такой преемственности в исторических занятиях Пушкина, тем более, что о ней не забыл и сам автор, представив пуб­ лике (в предисловии) свою „Историю Пугачевского бунта“ как отрывок оставленного труда; Пушкин не обозначил какого, — вероятно, чувствуя всю непропорциональность между историей Пугачева и относящимся к ней небольшим кусочком биографии Суворова».4 4 «Сочинения Пушкина», т. XI. Пг., изд. АН, 1914, стр. 20—24 второй пагина­ ции. Характерно, что даже В. Я. Брюсов, очень резко выступивший против H. Н. Фирсова в специальной статье «Пушкин перед судом ученого историка», не решился оспаривать традиционной версии об обращении Пушкина к материалам Мы привели формулировки академического комментария полностью только для того, чтобы более к ним не возвращаться. Вся аргумента­ ция проф. H. Н. Фирсова, объединяя ошибки и передержки его пред­ шественников, построена на ложном толковании предисловия Пушкина к «Истории Пугачевского бунта» и на столь же неправильной интер­ претации переписки Пушкина с генерал-адъютантом А. И. Чернышевым .

В самом деле, Пушкин нигде не писал о том, что его работа о Пуга­ чеве является «отрывком» какого-то другого им якобы «оставленного труда». Напомним точный печатный текст первых строк предисловия к «Истории Пугачевского бунта»: «Сей исторический отрывок составлял часть труда, мною оставленного. В нем собрано все, что было обнаро­ довано правительством касательно Пугачева, и то, что показалось мне достоверным в иностранных писателях, говоривших о нем. Так же имел я случай пользоваться некоторыми рукописями, преданиями и свиде­ тельством живых». И далее: «Дело о Пугачеве, доныне нераспечатан­ ное, находилось в государственном Санкт-Петербургском архиве, вместе с другими важными бумагами, некогда тайнами государственными, ныне превращенными в исторические материалы.... Будущий историк, коему позволено будет распечатать дело о Пугачеве, легко исправит и дополнит мой труд — конечно несовершенный, но добросо­ вестный» .

Итак, Пушкин подчеркивал в своем предисловии только тот факт, что его труд был задуман в масштабах, гораздо больших, чем его уда­ лось осуществить, что собранный им материал далеко не полностью вошел в его книгу и что поэтому сам автор рассматривает последнюю только как «часть труда», им «оставленного» .

Пушкин не скрыл от читателей и одной из важнейших причин пре­ кращения своей работы — невозможности воспользоваться материалами следственного дела о Пугачеве, оставшегося, несмотря на все его стара­ ния, «нераспечатанным». Сохранившиеся черновики отмеченного выше предисловия (IX, кн. 1, 398—401), равно как и вся переписка Пушкина, относящаяся к изданию «Истории Пугачева», непреложно свидетель­ ствуют о том,, что поэт, называя свой труд «оставленным», никак не связывал «Истории Пугачева» с «Историей Суворова». Все же домыслы об этой линии исторических интересов Пушкина основывались на не­ о Пугачеве лишь в связи с начатой им биографией А. В. Суворова («Русская мысль», 1916, № 2, стр. 110—123). На позициях H. Н. Фирсова остался по сути дела и Е. А. Ляцкий, принявший всерьез мнимый интерес Пушкина к написанию биографии Суворова и толковавший этот проект «биографии» как «своего рода мостик» для перехода Пушкина к Пугачеву («Пушкин — повествователь в „Исто­ рии пугачевского бунта“». — «Пушкинский сборник». Прага, 1929, стр. 266—267) .

Эта ошибка подрывала значение и тех правильных, но, к сожалению, никак не аргументированных высказываний Е. А. Ляцкого о необходимости критического отношения к данным письма Пушкина к графу А. И. Чернышеву от 9 февраля 1833 г. См. далее, стр. 155 .

правильном понимании письма будущего автора «Истории Пугачева»

к графу А. И. Чернышеву от 9 февраля 1833 г.:

«Приношу вашему сиятельству искреннейшую благодарность за вни­ мание, оказанное к моей просьбе, — писал Пушкин. — Следующие до­ кументы, касающиеся Истории графа Суворова, должны находиться в архивах Главного Штаба .

1. Следственное дело о Пугачеве .

2. Донесения графа Суворова во время кампании 1794 года .

3. Донесения его 1799 года .

4. Приказы его к войскам .

Буду ожидать от вашего сиятельства позволения пользоваться сими драгоценными материалами» (XV, 47) .

Письмо это, закрепляющее какую-то нам неизвестную беседу Пуш­ кина с А. И. Чернышевым о Суворове, ни одним словом не свидетель­ ствовало о намерении Пушкина писать «Историю Суворова». Пушкин в своем письме выражал интерес лишь к документам, «касающимся Исто­ рии графа Суворова», причем неожиданно начинал перечень необходи­ мых ему материалов «Следственным делом о Пугачеве». Идущие вслед за тем упоминания о донесениях Суворова во время кампаний 1794 и 1799 годов производят впечатление совершенно случайных привесков к строкам о «Следственном деле Пугачева», ибо ни начальные моменты биографии Суворова, ни такие этапы ее, как знаменитые операции под Туртукаем 1773 г., под Кинбурном в 1787 г., под Очаковым, Фокшанами и Рымником в 1789 г., под Измаилом в 1790—1791 гг. и многие другие, почему-то вовсе не занимают Пушкина. Даже если предположить, что поэт в беседе с военным министром дал последнему какой-то повод для неправильного заключения о своей готовности заняться «Историей Су­ ворова», то эту беседу следовало бы понимать как определенный тактиче­ ский ход для получения доступа к совсем иным архивным материалам .

Поскольку генералиссимус А. В. Суворов принимал некоторое уча­ стие в ликвидации восстания Пугачева, постольку не мог вызвать подо­ зрений и интерес Пушкина к документам 1773—1774 гг. Нельзя при этом забывать о том, что пугачевщина являлась темой запретной для исследо­ вателей, что все без исключения архивные данные о ней официально считались секретными и что, наконец, самое обращение к материалам о крестьянской войне не могло не компрометировать Пушкина, которому разрешены были царем в 1831 г. лишь разыскания в области биографии Петра Великого .

Самым же сильным аргументом в пользу того, что занимал Пушкина в начале 1833 г. не Суворов, а Пугачев, является план исторического романа, точная дата которого на девять дней 'предшествовала обращению поэта к графу А. И. Чернышеву.

Приводим этот план полностью5:

5 Дата первого плана романа о Шванвиче (31 января 1833 г.), равно как и некоторые другие заготовки для будущей «Капитанской дочки», относящиеся Шванвичъ за буйство сослан, в гарнизон. Степная крепость — под­ ступает П уга чеву — Шв. предает ему крепость — взятие крепости— Шв. делается сообщником Пугачева. — Ведет свое отделение в Ниж­ ний — Спасает соседа отца своего — Чика между тем чуть было не повесил старого Шванвича — Шв. привозит сына в Пб. Орлов выпрашивает его прощение .

31 янв. 1833 .

III. ПЛАНЫ РОМАНА О ШВАНВИЧЕ — СПОДВИЖНИКЕ ПУГАЧЕВА

Роман, первые контуры которого наметились в записной книжке Пуш­ кина в самом конце января 1833 г., относился ко временам Пугачева, при­ чем героем его являлся один из случайных сообщников самозванца — подпоручик 2-го гренадерского полка Михаил Александрович Шванвич (он же Шванович), сын лейб-кампанца, крестник императрицы Елиза­ веты Петровны. Взятый в плен 8 ноября 1773 г. под Юзеевой отрядом Чики, он доставлен был в Берду, где присягнул Пугачеву и в течение нескольких месяцев состоял в его штабе в должности переводчика .

В марте 1774 г., после разгрома войск Пугачева под Татищевой, Шван­ вич бежал в Оренбург, где вскоре был арестован. Лишенный по суду чи­ нов и дворянства, он много лет прозябал затем в ссылке, в Туруханском крае, где и умер, не дождавшись амнистии .

Краткое обвинительное заключение по делу Шванвича вошло в пра­ вительственное сообщение от 10 января 1775 г. «О наказании смертною казнию изменника, бунтовщика и самозванца Пугачева и его сообщников .

С присоединением объявления прощаемым преступникам»: «Подпоручика Михайла Швановича, — отмечалось в разделе восьмом этого документа, — за учиненное им преступление, что он будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцовым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, — лишив чинов и дворянства, ошель­ мовать, переломя над ним шпагу» (IX, кн. 1, 190) .

Никаких других данных о Шванвиче Пушкин не мог заимствовать из печатных источников, так как их еще и не существовало. Естественно поэтому предположить, что, поскольку архивные материалы о Шванвиче в январе 1833 г. еще были недоступны поэту, его интерес к исторической к 1833 г., позволили Г. В. Анненкову утверждать, что «Капитанская дочка» была Г якобы «написана вчерне» уже к «осени 1833 года» («Материалы для биографии А. С. Пушкина». СПб., 1855, стр. 360). Эта ошибочная датировка в течение несколь­ ких десятков лет бытовала во всех изданиях сочинений Пушкина и в биографиче­ ских трудах о нем. Еще более несостоятельна попытка Н. И. Фокина отнести за­ мысел романа Пушкина о Шванвиче к 1830—1832 гг. См. его статью «К истории создания „Капитанской дочки“» («Ученые записки Уральского пед. ин-та», т. iy, вып. 3, 1957, стр. 104—124). Биографические данные о Шванвичах с наибольшей полнотою собраны и освещены в статье Г. П. Блока «Путь в Берду» («Звезда», 1940, № 10, стр. 208—217; № И, стр. 139—149) .

личности Шванвича определился под непосредственным воздействием каких-то устных свидетельств об этом соратнике Пугачева. И действи­ тельно, в бумагах Пушкина сохранилось несколько заметок, тематически близких плану задуманного им исторического романа. Все эти заметки восходили к рассказам современников, а иногда и знакомцев отца и стар­ шего брата М. А. Шванвича (см. выше, стр. 105) .

Зимою 1834/35 г., готовя для Николая I свои дополнительные замеча­ ния к «Истории Пугачева», которые по цензурным соображениям нельзя было включить в печатный текст книги, Пушкин писал: «Показание не­ которых историков, утверждавших, что ни один дворянин не был заме­ шан в пугачевском бунте, совершенно несправедливо. Множество офице­ ров (по чину своему сделавшиеся дворянами) служили в рядах Пуга­ чева, не считая тех, которые из робости пристали к нему. Из хороших фамилий, был Шванвич; он был сын кронштадтского коменданта, разру­ бившего палашем щеку гр. А. Орлова» (IX, кн. 1, 478) .

В другой заметке, относящейся к «анекдоту» о старом Шванвиче и А. Г. Орлове, Пушкин подробно передавал о том, как Александр Марты­ нович Шванвич, гвардейский офицер времен Петра III, буйный кутила, «повеса и силач», обезобразивший Алексея Орлова, разрубив ему щеку в «трактирной ссоре», после переворота, «возведшего Екатерину на пре­ стол, а Орлова на первую степень в государстве», «почитал себя погиб­ шим». Однако «Орлов пришел к нему, обнял его и остался с ним прияте­ лем». Впоследствии А. М. Шванвич служил в Новгороде, сын же его, «находившийся в команде Чернышева, имел малодушие пристать к Пуга­ чеву и глупость служить ему со всеусердием. Граф А. Орлов выпросил у государыни смягчение приговора» (IX, кн. 1, 479—480) .

Краткие биографические даннвге об отце и сыне Шванвичах имели официальное назначение — они направлялись царю. Но в этих же справ­ ках нетрудно установить сейчас и некоторые наметки будущих сцен и образов задуманного Пушкиным исторического романа .

Для того, чтобы точнее определить факты, которыми располагал Пуш­ кин о будущем Швабрине, напомним данные о подпоручике Шванвиче, которые вошли в рукописное «Известие о самозванце Пугачеве», автором которого был один из летописцев осады Оренбурга — священник Иван Полянский. Копия этого «Известия», сохранившаяся в бумагах Пушкина (IX, кн. 2, 579—598), была использована и для «Истории Пугачева»

(данные третьей главы о Хлопуше) и в «Капитанской дочке» .

Как рассказывает Иван Полянский, первые сведения о переходе под­ поручика Шванвича на службу к Пугачеву получены были в осажденном Оренбурге 6 ноября 1773 г., вместе с данными о разгроме самозванцем войск генерал-майора Кара. Передавая, что сам генерал едва «убрался»

от преследовавших его пугачевцев, перебежчики с ужасом вспоминали о том, как подпоручик Шванвич, захваченный в плен «с прочими офи­ церами и солдатами», «пришедши в робость, падши пред Емелькою на колена», обещался ему, вору, верно служить, за что ои, Шванович, про­ щен Емелькою, и, пожаловавши того же часу его атаманом, Емелька, остригши ему, Швановичу, косу, велел ему дать к его атаманству при­ надлежащую мужичью и разного звания толпу, после чего «и самым делом он, Шванович, ему, Емельке, верно служил, так что не только русские, но и немецкие в Оренбург присылал на Емелькино имя с боль­ шим титулом письма и манифесты варварские. Те же самые солдаты ска­ зывают, что Емелька от генерала Кара солдат отбил больше 200 человек, которых к присяге вор всех приведши, себе в службу взял; офицеров всех, не хотящих присяги своей нарушить, перевешал, а Швановича од­ ного оставил» (IX, кн. 2, 594) .

Рукописи Пушкина свидетельствуют о том, что замысел романа о Шванвиче родился в процессе работы поэта над романом «Дубровский» .

Вплотную подойдя в «Дубровском» к проблеме крестьянского восстания и к истории дворянина и офицера, изменившего своему классу, Пушкин в своем повествовании оказался несколько скованным поэтикой западно­ европейских романов конца XVIII и начала XIX столетия о благородных разбойниках, борцах за униженных и оскорбленных, мстителях за пору­ ганную справедливость. Особенно явно связан был с этой традицией (после Пушкина она вновь возродилась в романах Евгения Сю и Але­ ксандра Дюма) образ центрального персонажа — однолинейно-мелодра­ матического Владимира Дубровского, непосредственного предшествен­ ника Шванвича .

Между 15 и 22 января 1833 г. Пушкин еще работал над начатым в октябре 1832 г. «Дубровским», а 31 января в одной из его тетрадей появляется план повести о Шванвиче .

У нас нет никаких оснований утверждать, что новый замысел Пуш­ кина в том или ином отношении противостоял «Дубровскому» и пред­ ставлял собою принципиальный отказ от повествовательных форм, полу­ чивших воплощение в первом из этих произведений. Приемы сказа, характерные для будущей «Капитанской дочки» и очень рано закреплен­ ные в проектах романа о Шванвиче (см. черновой набросок предисловия к ней от 5 августа 1833 г.), отнюдь не исключали других методов реше­ ния вопроса о внешней и внутренней структуре эпического письма (на­ помним в связи с этим хотя бы «Пиковую даму»). Повествованием о Шванвиче и Пугачеве вовсе не отменялся роман о Дубровском: на некоторое время откладывалось лишь продолжение работы над ним6 .

6 Основные материалы о романе «Дубровский» см. в книгах Н. Л. Степанова «Проза Пушкина»: М., 1962, стр. 118—123, и Т. П. Соболевой «Повесть А. С. Пуш­ кина „Дубровский“». М., 1963. В новейшей литературе о «Дубровском» мнимое «недо­ вольство» Пушкина этим романом особенно резко подчеркнуто Б. В. Томашевским:

«Пушкин остался не доволен „Дубровским“, — утверждает исследователь в работе „Пушкин и народность“. — Написав уже две части и набросав план третьей, он бросил свой роман. По-видимому, мелодраматический характер героя и механич­ ность романтической интриги были причинами, по которым Пушкин расстался со Кстати сказать, известное свидетельство письма Пушкина к жене от конца сентября 1834 г. из Болдина, обычно относимое к «Капитанской дочке», с несравненно большим основанием должно быть приурочено к «Дубровскому»: «И стихи в голову нейдут, и роман не переписываю»

(XV, 192-193) .

Пушкин был увлечен работой над «Дубровским» в течение несколь­ ких месяцев. Мы не располагаем ни одним свидетельством о том, чтобы он был неудовлетворен результатами своего труда, чтобы он был готов отказаться от таких своих творческих достижений в недописанном ро­ мане, как образы Троекурова, князя Верейского, кузнеца Архипа. Харак­ теры и коллизии «Дубровского» оставили большой след в русской клас­ сической литературе. Нельзя забывать и о том, как высоко оценен был «Дубровский» его первыми читателями и критиками, в числе которых были и Белинский, и Тургенев, и Чернышевский .

Но самым значительным аргументом в пользу того, что Пушкин до­ рожил начатым им романом и рассчитывал вернуться к нему, является факт отказа поэта от перемещения каких бы то ни было страниц «Дубров­ ского» в другие произведения .

Как известно, Пушкин очень широко пользовался материалом своих старых записных книжек, начатыми и неоконченными по тем или иным причинам стихотворными и прозаическими произведениями для новых художественных построений. Так, например, из начатой им в 1829 г .

повести о прапорщике Черниговского полка целая страница была пере­ мещена в повесть «Станционный смотритель», так из «Романа в пись­ мах», над которым Пушкин работал в том же 1829 г., он перенес некото­ рые детали бытописи в повесть «Метель» и «Барышня-крестьянка», а некоторые образы, ситуации и наблюдения — в «Пиковую даму» (1834);

так в начальные главы «Египетских ночей» перенесены были стихи о «Клеопатре» (1824) и две страницы «Отрывка» («Несмотря на великие преимущества...») 1830 г., а в «Медном всаднике» (1833) и в «Родослов­ ной моего героя» (1836) ожили строфы неоконченной поэмы «Езерский»

(1832—1833). Точно по таким же соображениям перемещена была в ро­ ман «Дубровский» (1832) страница из брошенной «Истории села Еорюхина» (1830) .

Мы могли бы значительно увеличить число примеров этого рода, но едва ли они нужны 7. И без этого ясно, что если бы Пушкин не собирался возвратиться к рукописи «Дубровского», он поступил бы с нею так же, своим произведением, не доведя его до конца» («Пушкин — родоначальник рус­ ской литературы». Сб. под ред. Д. Д. Благого и В. Я. Кирпотина. М.—Л., 1941, стр. 95. Вошло в сб. Б. В. Томашевского «Пушкин», кн. 2. Л., 1961, стр. 146) .

7 Материалы о разных формах использования в художественной прозе Пуш­ кина его ранних неоконченных повестей, черновых отрывков и набросков, образ­ ных, пейзажных и бытовых зарисовок, сентенций и т. п. с наибольшею полнотою учтены нами в комментариях в «Полном собрании сочинений Пушкина в шести томах», т. IV. М., «Academia», 1936, стр. 717—746, и 761—784 .

как и с другими брошенными произведениями, т. е. широко использо­ вал бы в новых повестях и романах, прежде всего— в «Капитанской дочке». Между тем ни одна строка из написанных им девятнадцати глав «Дубровского» не перешла в его более поздние начинания. Никак не подрывает этого заключения творческий учет в восьмой главе «Капитан­ ской дочки» той самой «старой меланхолической песни», которую поют и крестьяне Дубровского: «Не шуми, мати, зеленая дубровушка, || Не мешай мне, молодцу, думу думати». При доработке «Дубровского» эта песня легко могла быть заменена любой другой из того же цикла .

6 февраля 1833 г. Пушкин обрывает работу над «Дубровским», а че­ рез три дня обращается к А. И. Чернышеву с просьбою о предоставлении ему доступа к «Следственному делу о Пугачеве». Все эти даты достаточно красноречивы и не нуждаются в комментариях. Между тем популяри­ заторы легенды об интересе Пушкина в начале 1833 г. к биографии гене­ ралиссимуса Суворова, а не к восстанию Пугачева, почему-то никогда к рабочему календарю и бумагам Пушкина не обращались и никаких выводов из совершенно безошибочно устанавливаемой последователь­ ности фактов творческой истории «Дубровского», романа о Шванвиче и монографии О Пугачеве не делали .

' Имя Шванвича стоит в центре еще двух дошедших до нас планов задуманного Пушкиным исторического романа. Один из 'них, возможно, даже предшествовал тому, который оформился 31 января 1833 г. В нем Шванвич связан еще не с Пугачевым, а с его ближайшим соратником — Перфильевым .

Афанасий Петрович Перфильев, сотник Яицкого казачьего войска, был главою тайной делегации, прибывшей незадолго до восстания Пуга­ чева в Петербург и пытавшейся через графа А. Г. Орлова найти путь к Екатерине И, чтобы вручить ей петицию о нуждах казачества, разо­ ряемого своими старшинами и бюрократической агентурой центральной власти. Миссия Перфильева оказалась безуспешной. Однако, когда до Петербурга дошли вести о первых успехах Пугачева под Оренбургом, при дворе возник проект использования Перфильева в качестве прави­ тельственного эмиссара, для отвращения казачества от самозванца и для захвата последнего. Перфильев спешно выехал в район восстания, но вместо борьбы с Пугачевым присоединился к нему 6 декабря 1773 г .

в Берде и вскоре занял один из руководящих постов в штабе мятежни­ ков. Захваченный в конце 1774 г. под Черным Яром, Перфильев оказался единственным из соратников Пугачева, отказавшимся «принести покая­ ние», за что лишен был «церковного причастия» и оставлен под «вечной анафемой». Приговоренный к четвертованию, Перфильев обнаружил исключительную твердость духа и в самый момент казни, 10 января 1775 г. Как свидетельствует использованная Пушкиным рукопись воспо­ минаний И. И. Дмитриева, очевидца казни, Пугачев «во все продолжение «Капитанская дочка». План. «Крестьянский бунт...»

И Р Л И ( П Д ), ф. 244, on. 1, № 277 чтения манифеста, глядя на собор, часто крестился, между тем как спод­ вижник его, Перфильев, немалого роста, сутулый, рябой и свиреповид­ ный, стоял неподвижно, потупя глаза в землю» (IX, кн. 1, 148) .

Вариант о Шванвиче и Перфильеве имеет в бумагах Пушкина всего три строки8:

Кулачный бой— Шванвичь — Перфильев — Перфильев, купец — Шванвичь за буйство сослан в деревню — встречает Перфильева .

Таким образом, завязкой романа в первом его варианте являлась встреча Шванвича с Перфильевым в Петербурге. Не случаен был в этом контексте и «купец», упоминаемый в плане рядом с Перфильевым .

Это — Евстафий Долгополов, разорившийся ржевский купец, соратник Пугачева, предложивший правительству, после разгрома повстанцев под Казанью, захватить и выдать Пугачева. В своем письме к князю Г. Г. Ор­ лову Долгополов ссылался на содействие, якобы обещанное ему Пер­ фильевым;. Документы позднейшего следствия о Пугачеве и его сообщ­ никах обнаружили совершенную непричастность Перфильева к афере Долгополова. Да и самый образ этого сподвижника Пугачева, его дей­ ствия в пору восстания, его героическое поведение во время следствия, суда и казни говорили о том, что именно Перфильев являлся с начала и до конца самым последовательным врагом самодержавно-помещичьего государства. Об этом, кстати сказать, свидетельствовала и запись о Пер­ фильеве самого Пушкина, сделанная им в 1834 г. в процессе его работы над бумагами Д. Н.

Бантыша-Каменского о событиях 1773—1775 гг.:

«Перфильев сказал: пусть лучше зароют меня живого в землю, чем от­ даться в руки государыни» (IX, кн. 2, 776) .

Третий вариант повести о Шванвиче исключает из числа ее персона­ жей Перфильева, а вместе с ним и петербургскую завязку отношений между героями.

В новом проекте Пушкин непосредственно связывает Шванвича с самим Пугачевым теми же нитями («Мятель, кабак, разбой­ ник вожатый»), которые были впоследствии развернуты в «Капитанской дочке» 9:

Крестьянский бунт — помещик пристань держит, сын его .

Мятель — кабак — разбойник вожатый — Шванвичь старый — Молодой человек едет к соседу, бывшему воеводой, — Марья Ал. со­ сватана за племянника, которого не любит. Молодой? Шванвичь встречает разбойника вожатого — вступает к Пугачеву. Он предво­ дительствует шайкой — Является к Марье Ал. — спасает семейство и всех .

8 Над первой строкой, в скобках, набросан вариант: «на пиках», т. е. «бой на пиках», а не «кулачный». Менее вероятно чтение этих двух слов: «на пирах» .

9 Далее набросаны были цифры, определявшие, вероятно, хронологию повести:

1774, 1770 .

Последняя сцена — Мужики отца его бунтуют, он идет на по­ мощ ь— Уезжает — Пугачев разбит. Молодой Шванвичъ взят — отец едет просить. Орлов. Екатерина. Дидерот — Казнь Пугачева (VIII, кн. 2, 929) .

Если для двух первых планов повести о Шванвиче характерно отсут­ ствие любовной интриги (свидетельство, конечно, не о том, что это инra вообще могла отсутствовать в повести, а лишь о том, что любовная лизия не играла в ней существенной роли), но в третьем варианте плана этот узел начинает завязываться. Правда, образ Марьи Але­ ксандровны или Алексеевны?, дочери «соседа» Шванвичей, в новом плане едва намечен, он еще, так сказать, «проходной», лишенный тех черт характера, которые определяют функцию Марьи Ивановны, как од­ ного из центральных персонажей будущей «Капитанской дочки». Но не случайно, что именно Марью Александровну спасает герой повести от пугачевцев, в рядах которых активно действует и сам, подобно будущему Швабрину .

В третьем варианте плана нет ни Гринева, ни семьи Мироновых, ни капитанской дочки. Место действия в плане не определено, но во всяком случае это не. Белогорская крепость, а помещичья усадьба в одной из поволжских губерний. Судя по наметкам «последней сцены» нового ва­ рианта романа («мужики отца его бунтуют, он идет на помощь»), в 1833 г. уже определились контуры «пропущенной главы» будущей «Ка­ питанской дочки», той самой главы, которую Пушкин в 1836 г. изъял из черновой редакции уже законченного романа перед его перепиской для сдачи в цензуру. С окончательной редакцией «Капитанской дочки» свя­ зана и концовка третьего варианта ее плана («Казнь Пугачева»), навеян­ ная, видимо, знакомством Пушкина с рукописью неизданных воспоми­ наний И. И. Дмитриева, оказавшихся в его распоряжении не ранее осени 1833 г .

В то же время можно утверждать, что старый Шванвич в начальных планах романа еще не имел ничего общего с Андреем Петровичем Гри­ невым: Шванвич-отец даже «пристань держит», т. е. явно связан с раз­ бойничьей вольницей. Во второй главе «Капитанской дочки» сохранился отдаленный след этой характеристики старого Шванвича — мы имеем в виду описание степного постоялого двора, к которому выводит Пугачев во время бурана кибитку Гринева: «Постоялый двор, или, по тамошнему, умёт, находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбойничью пристань» (VIII, кн. 1, стр. 290) .

Чем дальше Пушкин отходил от первых вариантов фабулы своего романа о дворянине-пугачевце, тем резче менялся и образ отца героя .

В «Капитанской дочке» Андрей Петрович Гринев прежде всего человек строгого долга, носитель просветительских принципов общественной мо­ рали, высокие понятия которого о служении дворянина и офицера государству определяют его наставления сыну при отправке последнего в армию: «Служи верно, кому присягнешь; слушайся 'начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отгова­ ривайся; и помни пословицу: береги платье с нову, а честь с молоду»

(см. выше, стр. 10). Эту «честь» сохранил и он сам, преждевременно уйдя в отставку, чтобы «отстоять то, что почитал святынею своей со­ вести» .

Образ старого оппозиционера, прозябающего в деревенской глуши за свой рыцарственный легитизм в 1762 г., за свое отчуждение от растлен­ ного двора Екатерины II и ее фаворитов, принадлежал, как известно, к числу любимейших образов Пушкина (см. «Мою родословную», «Родо­ словную Пушкиных и Ганнибалов», данные о «славном 1762 годе»

в «Дубровском»). Этот образ был связан даже с семейными преданиями об опале деда поэта, Льва Александровича:

Мой дед, когда мятеж поднялся Средь петергофского двора, Как Миних верен оставался Паденью третьего Петра .

Рукопись последней редакции «Капитанской дочки» позволяет уста­ новить, что Андрей Петрович Гринев «служил при графе Минихе и вы­ шел в отставку премьер-майором в 1762 году». Таким образом и он, «как Миних верен оставался паденью третьего Петра». Эта дата отставки ста­ рика Гринева, исключенная из печатного текста, объясняет и опальное пребывание его в деревне, и постоянное раздражение при чтении «При­ дворного календаря», и нежелание отправить Петрушу на службу в гвардию, в Петербург. В начальных планах романа и самый факт по­ явления молодого Шванвича в штабе мнимого Петра III мотивировался, вероятно, старыми семейными счетами Шванвичей с Екатериной II, что позволяло и его «измену» трактовать не как сознательный переход дво­ рянина и гвардейца на сторону крестьянской революции, не как попытку того или иного компромисса с последней (мотивировки для подцензур­ ного издания пушкинской поры совершенно, конечно, неприемлемые), а как случайную трагедию одного из членов правящего класса, оказав­ шегося, по мотивам особого и сугубо личного порядка, в стане восстав­ ших крепостных рабов .

IV. РАБОТА НАД «ИСТОРИЕЙ ПУГАЧЕВА» И НОВЫЕ ВАРИАНТЫ ФАБУЛЫ

БУДУЩЕЙ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ» .

РУКОПИСНАЯ И ПЕРВОПЕЧАТНАЯ РЕДАКЦИИ РОМАНА

Работа над задуманным романом не пошла дальше начальных набро­ сков плана, ибо изучение архивных материалов о пугачевщине, доступ к которым Пушкин получил 25 февраля 1833 г., настолько его увлекло, что вместо романа он сразу же принялся за «Историю Пугачева». Книга писалась небывало быстрыми темпами. 25 марта 1833 г., т. е. ровно через месяц, завершена была черновая редакция первой главы монографии, а еще через два месяца, судя по дате последней ее главы («22 мая 1833 г.»), «История Пугачева», в самой сжатой, местами даже еще в полуконспективной форме, доведена была до конца .

Однако ошибочно было бы думать, что «История Пугачева» означала отказ Пушкина от работы над романом. Об определенном параллелизме в эту пору художественных и исследовательских интересов Пушкина свидетельствуют не только бумаги его архива, но и общеизвестное авто­ признание. Так, готовясь к поездке в Казань и Оренбург для ознакомле­ ния с районом восстания, а также для собирания местных архивных и фольклорных материалов о нем, Пушкин, на официальный запрос от имени Николая I о целях его путешествия, отвечал 30 июля 1833 г. уп­ равляющему III Отделением: «Может быть, государю угодно знать, какую именно книгу хочу я дописать в деревне: это роман, коего боль­ шая часть действия происходит в Оренбурге и Казани и вот почему хо­ телось бы мне посетить обе сии губернии» (XV, 70). Это глухое упоми­ нание о начатом романе нельзя толковать как простую отписку, имевшую целью только прикрыть основную мотивировку поездки — необходимость доработки «Истории Пугачева». Через пять дней после приведенного письма Пушкин набрасывает проект художественного введения к роману, генетически связанного с замыслом повести о Шванвиче, но с весьма существенными изменениями не только его персонажных характеристик, но и некоторых линий развития самой фабулы .

Вместо Шванвича, служившего Пугачеву «со всеусердием» и на от­ ветственных командных постах, в новых вариантах плана романа о дворянине-пугачевце появляется уже Башарин, личность также исто­ рическая, но существенной роли в событиях 1773—1774 гг. не игравшая .

Эта смена героев очень симптоматична. От Шванвича, измена которого была осмыслена политически, который пусть и не надолго, но созна­ тельно соединяет свою судьбу с судьбами крестьянского восстания, Пуш­ кин переходит к Башарину, не союзнику, а пленнику Пугачева, помило­ ванному по просьбе его солдат, но скоро вновь оказавшемуся в рядах правительственных войск .

Архивные материалы о занятии пугачевцами 29 ноября 1773 г.

кре­ пости Ильинской позволили Пушкину восстановить в «Истории Пуга­ чева» следующую сцену суда и расправы Пугачева:

«Ему представили капитана Камешкова и прапорщика Воронова .

История должна сохранить сии смиренные имена. „Зачем вы шли на меня, на вашего государяТ‘ — сцросил победитель. — „Ты нам не госу­ дарь, — отвечали пленники: — у нас в России государыня императрица Екатерина Алексеевна и государь цесаревич Павел Петрович, а ты вор и самозванец“. Они тут же были повешены. Потом привели капитана Башарина. Пугачев, не сказав уже ему ни слова, велел было вешать и его, но взятые в плен солдаты стали за него просить. „Коли он был до вас добр, — сказал самозванец, — то я его прощаю“. — И велел его так же, как и солдат, — остричь по-казацки, а раненых отвезти в кре­ пость» (IX, кн. 1, 35—36) .

Эта сцена, впоследствии широко развернутая в седьмой главе «Капи­ танской дочки», позволяет уяснить и источник сведений Пушкина о Ба­ шарине — показания о нем фурьера Иванова в бумагах архива Главного штаба, доставленных поэту по распоряжению графа Чернышева между 25 февраля и 29 марта 1833 г. (XV, 51, 54, 57) .

Таким образом, никак не раньше марта-апреля 1833 г. мог сложиться и тот новый вариант плана романа о дворянине-пугачевце, который пер­ воначально связан был в замыслах Пушкина о фактами биографии пору­ чика Шванвича. Мы должны особенно подчеркнуть именно эту последо­ вательность планов романа и их хронологию, так как до получения материалов из архива Главного штаба о капитане Башарине, пощажен­ ном Пугачевым при взятии крепости Ильинской, Пушкин никакими данными об этом эпизоде не располагал. Имя капитана Башарина не встречалось ни в одном из печатных источников, во-первых, и не принадлежало к числу имен, известных людям из окружения Пуш­ кина, во-вторых .

Приводим план романа о капитане Баш арине1 : 0 Башарин отцом своим привезен в Петербург и записан в гвардию .

За шалость сослан в гарнизон. Пощаоюен Пугачевым при взятии кре­ пости [произведен им в капитаны и отряжен] с отдельной партией в Симбирск под начальством одного из полковников Пугачева. Он спасает отца своего, который его не узнает. Является к Михельсону, который принимает его к себе; отличается против Пугачева. — Принят опять в гвардию. Является к отцу в Москву — идет с ним к Пугачеву .

[Старый комендант отправляет свою дочь в ближнюю крепость] .

[Пугачев, взяв одну, подступает к другой — Башарин первый на приступе] .

[:Требует в награду] .

К этому же плану относятся несколько строк, намечающих новую мотивировку одного из узловых моментов фабулы, — появление героя в стане Пугачева:

10 К этому месту плана относится вставка, сделанная карандашом на полях в верхней части листа. Вставка эта от времени совершенно стерлась и читается с большим трудом. Условная ее расшифровка: Он отправился из страха отцовского гнева (VIII, кн. 2, 928) .

Башарин дорогою во время бурана спасает башкирца (le mutil) .

Башкирец спасает его по взятии крепости — Пугачев щадит его, ска­ зав башкирцу — Т ы с в о е ю г о л о в о ю о т в е ч а е ш ь з а н е г о. — Башкирец убит — etc. (VIII, кн. 2, 929) .

Из проекта введения к роману о Башарине, относящегося к 5 августа 1833 г., мы можем установить, что он строился как записки героя, т. е .

точно так, как развивалось повествование в «Капитанской дочке», по­ строенное как рассказ П. А. Гринева. Политическая дидактика мемуа­ риста прикрывалась в этом предисловии совершенно якобы бесхитро­ стным обращением автора к своему внуку: «Начинаю для тебя свои записки, или лучше искреннюю исповедь, с полным уверением, что при­ знания мои послужат к пользе твоей». И далее: «Ты увидишь, что завле­ ченный пылкостию моих страстей во многие заблуждения, находясь несколько раз в самых затруднительных обстоятельствах, я выплыл на­ конец и, слава богу, дожил до старости, заслужив и почтение моих ближ­ них и добрых знакомых. — То же пророчу и тебе, любезный Петруша, если сохранишь в сердце твоем два прекрасных качества, мною в тебе замеченные: доброту и благородство» (см. выше, стр. 103) .

По своей тональности это «введение» настолько близко к «Капитан­ ской дочке», что если бы мы не знали его даты, то никак не могли бы ассоциировать его героя с Башариным. Этот же план, несмотря на нали­ чие в нем многих эпизодов, близких «Капитанской дочке», в своих основ­ ных линиях гораздо более тесно связан с начальным замыслом Пуш­ кина, когда в центре эпопеи стоял не Гринев, а Шванвич. В фабуле ро­ мана о Башарине вновь воскресли петербургские сцены, известные нам по варианту «Шванвич — Перфильев» (см. выше, стр. 162) .

Башарин — гвардеец, высланный «за шалость» из столицы в окраин­ ный крепостной гарнизон, как будущий Швабрин в Белогорскую кре­ пость. Он и возвращается в гвардию, побывав в войсках и Пугачева и его усмирителя Михельсона. В черновых заметках, развивающих и допол­ няющих начальный план, появляются первые контуры образов отца и до­ чери Мироновых — «старый комендант» и «комендантская дочка». Пуш­ кин, правда, перечеркивает эти строчки, но мы не можем не учесть, что Башарин, подобно будущему Гриневу, не только уже связан с «комен­ дантской дочкой», но даже спасает ее от пугачевцев, в рядах которых действует и он сам. Башарин честно служит Пугачеву. Он даже «первый на приступе» и после взятия крепости, в которой скрывается любимая им девушка, «требует в награду» за свой подвиг именно ее, дочь убитого коменданта. С этой фабульной линией связан в новом варианте романа и другой литературный штамп — Башарин «спасает отца своего, который его не узнает». Как далеки еще эти надуманные эффекты от «нагой про­ стоты» типических ситуаций того же плана в «Пропущенной главе» буду­ щей «Капитанской дочки»!

Приближает этот план к «Капитанской дочке» и новый вариант мо­ тивировки пощады Башарина Пугачевым («Башарин дорогой во время бурана спасает башкирца»). Возвращаясь в этой сцене к одному из пла­ нов романа о Шванвиче, Пушкин рассчитывает свести своего героя уже не с самим Пугачевым, а с одним из изувеченных в процессе следствия и суда деятелем башкирского восстания 1741 г. От этого замысла Пуш­ кин скоро отказался — вместо «старого башкирца» в последнем плане «Капитанской дочки» появляется опять Пугачев. Но образ изувеченного башкирца настолько прочно утвердился в памяти поэта, что именно с этим башкирцем, у которого вырезаны язык, уши и нос, — мы встре­ чаемся в «Капитанской дочке» (сцена допроса его в главе шестой и его же образ в главе седьмой, когда изувеченный старик сам распоря­ жается у виселицы в качестве палача) .

К зиме 1834/35 г. относится последний из известных нам планов но­ вой перестройки некоторых частей романа о Шванвиче. Мы говорим только о перестройке, и притом не всего романа, а лишь некоторых его эпизодов, так как в новом варианте плана нет ни начальных сцен про­ изведения (завязка отношений между ее героем и Пугачевым во время бурана), ни его концовки (судьба Валуева—Гринева после получения им в Оренбурге письма от Марьи Ивановны и роль последней в его спасе­ нии). В новом варианте плана характерен, в отличие от всех предше­ ствующих, упор не на политическую линию Шванвича — Пугачева, а на локальный историко-бытовой материал (семья Борисовых, т. е. буду­ щих Мироновых, и роман Валуева—Гринева с Марьей Ивановной на фоне Белогорской идиллии, разрушаемой в огне и буре гражданской войны). Снижение героя продолжается — Валуев не Шванвич и даже не Башарин, но все же образ его не расщеплен еще, как в окончательной редакции романа, на Швабрина и на Гринева, — поэтому в новом вари­ анте нет и поединка (будущей главы IV), а ранение героя происходит не на дуэли, а во время осады крепости .

Оговорим еще одну особенность этого плана —в нем новый «герой»

обозначен именем и фамилией своего живого прототипа. Это — Петр Александрович Валуев (1815—1890) — девятнадцатилетний жених до­ чери кн. П. А. Вяземского, друга Пушкина. Не трудно установить и про­ тотип героини. Под именем и фамилией Марьи Борисовой (барышни) в плане значится Марья Васильевна Борисова, молодая девушка, сирота, жившая в доме П. И. Вульфа. Именно о ней Пушкин шутливо писал 27 октября 1828 г. из Малинников, что «намерен на днях в нее влю­ биться» (XIV, 33). Характерен и зачеркнутый вариант фамилии Ва­ л уева— Швабрин, впоследствии использованный в «Капитанской дочке» .

Знак вопроса (в скобках), заменяющий фамилию пугачевского атамана, подступающего к крепости, свидетельствует о том, что Пушкин еще не решил, сам ли Пугачев будет показан в этой главе романа или кто-либо из его соратников .

Приводим текст нового плана:

Валуев приезжает в крепкость) Муж и жена Г о р и с о вы. Оба душа в душу — Маша, их бало­ ванная дочь ( барышня Марья Горис.). Он влюбляется тихо и мирно— Получают известие и Капит.^ану советуется с женою. Казак, привезший письмо, подговаривает крепость — Капит. укрепляется, готовится к обороне [а дочь отсылает], подступает (?) .

Крепость осаждена — приступ отражен — Валуев ранен — в доме ком.енданта— второй приступ. Крепость взята — Сцена висе­ л и ц ы — [.Швабрин] Валуев взят во стан. Пуг.ачева). От него отпу­ щен в Оренб.ург .

Валуев в Оренб. урге — Совет — Комендант — Губернатор — Тамож. ценный Смотритель — Прокурор — Получает письмо от Маръи Ивановны Этот вариант плана исключительно близок к центральной части «Ка­ питанской дочки», т. е. главам VI, VII, V III, IX и X. Если его отнести к зиме 1834/35 г. (план набросан на листке, занятом стишками некоего А. Боде, дата которых 28 октября 1834 г.), то процесс создания первой редакции «Капитанской дочки» прийдется, по-видимому, на какую-то часть 1835 и первую половину 1836 г. Пушкин рассчитывал на более быстрые темпы работы, о чем свидетельствует его письмо к П. А. Плет­ неву от начала октября 1835 г. из Михайловского: «Такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, — через пень колоду валю. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен»

(XVI, 56) .

Роман не был дописан осенью 1835 г. не только из-за отсутствия «сердечного спокойствия». Неуспехом «Истории Пугачева» и отдельного издания «Повестей», запрещением «Медного всадника» и решением вер­ нуться к «Дубровскому» лишь после напечатания «Капитанской дочки»

создавалось положение, при котором Пушкин не мог рисковать гибелью в цензуре своего романа о Пугачеве. Несмотря на то, что путь в печать был некоторым образом расчищен для него «Историей Пугачева», этот роман приходилось приспособлять к цензурно-полицейским требованиям целым рядом сложнейших литературно-тактических перестроек и ухищ­ рений. Художественной и политической ответственностью этой неблаго­ дарной работы и были прежде всего обусловлены медленные темпы ее осуществления .

Дошедшие до нас планы романа особенно ярко, как это было пока­ зано уже выше, демонстрируют процесс постепенного интеллектуального снижения его героя. Вместо Шванвича, выходца из кругов петербургской гвардейской оппозиции, активного союзника Пугачева, в четвертом ва­ рианте плана появляется капитан Башарин — пленник Пугачева, поща­ женный по просьбе любивших его солдат, но скоро вновь оказавшийся в рядах правительственных войск. В шестом варианте плана историче­ ский Башарин, которого Пушкин предполагал связать с Пугачевым случайным эпизодом «спасения башкирца» во время бурана (фабульное зерно, давшее в последней редакции «Капитанской дочки» заячий тулуп­ чик), заменяется безличным Валуевым (в черновой редакции романа Валуев назван был Буланиным, чтобы не возникало никаких ассоциаций с его живым прототипом), но и этот невольный пугачевец, фигура почти нейтральная, в силу именно своей нейтральности в разгар крестьянской войны, не мог, разумеется, с точки зрения охранительного аппарата дворянской монархии, функционировать в качестве положительного ге­ роя в исторической эпопее. Для закрепления в «Капитанской дочке»

даже скромных позиций Валуева—Гринева приходилось противопо­ ставить ему резко отрицательный образ пугачевца из дворян, что и было осуществлено Пушкиным в последней редакции романа путем расщепле­ ния единого прежде героя-пугачевца на двух персонажей, один из кото­ рых (Швабрин), трактуемый как злодей и предатель, являлся громоотво­ дом, обеспечивавшим от цензурно-полицейской грозы положительный об­ раз другого (Гринева) п .

Фамилии Буланина и Гринева не вымышлены — обе они взяты были Пушкиным из известных ему документов о событиях 1773—1774 гг .

В ведомости об обывателях, умерщвленных пугачевцами в окрестностях города Пензы, значился прапорщик Иван Буланин (XX, кн. 1, 124), а в правительственной информации от 10 января 1775 г. об окончании процесса Пугачева имя подпоручика А. М. Гринева отмечалось в ряду тех, кои «находились под караулом, будучи сначала подозреваемы в со­ общении с злодеями, но но следствию оказались невинными» (IX, кн. 2, 191) .

Ломка романа не ограничилась, конечно, отказом от его начального плана и изменением характера и функций его героев. Дошедшие до нас черновые и беловые рукописи «Капитанской дочки», относящиеся к 1836 г., позволяют установить, что Пушкину даже в процессе пере­ писки романа приходилось исключать из него ряд сцен, образов и поло­ жений, социально-политическая значимость и острота которых была неприемлема для подцензурной печати тридцатых годов.1 11 Имена и фамилии основных персонажей «Капитанской дочки» полностью оправдывают тонкое наблюдение А. 3. Лежнева о пристрастии Пушкина к име­ нам, «бытовой колорит которых не слишком ярок: Гринев, Миронов, Белкин, Дуб­ ровский, Муромцев, Берестов. Повинуясь общему закону, он дает густо бытовое имя-отчество жанровой фигуре, но никогда не героине: Василиса Егоровна (Миронова-мать) и Марья Ивановна (дочь). Кстати, любопытно отметить, что особенно охотно Пушкин называет своих героинь Машами („Капитанская дочка“, „Дубров­ ский“, „Метель“, „Выстрел“, „Роман на Кавказских водах“, „Роман в письмах“)» .

См.: А. Л е ж н е в. Проза Пушкина. Опыт стилевого исследования. М., 1937, стр. 244 .

Так, например, при перебелении чернового автографа X, XI и XII глав Пушкин изменил мотивировку появления Гринева в лагере Пу­ гачева. Судя по рукописям, Гринев, получив отказ генерала Рейнсдорпа помочь ему спасти Марью Ивановну, принимает решение обратиться за помощью к Пугачеву. В этом и заключалась мелькнувшая в его голове «странная мысль», о которой упоминалось в начальной редакции десятой главы. С такой ситуацией более гармонировал и эпиграф одиннадцатой главы — Гринев появляется у Пугачева в качестве его гостя, а не плен­ ника. Полностью тогда же изъята была из романа глава, в которой Пуш­ кин дал несколько ярких бытовых зарисовок крестьянского бунта в усадьбе отца Гринева. Эта глава (Гринев назывался в ней еще Була­ ниным, а Зурин — Гриневым) намечена была в одном из самых ранних планов романа о Шванвиче («Последняя сцена — Мужики отца его бун­ туют, он идет на помощь»). Изымая эту главу из последней рукописной редакции «Капитанской дочки», Пушкин сам назвал ее «Пропущенной главой» (см. об этом далее, стр. 258) и сохранил в своих бумагах, не в пример другим частям рукописи .

Исторические черты дворянина-пугачевца, еще очень четкие в на­ чальных планах повести о поручике Шванвиче, постепенно нейтрали­ зуясь и стушевываясь в линии поведения Башарина, Валуева и Була­ нина, в окончательной редакции «Капитанской дочки» раздваиваются в образах Швабрина и Гринева. Если этот разлом прежде единого персо­ нажа и был обусловлен в конечном счете соображениями цензурно-так­ тического, а не художественного порядка (роман о дворянине, сознательно переходящем на сторону крестьянской революции, не мог рассчитывать на печать), то нет все же никаких оснований для призна­ ния вольного или невольного пугачевца Шванвича политическим рупо­ ром Пушкина даже в тех вариантах его фабулы, которые предшество­ вали «Капитанской дочке» .

Вчерне роман был закончен 23 июля 1836 г. Занявшись собственно­ ручной его перепиской, Пушкин 27 сентября представил цензору П. А. Корсакову «первую половину» романа. 19 октября «Капитанская дочка» переписана была до конца, а около 24 октября сдана для подписи к печати. В обоих обращениях в цензуру Пушкин настойчиво просил сохранить тайну своего имени, предполагая выпустить роман в свет ано­ нимно. Какие-то несущественные изменения Пушкину пришлось внести по требованию цензора в первые главы романа, а по поводу заключитель­ ной его части он же должен был письменно разрешить недоуменный вопрос своего официального читателя: «Существовала ли девица Ми­ рой ова и действительно ли была у покойной императрицы?»

«Имя девицы Мироновой, — отвечал Пушкин 25 октября 1836 г .

П. А. Корсакову, — вымышленно. Роман мой основан на предании, не­ когда слышанном мною, будто бы один из офицеров, изменивших своему долгу и перешедших в шайки пугачевские, был помилован императрицей по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги. Роман, как изво­ лите видеть, ушел далеко от истины» (XVI, 177—178) .

В переписке Пушкина с П. А. Корсаковым впервые появляется на­ звание его романа, до тех пор едва ли кому известное и о дошедших до в нас бумагах великого поэта не упоминающееся .

Можно только гадать о причинах, в силу которых Пушкин не связал своего романа с именами Пугачева и Гринева, хотя эти его персонажи имели преимущественные права на выдвижение их в заголовке .

Остановившись на названии «Капитанская дочка», Пушкин тем са­ мым поднимал в общей концепции романа роль Марьи Ивановны Миро­ новой как положительной его героини. Этим названием подчеркивался в «Капитанской дочке» и жанр семейной хроники как сюжетная основа утверждаемого им исторического повествования нового типа .

«Марья Ивановна, — правильно заключает новейший исследователь прозы Пушкина, — далека от исторических событий, но в обстановке взбудораженной и жестокой стихии восстания, в потоке обрушившихся на нее несчастий, она не теряет душевной силы, присутствия духа, нрав­ ственного обаяния. Маша Миронова сродни Татьяне Лариной — в ней Пушкин еще раз подтвердил свой идеал скромной, но сильной духом русской женщины. Вместе с тем, выдвигая на первый план Машу Миро­ нову, писатель выделял и тот внутренний смысл своей повести, который гласил, что в грозных испытаниях исторических бурь, ломающих и унич­ тожающих благополучие многих тысяч людей, опрокидывающих устояв­ шиеся формы жизни, высшей ценностью является человек, сохранение в нем той духовной красоты, благородства и гуманности, которые, пройдя сквозь горнило испытаний, в конце концов торжествуют» 12 .

У. ВОСПОМИНАНИЯ И. А. КРЫЛОВА И ПОВЕСТЬ А. П. КРЮКОВА

«РАССКАЗ МОЕЙ БАБУШКИ» КАК ПЕРВООСНОВА ОБРАЗОВ

И БЫТА БЕЛОГОРСКОЙ КРЕПОСТИ

25 февраля и 8 марта 1833 г. Пушкин получил из архива Военного министерства первые партии секретной переписки о восстании Пугачева и о действиях правительственных войск по его ликвидации13. В числе 12 Н. Л. С т е п а н о в. Проза Пушкина. М., 1962, стр. 221. Об этом же очень тонко писал А. Маке донов в статье «Гуманизм Пушкина»: «Маша — совершенно обыкновенна, она просто человек, только человек. Но именно поэтому она в определенных условиях приобретает черты некоей героической личности, по­ беждающей обстоятельства, судьбу, причем этот героизм не имеет в себе ничего „тиранского“. Ее спокойная решительность, сознание внутренней правоты, внут­ ренняя сила побеждает, покоряет всех тех людей, с которыми она сталкивается .

Она — победительница, она — настоящий герой повести (отсюда и название по­ вести). Судьба, казалось, обрекла ее на то, что ее любовь к Гриневу не может осуществиться, ибо между ними стоит социальное неравенство. Но Маша избежала пути Дуни (в „Станционном смотрителе“) и пути „русалки“. Человеческое побе­ дило принцип класса». — «Литературный критик», 4937, № 1, стр. 92—100 .

документов, -с которыми познакомился поэт, были и материалы об осаде пугачевцами Яицкого городка, одним из наиболее энергичных защитни­ ков которого являлся капитан Андрей Прохорович Крылов, отец басно­ писца. Понятно, что в числе первых живых свидетелей гражданской войны в Оренбургских степях, опрошенных Пушкиным, был Иван Андреевич Крылов 1 14 .

В своей статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова» (1825) Пушкин характеризовал знаменитого баснописца как «представителя духа» русского народа (XI, 34) ; в полемических за­ метках 1830 г. он называл Крылова «во всех отношениях самым народ­ ным нашим поэтом — le plus national et le plus populaire» (XI, 154) ; сти­ хами Крылова постоянно уснащал свои произведения и письма, а за недооценку его басен горячо упрекал П. А. Вяземского (XIII, 89, 238, 240) .

Поэтический опыт Крылова, как одного из величайших мастеров ху­ дожественного слова, его опора на русскую сатирическую традицию, на просторечие и фольклор, его неразрывная связь с национально-демокра­ тической культурой, его ориентация на массового читателя, обусловили тягу к нему наиболее передовых писателей-декабристов, вместе со всеми их учениками и попутчиками. На Крылова ориентировался и молодой Пушкин, разрывая с традициями Карамзина и Жуковского .

Нам известны две встречи Пушкина и Крылова, относящиеся к на­ чалу 1833 г., — одна из них произошла на заседании Российской Акаде­ мии 4 февраля, а другая через два дня, на похоронах Н. И. Гнедича .

Возможно, что в эти дни Пушкин и поделился впервые с Крыловым своими планами романа о Пугачеве (первые варианты нового замысла относились к концу января 1833 г.) и тогда же условился о встрече с ним для беседы о событиях 1773—1774 гг. Встреча эта, состоявшаяся 11 апреля 1833 г. в Петербурге, дала Пушкину материал для интерес-^ нейшей записи рассказов Крылова о делах и людях занимавшей его эпохи (см. выше, стр. 105) .

Пушкин широко использовал эту запись в «Истории Пугачева». Так, на основании данных И. А. Крылова о некоторых подробностях осады Яицкого городка, не получивших отражения в официальных источниках, Пушкин значительно выдвинул й «очень положительно в своей моногра* фии охарактеризовал скромного армейского капитана А. П. Крылова, как фактического руководителя защиты крепости, и несколько ирони­ 1 Документальный и мемуарный материал, собранный Пушкиным для «Исто­ рии Пугачева», см. в академическом издании Пушкина (IX, кн. 1 и 2), а также в специальных работах, указанных далее, на стр. 260 .

1 Рассказы И. А. Крылова о пугачевщине, записанные Пушкиным, см. выше, стр. 105. Критический свод дошедших до нас данных о литературных и личных отношениях Пушкина и Крылова см. в сб. Ю. Г. Оксмана «От „Капитанской дочки“ к „Запискам охотника“». Саратов, 1959, стр. 36—42 и 111—114 .

чески отнесся к действиям полковника И. Д. Симонова, номинального начальника крепостного горнизона. Напомним, например, описание штурма Яицкого городка пугачевцами 31 декабря 1773 г.: «Симонов оро­ бел; к счастию, в крепости находился капитан Крылов, человек реши­ тельный и благоразумный. Он в первую минуту беспорядка принял на­ чальство над гарнизоном и сделал нужные распоряжения» (IX, кн. 1, 37) .

Внимательно учтены были Пушкиным все бытовые детали воспоми­ наний Крылова — о голоде в Оренбурге, об угрозе Пугачева «обречь смепти» капитана Крылова и вою его семью, презрительная характери­ стика генерала Рейнсдорпа (IX, кн. 1, 36—38). Один из эпизодов за щиты Яицкого городка, рассказанный в «Истории Пугачева» (IX, кн. 1, 16), почти дословно перешел в седьмую главу «Капитанской дочки», в которой изменено было только имя Крылова, названного капитаном Мироновым .

Опираясь на рассказы И. А. Крылова об его отце, полунищем боевом офицере, выслужившемся из солдат, Пушкин создал в «Капитанской дочке» яркий образ капитана Миронова, тоже выдвиженца из низов, дво­ рянина только по своему чину, пасынка крепостнического государства, но принадлежащего к той славной когорте простых русских людей, ко­ торые, служа своей родине, никогда не щадили, по крылатому слову Ра­ дищева, «радд.отечества ни здравия своего, ни крови, возлюбляя даже смерть ради славы государства» .

Когда «Капитанская дочка» была уже закончена и готовилась к пе­ чати, Пушкин в нескольких строках начатого им предисловия глухо упо­ мянул еще об одном источнике своего романа:

«Анекдот, служащий основанием повести, нами издаваемой, известен в Оренбургском краю. Читателю легко будет распознать нить истинного происшествия, проведенную сквозь вымыслы романические. А для нас это было бы излишним трудом. Мы решились написать сие предисловие с совсем другим намерением. Несколько лет тому назад в одном из на­ ших Альманахов напечатан был...». (VIII, кн. 2, 928) .

Что же именно имел в виду Пушкин, ссылаясь в этом наброске на какой-то «оренбургский анекдот» и переходя затем от этого «анекдота»

к его альманашной публикации? Нам представляется, что недописанное предисловие имело непосредственное отношение к факту использования в некоторых сценах «Капитанской дочки» повести под названием «Рас­ сказ моей бабушки», опубликованный в «Невском альманахе на 1832 год» 15, за подписью А. К. (инициалы эти принадлежали оренбург­ скому литератору-краеведу А. П. Крюкову) .

15 «Невский альманах на 1832 год». СПб., изд. Е. Аладьин, 1832, стр. 250—332 .

Перепетатку «Рассказа моей бабушки» см. выше, стр. 123—146. Комендантом Нижне-Озерной крепости был не капитан Шпагин, как указывалось в «Нев­ ском альманахе», а майор Харлов, молодая жена которого после его гибели стала наложницей Пугачева (см. выше, стр. 107). Возможно, конечно, что Настя В основе этого рассказа лежали бесхитростные воспоминания дочери коменданта Нижне-Озерной крепости капитана Шпагина (фамилия вы­ мышленная), о тех злоключениях, которые выпали на ее долю после взятия крепости войсками Пугачева. Укрывшись после гибели отца в избе мельничихи, которая выдает капитанскую дочку за свою племянницу и тем спасает от домогательств Хлопуши, Настя Шпагина остается верна своему жениху, молодому офицеру Бравину, находящемуся в Оренбурге;

с ним она и соединяется после освобождения Нижне-Озерной правитель­ ственными войсками. О близости образа капитана Миронова его прото­ типу в «Рассказе моей бабушки» особенно убедительно свидетельствуют следующие строки: «Покойный мой батюшка (получивший капитанский чин еще при блаженной памяти императрице Елизавете Петровне) коман­ довал отставными солдатами, казаками и разночинцами.... Батюшка мой был человек старого века. Он или учил своих любезных солдат (видно, что солдатской-то науке надобно учиться целый свой век) — или читал священные кнЩги, хотя был учен по-старинному и сам бывало говаривал в шутку, что грамота ему не далась, как турку пехотная служба... .

Каждый почти вечер собирались в нашу приемную горницу: старик по­ ручик, казачий старшина, отец Василий и еще кое-какие жители кре­ пости» («Невский альманах на 1832 год», стр. 263—264) .

Нет никаких сомнений, что введение в фабулу романа о Пугачеве и Шванвиче образов капитана Миронова, старика поручика, казачьего стар­ шины, священника, равно как и многих конкретных деталей быта степной окраинной крепости, обусловлено было знакомством Пушкина не только с воспоминаниями Крылова, но и с «Рассказом моей бабушки» .

VI. ПОЛИТИЧЕСКИЕ АФОРИЗМЫ ГРИНЕВА,

ИХ ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ФУНКЦИЯ В РОМАНЕ

В концовке третьего из дошедших до нас вариантов плана романа о Шванвиче мы находим неожиданное упоминание имени Дени Дидро («Дидерот»). Великий французский просветитель упоминается в этом плане в связи с хлопотами старого Шванвича в Петербурге за сына, ока­ завшегося в рядах соратников Пугачева: «Отец едет просить. Орлов .

Екатерина. Дидерот — Казнь Пугачева» (VIII, кн. 1, 929). Переписка Пушкина позволяет установить, что за четыре или за пять месяцев до этого варианта плана он жил в Москве, где «хлопотал по делам», а на в «Рассказе моей бабушки» была дочерью Харлова от первого брака, а подлинную фамилию коменданта не позволяли сохранить в рассказе, предназначенном для печати, бытовые и литературные условности. Отметим кстати, что Пушкин, созда­ вая в «Капитанской дочке» образ коменданта Белогорской крепости, кроме рас­ сказов Крылова и повести А. П. Крюкова, воспользовался еще и присловием «слышь-ты» из реплик Скотинина в «Недоросле» Д. И. Фонвизина (д. 2, явл. 3) .

досуге беседовал с П. В. Нащокиным и читал «Mmoires de Diderot»

(XV, 32) .

В библиотеке Пушкина сохранилось посмертное четырехтомное изда­ ние «Mmoires, correspondance et ouvrages indites de Diderot», вышедшее в свет в Париже в 1830—1831 гг.1 Самый внимательный анализ статей, заметок и писем Дидро в этом четырехтомнике не дает материала для ка­ ких бы то ни было ассоциаций имени Дидро с именами Пугачева и Шванвича, но в предисловии к этому изданию дочери Дидро читатель обнару­ живает беглую справку о поездке Дидро в Петербург, позволяющую уста­ новить, что «самый ревностный из апостолов Вольтера», как Пушкин аттестовал Дидро, с сентября 1773 г. по февраль 1774 г. жил в столице Российской империи, т. е. находился в ней весь тот отрезок времени, ко­ торый соответствует начальным месяцам восстания Пугачева и его наи­ большим успехам. Это совпадение дат, очевидно, и привлекло внимание Пушкина к Дидро при разработке планов «Капитанской дочки» .

Трудно сказать, какова была бы функция «Дидерота» в фабуле романа, если бы Пушкин не отказался от своего замысла. Судить об этом прихо­ дится тем осторожнее, что ни в сочинениях, ни в переписке Дидро не сохранилось не только прямых высказываний, но даже попутных упоми­ наний о пугачевщине. Тем не менее, однако, позиция Дидро была совер­ шенно ясна для Пушкина .

В пору работы над романом о Шванвиче поэт уже располагал одним из редчайших списков еще неизданных тогда воспоминаний княгини Е. Р. Дашковой, в которых она передавала о своих спорах с Дидро о «раб­ стве наших крестьян» 17. Эти споры происходили в Париже за три года до восстания Пугачева. Дидро требовал от русских помещиков скорейшего освобождения крепостных крестьян, доказывая, что даже те их прослойки, благосостояние которых сравнительно обеспечено, «будь они свободны, стали бы просвещеннее и вследствие этого богаче». Княгиня Дашкова, возражая Дидро, связывала проблему раскрепощения крестьян с расши­ рением политических прав русского дворянства и с общим поднятием в стране «просвещения» .

Кн. Дашкова принадлежала к той придворной аристократии, к той новой знати, которая приходила к власти с каждым новым дворцовым переворотом, с каждым новым временщиком. Разумеется, Дашкова не 1 Б. Л. М о д з а л е в с к и й. Библиотека Пушкина. (Библиографическое опи­ сание). СПб., 1910, стр. 225—226. Критическую сводку высказываний Дидро о Рос­ сии и русских см. в работах: В. А. Б и л ь б а с о в. Дидро в Петербурге. СПб., 1884;

М. T o u r n e u х. Diderot et Catherine II. Paris, 1899; M. П. А л е к с е е в. Д. Дидро и русские писатели его времени. — «XVIII век», сб. 3. 1958, стр. 416—431 .

1 «Записки Е. Р. Дашковой». Перевод с франц. по изданию, сделанному с под­ линной рукописи под редакцией и с предисловием Н. Д. Чечулина. СПб., 1907, стр. 101—103. Пушкин, в бумагах которого сохранились выписки из французского текста воспоминаний Дашковой, пользовался, вероятно, тем списком с рукописи, который принадлежал П. А. Вяземскому («Русский архив», 1866, стр. 17—21) .

с Гриневым и не с Дубровским, а с Паниным и Троекуровым 18. Пушкин прямо говорит об этом в черновой редакции романа «Дубровский»: «Слав­ ный 1762 год разлучил их надолго. Троекуров, родственник княгини Даш­ ковой, пошел в гору. Дубровский с растроенным состоянием принужден был выйти в отставку и поселиться в остальной своей деревне» (VH1, кн. 1, 162) .

Суждения кн. Дашковой о «просвещении» и «свободе», высказанные в ее споре с Дидро и оправданные, с точки зрения апологетов помещичье-дворянской диктатуры, всем последующим ходом русской истории, начиная от пугачевщины, и кончая «ужасами» восстания военных поселян, оста­ вили определенный след не только в планах романа о Шванвиче, но и в окончательной редакции «Капитанской дочки».

Мы имеем в виду фило­ софско-исторические афоризмы Гринева, прерывавшие в шестой главе романа рассказ о пытке, которой подвергают старого башкирца, распро­ странявшего в Белогорской крепости «возмутительные листы» Пугачева:

«Когда вспомню, что это случилось на моем веку, и что ныне дожил я до кроткого царствования Александра, не могу не дивиться быстрым успе­ хам просвещения и распространению правил человеколюбия. Молодой человек! Если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нра­ вов, без всяких насильственных потрясений» .

В «Пропущенной главе» романа эти же размышления Гринева-мемуариста были дополнены и углублены еще более агрессивным высказыванием общеидеологического порядка: «Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозмож­ ные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка — полушка, да и своя шейка — копейка» .

Перерабатывая эти политические формулировки для главы тринад­ цатой последней редакции «Капитанской дочки», Пушкин оставил только первую из них, а все остальное отсек начисто 19 .

В новом варианте декларация Гринева утрачивала свою прежнюю остроту и претенциозность.

Без навязчивой проекции в будущее, без про­ зрачных ассоциаций Пугачева и пугачевцев с «людьми, которые замыш­ ляют у нас невозможные перевороты» (намек этот мог относиться и к Ра­ дищеву, и к декабристам, и к тому и другим вместе), скептическая сенПервой наметкой образа Троекурова в «Дубровском» можно считать строки одной из черновых строф поэмы «Езерский», над которой Пушкин работал в марте 1832 г.:

Матвей Арсеньевич Езерский, Случайный, знатный человек Был [очень] славен в прошлый век .

1 О словах Гринева «Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный» см. прим, к гл. XIII, стр. 255—256 .

12 А. С. Пушкин 177 тенция о «русском бунте» превратилась в простую констатацию горестных впечатлений Гринева от событий и уроков крестьянской войны, живым свидетелем которой он оказался в 1773—1774 гг .

Для правильного понимания суждений, характеризующих политиче­ скую платформу Гринева, далеко не достаточно сослаться на их связь с установочными положениями кн. Дашковой в ее споре с Дидро, хотя эта связь и совершенно бесспорна. Не менее бесспорна близость мыслей Гри­ нева и их словесного оформления тем пессимистическим суждениям о ре­ волюции, как о тормозе прогресса, которые H. М. Карамзин декларировал в «Письмах русского путешественника» .

«Утопия (или царство счастия), — писал Карамзин, — будет всегда мечтою доброго сердца или может исполниться неприметным действием времени, посредством медленных, но верных, безопасных успехов разума, просвещения, воспитания добрых нравов... Всякие же насильственные потрясения гибельны, и каждый бунтовщик готовит себе эшафот» 20 .

В устах Гринева эта убогая «философия истории» не производила впе­ чатления анахронизма, тем более что она документировалась в его же обращении к читателям ссылкой на «кроткое царствование императора Александра». Можно ли, однако, ставить знак равенства между сужде­ ниями автора «Капитанской дочки» и его «героя», если нам хорошо из­ вестно, что Пушкин всегда был глубоко враждебен тем идеологам дворян­ ского консерватизма, мысли которых популяризировал Гринев? Больше того, борясь с философско-историческими принципами и кн. Дашковой и Карамзина, Пушкин никогда, по собственным его словам, не принадле­ жал к числу «подобострастных» поклонников культуры XIX столетия, отвергая ее антигуманистический характер, свой век считал «жестоким веком» и, вопреки Гриневу, не имел никаких оснований идеализировать Александра I, которому «подсвистывал» до самой его смерти .

Напомним, что созданию «Капитанской дочки» сопутствовали не только «История Пугачева» и статьи о Радищеве, но и работа над «Мед­ ным всадником» и «Сценами из рыцарских времен». А в тот самый день, когда закончена была переписка «Капитанской дочки», т. е. 19 октября 1836 г., Пушкин, отвечая Чаадаеву на его «Философическое письмо», за­ являл: «Нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь .

Это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли 20 Н. К а р а м з и н. Сочинения, т. IV. М., 1803, стр. 193 («Письма русского пу­ тешественника», ч. III, письмо из Парижа от 1790 г.). Формула «без насильствен­ ных потрясений политических, страшных для человечества» в заметках Пушкина по поводу «Путешествия» Радищева очень близка известной сентенции Ж. Ж. Руссо о проекте «вечного мира» Сен-Пьера: «des moyens violents et redou­ tables l ’humanit» («средства жестокие и ужасные для человечества»). Цитируя в 1821 г. эти слова Руссо, Пушкин писал: «Il est vident que ces terribles moyens, dont il parlait, c’etaient les rvolutions» (XII, 189). См.: Б. В. Т о м а ш е в с к и й .

Пушкин, кн. 2. M.—Л., 1961, стр. 149 .

и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко» (XVI, 393) .

Мы выписываем полностью эти строки, так как они являются едва ли не самым значительным свидетельством безкомпромиссно отрицательного отношения Пушкина к верхам дворянской общественности тридцатых го­ дов, с их «равнодушием ко всякому долгу, справедливости и истине», с их «циничным презрением к человеческой мысли и достоинству». Приходя в отчаяние от духовного одичания правящего класса, Пушкин, разумеется, не мог в это же самое время простодушно «дивиться» вместе с Гриневым «быстрым успехам просвещения и распространению правил чело­ веколюбия» .

Изучение истоков суждений Гринева о культуре и революции привело нас к общественно-политическим взглядам кн. Дашковой и Карамзина .

Как прописные истины, характерные для консервативно-дворянского мыш­ ления, дидактические афоризмы Гринева, в тех же словах и в той же ху­ дожественной функции, определились в творческом сознании Пушкина не в процессе его работы над образами «Капитанской дочки», а в пору изуче­ ния им «Путешествия из Петербурга в Москву» .

Книгу Радищева Пушкин знал давно — и знал не понаслышке. Не яв­ лялись новостью для него и те споры о взаимосвязях «просвещения» и «свободы», которые волновали передовых русских людей десятых и двад­ цатых годов. Пушкин был близок с Н. И. Тургеневым еще в ту пору, когда будущий вождь Союза Благоденствия, негодуя на низкий культурный уровень верхушки русского поместного дворянства, следующим образом обобщал свои мысли по этому поводу: «Есть ли верить, — писал он 14 ноя­ бря 1817 г. своему брату, — словам тех, которые говорят, что образован­ ность и свобода рождаются единственно от просвещения и что хорошие писатели всего более действуют на образованность, есть ли верить словам сим, то в последние 30 лет мы далеко должны бы уйти вперед и в образо­ " ванности и в свободе. Но опыт не подтверждает слов сих». И далее: «Сво­ бода, устройство гражданское производят и образованность и просвещение .

Одно просвещение никогда не доведет до свободы. Франция прежде ре­ волюции была в сем случае убедительным доказательством. Напротив того, одна свобода неминуемо ведет к просвещению» 21 .

В письме от 13 октября 1818 г. Н. И. Тургенев писал тому же своему корреспонденту: «Беда, как мы и в просвещении пойдем назад.. По край­ ней мере идти недалеко — „Мы на первой станции образованности“, — сказал я недавно молодому Пушкину. — „Да, — отвечал он, — мы в Чер­ ной Грязи“» 22 .

Эта Черная грязь, как меткое символическое обобщение следствий за­ тянувшейся диктатуры «дикого барства», имело в каламбуре Пушкина 2 «Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к С. И. Тургеневу». Редакция и приме­ чания А. Н. Шебунина. М.—Л., 1936, стр. 241. Курсив наш .

22 Там же, стр. 267 .

двойной упор, ассоциируясь не только с названием первой ямской станции на большой дороге из Москвы в Петербург, но и с заголовком заключи­ тельной главы книги Радищева, той главы («Черная Грязь»), где подыто­ живались его мысли о «горестной участи многих миллионов» жертв «са­ мовластия дворянского» 23 .

Возобновляя старый спор Дидро с кн. Дашковой о «просвещении» и «свободе» и переводя эту дискуссию в условия десятых годов нового века, и молодой Пушкин и Н. И. Тургенев в борьбе со своими оппонентами имели на вооружении не только «Путешествие» Радищева. В 1804 г. вышла в свет в Петербурге книга И. П. Пнина «Опыт о просвещении относительно к России». Страстный противник крепостничества, автор этого замеча­ тельного трактата отнюдь не являлся сторонником революционной ломки исторически сложившихся форм социально-политического быта. Он верил и в реформы сверху, принимал не только царя, но и сословное государство, в котором все четыре основных «состояния» — дворянство, духовенство, мещанство и крестьянство — якобы «необходимо нужны, поелику каждое из оных есть не что иное, как звено, государственную цепь составляющее» .

И все же Пнин отказывается понимать, почему в России «из сих четырех состояний одно только земледельческое является о страдательном лице» .

в И. П. Пнин не сомневается, что «там, где нет собственности, где никто не может безопасно наслаждаться плодами своих трудов, там самая при­ чина соединения людей истреблена, там узел, долженствующий скреплять общество, уже разорван, и будущее, истекая из настоящего положения ве­ щей, знаменует черную тучу, страшную бурю в себе заключающую»24 .

«Опыт о просвещении» И. П. Пнина лег в основание двух антикрепо­ стнических рукописных трактатов, вышедших из среды декабристов. Один из них — «Нечто о состоянии крепостных крестьян» — принадлежал Н. И. Тургеневу и подан был в конце 1819 г. царю через С.-Петербургского генерал-губернатора М. А. Милорадовича25. Второй— «О рабстве кре­ стьян» — вышел в конце 1820 г. из-под пера капитана В. Ф. Раевского и представлял собою гневную отповедь на записку известного идеолога кре­ постничества графа Ф. В. Ростопчина «Замечания на книгу графа Стройновского.,,06 условиях помещиков с крестьянами“» .

23 «Путешествие из Петербурга в Москву» (глава «Черная грязь»). В СанктПетербурге, 1790, стр. 417—418 .

24 И. П. П н и н. Опыт о просвещении относительно к России. Цитирую по «Сочинениям И. П. Пнина». М., 1934, стр. 132—133. Курсив подлинника. Литера­ турно-политическую характеристику Пнина и наиболее полный свод материалов о нем см. в кн. Вл. Орлова «Русские просветители 1790—1800-х годов». Л., 1950, стр. 6 3 -1 7 6 и 445-459 .

25 Записка Н. И. Тургенева «Нечто о состоянии крепостных крестьян» была опубликована по автографу, представленному царю в 1819 г., в «Сборнике истори­ ческих материалов, извлеченных из архива собственной его императорского вели­ чества канцелярии», вып. IV. СПб., 1891, стр. 441—460 .

«Не человек созревает для свободы, — писал Раевский, — но свобода де­ лает его человеком и развертывает его способности, ибо почти справедливо заключает Аристотель, что добродетель не может быть свойственна ра­ бам.... Голос некоторых „еще рано, еще умы не готовы“1 значит или выражает отголосок деспотизма и малодушия, — делать добро и действо­ вать благородно гораздо лучше рано, нежели поздно... Крестьянин, не имеющий никакого голоса... может ли созреть для свободы? — Нет, отягощение приводит его в отчаянное бездействие и невнимание к соб­ ственному» 26 .

Пушкин был одинаково близок и с Н. И. Тургеневым и с В. Ф. Раев­ ским. Поэтому у нас есть все основания утверждать, что спор о взаимо­ связях «просвещения» и «свободы», получивший отражение и в первой и во второй из отмеченных выше декабристских записок о необходимости скорейшей ликвидации крепостных отношений, ему был не менее памятен в пору работы над «Капитанской дочкой», чем парижская дискуссия Ди­ дро с кн. Дашковой .

К «Путешествию из Петербурга в Москву» и к его проблематике Пуш­ кин вновь обратился через восемь лет после разгрома декабристов. Свою работу над статьей о книге Радищева он начал в Болдине в первых чис­ лах декабря 1833 г., тотчас же после окончания второй редакции «Истории Пугачева». Эта редакция, созданная под впечатлением «Путешествия» Ра­ дищева, отменила первый вариант монографии о Пугачеве, вчерне закон­ ченный в конце мая 1833 г. в Петербурге .

Одной из наиболее острых и ответственных частей статьи Пушкина являлся тот ее раздел, который посвящен был предпоследней главе книги Радищева («Пешки») и назывался в его беловой редакции «Русская изба»

(XI, 256—258). Именно в этой части своего трактата Пушкин характери­ зовал с наибольшей четкостью и полнотою правовое положение русского крестьянина и условия его экономического быта, именно в этом разделе определял свое отношение к особенностям подхода Радищева к зани­ мавшим их обоих большим проблемам и реагировал на железную логику суждений автора «Путешествия из Петербурга в Москву» о неотврати­ мости крестьянской революции, если крепостничество в ближайшее же время не будет ликвидировано тем или иным путем сверху .

Трудности, стоявшие перед Пушкиным, как политическим публици­ стом, усугублялись еще и тем, что писал он не памфлет, рассчитанный на нелегальное распространение, а статью для печати. Он хорошо знал о не­ возможности в цензурно-полицейских условиях тридцатых годов хоть 26 Записка В. Ф. Раевского «О рабстве крестьян» впервые опубликована пол­ ностью, но с многочисленными ошибками, П. С. Бейсовым в «Пушкинском юби­ лейном сборнике Ульяновского пед. института». Ульяновск, 1949, стр. 250—251 .

О записке В. Ф. Раевского см. в нашей статье «Из истории агитационной литера­ туры двадцатых годов XIX века». — «Очерки из истории движения декабристов» .

Под ред. H. М. Дружинина, Б. Е. Сыроечковского, М., 1954, стр. 509 .

сколько-нибудь свободной трактовки вопросов, поставленных в книге Ра­ дищева, а потому и писал о них с исключительной осторожностью, избегая точных цитат и обнаженных формулировок, часто лишь намеками, эзопов­ ским языком .

Самым заголовком «Русская изба» Пушкин искусно маскирует тема­ тику этого раздела своей статьи и усыпляет бдительность цензуры, пере­ водя внимание читателя с политических выводов Радищева на его бытовые зарисовки. Якобы всерьез стремясь подорвать не только общие заключе­ ния, но и конкретные наблюдения автора «Путешествия», Пушкин иро­ низирует по поводу его «приторных и смешных» сравнений русского кре­ стьянина с «несчастными африканскими невольниками», по поводу его «карикатурного» описания условий быта русского мужика. Пушкин под­ черкивает свое нежелание быть голословным и, в противовес Радищеву, дает большой и разнообразный сравнительно-исторический 'материал — от «Путешествия в Московию» Мейерберга и зарисовок французской деревни в книгах Лабрюйера и маркизы де Севинье до «Писем из Франции» Фон­ визина. И действительно, некоторые параллели, извлеченные из этих ис­ точников, давали основание утверждать, что быт французского хлебопашца X V II—XVIII столетия был не лучше, а хуже условий жизни русского крестьянина той же поры. Но, выдвигая этот тезис, утешительный для мышления апологетов крепостного строя, Пушкин как бы вскользь, на ходу, вносит в свои заключения оговорку, совершенно аннулирующую цепь всех предшествующих сопоставлений. В самом деле, если Фонвизину, пу­ тешествовавшему по Франции лет за 15 до «Путешествия из Петербурга в Москву», судьба русского крестьянина «показалась счастливее судьбы французского земледельца», если по авторитетным свидетельствам других наблюдателей «судьба французского крестьянина не улучшилась» ни в царствование Людовика XV, ни в правление его сына, то впоследствии, по удостоверению Пушкина, «все это, конечно, переменилось» (XI, 231) .

В начальной редакции главы эти строки имели еще более выразительную концовку. «И я полагаю, что французский земледелец ныне счастливее русского крестьянина» (XI, 231). Пушкин прямо не говорит о причинах этого коренного изменения условий быта «французского земледельца», но и из контекста совершенно ясно, что французский крестьянин стал сча­ стливее после царствования «преемника Людовика XV», т. е. в переводе с эзоповской фразеологии на общепонятную, после казни Людовика X V I и ликвидации революционным путем дворянского землевладения27 .

Итак, если судьбу французского крестьянина сделала «счастливой»

победоносная революция, то в судьбе русского крестьянина со времен Фонвизина и Радищева никаких перемен к лучшему не произошло. Пуш­ 27 Некоторые обобщения, вытекавшие из анализа текста «Русской избы», впер­ вые опубликованы были нами в сб. «От „Капитанской дочки“ к „Запискам охот­ ника“», стр. 74—76. Эти страницы бегло пересказаны в книге М. П. Еремина «Пушкин-публицист». М., 1963, стр. 212—'213 .

кин утверждает, что «ничто так не похоже на русскую деревню в 1662 г., как русская деревня в 1833 г.». Не рискуя сравнивать наблюдения Ради­ щева во время «Путешествия из Петербурга в Москву» со своими впечат­ лениями от поездки из Петербурга в Оренбург и из Оренбурга в Болдиво, Пушкин предлагает своему читателю вглядеться в зарисовки Мейерберга, сделанные почти 200 лет назад, и, со своей стороны, не находит суще­ ственных изменений к лучшему .

Каков же ход дальнейшей работы Пушкина над этой главой? В абзаце четвертом, непосредственно следующем за сентенцией о счастливом поло­ жении французского земледельца, Пушкин признается, что «строки Ради­ щева навели на него уныние»: «Я думал о судьбе русского крестьянина К тому ж подушное, боярщина, оброк, И выдался ль когда на свете Хотя один мне радостный денек?..»

Характерно, что Пушкин не рискует дать точную цитату из нелегаль­ ного Радищева о тяжести крепостного гнета и заменяет ее строфой из басни Крылова «Крестьянин и Смерть». Но именно эта строфа Крылова не оставляет никаких сомнений в том, что Пушкин, говоря об «унынии», которое вызвали в нем строки Радищева, имел в виду следующее обраще­ ние Радищева к правящему классу: «Звери алчные, пьявицы ненасытные, что мы крестьянину оставляем? То, чего отнять не можем, — воздух. Да, один воздух. Отъемлем нередко у него не токмо дар земли, хлеб и воду, но и самый свет.... С одной стороны — почти всесилие, с другой — немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении (крестьянина есть законодатель, судия, исполнитель своего решения и, по желанию своему, истец, против которого ответчик ничего сказать не смеет. Се жребии заклепанного во узы, се жребии заключенного в смрадной темнице, се жребии вола во ярме» 28 .

В черновой редакции своих замечаний к этой главе «Путешествия»

поэт заставляет полемизировать с Радищевым вымышленного «англий­ ского путешественника», утверждающего, что свободный английский кре­ стьянин «несчастнее русского раба» (XI, 231). В беловой редакции главы «Русская изба» Пушкин заменяет английского туриста московским бари­ ном, от имени которого якобы и корректирует Радищева. Этот «барин»

подменяет в окончательной редакции «Русской избы» не только англий­ ского путешественника, но и самого Пушкина29. Именно в его уста поэт 28 Именно эта цитата из «Путешествия» Радищева (гл. «Пешки») заменена была в статье Пушкина выпиской из басни Крылова .

29 Впервые образ рассказчика в неоконченной статье Пушкина о «Путешест­ вии из Петербурга в Москву» был отделен от ее автора в статье Г. П. Макогоненко «Пушкин и Радищев» («Ученые записки Ленинградского гос. университета», 1939, № 33, вып. 2, стр. 110—133). Наблюдения Г. П. Макогоненко были развиты в 1949 г .

в статье Б. С. Мейлаха «„Путешествие из Москвы в Петербург“ Пушкина» («Из­ вкладывает знаменитую сентенцию: «Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения...30 Благосостояние крестьянина тесно связано с благосостоянием помещиков; это очевидно для всякого. Конечно: должны еще произойти великие перемены, но не должно торопить времени и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для чело­ вечества» (XI, 58) .

Именно эти строки неоконченной статьи о книге Радищева и перене­ сены были Пушкиным через два года после их написания в шестую главу «Капитанской дочки», как автоцитата, необходимая для конкретиза­ ции в романе условных идеологических позиций его героя. Для того, чтобы обеспечить прохождение романа в печать, Пушкин должен был пойти на расщепление образа дворянина-интеллигента, оказавшегося в стане Пугачева. Положительными чертами Шванвича наделен был Гри­ нев, а отрицательными — Швабрин. Но этого раздвоения оказалось недо­ статочно, и Пушкин решительно отделил Гринева — участника событий, молодого человека, невольно поддающегося обаянию Пугачева, от Гри­ нева — позднейшего мемуариста и комментатора, безоговорочно осу­ дившего, с моралистических позиций правящего класса, крестьянское вос­ стание и его вождей31 .

вестия ОЛЯ АН СССР», 1949, № 3, стр. 218; вошло в кн. Б. С, Мейлаха «Пушкин и его эпоха». Л., 1958, стр. 398—400). О нашем толковании образа путешественника, как одного из многих других сатирических образов носителей реакционной обще­ ственно-политической и литературной идеологии, созданных Пушкиным в период 1827—1836 гг., см. далее, стр. 185. Ничего нового не внесли в предложенную нами расшифровку текста «Русской избы» случайные замечания об этой ключевой главе статьи Пушкина о Радищеве в очерке С. Л. Абрамовича «Крестьянский вопрос в „Путешествии из Москвы в Петербург“» («Пушкин». Исследования и материалы, т. IV. М.—Л., 1962, стр. 224 и 233—236) .

30 Многоточие самого Пушкина .

3 Для молодого Гринева, а не для Гринева-мемуариста характерны были и то его черты, о которых напомнил недавно Ю. М. Лотман в статье «Идейная струк­ тура „Капитанской дочки“». Исследователь утверждает, что герой романа Пуш­ кина привлекает и сейчас симпатии читателей потому, что он «не укладывается в рамки дворянской этики своего времени — для этого он слишком человечен» .

И далее: «Ни в одном из современных ему лагерей он не растворяется полностью .

В нем черты более высокой, более гуманной человеческой организации, выходящей за пределы его времени. Отсвет пушкинской мечты о подлинных человеческих общественных отношениях падает и на Гринева». Мы согласны с Ю. М. Лотманом и в том, что в отличие от Гринева, Швабрин «без остатка умещается в игре со­ циальных сил своего времени. Гринев у пугачевцев на подозрении как дворянин и заступник за дочь их врага, у правительства — как друг Пугачева. Он не „при­ шелся“ ни к одному лагерю — Швабрин к обоим: дворянин со всеми дворянскими предрассудками (дуэль), с чисто сословным презрением к достоинству другого человека, он становится слугой Пугачева» («Пушкинский сборник». Псков, 1962, стр. 19—20) .

Еще в середине 1825 г., в дискуссии, которую затеял Пушкин в своей переписке с Рылеевым по поводу его уступок цензуре, обесцветивших «Войнаровского», будущий автор «Истории Пугачева» уже, видимо, близко подошел к тем самым решениям некоторых проблем эзоповского языка, которые впоследствии получили плоть и кровь в образах «Истории села Горюхина», «Повестей Белкина», «Путешествия из Москвы в Петербург»

и даже «Капитанской дочки» .

Письмо Пушкина с разбором «Войнаровского» не сохранилось, но об его установочных положениях мы можем судить по ответу Рылеева: «Ты во многом нрав совершенно, особенно говоря о Миллере. Он точно истукан .

Это важная ошибка; она вовлекла меня и в другие. Вложив в него верно­ подданнические филиппики за нашего великого Петра, я бы не имел на­ добности прибегать к хитростям и говорить за Войнаровского для Бирукова» (XIII, 182) .

Пушкину не пришлось смягчать впечатления от Пугачева автоком­ ментариями, писанными не столько для читателей, сколько для цензо­ ров — «говорить за Войнаровского для Бирукова» .

В подчеркнуто наивных философско-исторических сентенциях и мора­ листических афоризмах Гринева, комментировавших события романа, окончательно определился в творчестве Пушкина метод новых форм «эзо­ повского языка» и связанных с этим языком некоторых других приемов художественной экспозиции. На подступах к «Капитанской дочке» все больше и больше занимает внимание поэта работа над сатирическим обра­ зом. бесхитростного выразителя консервативно-помещичьей идеологии, который то пытается полемизировать с Радищевым (московский барин, член «английского клоба», едущий из Москвы в Петербург), то негодует на «Историю Пугачева» (образ престарелого «провинциального критика»

в ответе Пушкина на рецензию Броневского), то громит всю современную мировую литературу с позиций мракобесов Российской академии, не за­ мечая комического эффекта своих претензий («Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как иностранной, так и отечественной»). Все эти образы генетически связаны между собою, выполняя одну и ту же ли­ тературно-политическую функцию и в художественной прозе и в публи­ цистике Пушкина. К числу их принадлежит и Гринев как автор записок о временах Пугачева, в которых он же «с важностью забавной» судит об успехах европейского просвещения, о «кротком царствовании Алексан­ дра I» и о том, что «всякие насильственные потрясения гибельны, и каж­ дый бунтовщик готовит себе эшафот» .

Для усыпления бдительности цензурно-полицейских органов и офи­ циозной печати этой дымовой завесы было совершенно достаточно, но вни­ мательный читатель с условными «верноподданническими филиппиками»

Гринева-мемуариста мог не считаться. Язык образов и логика фактов были гораздо убедительнее сентенций их толкователя .

УН. ЭВОЛЮЦИЯ ОБРАЗА ПУГАЧЕВА

10 апреля 1834 г. Д. Н. Бантыш-Каменский, автор 'известной «Исто­ рии Малой России» и собиратель материалов для «Словаря достопамят­ ных людей русской земли», обратился к Пушкину с предложением при­ слать ему «верное описание примет, обыкновенной одежды и образа жизни Пугачева», почерпнутое «из писем частных особ» к его, Бан­ тыш-Каменского, «покойному родителю» (XV, 125). Пушкин реагиро­ вал на это предложение очень живо и в середине мая получил уже от Бантыш-Каменского не только сводку данных о Пугачеве, но и спе­ циальную подборку биографических материалов о крупнейших деяте­ лях восстания 1773—1774 гг. и об его усмирителях .

Все эти материалы Пушкин получил уже после того, как работа над основным текстом «Истории Пугачева» была доведена им до конца и даже успела пройти через цензуру Николая I. Тем не менее поэт с большим вниманием отнесся к бумагам Бантыш-Каменского и в письме к последнему от 3 июня 1834 г. высоко оценил их значение: «Не знаю, как Вас благодарить за доставление бумаг, касающихся Пугачева .

Несмотря на то, что я имел уже в руках множество драгоценных мате­ риалов, я тут нашел неизвестные, любопытные подробности, которыми непременно воспользуюсь» (XV, 155) .

Чем же Пушкин воспользовался из этих материалов в своей моно­ графии? В печатном тексте «Истории Пугачева» ссылка на бумаги Бан­ тыш-Каменского сделана только однажды, и то по весьма случайному и малозначительному поводу, — мы имеем в виду справку в VII главе об убитом в Казани генерале Кудрявцеве: «Извлечено из неизданного Исторического словаря, составленного Д. Н. Бантыш-Каменским» (IX, кн. 1, 115) .

Межем ли мы заключить на основании единственной печатной ссылки Пушкина на «Словарь» Бантыш-Каменского, что в других слу­ чаях он в своей «Истории» к этому источнику не обращался? Разу­ меется, нет! Сошлемся, например, на строки о Белобородове в перечне сподвижников Пугачева, который Пушкин дает в третьей главе своей монографии. Ни в черновых рукописях «Истории Пугачева», ни в бело­ вой рукописной ее редакции мы не найдем имени Белобородова в ряду «главных сообщников» самозванца. Имя Белобородова появляется только. е печатном тексте, т. е.

лишь после того, как Пушкин познако­ мился с биографией Белобородова, составленной Бантыш-Каменским, и сделал из нее следующую выписку:

«Иван Наумов сын Белобородов, отставной канонер, пристал к Пу­ г а ч е в у в 1773 году, пожалован им в полковники и в походные атаманы, а потом в начале 1774 в старшие войсковые атаманы, и в фельдмар­ шалы. Был жесток, знал грамоты, соблюдал в шайках строгую дисцип­ лину. Взят в июле под Казанью, пытан в Тайной экспедиции, наказан кнутом 13 августа, потом привезен в Москву и казнен смертию на Бо­ лоте 5 сентября 1774 — в 10 час. пополудни (?) 32 .

(Б. Каменский)» .

На основании данных Бантыш-Каменокого Пушкин дополнил пере­ чень «главных сообщников» Пугачева именем Белобородова и оттенил в его характеристике именно те черты, которые автор «Словаря досто­ памятных людей» считал для Белобородова основными: «Отставной артиллерийский капрал Белобородов пользовался полною доверенностию самозванца. Он вместе с Падуровым заведовал письменными делами у безграмотного Пугачева и ввел строгий порядок и повиновение в шай­ ках бунтовщиков» (IX, кн. 1, 28) .

Характеристика Белобородова, бегло намеченная в «Истории Пуга­ чева», была художественно развернута впоследствии в «Капитанской дочке», в знаменитой сцене главы «Мятежная слобода», когда «тщедуш­ ный и сгорбленный старичок в голубой ленте», которого Пугачев назы­ вает то «Наумычем», то «фельдмаршалом» (вот когда Пушкину при­ годилась его выписка из Бантыш-Каменского!), настаивает на том, что Гринев подослан в лагерь пугачевцев от «оренбургских командиров», и требует его повешения .

В числе материалов, полученных Пушкиным от Бантыш-Каменского, была биография и самого Пугачева .

Опираясь на такие источники, как официальное «Описание проис­ хождения, дел и сокрушения злодея, бунтовщика и самозванца Емельяна Пугачева», как сентенция «О нагказании смертною казнию самозванца Пугачева и его сообщников», как «Летопись Рычкова», Бантыш-Каменский, вопреки его уверениям, не располагал для своего труда никакими «письмами частных особ ю Пугачеве», если не считать тех, которые опубликованы были в «Записках о жизни и службе А. И. Би­ бикова» (СПб., 1817). Из официальных источников Бантыш-Каменский механически перенес в свою компиляцию все их тенденциозно-памфлет­ ные измышления о Пугачеве и многочисленные фактические ошибки при изложении событий 1773—1774 гг. Ни одна деталь повествования Бантыш-Каменского не представляла для Пушкина интереса новизны, чем, конечно, и объясняется его молчание об этой биографии как в основном тексте «Истории Пугачева», так и в примечаниях и прило­ жениях к ней .

32 Знаком вопроса Пушкин откликнулся на нелепость обозначения «в 10 час пополудни» вместо «в 10 часов утра» .

Однако отвергая какую бы то ни было связь монографии Пушкина с рукописной биографией Пугачева, вошедшей впоследствии в «Сло­ варь достопамятных людей русской земли» 33, мы не можем не признать разительного сходства одной из страниц этой биографии с пушкинской зарисовкой Пугачева в начальных главах его «Истории». Это была именно та страница, которую Бантыш-Каменский характеризовал как «верное описание примет» и «образа жизни Пугачева». К чему же сво­ дилось описание этих «примет»?

«Пугачев имел лицо смуглое, но чистое, сухощавое, — гласила эта справка, — глаза быстрые и взор суровый; левым глазом щурил и часто мигал; нос с горбом; волосы на голове черные, на бороде такие же с проседью; роста был менее среднего; в плечах хотя широк, но в пояс­ нице тонок; говорил просто, как донские казаки. Платье его состояло из плисовой малиновсй шубы, под которою носил панцырь, и из та­ ких же шаровар и казачьей шапки. С любимцами своими за обедом часто напивался допьяна; они сидели часто в шапках, а иногда в ру­ бахах, пели бурлацкие песни, не оказывая ему никакого почтения; но когда он выходил на улицу, следовали за ним с открытыми головами .

Являясь среди народа, Пугачев всегда бросал в толпу деньги...» .

Нет надобности напоминать сейчас общеизвестные строки «Истории Пугачева» и «Капитанской дочки», чтобы доказать совпадение их даже в деталях с этими зарисовками Пугачева и его быта. Однако не будем спешить с выводами, ибо все то, о чем повествовал Бантыш-Каменский, принадлежало не ему, а его первоисточникам, хорошо известным Пуш­ кину в подлинниках .

В основном тексте «Истории Пугачева» Пушкин не дал или, точнее, не мог еще дать той портретной и речевой характеристики своего героя, которую он с таким мастерством развернул через несколько лет в «Ка­ питанской дочке». Но, даже не ставя себе в 1834 г. этих задач, великий поэт уже в «Истории Пугачева» полностью использовал все первоисточ­ ники Бантыш-Каменского. В самом деле, первые краткие сведения о внешнем облике Пугачева Пушкин дает во второй главе своей работы, показывая будущего вождя крестьянского восстания после его бегства из казанской тюрьмы: «незнакомец был росту среднего, широкоплеч и худощав. Черная борода его начинала седеть. Он был в верблюжьем армяке, в голубой калмыцкой шапке и вооружен винтовкою» (IX, кн. 1, 15). В главе четвертой Пушкин закрепляет это изображение, от­ носящееся к лету 1773 г., деталями более раннего портрета Пугачева (1771): «Он был сорока лет от роду, росту среднего, смугл и худощав; .

^ «Словарь достопамятных людей русской земли, составленный Дмитр.ием

Бантыш-Каменским», ч. IV. М., 1836, стр. 231—253. Дата цензурного разрешения:

30 октября 1836 г. Об использовании Пушкиным первоисточников этого «Словаря»

см. в названной выше моей книге (сб. «От „Капитанской дочки“ к „Запискам охотника“», стр. 126—127) .

волосы имел темнорусые, бороду черную, небольшую и клином» (IX, кн. 1, 41) .

В обеих этих справках Пушкин опирается не на компиляцию Бантыш-Каменского, а на подлинные документы: в первом случае на пока­ зания яицкого казака Кожевникова, у которого скрывался Пугачев после своего бегства из казанской тюрьмы, во втором — на описание примет Пугачева, сделанное со слов ено жены .

В приложениях к «Истории Пугачева» Пушкин печатает «Летопись»

П. И. Рычкова, в которой находим мы еще один источник БантышКамепского — показания о Пугачеве писаря оренбургского соляного правления Полуворотова: «Рост его Пугачева небольшой, лицо имеет смуглое и сухощавое, нос с горбом; а знаков он Полуворотов на лице его не приметил, кроме сего, что левый глаз щурит и часто им мигает .

Волосы на голове черные, борода черная же, но с небольшою сединою .

Платье имеет: шубу плисоовую малиновую, да и шаровары такие ж;

шапку казачью. Речь его самая простая и наречия донских казаков;

грамоте или очень мало, или ничего не знает» (IX, кн. 1, 235) .

Пушкин полностью перепечатывает первоисточник и основную часть отмеченного выше рассказа Бантыш-Каменского — показания корнета Пустовалова, бывшего в плену у Пугачева и бежавшего 16 марта 1774 г .

из Берды в Оренбург .

«Лицо имеет он, — сообщал Пустовалов о Пугачеве, — смуглое, но чистое, глаза острые и взор страховитый; борода и волосы на голове черные; рост его средний или и меньше; в плечах хотя и широк, но в пояснице очень тонок; когда случается он в Берде, то все распоряжает сам и за всем смотрит не только днем, но и по ночам; с сообщ­ никами своими, которых он любит, нередко вместе обедает и напи­ вается допьяна, которые обще с ним сидят в шапках, а иногда-де и в рубахах и поют бурлацкие песни без всякого ему почтения; но когда-де выходит он на базар, тогда снимают шапки и ходят за ним без шапок, а он сам, когда публично ходит,- то почти всегда бросает в народ медные деньги» (IX, кн. 1, 324) .

Показания Пустовалова, широко использованные Пушкиным в тексте третьей главы «Истории», извлечены были из «Летописи Рычкова» и вместе с последней перешли в «приложения» к «Истории Пугачева» .

Мы напомнили об основных документальных источниках, с помощью которых Пушкин реконструировал в своей «Истории» портретные черты Пугачева, вовсе не для того, чтобы показать несоизмеримость сведений Пушкина с эрудицией даже самого осведомленного из его предшествен­ ников. Для раскрытия пушкинского понимания образа Пугачева гораздо существеннее другой вывод, который позволяют нам сделать его перво­ источники. И в «Истории Пугачева» и в «Капитанской дочке» портрет I Пугачева является не простым обобщением впечатлений от его живого образа, зарегистрированных в тех или иных документах и мемуарах, а результатом большой творческой работы по изучению, критическому отбору и политическому осмыслению всех этих исторических материалов .

Бантыш-Каменский смотрит на Пугачева глазами его классовых вра­ гов, глазами его судей. Поэтому их свидетельства биографом только сум­ мируются, а не анализируются. Если, например, в показаниях корнета Пустовалова отмечается в ряду других черт самозванца его якобы «стра­ ховитый взор», то составитель «Словаря достопамятных людей» закреп­ ляет этот штрих в справке о Пугачеве как основной («взор суровый») несмотря на то, что в других свидетельствах о Пугачеве эта «примета»

отсутствует. Решительно отбрасывает ее и Пушкин .

Почти во всех показаниях о Пугачеве подчеркивается его неграмотпость («грамоте или очень мало, или ничего не знает», «безграмотный Пугачев», «он же вовсе и грамоте не умеет»). Повторяется об этом не раз и в биографической справке Бантыш-Каменского. Разумеется, не может обойти эту характерную деталь и Пушкин. Но уже в «Замечаниях о бунте», предоставленных Николаю I в дополнение к печатному тексту «Истории», великий поэт утверждал, что эта «безграмотность» Пугачева нисколько не мешала ему в его воззваниях к народу находить именно те слова, образы и формулировки, соперничать с которыми никак не могли ни правительственные манифесты, ни «публикации» высокообра­ зованного начальства на местах: «Первое возмутительное воззвание Пу­ гачева к яицким казакам, — писал Пушкин, — есть удивительный обра­ зец народного красноречия, хотя и безграмотного. Оно тем более подей­ ствовало, что объявления, или публикации, Рейнсдюрпа были писаны столь же вяло, как и правильно, длинными обиняками, с глаголами на конце периодов» (IX, кн. 1, 371) .

И все же подлинный исторический образ вождя крестьянского вос­ стания не получил яркого художественного воплощения на страницах «Истории Пугачева». Не имея возможности полным голосом говорить о Пугачеве по соображениям цензурно-тактического порядка, Пушкин еще в большей степени был стеснен в этих страницах своего труда усвоенной им политической концепцией событий 1773—1774 гг. Эта концепция, уходящая своими корнями еще в пору изучения Пушкиным событий периода крестьянских войн и польской интервенции начала XVII в. и истории первого самозванца, закреплена была известной недо­ оценкой личности самого Пугачева в «Путешествии из Петербурга в Москву» и теми соображениями, которые Пушкин нашел об этом в письмах генерала А. И. Бибикова к Д. И. Фонвизину: «Пугачев, — утверждал Бибиков, — не что иное, как чучело, которым играют воры, яицкие казаки: не Пугачев важен; важно общее негодование» (IX .

кн. 1, 45) .

Эти строки, которые Пушкин с таким сочувствием выдвигал в пятой главе своей «Истории», дают ключ к его толкованию взаимоотношений Пугачева и его атаманов в третьей главе («Пугачев не был самовластен»

и пр.). Эти же установки определяют позиции исследователя в главе восьмой: «Пугачев бежал; но бегство его казалось нашествием. Никогда успехи его не были ужаснее, никогда мятеж не свирепствовал с такою сплою. Возмущение переходило от одной деревни к другой, от провинции к провинции. Довольно было появления двух или трех злодеев, чтоб взбунтовать целые области. Составлялись отдельные шайки грабителей и бунтовщиков; и каждая имела у себя своего Пугачева» (IX, кн. 1, 69) .

Вот почему в «Истории Пугачева» оказались только мастерские этюды к портрету Пугачева, но не цельный и законченный образ вождя кре­ стьянского движения .

Не менее далек от оригинала был и тот вариант нарочито суженной характеристики Пугачева, который дал Пушкин в своем обращении в 1835 г. к поэту-партизану Д. В.

Давыдову при посылке ему «Истории пугачевского бунта»:

Вот мой Пугач: при первом взгляде Он виден: плут, казак прямой;

В передовом твоем отряде Урядник был бы он лихой .

Декабрист Н. И. Тургенев еще в 1819 г., в пору своего постоянного общения с Пушкиным, бросил замечательную мысль о том, что многие пробелы русской историографии объясняются только тем, что «историю пишут не крестьяне, а помещики»34. Работая над «Историей Пугачева», Пушкин сделал все, что только было в его силах, чтобы избежать этих упреков. Едва закончив в Болдине новую редакцию своего труда (в от­ мену той, которая сложилась к середине 1833 г.), Пушкин в одном из черновых набросков письма к Бенкендорфу от 6 декабря 1833 г. отме­ чал, что «по совести исполнил долг историка: изыскивал истину с усердием и излагал ее без криводушия, не стараясь льстить ни силе, ни господ­ ствующему образу мыслей» (XV, 226) .

Как известно, рупором этого «господствующего образа мыслей», т. е .

общественного мнения крепостников, явился тотчас по выходе в свет «Истории Пугачева» министр народного просвещения и начальник Глав­ ного управления цензуры G. С. Уваров .

«В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже — не поку­ пают, — отмечал Пушкин в своем дневнике в феврале 1835 г. — Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочи­ нении» (XII, 337) .

Глава цензуры реагировал на «Историю пугачевского бунта» точно так же, как и в свое время Екатерина II на «Путешествие из Петер­ 34 «Нечто о состоянии крепостных крестьян в России. Записка статского со­ ветника Николая Тургенева 1819 года». Цитируем по сб.: «Декабристы. Отрывки из источников». Составил Ю. Г. Оксман. М.—Л., 1926, стр. 53 .

бурга в Москву», назвав его страницы «совершенно бунтовскими»: «На­ мерение сей книги на каждом листе видно, — писала царица. — Сочини­ тель... ищет всячески и защищает все возможное к умалению почте­ ния к власти и властям, к приведению народа в негодование противу начальников и начальства» 35 .

Переходя от «Истории Пугачева» к «Капитанской дочке», Пушкин не мог уже не учитывать последствий сближения своей позиции с пози­ цией Радищева, тем более, что сближение это подсказывалось не только мнительностью и злонамеренностью тех или иных его критиков, но самым существом дела — особенностями пушкинской трактовки крепост­ нической общественности с «великими отчинниками» во главе и его же оценкой перспектив.крестьянской революции. Трудности показа в этих условиях образа вождя крестьянского движения не упрощаются, а уве­ личиваются. В период между «Капитанской дочкой» и «Историей Пуга­ чева» Пушкину приходится работать над полемической статьей о «Пу­ тешествии из Петербурга в Москву» и над очерком «Александр Ради­ щев». Эти поиски новых путей к осмыслению событий романа оказы­ ваются особенно необходимыми потому, что поэт решительно отказы­ вается от своего прежнего подхода к Пугачеву как к человеку более или менее случайному, как к слепому орудию в руках яицких казаков, как к «прошлецу не имевшему другого достоинства, кроме некоторых воен­ ных познаний и дерзости необыкновенной» (IX, кн. 1, 27) .

В окончательной редакции романа от этой трактовки его героя почти не остается уже и следа. Мы говорим «почти», ибо образ Пугачева дан в «Капитанской дочке» не однолинейно, а в разных профилях и аспектах, в речах и действиях, о которых передает читателю не только автор романа, но и Гринев, от имени которого ведется повествование36 .

Пушкин, конспектируя летом 1833 г. рукописную хронику П. И. Рыч­ кова «Осада Оренбурга», обратил внимание на рассказ о поведении плен­ ного Пугачева в ставке графа П. И. Панина: «В Синбирск привезенный на двор г. Панина, Пугачев отвечал ему дерзко и смело (хотя и призна­ вался в самозванстве), за что граф ударил его несколько раз по лицу»

(IX, кн. 2, 772) .

Поэт И. И. Дмитриев, рассказывая Пушкину об этой сцене, вспом­ нил еще одну жуткую ее деталь: «Панин вырвал клок из бороды Пуга­ чева, рассердясь на его смелость» (IX, кн. 2, 498) .

В окончательном тексте «Истории Пугачева» Пушкин тщательно учел оба эти свидетельства. Но самый факт развертывания в самостоятельный 35 «Архив князя Воронцова», кн. V. М., 1872, стр. 407—422 .

36 В политических афоризмах Гринева Пушкин явно пародировал порою те­ матику и язык философско-исторических сентенций В. Б. Броневского, выступив­ шего против «Истории Пугачева» в «Сыне отечества» 1835 г.: «Политические и нравоучительные размышления, — писал Пушкин, — коими г. Броневский украсил свое повествование, слабы и пошлы и не вознаграждают читателей за недостаток фактов, точность известий и ясного изложения происшествий» (IX, кн. 1, 392) .

эпизод кратких мемуарных данных ю бессудной расправе графа Панина с Пугачевым не мог бы, конечно, иметь место, если бы в распоряжении Пушкина не оказалось еще одного источника. Мы имеем в виду то предание о Панине и Пугачеве, которым Пушкин это столкновение по­ литически и психологически мотивировал в восьмой главе «Истории Пу­ гачева»: «Пугачева привезли прямо на двор к графу Панину, который встретил его на крыльце, окруженный своим штабом. — Кто ты таков? — спросил он у самозванца. — Емельян Иванов Пугачев, — отвечал тот. — Как же смел ты, вор, назваться государем? — продолжал Панин. — Я не ворон (возразил Пугачев, играя словами и изъясняясь, по своему обык­ новению, иносказательно), я вороненок, а ворон-то еще летает... .

Панин, заметя, что дерзость Пугачева поразила народ, столпившийся около двора, ударил самозванца по лицу до крови и вырвал у него клок бороды» (IX, кн. 1, 78) .

Кто же из симбирских старожилов (а сцена эта едва ли могла быть записана в другом месте) познакомил Пушкина с преданием о бесстраш­ ной реплике Пугачева, которую не мог вспомнить Дмитриев и которую не записал Рычков? Естественнее всего предположить, что на помощь Пушкину здесь пришел П. М. Языков, старший брат H. М. Языкова, один из интереснейших представителей симбирской интеллигенции трид­ цатых годов, знаток местного края и ревнитель его преданий, этнограф, историк и натуралист, с которым Пушкин провел несколько часов на пути в Оренбург и вновь увидался по дороге в Болдино. Именно о нем Пушкин писал 12 сентября 1833 г. жене из Симбирска: «Здесь я нашел старшего брата Языкова, человека чрезвычайно замечательного и кото­ рого готов я полюбить, как люблю Плетнева или Нащокина. Я провел с ним вечер» (XV, 80 и 83) .

В пользу симбирской локализации предания о смелой пугачевской шутке, вызвавшей кулачную расправу с ним графа Панина, свидетель­ ствует и тот факт, что именно в Симбирской губернии записана была А. М.

Языковым, другим братом поэта, народная песня о беседе Пуга­ чева с его тюремщиком:

Судил тут граф Панин вора Пугачева .

— Скажи, скажи, Пугаченька, Емельян Иваныч, Много ль перевешал князей и боярей?

— Перевешал вашей братьи семьсот семь тысяч .

Спасибо тебе, Панин, что ты не попался:

Я бы чину-то прибавил, спину-то поправил За твою-то бы услугу повыше подвесил37 .

37 «Песни и сказания о Разине и Пугачеве». Вступит, статья, редакция и при­ мечания А. Лозановой. М.—Л., 1935, стр. 186 и 386—387. Подробнее об этом эпизоде и об его отражении в народной песне см.: «Литературное наследство», т. 58, 1952, стр. 231—232 .

13 А. С. Пушкин Предание, рассказанное Языковым, оставило след не только в «Исто­ рии Пугачева». Слова из живой речи пленного крестьянского вождя, за­ писанные Пушкиным в Симбирске в 1833 г., явились тем зерном, из которого выросла вся речевая характеристика Пугачева в «Капитанской дочке» .

Радищев, характеризуя мотивы или, как он говорил, «голоса русских народных песен», в них, в этих «голосах», предлагал искать ключи к правильному пониманию «души нашего народа» 38 .

Пушкин с исключительным вниманием отнесся к этим творческим заветам автора «Путешествия из Петербурга в Москву» и уже во время своей поездки в Заволжье, Оренбург и Уральск именно в фольклоре нашел недостававший ему материал для понимания Пугачева как под­ линного вождя крестьянского движения и свойств его характера как типических положительных черт русского человека. Это было открытием большой принципиальной значимости, ибо без него было бы невозможно и новаторское разрешение задач воскрешения подлинного исторического образа Пугачева .

В процессе работы над монографией и романом Пушкин явился и первым собирателем и первым истолкователем устных документов народ­ ного творчества о Пугачеве, памятью о котором более полувека продол­ жало жить крестьянство и казачество Поволжья и Приуралья. Подобно тому, как еще в пору своей михайловской ссылки великий поэт в «мне­ нии народном» нашел разгадку успехов первого самозванца и гибели царя Бориса, так и сейчас, в осмыслении образа нового своего героя, он опи­ рался не только и не столько на свои изучения памятников крестьян­ ской войны в государственных архивах, сколько на «мнение народное», запечатленное в преданиях, песнях и рассказах о Пугачеве. В 1825 г .

Пушкин считал Степана Разина «единственным поэтическим лицом русской истории» (XIII, 121); пугачевский фольклор позволил ему эту формулу несколько расширить .

«Уральские казаки (особливо старые люди), — осторожно удостоверял Пушкин в своих замечаниях о восстании, представленных царю 31 ян­ варя 1835 г., — до ныне привязаны к памяти Пугачева. Грех сказать, говорила мне 80-летняя казачка, на него мы не жалуемся; он нам зла не сделал. — Расскажи мне, говорил я Д. Пьянову, как Пугачев был у тебя посаженным отцом? — Он для тебя Пугачев, — отвечал мне сер­ дито старик, — а для меня он был великий государь Петр Федорович»

(IX, кн. 1, 373) .

Без учета этих ярких и волнующих рассказов свидетелей и участни­ ков восстания, непосредственно воздействовавших на Пушкина своей интерпретацией личности Пугачева, как подлинного вождя крестьянского 38 «Путешествие из Петербурга в Москву». СПб., 1790, стр. 7 (глава «София») .

движения, как живого воплощения их идеалов и надежд, «Капитанская дочка» не могла бы, конечно, иметь того политического и литературного звучания, которое она получила в условиях становления русского кри­ тического реализма как новой фазы искусства. Мастерство Пушкина, как и мастерство Толстого, это мастерство раскрытия самых существенных сторон действительности, самых существенных черт национального ха­ рактера, показываемого не декларативно, не статично, а в живом дей­ ствии, в конкретной исторической борьбе .

В своих суждениях по поводу «Путешествия из Петербурга в Москву», оформившихся примерно за два года до «Капитанской дочки», Пушкин с гордостью отмечал высокий интеллектуальный и моральный уровень русского трудового народа: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышленности и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны»39. Этот перечень положительных свойств рус­ ского крестьянина как черт типических, закрепленных в самых неблаго­ приятных условиях его политического и экономического быта, был пол­ ностью повторен, углублен и дополнен в знаменитой формулировке Бе­ линского .

«Какие хорошие свойства русского человека, отличающие его не только от иноплеменников, но и от других славянских племен? — спра­ шивал великий критик во второй своей статье о „Деяниях Петра Вели­ кого“ и тут же отвечал: — Бодрость, смелость, находчивость, сметливость, переимчивость, — на обухе рожь молотить, зерна не обронить, нуждою учиться калачи есть — молодечество, разгул, удальство, и в горе и в ра­ дости море по колено» 40. Всеми этими качествами, родившимися в кон­ кретных материальных условиях и закрепившимися в многовековой исто­ рической борьбе, в избытке наделен в «Капитанской дочке» именно Пуга­ чев. Именно он является воплощением неиссякаемой творческой энергии и всех высоких моральных и интеллектуальных качеств русского народа — ясный ум, свободолюбие, великодушие, справедливость, бесстрашие, на­ ходчивость, удаль и широта натуры .

Образ Пугачева Пушкин заново освещает не только своим понима­ нием лучших свойств русского человека. Вся речевая его характеристика строится но тем же принципам .

Еще в 1825 г., определяя Крылова как «представителя духа» русского народа, Пушкин «отличительными чертами в наших нравах» признал «какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ 39 «Русская изба» (XI, 258). Впервые этот набросок опубликован в «Сочине­ ниях Александра Пушкина», т. XI. СПб., 1841, стр. 49 .

40 В. Г. Б е л и н с к и й. Полное собрание сочинений, т. V. М., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 126. Впервые опубликовано в «Отечественных записках», 1841, № 5. Пи­ сано под непосредственным впечатлением только что опубликованных набросков «Русской избы». См. прим. 39 .

выражаться» (XI, 34). Не случайно именно эти признаки выдвигаются как основные в повадках и речах Пугачева, начиная от первой встречи с ним Гринева во время бурана до вдохновенной передачи Пугачевым сказки об орле и вороне в одиннадцатой главе романа .

«Сметливость его и тонкость чутья меня поразили, — рассказывает Гринев о первой встрече своей с Пугачевым. — Наружность его показалась мне замечательна. Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широко­ плеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза его так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское» (VIII, кн. 1, 290). В главе восьмой эта характеристика до­ полнялась: «Пугачев смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости .

Наконец, он засмеялся, и « такой непритворною веселостию, что с и я, глядя на него, стал смеяться, сам не знаю чему» (VIII, кн. 1, 331) .

Вот когда Пушкину пригодилось его знание документальных описа­ ний «примет» Пугачева, вот когда возвратился он к показаниям Пустовалова и Полуворотова, едва затронутым им на страницах «Истории Пугачева». В главе «Вожатый» Пушкин заставляет Гринева быть свиде­ телем замечательного разговора Пугачева с хозяином умета. Будущий самозванец дает понять старому казаку, что яицкому войску, утесненному после восстания 1772 г., не следует унывать, что оно еще даст себя знать правительству .

«Хозяин вынул из ставца штоф и стакан, подошел к нему и, взглянув ему в лицо: „Эхе, — сказал он, — опять ты в нашем краю! Отколе бог принес?“ — Вожатый мой мигнул значительно и отвечал поговоркою:

„В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камушком, да мимо .

Ну, а что ваши?“ — Да что наши? — отвечал хозяин, продолжая иносказательный раз­ говор. — Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в го­ стях, черти на погосте .

— Молчи, дядя, — возразил мой бродяга, — будет дождик, будут и грибки: а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор за спину: лесничий ходит» (VIII, кн. 1, 290) .

Этот метод речевой характеристики Пугачева выдерживается Пушки­ ным до конца романа, поскольку именно пословицы, сказки, шутки и прибаутки, лукавые намеки и иносказания окрашивают юмор Пугачева в национальные русские тона. Характеризуя использование Пушкиным в одной из последних глав «Истории Пугачева» народной песни о Пуга­ чеве и графе Панине, мы определили самый ранний опыт демонстрации поэтом «веселого лукавства ума» Пугачева и его «живописного способа выражаться». Сцена в умете, с Хлопушей и Белобородовым, беседа с Гри­ невым в кибитке во время поездки в Белогорскую крепость являлись иллюстрацией тех же приемов письма. Все действия Пугачева одухотво­ рены его волей к победе, сознанием правоты его исторической миссии .

Он уверенно ждет своего часа. Как свидетельствует уже сцена в умете, он терпелив, но знает и то, что всякому терпению есть предел .

Пушкин оттеняя в Пугачеве и эту черту характера русского человека, хорошо помнил, видимо, наблюдения Радищева: «Я приметил из много­ численных примеров, что русский народ очень терпелив: и терпит до самой крайности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать» 41 .

VIII. «СЧЕТ САВЕЛЬИЧА»

Предметные уроки крестьянского восстания 1773—1774 гг., его про­ тиворечия и их социально-нюлитический смысл волновали Пушкина в «Капитанской дочке» не в меньшей степени, чем в «Истории Пугачева» .

Естественно поэтому, что роман, вытесненный на некоторое время из творческого календаря Пушкина научно-исследовательской работой, вновь оказывается в центре его внимания тотчас же после опубликования «Истории Пугачева». Материалы, собранные и критически освещенные Пушкиным в его исторической монографии, политически и литературно были так значимы и богаты, так свежи, так многообразны, что поэту, казалось бы, не было нужды в процессе его работы над романом выхо­ дить из круга первоисточников его книги, утруждать себя новыми исто­ рическими разысканиями .

Однако, чем внимательнее вчитываемся мы в материалы архива Пуш­ кина, тем явственнее определяется изначальный параллелизм его не только творческих, но и собирательских интересов. Из многих тысяч документов, просмотренных Пушкиным в архивах Петербурга, Москвы, Казани, Оренбурга и Нижнего Новгорода, он отбирает для копировки лишь наиболее значительные, наиболее колоритные, наиболее характер­ ные, причем этот отбор с самого начала производится не только под спе­ циальным углом зрения историка и источниковеда, но с учетом запросов исторического романиста. Так, явно для будущего романа, а не для «Истории Пугачева», Пушкин копирует в 1833 г. такой замечательный бытовой документ, как «Реестр» убытков, понесенных неким надворным советником Буткевичем во время захвата пугачевцами пригорода Заинска.

Приводим этот неизвестный документ полностью (с сохране­ нием основных особенностей орфографии подлинника) 42:

4 «Путешествие из Петербурга в Москву» (глава «Зайцево»). СПб., 1790, стр. 128—129 .

42 «Реестр, что украдено у надворного советника Буткевича при хуторе в при­ городе Заинске». Печатается по автографу Пушкина, находящемуся в нашем со­ брании. В академическое издание не вошел, хотя и опубликован, с приложением фотокопии, в «Литературном наследстве», т. 58, 1952, стр. 235—237. Оригинал, с ко­ торого Пушкин снял копию этого документа, неизвестен. Связь «реестра» Бутке­ вича с «реестром барскому добру, раскраденному злодеями» в «Капитанской дочке» (гл. IX), впервые была отмечена нами в примечаниях к «Полному собранию сочинений Пушкина», т. IV, М., изд. «Academia», 1936, стр. 755 .

РЕЕСТР,

ЧТО УКРАДЕНО У НАДВОРНОГО СОВЕТНИКА БУТКЕВИЧА

ПРИ ХУТОРЕ В ПРИГОРОДЕ ЗАПИСКЕ .

Кобыл больших 65 ценою на 780 -рублей .

Трех и двух лет 21 ценою на 5 р .

Коров больших петельных 58 — на 230 рублей .

Три седла черкасских с кожаными подушками, с хометами, войло­ ками и подметками и 3 узды ямских и сыромятных ремней с медными пряжками — на 8 рублей .

Котлов медных 3, в 4 ч., 1 ведро весом 1 п. на 10 р. 70 к .

Гусей 20, 4 уток, 45 кур русских на 8 р. на 80 к .

Людской одежды пять шуб бараньих на 7 р. на 50 .

Епанечь валеных на 3 р .

3 пары суконных онучь на 1 р .

5 п. шерстяных чулок на 60 коп .

Три шапки в 60 коп .

Холстов на 3 р. посконных .

Сено поставленного 38 стогов на 76 рубл .

Овса 30 чете, на 25 р .

Два человека дворовых .

Спасителев образ в ризе и серебряном окладе .

Казанская богоматерь в окладе с жемчугом на 330 рублей .

Экипажу: сундук кованный железом с внутренним замком на 5 руб­ лей; в нем: три п. кафтанов немецких 1) люстриновая, вторая кофейная — на 25 р .

Епанча суконная, алая, обложенная золотым прорезным позументом 65 р .

Два тулупа, один м е р л у щ е т о й, второй беличьего меху 60 руб .

Два халата, один хивинский, другой полосатый на 20 рубл .

Ж е н с к о г о п л а т ь я. Два лаброна, один люстриновый, другой гризетовый на 100 р .

Три кофты с юбками тафтяных на 90 р .

Салоп штофный на лисьем меху в 50 р .

Мантилья черная на сибирских белках 26 р .

Платков штофных три, тальянских пять на etc, ситцевых на 40 р .

Косынок шелковых на 10 р .

Черевиков, шитых золотом 9 руб .

Башмаков шит. зол. 2 п. на 4 руб .

12 рубах мужских полотняных с манжетами на 60 р .

Скатерти и салфетки на 45 р .

Одеяло из лисьих хвостов, другое из барсучьих 26 руб .

Одеяло ситцевое, другое на хлопчатой бумаге 19 руб. etc .

«Реест р, что украдено у надворного советника Б у т к е в и ч а,,,», Авт ограф П уш ки н а, л. 1 .

Собрание Ю. Г, Оксмана О том, что реестр этот, обнажавший с большой яркостью своеко­ рыстие, мелочность и жадность правящего класса, предназначался уже в момент его копировки для будущего романа, свидетельствуют и неко­ торые формальные признаки копии, снятой Пушкиным собственноручно, но без обычной для него археографической тщательности. Так, пере­ писывая документ, Пушкин не обозначил ни места его хранения, ни даты, а самый текст подлинника воспроизвел с -сокращениями, о которых говорят две его же отметки «etc» в самой концовке реестра и в перечне «платков штофных» и «тальянских». Копия писана была чернилами, на двух сторонах полулиста бумаги обычного канцелярского формата (размер 220 X 342 мм) фабрики Гончаровых. Водяной зн ак — «1829» .

В момент смерти поэта «реестр» находился в его личном архиве — авто­ граф хранит следы той самой жандармской нумерации (цифра «И» крас­ ными чернилами в. середине листа), которую прошли все бумаги, опеча­ танные по распоряжению Николая I в кабинете Пушкина 29 января 1837 г .

Историкам Пугачевского восстания хорошо известен «пригород Заинек», откуда вышел заинтересовавший Пушкина «реестр». Заинек — это старинный укрепленный пункт, входивший в Закамскую линию по­ граничных постов Московского государства. В конце 1773 г. Пугачев без боя взял Заинек, где встречен был «с честью» не только народом, но и всем городским начальством, с комендантом во главе .

В «Истории Пугачева» Пушкин очень точно передал содержание официальных документов как об этом эпизоде, так и о позднейших дей­ ствиях полковника Бибикова, который на пути из Бугульмы в Мензелинск вырвал буйный пригород «из злодейских рук». Боям под Заинском уделено было внимание и в одном из приложений к «Истории Пуга­ чева» — в «Экстракте из журнала генерал-майора и кавалера кн. П. М. Го­ лицына». Ни в печатном тексте «Истории Пугачева», ни в приложе­ ниях и дополнениях к ней не нашли мы имени «надворного советника Буткевича». Но другие члены, видимо, этой же большой помещичьей семьи неоднократно упоминаются в материалах, собранных Пушкиным .

Так, один из Буткевичей (секунд-майор, «воеводский товарищ») вместе с женою был убит пугачевцами в г. Петровске, а другой — отставной прапорщик, перешедший на сторону самозванца, — претендовал на пост заинского коменданта .

«Реестр», представленный начальству третьим из этих Буткевичей, находился, возможно, в числе приложений к тому самому рапорту Биби­ кова о взятии Заинска, точная копия с которого сохранилась в бумагах Пушкина и частично была использована в «Истории Пугачева» .

Рапорт Бибикова учтен был в «Истории Пугачева», реестр Бутке­ вича Пушкин оставил для «Капитанской дочки» .

«Реестр, что украдено y надворного советника Буткевича...»* Авт ограф П уш к и н а, л. 1 об .

Собрание Ю. Г. Оксмана Счет Буткевича исключительно выразителен. Не только духовный облик, но и вся социально-политическая сущность «дикого барства» полу­ чала выражение в этой деловой бухгалтерской справке Буткевича о его убытках от революции. Несмотря на то, что «состояние всего края, где свирепствовал пожар, было ужасно» (мы цитируем «Капитанскую дочку»), несмотря на то, что кровавая расправа карательных отрядов с «виноватыми и безвинными» была еще единственной формой решения гражданских и уголовных дел, господа Буткевичи спешили по-своему использовать предоставленную им историей передышку. Без всяких претензий на юмор счет Буткевича механически регистрировал все, что вспоминалось его составителю в процессе писания, — «кобыл больших 65»

и «два человека дворовых», «Спасителев образ в ризе» и «сена 38 стогов», «Казанскую богоматерь» и «три пары суконных онуч» .

Читатель, вероятно, уже вспомнил знаменитую сцену девятой главы «Капитанской дочки», в которой Савельич с таким простодушным упор­ ством домогается возмещения убытков, понесенных его барином в дни взятия Белогорской крепости.

У самой виселицы, на которой еще ка­ чаются тела капитана Миронова и «кривого поручика», официальных представителей помещичьего государства, крепостной дядька Гринева хлопочет о том, чтобы вождь крестьянской революции немедленно обра­ тил внимание на представленный ему «реестр барскому добру, раскра­ денному злодеями»:

«Молодой малый в капральском мундире проворно подбежал к Пу­ гачеву. „Читай вслух“, — сказал самозванец, отдавая ему бумагу. Я чрез­ вычайно любопытствовал узнать, о чем дядька мой вздумал писать Пугачеву. Обер-секретарь громогласно стал по складам читать следующее .

„Два халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей“ .

— Это что значит? — сказал, нахмурясь, Пугачев .

— Прикажи читать далее, — отвечал спокойно Савельич .

Обер-секретарь продолжал:

„Мундир из тонкого зеленого сукна на семь рублей .

Штаны белые суконные, на пять рублей .

Двенадцать рубах полотняных голландских с манжетами на десять рублей .

Погребец с чайною посудою, на два рубля с полтиною... “ — Что за вранье? — прервал Пугачев. — Какое мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?

Савельич крякнул и стал объяснять. „Это, батюшка, изволишь ви­ деть, реестр барскому добру, раскраденному злодеями... “ — Какими злодеями, — спросил грозно Пугачев .

— Виноват: обмолвился, — отвечал Савельич... — Прикажи уж дочитать .

— Дочитывай, — 'сказал Пугачев. Секретарь продолжал:

„Одеяло ситцевое, другое тафтяное на хлопчатой бумаге, четыре рубля .

Шуба лисья, крытая алым ратином, 40 рублей .

Еще заячий тулупчик, пожалованный твоей милости на постоялом дворе, 15 рублей“ .

— Это что еще? — вскричал Пугачев, сверкнув огненными глазами» .

Формы использования в «Капитанской дочке» материалов документа, скопированного Пушкиным, были многообразны. Реестр Буткевича, предопределив сценарий и идейную нагрузку девятой главы, оказался учтенным и в самой завязке романа (глава вторая). «Два тулупа, один мерлущатой, второй из беличьего меху», отмеченные в документе, под­ сказывают ход и к «тулупчику заячьему», который так облегчил Пуш­ кину долго не дававшуюся ему, судя по начальным планам «Капитанской дочки», мотивировку отношений его героев .

Дословно или с самыми незначительными уточнениями из реестра Буткевича переключено было в счет Савельича все то, что могло найти себе место в гардеробе молодого офицера. К этому добавить пришлось лишь кое-что из офицерского обмундирования («мундир из тонкого зеле­ ного сукна», «штаны белые суконные») и из походного инвентаря («по­ гребец с чайною посудою»). Характерная деталь: Пушкин, используя номенклатуру Буткевича, значительно снижает все его расценки, как бы противопоставляя этим преувеличенные претензии жадного заинского помещика бескорыстию крепостного слуги .

Изучение реестра Буткевича позволяет значительно расширить и углубить понимание социально-политической функции счета Савельича как документа, которым трагикомически оперирует в романе старый слуга только потому, что ни обычная цензура, ни тем более цензура Бенкендорфа и Николая I не могли бы допустить использования «реестра» в его прямой исторической значимости .

Но и при переводе этого документа в рамки «семейной хроники»

Гриневых Пушкин устами разгневанного Пугачева, выхватывающего из рук Савельича его нелепый «реестр», определял отношение вождя кре­ стьянского восстания, конечно, не к Савельичу, а к его господам. И не только к Гриневым, но и к Буткевичам .

«Глупый старик! их обобрали: экая беда? Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня да за моих ребят, за то, что ты и с барином то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками...» .

Для правильного понимания позиций Пушкина, как автора «Истории Пугачева» и «Капитанской дочки», много дает сделанная им самим запись спора его с великим князем Михаилом Павловичем, братом царя, с судьбах русского самодержавия, с одной стороны, и родового дворян­ ства, деклассирующегося иключительно быстрыми темпами в условиях загнивающего крепостного строя, с другой. Имея, очевидно, в виду такие акты, как уничтожение местничества при царе Федоре Алексеевиче, как введение «Табели о рангах» при Петре, такие явления, как режим воен­ ной диктатуры императоров Павла и Александра, Пушкин, не без неко­ торой иронии, утверждал, что «все Романовы революционеры и урав­ нители», а на реплику великого князя о том, что буржуазия как класс таит в себе «вечную стихию мятежей и оппозиций», отвечал призна­ нием наличия именно этих тенденций в линии политического поведе­ ния русской дворянской интеллигенции. Интеллигенции этой, по прогно­ зам Пушкина, и суждено выполнить ту роль могильщика феодализма, которую во Франции в 1789—1793 гг. успешно сыграло «третье сосло­ вие»: «Что ж значит, — писал Пушкин за несколько дней до выхода в свет „Истории Пугачева“, — наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с не­ навистью противу Аристокрации, и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто были на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько же их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много» (XII, 335) .

Этим пониманием диалектики русского исторического процесса вдох­ новлены были записи Пушкина в его дневнике от 22 декабря 1834 г., а в черновой редакции заметок об уроках пугачевщины, над которой Пушкин работал в январе следующего года, мы находим следы тех же самых политических раздумий: «Показание некоторых историков, утвер­ ждавших, что ни один дворянин не был замешан в пугачевском бунте, совершенно несправедливо. Множество офицеров (по чину своему сде­ лавшихся дворянами) служили в рядах Пугачева, не считая тех, которые из робости пристали к нему» (IX, кн. 1, 478) .

Планы повести о Шванвиче — дворянине и офицере императорской армии, служившем «со всеусердием» Пугачеву, в начале 1833 г. сме­ няются собиранием и изучением материалов о самом Пугачеве и выра­ стают в монографию о нем. Подготовка к печати этого труда идет в 1833—1834 гг. одновременно с работой над специальной статьей о «Пу­ тешествии из Петербурга в Москву», которая в свою очередь сменяется в 1835 г. собиранием материалов для биографии Радищева. От Пугачева к Радищеву и от Радищева опять к Пугачеву — таков круг интересов Пушкина в течение последнего трехлетия его творческого пути. Для своего «Современника» Пушкин готовит в 1836 г. две статьи о Радищеве и роман о Пугачеве.

Проблематику именно этих своих произведений Пуш­ кин и имеет в виду, отмечая в начальной редакции «Памятника», напи­ санного вскоре после окончания «Капитанской дочки», свои права на признательное внимание потомков:

И долго буду тем любезен я народу, Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что вслед Радищеву восславил я свободу И милость к падшим призывал .

Комментаторская традиция, связывающая строки о Радищеве в «Па­ мятнике» с одою «Вольность», представляется нам совершенно несостоя­ тельной. Биографы Пушкина, опирающиеся на эту традицию, во-первых, не учитывают того обстоятельства, что Пушкин в 1836 г. никак не мог придавать большого значения своей юношеской нелегальной оде (он уже в 1825 г. называл ее «детской») и, во-вторых, забывают о том, что «Вольность» Пушкина не столько продолжала и развивала политические установки Радищева, сколько полемизировала с ними с умеренно-либе­ ральных позиций Союза Благоденствия. С проблематикой крестьянской революции, определившей литературно-общественное значение «Путе­ шествия из Петербурга в Москву», связываются не «Вольность» и не «Деревня», а «История Пугачева» и «Капитанская дочка». Именно в этих своих произведениях Пушкин пошел «вслед Радищеву» .

[X. «КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА» КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

НОВОГО ТИПА

Сам Пушкин обычно называл «Капитанскую дочку» не повестью, а романом. Этим жанровым обозначением он пользовался и в 1833 г., когда его роман еще не вышел из стадии самых предварительных на­ меток плана, и в 1836 г., когда «Капитанская дочка» была уже опубли­ кована. Лишь однажды, в недописавном предисловии к «Капитанской дочке», Пушкин определил ее как «повесть»: «Анекдот, служащий осно­ ванием повести, нами издаваемой, известен в Оренбургском краю» (VIII, кн. 2, 928). Повторяем, это было сказано только один раз, в черновом наброске, и никогда не повторялось .

В литературной терминологии тридцатых годов понятия «роман» и «повесть» не были строго размежеваны одно от другого. Никакой разницы между этими видами художественной прозы не усматривал в своих лекциях по эстетике и Гегель, все суждения которого о «современной буржуазной эпопее» одинаково имели в виду и современный роман и современную повесть43. На этих же позициях стоял и Белинский, утвер­ ждавший в статье «Разделение поэзии на роды и виды»: «Повесть есть тот же роман, только в меньшем объеме, который условливается сущно­ стью и объемом самого содержания» 44 .

43 Г е г е л ь. Сочинения. Перевод П. С. Попова, т. XIV. М., 1958, стр. 273—274 .

44 В. Г. Б е л и н с к и й. Полное собрание сочинений, т. V, стр. 42. В статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» (1835) Белинский характеризовал «по­ весть» как «распавшийся на части, на тысячи частей, роман» (т. I, 1953, стр. 271). .

В журнале «Сын отечества» 1828 г., в анонимной статье о IV и V главах «Евгения

Онегина» сделана была попытка дифференцировать основные прозаические жанры:

«Роман изображает всю или по крайней мере несколько лет жизни человека. По­ весть описывает из сей жизни одно происшествие. Следовательно, в повести должно быть более движения, полноты и живости рассказа; в романе должны быть развернуты более и яснее нравственные свойства действующих лиц» («Сын оте­ Апелляция к «содержанию» нейтрализовала остроту каких бы то ни было противопоставлений «романа» и «повести» в жанровом отношении .

Повесть, даже очень небольшая по своим размерам, но значительная по своей проблематике — философско-исторической, политической или обще­ ственно-бытовой — все чаще и чаще обозначалась в русской печати тридцатых и сороковых годов как «роман». Эта жанровая характеристика после «Капитанской дочки» закрепилась и за «Тарасом Бульбой», и за «Героем нашего времени», и за «Бедными людьми» .

В 1867 г., работая над предисловием к «Войне и миру» (оно оста­ лось недописанным) Л. Н. Толстой следующим образом характеризовал опыт своих великих предшественников, новаторов русской художествен­ ной прозы: «Мы, русские, вообще не умеем писать романы в том смысле, в котором понимают этот род сочинений в Европе».45 Возвратившись к этой же теме в статье «Несколько слов по поводу книги «Война и мир», Толстой в 1868 г. оправдывал жанровое своеобразие своей исторической эпопеи не умышленным пренебрежением к «условным формам прозаи­ ческого художественного произведения», а тем обстоятельством, что «история русской литературы со времен Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от „Мертвых душ“ Гоголя и до „Мертвого дома“ Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного вы­ ходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести» 46 .

«В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, раз­ витую в вымышленном повествовании, — писал Пушкин в рецензии на роман М. Н. Загоскина „Юрий Милославский“ («Литературная газета»

от 21 января 1830 г.). — Вальтер Скотт увлек за собой целую толпу подражателей. Но как они все далеки от шотландского чародея» (XI, 92) .

Исключительно высоко оценив новаторство Вальтер Скотта, Пушкин сурово осудил тут же его эпигонов за исторические несообразности и фактические ошибки их романов, за примитивную модернизацию харак­ чества», 1828, № 7, ч. 118, стр. 244). Более эмоциональна характеристика обоих ви­ дов прозы в одной из статей «Московского телеграфа»: «Роман — огромная живо­ писная картина; повесть — картина, набросанная карандашем» («Московский теле­ граф», 1829, № 3, анонимный обзор «Русская литература. Книги 1828 г.», стр. 395) .

45 «Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого», т. 13. М., 1952, стр. 55 .

В этом же наброске Толстой подчеркивал, что «Война и мир» ни в какой мере не напоминает ни обычную «повесть», в которой «описывается какое-нибудь одно со­ бытие», «проводится одна мысль», ни традиционный роман, отличительными при­ знаками которого являются, во-первых, многоплановость, а во-вторых, «постоянно усложняющийся интерес и счастливая или несчастливая развязка, с которой уничтожается интерес повествования» .

46 «Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого», т. 16. М., 1955, стр. 7 .

теров и быта, за утомительную мелочность описаний, за претенциозную изысканность языка .

До нас дошла еще одна заметка Пушкина о романах В. Скотта, ви­ димо связанная как-то с его же статьей 1830 г. Эта заметка, совсем чер­ новая и неотделанная, очень многое уясняет в том, что особенно при­ влекало Пушкина в мастерстве шотландского романиста и какими прин­ ципами нового реалистического письма он вдохновлялся в «Арапе Петра

Великого» и в «Капитанской дочке»:

«Главная прелесть романов W. Scott, — заявлял Пушкин, — состоит в том, что мы знакомимся с прошедшим временем не с enflure надутостью французской трагедии, не с чопорностью чувствительных романов, не с dignit приподнятостью тона истории, но современно,, о должным образом... .

н Shakespeare, Гете, W. Scott не имеют холопского пристрастия к королям и героям. Они не походят (как герои французские) на холопей, передразнивающих la dignit et la noblesse. Ils sont familiers dans les circonstances ordinaires de la vie, leur parole n’a rien d’affect, de thtral, mme dans les circonstances solenelles, — car les grandes circon­ stances leur sont familires» (XII, 195) 47 .

Полностью принимая в романах В. Скотта все то, что органически связывало их с конкретной исторической действительностью и что так резко противостояло в них практике его французских и русских учеников, Пушкин ничего не сказал, однако, о том, что было для него неприемлемо Даже в самых больших из достижений «шотландского чаро­ дея». Мы имеем в виду медленность темпов их действия, их разитель­ ное многословие 48 .

«Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат»

(XI, 19), — так формулировал Пушкин еще в 1822 г. свои мысли о ту­ пике, из которого никак не могла выйти русская художественная проза первой четверти XIX столетия. Характерные особенности стиля и компо­ зиции «Капитанской дочки» не оставляют сомнений в том, что вкусы ее автора в этом отношении оставались неизменными .

Предельный лаконизм повествования обеспечен был в «Капитанской дочке» не только общеизвестным пристрастием Пушкина к «прелести 47 Перевод: «... достоинство и благородство. Они держатся просто в обычных жизненных обстоятельствах, в их речах нет ничего искусственного, театрального, даже в торжественных обстоятельствах, — ибо подобные обстоятельства им при­ вычны» .

48 В бумагах П. И. Бартенева сохранилась интересная запись, сделанная со слов П. В. Нащокина: «Пушкину все хотелось написать большой роман. Раз он откровенно сказал Нащокину: Погоди, дай мне собраться, я за пояс заткну Валь­ тер Скотта». Рукою С. А. Соболевского к этим строкам сделана была приписка:

«Пушкин, хотя и весьма уважал Вальтер Скотта, но ставил „Promessi sposi“ А. Манцони выше всех его произведений» («Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851—1860-х гг.». М., 1925, стр. 35) .

20Т нагой простоты», к тем формам художественной прозы, образцы которых он усматривал в «Анналах» Тацита и в философских повестях Вольтера .

Нельзя забывать еще и того, что достигнутая в «Капитанской дочке»

быстрота темпов рассказа, его свобода от исторических и этнографических излишеств, от «психологизмов», от биографической и пейзажной дета­ лизации обусловлена была наличием у автора и у читателей такого ши­ рокого экрана для всестороннего освещения основных глав романа, как «История Пугачева», вышедшая в свет за два года до публикации «Ка­ питанской дочки». Монография о Пугачеве, рассматриваемая как широко развернутый общеисторический фон событий, происходящих в романе, являлась в то же время и живым комментарием к нему, его конкретной социально-политической документацией .

Без «Истории Пугачева» были бы невозможны такие демонстративные сокращения текста романа, какие мы наблюдаем, например, в главе десятой («Не стану описывать Оренбургскую осаду, которая принадле­ жит истории, а не семейственным запискам»), или в главе тринадцатой («Не стану описывать нашего похода и окончания войны. Скажу коротко, что бедствия доходили до крайности»). Вез «Истории Пугачева» трудно было бы мотивировать и отсутствие в ряду действующих лиц романа государственных и военных деятелей этой поры. Все они остались даже неназванными, как и усмирители восстания — А. И. Бибиков, граф П. И. Панин, генерал В. А. Кар, А. В. Суворов. Благодаря «Истории Пу­ гачева» Пушкин мог ограничиться упоминанием лишь в нескольких стро­ ках о событиях второго года восстания, мог не объяснять читателям, кто такой «Иван Иванович Михельсон» или «князь П. М. Голицын» (гл. X III) .

Гоголь, характеризуя в 1846 г.

«Капитанскую дочку» как «решительно лучшее русское произведение в повествовательном роде», утверждал:

«Чистота и безыскусственность взошли в ней на такую высокую степень, что сама действительность кажется перед нею искусственною и карика­ турною. В первый раз выступили истинно русские характеры: простой комендант крепости, капитанша, поручик; сама крепость с единствен­ ною пушкою, бестолковщина времени и простое величие простых лю­ дей, — все не только самая природа, по и еще как бы лучше ее» 49 .

Гоголь едва ли был прав здесь только в одном. «Действительность»

романа Пушкина нигде и никогда не противостояла «самой природе» .

Действительность «Капитанской дочки», отраженная гениальным поэтом и историком, была совершенно конкретной крепостнической действитель­ ностью, понимаемой, правда, как преходящая форма процесса истори­ ческого развития, со всеми его уродствами и противоречиями. Роман Пушкина не уводил читателей от «искусственности» и «карикатурности»

этой действительности, а звал на борьбу за скорейшее ее переустройство .

49 «Выбранные места из переписки с друзьями» («В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность»). — Н. Г о г о л ь. Сочинения, т. IV. Изд. 10 .

М., 1889, стр. 186 .

« s: Y5

«КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА» В ОТКЛИКАХ ЕЕ ПЕРВЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ,

КРИТИКОВ И СОВРЕМЕННЫХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ

Время выхода в свет четвертой книжки «Современника» за 1836 г., в которой опубликована была «Капитанская дочка», точно не установ­ лено. На это литературное событие не откликнулся ни один журнал, ни одна из петербургских и московских газет. Даже «Северная пчела», регулярно отмечавшая в своей хронике или в объявлениях книгопро­ давцев поступление в продажу очередных номеров всех литературных журналов, обошла молчанием появление «Капитанской дочки». В пе­ реписке Пушкина сохранилось два упоминания о четвертой книжке «Со­ временника», но оба эти свидетельства не имеют д а т 1. Неудивительно, что и библиографический справочник Н. Синявского и М. Цявловского «Пушкин в печати», определяя время выхода в свет последней книжки «Современника», ограничился условной датировкой: «Во второй половине ноября—в декабре» («Пушкин в печати 1814—1837». М., 1914, стр. 156;

изд. 2, исправленное. М., 1938, стр. 132). Эта справка основывалась на дате цензурного разрешения четвертого тома, подписанного к печати И ноября 1836 г. Вероятно, на этой же дате основано было полвека спустя и глухое упоминание П. И. Бартенева о том, что последняя книжка «Современника» появилась «в исходе ноября» («А. С. Пушкин», выл. IL М., 1885, стр. 84) .



Pages:     | 1 || 3 |



Похожие работы:

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований Русское географическое общество г. Санкт-Петербург ПРОГРАММА XXХ Всероссийского диалектологического совещания Лексический атлас русских народных говоров – 2014 (3–4 февраля 2014 года) и Картографического семинара (5 февраля 2014 года) I. ПРОГР...»

«ПОЛЕВЩИКОВА АННА СЕРГЕЕВНА ЯЗЫКОВАЯ ИГРА В РОМАНЕ А. МУШГА „DER ROTE RITTER. EINE GESCHICHTE VON PARZIVAL“(1993) (НА МАТЕРИАЛЕ НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА) Специальность 10.02.04 германские языки АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание уч...»

«Journal of Siberian Federal University. Engineering & Technologies ~~~ УДК 504.064.37 Creation of Specialized, Scientific and Informational Monitoring Systems Based by RSl of Regional Centers Ivan V. Balashova, Mikhail A. Burtseva, Evgeniy A. loupiana, Aleksey A. Mazurov*a, Andrei A. Proshina, Vl...»

«М.Л. Хачатурьян СЕГМЕНТНАЯ ФОНОЛОГИЯ ГВИНЕЙСКОГО МАНО Мано относится к южной группе языковой семьи манде, входящей в нигеро-конголезскую макросемью. По данным ethnologue.com 1, на мано говорят примерно 250 тыс. человек в Либерии и Гвинее. И...»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Северо-Осетинский государственный университет имени Коста Левановича Хетагурова" (ФГБОУ ВО "СОГУ") тверждаю научной деятельности -— Б.В. Туаева 2018 г. Программа государственной итоговой аттестации...»

«Мороз Ольга Владимировна БИЛЕКСЕМНЫЕ ЯЗЫКОВЫЕ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ В АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ И ИХ АНАЛОГИ В НЕМЕЦКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ НА МАТЕРИАЛЕ КОНЦЕПТОСФЕРЫ УЛЬТРАЗВУКОВОЙ КОНТРОЛЬ ИЗДЕЛИЙ ИЗ МЕТАЛЛА Статья посвящена рассмотрению особенностей морфолог...»

«Электронный научно-образовательный журнал ВГСПУ "Грани познания". № 6(59). Декабрь 2018 www.grani.vspu.ru УДК 81’246.2 Л.Э. КАГАН, М.И. ЕРШОВА (Израиль, Волгоград) СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ДОМИНИРОВАНИЯ НЕРОДНОГО ЯЗЫКА В ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ КОММУНИКАЦИИ ИЗРАИЛЬСКИХ БИЛИНГВОВ Социологи...»

«ОБЩЕСТВО С ОГРАНИЧЕННОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ ТУРОПЕРАТОР "АКСИОМА" ИНН 3666208110, КПП 36661001, ОГРН 1163668073194 394036, г. Воронеж, ул . Пушкинская 4а, 4 этаж Тел: +7 (473) 271-18-12, e-mail: ffice@aksioma-travel.com o...»

«Наименование института: Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Калмыцкий научный центр Российской академии наук (КалмНЦ РАН) Отчет по дополнительной референтной группе 33 Филологические науки Дата формирования отчета: 22.05.2017 ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА НАУЧНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ Инфраструктура научной организации 1. Профиль деятельно...»

«7 О субсидии супругам Особые обстоятельства, имеющиеся у супругов соотечественников, остававшихся в Китае и др. Супруги соотечественников, остававшихся (оставшихся) в Китае и др., на протяжении многих лет, п...»

«83 Доклады Башкирского университета. 2018. Том 3. №1 Части речи и частицы в контрастивно-типологическом аспекте (на материале немецкого и русского языков) Л. А. Савельева Башкирский государственный университет Россия, Республика Башкортостан, 450076 г....»

«Шуиков Александр Викторович "ПЕРЕХОДНЫЙ ТЕКСТ" РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ВТОРОЙ половины ХУП НАЧАЛА ХУП1 ВЕКА: ПРОБЛЕМЫ ПОЭТИКИ 10.01.01 Русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой ст...»

«Античная древность и средние века. Вып. 46. С. 166–178 УДК 811.14+81-139+94(495) DOI 10.15826/adsv.2018.46.011 А. А. Евдокимова Институт языкознания РАН, г. Москва, Российская Федерация НОВЫЕ КАППАДОКИЙСКИЕ ГРАФФИТИ И ИХ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ Аннотация: В данной статье представлено 11 новых неизданных гречески...»

«К вопросу о реконструкции обско-угорского вокализма М. А. Живлов Москва, Российский государственный гуманитарный университет I Как известно, несмотря на хорошую изученность уральских языков и наличие многочисленных работ по сравнительной фонетике и этимологии как вс...»

«“Ўзбекистонда хорижий тиллар” илмий-методик электрон журнал №2(21)2018 www.journal.fledu.uz КОГНИТИВ ТИЛШУНОСЛИК СТИЛИСТИКА В СВЕТЕ КОГНИТИВНОЙ ТЕОРИИ ЯЗЫКА Дилярам Умаровна АШУРОВА доктор филологических наук, профессор кафедра лингвистики и литературоведения...»

«УДК 81-13 + 159.955 + 316.628 Ваганова Татьяна Павловна преподаватель кафедры иностранных языков и образовательных технологий УГИ УрФУ vaganova.owl@yandex.ru ПРИЕМЫ ТЕХНОЛОГИИ РАЗВИТИЯ КРИТИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ НА ЗАНЯТИЯХ ИНОСТРАННОГО ЯЗЫКА В данной статье расс...»

«Ярыгина О. Н. асе., НИУ ""БелГУ, Россия АВТОРСКИЕ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДЖ. БАРНСА В данной статье предпринята попы тка рассмотреть некоторы е приёмы образования индивидуально-авторских фразеологических единиц в про...»

«Книга "Искусство создания языков" Дэвида Дж. Питерсона совершает маленькое чудо: она берёт в общем-то тайную дисциплину и вливает в неё жизнь, юмор и страсть. Она создаёт убедительную и интересную картину создания языка как визуальной и слуховой поэзии. Я лелею слова, люблю книги о словах, и для меня это лучшая книга о языке со вр...»

«ОТЗЫВ ОФИЦИАЛЬНОГО ОППОНЕНТА о диссертационной работе Сидоровой Елены Юрьевны "Грамматические тенденции и закономерности употребления глагольных слов и значений в русской разговорной лексике", представленной на соискан...»

«Радионова Алла Владимировна ЛИРО-ФИЛОСОФСКИЙ МЕТАТЕКСТ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ Специальность: 10.01.01 – русская литература Автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора филологических наук Смоленск – 2019 Работа выполнена в федеральном государственном бюджетном образовательном учреждении высшего образова...»

«Дуреко Елена Юрьевна СПЕЦИФИКА АКТУАЛИЗАЦИИ КЛЮЧЕВОГО СМЫСЛА "ЕКАТЕРИНБУРГ – СТОЛИЦА" В МЕДИЙНОМ ДИСКУРСЕ Специальность 10.02.19 – Теория языка Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель – кандидат филологических наук, доцент Е.Г. Соболева Екате...»







 
2019 www.librus.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - собрание публикаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.